PDA-версия   Home   Карта сайта   E-Mail
 
 E-mailПароль 
  

 
Забыл пароль  Регистрация
  Главная / Сборники статей / Теория / Тростников В. Мысли перед рассветом (фрагмент)

Мысли вслух
Что-то, подобное дневнику или блогу - мысли вслух, не обязательно мои, но и не всегда чужие. Иногда это веселые истории, иногда - заметки для памяти, иногда что-то любопытное, иногда - сухие научные факты. А в общем - всего понемножку. Ваши комментарии приветствуются.

Сейчас на сайте

2 пользователей в том числе:
В чате 0 пользователей в том числе:
   

Теория

Тростников В. Мысли перед рассветом (фрагмент)

 Тростников В. Мысли перед рассветом (фрагмент)
 Paris Ymca-Press 1980
 Древние греки завещали нам прекрасный метод
 выяснения истины -- приведение к абсурду. Руковод-
 ствуясь общепринятым взглядом на соотношение
 науки и религии, Белл пришел к явному абсурду. Что
 же это доказывает? Может быть то, что общеприня-
 тый взгляд ложен? Не теология палкой управляла
 естествознанием -- этого в принципе не могло быть,
 ибо во времена господства теологии не существовало
 естествознания, -- а овладевшая миром идеология
 бездуховности с помощью палки и хитрости стала на-
 правлять развитие возникшего в семнадцатом веке
 естествознания. Судьба ньютоновского научного на-
 следия ярко подтверждает это. Прорыв, осуществ-
 ленный могучей мыслью Ньютона, открывал пути в
 разные стороны. Естествознание было принуждено
 воспользоваться лишь одним из них, причем далеко
 не самым интересным.
 Ему предстояло на целых три столетия погрузить-
 ся в лабиринт, поверить, что лабиринтом исчерпывает-
 ся все сущее, и подробно исследовать все его закоул-
 ки, в каждом из которых громоздились друг на дру-
 ге бесчисленные автоматы и механизмы. И когда все
 люки захлопнулись, Кто-то сказал: только неперено-
 симая тоска по живому сможет снять это заклятие.!
 СОЗРЕВШИЕ ПЛОДЫ
 Человек бывает любознательным в начале и в кон-
 це жизни. Ребенком он досаждает всем своими "по-
 чему?", а в старости коллекционирует газетные вы-
 резки и смотрит по телевидению выступления полити-
 ческих комментаторов. Малыш больше всего любит
 гулять не с родителями, а с дедом: они оба одинако-
 во радуются и удивляются яркой бабочке и крупно-
 му муравью. Зрелый же муж, вечно спешащий и оза-
 боченный, не замечает ни насекомых, ни цветов, ни
 даже звездного неба. Он может сказать о себе словами
 Данте:
 Земную жизнь пройдя до половины,
 Я очутился в сумрачном лесу,
 Оставив правый путь во тьме долины...
 Зрелый возраст идеологии бездуховности пришел-
 ся на девятнадцатый век. И какой же выдался само-
 влюбленный, глухой ко всему живому и крикливый
 век!
 Давно замечено: тот, кто начинает высмеивать ре-
 лигиозные верования и гордиться своей непредвзя-
 тостью, становится поразительно легковерным и бы-
 стро подпадает под влияние первого же шарлатана, из-
 рекающего свои сентенции с достаточным апломбом.
 Девятнадцатый век подтвердил это правило -- он был
 фантастически легковерным и радостно капитулиро-
 вал перед всякой самоуверенностью. Этот век откры-
 вается Наполеоном -- человеком, неспособным рассчи-
 тать свои действия на три хода вперед; затеявшим
 столь нелепые и самоубийственные предприятия, как
 египетский поход, испанская война и русская кампа-
 ния; чьи дневники, письма и мемуары с очевидностью
 показывают наивность и несбыточность его планов;
 но зато обладавшим феноменальной самоуверенно-
 стью, против которой у эпохи не было противоядия.
 Полководец, трижды бросавший армию на произвол
 судьбы и спасавшийся тайным бегством, был провоз-
 глашен героем; а когда он на острове св. Елены стал
 писать, что европейское человечество недооценило
 глубины его замыслов и по собственной глупости не
 дало себя осчастливить, это прочитывалось с полной
 серьезностью и даже с чувством смутной вины.
 Историки неоднократно пытались доискаться, в
 чем состояла "роковая ошибка" Наполеона, тот не-
 простительный промах, который перечеркнул все
 его великие деяния. Указывалось на такие вещи, как
 казнь герцога Энгиенского, женитьба при живой су-
 пруге на австрийской принцессе, излишняя доверчи-
 вость по отношению к Талейрану... Но главный его
 просчет состоял скорее в том, что выбрал он неудач-
 ное поле деятельности -- политику. Если с помощью
 непробиваемого самомнения можно было заставить
 Европу восхищаться собою, то заставить ее жить по
 своим предначертаниям было труднее, ибо жизнь на-
 рода движима не одним чувством преклонения перед
 вождями, а и многими другими весьма сложными и не
 до конца известными самому народу пруддд
 С такими качествами, которыми обладал Наполеон,
 гораздо проще было прославиться какой-нибудь на-
 учной теорией, то есть вынудить людей думать по-сво-
 ему. Надо отдать должное его интуиции: он понял зто,
 хотя и слишком поздно. После Ватерлоо он поделил-
 ся с Монжем своим намерением отойти от политики
 и стать великим ученым. Заточение помешало ему
 осуществить свою последнюю мечту, но дело не очень
 пострадало от этого: весь девятнадцатый век прошел
 под знаком наполеонов от науки, добившихся более
 прочной славы, чем военачальники и президенты.
 Эти люди прекрасно поняли, что теперь, когда твер-
 дые представления о миропорядке и цели человечес-
 кого существования, складывавшиеся тысячелетиями
 в рамках религиозного мышления, рухнули, открыва-
 ются беспредельные возможности для успеха любых
 спекулятивных построений, лишь бы они удовлетво-
 ряли трем требованиям: не допускали ни тени сомне-
 ния в своей истинности, охватывали все явления при-
 роды и обходились только "реальными" понятиями.
 Вакуум нужно было заполнять. Чем в большей мере
 отвечала теория перечисленным требованиям, тем
 выше были ее шансы занять место изгнанной бого-
 словской мудрости и стать знаменем победившего
 движения. Гегелевская система блестяще отвечала
 первым двум условиям, но в ней были недостатки
 с точки зрения третьего. Зато обнародованная не-
 сколько позже (1858) дарвинская теория естествен-
 ного отбора оказалась со всех точек зрения идеальной,
 и поэтому ее автор стал одним из самых знаменитых
 людей прошедших двух веков.
 Небывалый успех дарвиновского учения имел и
 еще одну -- может быть, саму важную -- причину.
 Несмотря на то, что идеология бездуховности твердо
 взяла в свои руки власть над умами, в те време-
 на было еще много людей "отсталых", не до кон-
 ца расставшихся с религиозной верой. Слушая
 уверения в том, что Бога просто не может суще-
 ствовать в мире, представляющем собой огром-
 ный автомат, действующий с полной необходи-
 мостью, они покачивали головами и повторяли
 одну и ту же фразу: "Так-то оно так, но все же в
 живой природе само собою все так разумно уст-
 роиться не могло". Одного психологического
 давления на таких сомневающихся людей или
 применения к ним мер, рекомендованных Лейб-
 ницем королеве Анне, было недостаточно, нужно
 было использовать и метод убеждения, оправды-
 вать щедро розданные в свое время авансы,
 выполнять обещания вот-вот объяснить все яв-
 ления природы чисто материалистическим спосо-
 бом, без апелляции к каким-либо сверхъестест-
 венным понятиям. И в первую очередь, конечно,
 нужно было расплатиться по векселю того же
 Лейбница, который заявил, что "развитие расте-
 ний и животных... не содержит ничего такого,
 что похоже на чудо".
 Почему именно этот пункт имеет ключевое,
 решающее значение? Во-первых, потому, что в
 живой природе мы видим поразительную гармо-
 нию и согласованность: цветы имеют приспособ-
 ления для того, чтобы пчеле было удобно сидеть;
 крот, живущий под землей, лишен глаз и т.д. Это
 наводит на мысль о Всемудром Создателе, кото-
 рый все заранее продумал и рассчитал. Во-вто-
 рых, наблюдая за целесообразными поступками
 животных, мы, по аналогии со своими подобны-
 ми действиями, которые, как мы знаем, сопро-
 вождаются ощущениями, заключаем о наличии
  ощущений у животных. Отсюда следует, что феномен
 сознания в той или иной форме широко распространен
 в природе, а это плохо совмещается с концепцией
 "автоматической вселенной ". Правда, Декарт, чтобы
 избежать этого противоречия, объявил животных не-
 чувствительными механизмами, но это было уж слиш-
 ком абсурдным -- кто из людей, имевших когда-либо
 собаку или кошку, сможет поверить такой глупости!
 Итак, две задачи стояли перед теми из идеологов
 Нового времени, которые занимались борьбой с пере-
 житками Средних веков: объяснить целесообразность
 организмов и их эффективное строение, а также при-
 роду сознания, используя в объяснениях только "ре-
 альные" понятия.
 Необходимость решения первой задачи и породила
  неизбежным образом дарвиновскую теорию. Два-три
  десятилетия она "висела в воздухе", назревала одно-
 временно в разных местах, и наконец явился человек,
 который воплотил все намеки и недосказанности сво-
 их предшественников в цельном учении, расставив
 точки над . Ликованию членов братства бездухов-
 ности не было предела -- огромный камень свалился
 с их плеч. То, что к решению проблемы сознания
 по-прежнему не было и подступа, почти перестало их
 смущать: теперь открывалась возможность уверять
 всех сомневающихся, что коль с одной проблемой по-
 кончено, то недолго остается ждать и "закрытия"
 второй. Уже по этой причине дарвинизм заслуживает
 серьезного анализа: надо выяснить, действительно ли
 первая проблема была им решена. Но есть и другая
 причина. История дарвинизма: его триумфальное, хо-
 тя и ознаменованное скандалами, появление; уверен-
 ное и безмятежное царствование в молодой период;
 постепенное перерождение в результате накопления
 неприятного фактического материала; окончательное
 крушение иллюзий и переход от наступательной пози-
 ции к чисто оборонительной в период дряхлости --
 все это чрезвычайно поучительно. Дарвинистская эпо-
 пея, под знаком которой прошла жизнь нескольких
 поколений ученых, впервые может стать объектом
 ретроспективного огляда и беспристрастного осмыс-
 ления. Людям, жившим семьдесят или даже тридцать
 лет назад, не дано было объективно проанализировать
 дарвинизм как культурное явление. Биологи в своем
 большинстве старались демонстративно показать свое
 полное согласие с господствующим учением, и их слу-
 жебное рвение исключало трезвую оценку. Те же не-
 многие из биологов, которые имели смелость хотя бы
 самим себе признаться в сомнениях, как правило, не
 решались выступить с этими сомнениями открыто, а
 те, кто решался, становились объектами самых разно-
 образных форм нажима и преследования, что тоже не
 могло привести к достижению ими объективности.
 Что же касается не биологов, то они получали инфор-
 мацию о дарвинизме из рук опытных популяризато-
 ров, умеющих представить дело так, как этого требу-
 ет "установка", и их "здравое разумение" просто не
 могло себя проявить. Если, как мы твердо теперь зна-
 ем, даже в сфере политики общественное мнение
 "делается" профессионалами, то что же говорить о
 науке с ее труднодоступным языком, гипнотически
 действующим на неспециалистов.
 Но сейчас многое изменилось. Дарвиновское уче-
 ние, которое для наших дедов и отцов предста-
 вало в ослепляющем ореоле величия или в от-
 блесках адского пламени и, заслоняя собой гори-
 зонт, казалось грандиозным порождением мысли,
 открывающим новую эру культуры, теперь ви-
 дится довольно заурядным эпизодом в истории
 естествознания, интеллектуальным событием ку-
 да меньшего масштаба, чем, например, почти за-
 бытый ныне средневековый спор об универса-
 лиях. Но именно в заурядности, в типичности
 заключена для нас привлекательность дарвиниз-
 ма как объекта анализа. На примере этого учения
 мы очень хорошо увидим, какие специфические
 средства пускались в ход в период кульминации
 идеологии бездуховности для поддержания мне-
 ния, будто "наука доказала, что бога нет".
 Если говорить кратко, эти средства сводят-
 ся к использованию уважения к наукам "ньюто-
 новского цикла", т.е. к точному естествознанию,
 чтобы распространять сходные по структуре и
 стилю теории, которые, однако, направлены не
 на установление истины, а на укрепление господ-
 ствующей идеологии. Успех такой стратегии
 мимикрии облегчало то, что истинные науки, т.е.
 математика, физика, химия и эмпирические от-
 делы других дисциплин, были еще столь скром-
 ны по своим результатам, что не могли сами вы-
 сказать чего-то по поводу столь сложных явле-
 ний, как жизнь и сознание, и вакуум запол-
 нялся тем, кто оказывался не слишком щепе-
 тильным в доказательствах. Настоящая наука,
 не будучи в состоянии четко высказаться по этим
 проблемам, к сожалению, не только хранила
 молчание, но и позволяла ссылаться на себя цар-
 ствующим псевдонаукам, расточавшим ей ком-
 плименты. Эту уступку силе, впрочем, вполне можно
 простить точному естествознанию, ибо, развиваясь
 своим собственным путем, оно, как мы увидим,
 пришло затем к выводам, резко противоположным
 тем, которые были бы желательны для владычеству-
 ющей идеологии, и тем самым реабилитировало свою
 пассивность в философских вопросах.
 В девятнадцатом и двадцатом столетиях возник-
 ло такое множество имитирующих науку построений,
 что этот период смело можно назвать эпохой псевдо-
 науки. Но первый прецедент относится все же к во-
 семнадцатому веку, когда Лаплас подарил ценный ар-
 гумент атеистическому мировоззрению, будто бы
 доказав научно детерминистичность всех явлений
 природы (хотя он ничего не знал о микроструктуре
 материи и поэтому не мог вложить никакого реально-
 го содержания в свою фразу о "легчайших атомах",
 движение которых якобы управляется неизменными
 законами) .
 Надо еще раз отметить, что непременной чертой
 псевдонаучных теорий была их претензия на универ-
 сальность, т.е. их желание стать замкнутыми, объяс-
 няющими весь мир. Это само по себе является верным
 признаком ложности. Все теории такого сорта были,
 по существу, системами. Эти научные по виду, но ми-
 ровоззренческие по содержанию построения не всегда
 принимались одинаково умеренными адептами безду-
 ховности и ее отчаянными крайними клевретами:
 например, марксизм был одобрен только вторыми,
 а фрейдизм -- только первыми (вторые после не-
 скольких лет восторга начали осознавать, что фрей-
 дизм несовместим с марксизмом и сохранили более
 нужную им систему, расставшись с другой; правда
 сейчас в результате некоторой "конвергенции", они
 становятся все более терпимыми к фрейдовским иде-
 ям) . Но дарвинизм угодил всем, что подчеркивает
 его служение коренным аспектам идеологии безду-
 ховности, ее центральному требованию: изгнать Бо-
 га из мировой картины.
 Конечно, псевдонаучные системы имели успех
 только в силу достигшего кульминации в прошлом
 столетии легковерия. Но этому успеху сильно содей-
 ствовали также различные приемы обработки обще-
 ственного мнения: создание атмосферы благожела-
 тельности по отношению к системе, ее рекламирова-
 ние через массовые средства печати и научно-популяр-
 ные издания, включение ее основ в школьные про-
 граммы (как это было с дарвинизмом вскоре после
 его появления), превращение этой системы в модную
 точку зрения, как бы подчеркивающую интеллигент-
 ность и прогрессивность всякого, кто ее придержи-
 вается, а также создание атмосферы нетерпимости по
 отношению к альтернативной концепции, высмеива-
 ние, поругание и поношение несогласных и т.д. Ни од-
 на атеистическая псевдонаучная концепция (не считая
 тех, из-за которых начиналась драка внутри самого
 Братства Атеистов, как это случилось с марксизмом)
 в Европе восемнадцатого-двадцатого веков не находи-
 лась в равноправном положении с противоположным
 мнением, ни разу она не подверглась обьективному
 спокойному обсуждению (хотя могла создаваться ви-
 димость такого обсуждения), где все аргументы взве-
 шивались бы на весах логики и обоснованности фак-
 тами. Каждая из них встречалась таким оглушитель-
 ным криком радости, что у всякого, кто и мог бы
 высказать серьезную критику в ее адрес, пропадала
 всякая охота это делать. Напротив, если кто-то из
 ученых примыкал к концепции, начинал ее пропаган-
 дировать и популяризировать, он быстро становился
 знаменитым, получал кафедру, получал возможность
 публиковаться и т.д. Такие соблазны сгубили не од-
 ного специалиста в естествознании, в том числе и дей-
 ствительно талантливых ученых: испытав однажды
 легкий способ выдвижения в науке, они не могли уже
 вернуться на трудный и тернистый путь бескорыстно-
 го поиска истины, который один может привести к на-
 стоящему величию ума.
 Дарвинизм так ловко замаскирован под научную
 теорию, что для выяснения его действительной сущно-
 сти нам понадобится логический анализ, основанный
 на совершенно беспристрастном подходе к предмету.
 Чтобы достичь истины, необходимо прежде всего
 очистить свое сознание от внушенных предубежде-
 ний. Мы так привыкли ко мнению, будто Дарвин --
 великий натуралист и его учение явилось важной ве-
 хой в развитии биологии, что нам трудно вместить
 любое другое представление о нем. Даже те, кто счи-
 тает дарвинизм безнадежно устаревшим, а все попыт-
 ки модернизировать его -- тормозом, препятствую-
 щим движению вперед современной биологии, не от-
 важиваются идти в своем отрицательном отношении
 к нему так далеко, чтобы назвать его псевдотеорией.
 Они признают, что у Дарвина были недоработки, что
 он склонен был делать слишком поспешные выводы
 из доступного ему материала, но остаются в убежде-
 нии, что для своего времени дарвинизм был большим
 научным достижением.
 Снова, как и при анализе Ренессанса, нам придется
 снять переворачивающие мир вверх дном очки, кото-
 рые так давно надеты нам на глаза, что мы перестали
 их замечать. Когда мы снимем их и увидим, что небо
 простирается над головой, а земная твердь -- под но-
 гами, где и положено ей быть, чтобы можно было уве-
 ренно стоять на ней, нас покинет чувство головокру-
 жения и сомнений, возникающее при всяком чтении
 книг об эволюции животного и растительного царств.
 Ведь и в тех случаях, когда авторы этих книг спорят
 с Дарвиным или ссорятся между собой, все это остает-
 ся спором людей, видящих мир одинаково перевер-
 нутым, но не согласных друг с другом в деталях.
 Первый факт, уяснение которого приблизит нас
 к истине, заключается в том, что с самого начала дар-
 винизм был ориентирован на идеологический, а не на
 научный результат. Дело обстояло не таким образом,
 что Дарвин, наблюдая явления живой природы, при-
 шел к идее естественного отбора как к единственно
 научному их объяснению, а таким, что он исходил из
 задачи объяснить существующую картину живого ми-
 ра, не прибегая к понятиям, которые могли бы выз-
 вать мысли о Создателе, Высшем Разуме и т.д., то есть
 объяснить, каким образом имеющееся многообразие
 поражающих своей приспособленностью и совершен-
 ством организмов возникло из самых примитивных
 форм "само собой". В середине девятнадцатого века,
 когда идеология бездуховности достигла апогея мо-
 гущества, а слово "наука" прочно стало пониматься
 как "рассуждение, не пользующееся никакими поня-
 тиями, связанными с Богом", такая предзаданная
 установка не воспринималась как нечто необъектив-
 ное, поэтому Дарвин и не пытался скрыть ее. Он пи-
 сал: "Боже избави меня от ламарковских бессмыс-
 лиц вроде склонности к прогрессу". Из этих слов
 ясно, что приступая к работе, он заранее более всего
 опасался, как бы ему в голову не просочилась непро-
 шенная мысль о какой-либо внутренней направленно-
 сти хода эволюции. Но что, вообще говоря, может
 натолкнуть исследователя на ту или другую мысль?
 Очевидно, факты, логика, стремление объяснить на-
 блюдаемые явление, уложить их в русло единой и
 стройной концепции. Выходит, Дарвин с самого нача-
 ла отказывался от всякой теории, как бы хорошо
 она ни соответствовала фактам, если только она до-
 пускала наличие в природе целесообразности, содер-
 жала хотя бы робкое предположение о том, что тен-
 денция к прогрессу может быть заложена в живой ма-
 терии как ее имманентное свойство. Это означает,
 что Дарвин исходил из идеологической установки,
 которую никакой материал не должен был поколе-
 бать. Он приступил вовсе не к написанию научного
 труда, а к значительно более важному и почетному
 делу: к созданию манифеста по вопросам живой при-
 роды, к разработке подробной инструкции, как нуж-
 но отвечать на самый неприятный для атеиста вопрос:
 "Если Бога нет, то кто же создал все живое?" -- "Ни-
 кто, -- нужно было отвечать, согласно этой инструк-
 ции, -- оно само создалось".
 Все разобранные в "Происхождении видов" приме-
 ры, все блестящие в литературном отношении рассуж-
 дения этой книги были направлены на одну цель:
 сделать такой ответ убедительным. Еще с большей от-
 кровенностью демонстрируют (уже в течение ста лет)
 примат идеологии над научностью последователи Дар-
 вина. Приведем только один пример. В рецензии на
 антидарвинов скую книгу Л.С.Берга "Номогенез"
 П.В. Серебровский писал: "В высшей степени прави-
 лен подход к делу гениального Дарвина -- искать пу-
 ти эволюции всюду, где можно, боясь одного -- забре-
 сти в виталистический вертеп". Ученик повторил за-
 рок учителя, но сформулировал его резче и понятнее.
 Успех книги Дарвина превзошел все ожидания ав-
 тора. Она была продана в один день. Гул восторга
 распространялся по Европе, как круги на воде от
 упавшей глыбы, и скоро Дарвин стал самым популяр-
 ным человеком своего времени. Нам сейчас даже
 трудно осознать, как грандиозна была его слава. 0
 нем говорили всюду, на него ссылались в самых раз-
 личных статьях и даже в художественных произве-
 дениях. Но ведь среди миллионов людей, зачитывав-
 шихся "Происхождением видов ", были лишь несколь-
 ко десятков специалистов, способных с полным зна-
 нием дела оценить научные достоинства или недостат-
 ки этого труда. Значит, его пафос был отнюдь не в
 научном аспекте.
 Дарвинизм был встречен громким ликованием
 и для него сразу же был воздвигнут пьедестал, недо-
 сягаемый для критики, потому, что он угодил важ-
 нейшим требованиям и запросам идеологии и дал ей
 козырную карту, которой так не хватало. Кроме
 идеи "само собой", он авторитетом науки освящал
 идею "войны всех против всех", выдвинутую одним
 из ее пророков -- Гоббсом. Нельзя было не оценить
 мастерство человека, одним ходом достигшего сразу
 двух целей. Энгельс писал: "Дарвин, которого я как
 раз теперь читаю, превосходен. Телеология в одном
 из своих аспектов не была еще разрушена, а теперь
 это сделано". А вот слова Гельмгольца: "Дарвинова
 теория заключает существенно новую творческую
 идею. Она показывает, что целесообразность в строе-
 нии организма могла возникнуть без вмешательства
 разума, в силу самого действия одних естественных
 законов ".
 Возникшее как реакция на ламаркизм, учение
 Дарвина решительно и последовательно отрекалось
 от малейших уступок идее предначертанности разви-
 тия организмов. Наивный Ламарк, старавшийся по-
 нять истинную природу эволюции, был низвергнут че-
 ловеком, прекрасно понимавшим, что от него требу-
 ется не какая-то "беспартийная истина", а оружие для
 борьбы с Богом. Талантливы:й англичанин, по поводу
 которого Карлейль сказал: "Я знал три поколения
 Дарвинов, и все были атеистами", оказал огромную
 услугу своему Братству. И оно оценило Дарвина, сра-
 зу же взяв его под свою опеку и защиту. Пусть-ка кто
 попробует выступить против Дарвина! Оно добилось
 того, что мы со школьных лет смеемся над Ламар-
 ком, по мнению которого "шея жирафа вытянулась
 от упражнения", но, когда Дриш осмелился пошу-
 тить, что "дарвинизм есть теория о том, как строить
 дома при помощи случайного нагромождения кам-
 ней", его подвергли остракизму.
 Тот факт, что дарвинизм изначально был нацелен
 на решение идеологической, а не научной задачи, что
 именно в идеологии заключается его содержание,
 подтверждается его относительным безразличием к
 конкретному выражению на языке науки. Сменив
 несколько одежд, он не превратился в другую теорию,
 а продолжал оставаться дарвинизмом. Громадные
 успехи эмбриологии, цитологии, биохимии и физио-
 логии коренным образом изменили представления
 об организмах и их развитии, накапливался обширный
 и неожиданный палеонтологический материал, а дар-
 винизм продолжал быть все тем же учением. Наконец,
 произошло революционное событие, равносильное ко-
 перникианству в астрономии -- были открыты гены и
 установлено, что механизм наследования признаков
 устроен совсем не так, как полагали прежде. Как же
 это отразилось на дарвинизме, для которого вопрос о
 наследственности является ключевым? Инстинкт са-
 мосохранения вначале подсказал ему самую простую
 стратегию: игнорировать генетику. В результате,
 эта наука долгое время развивалась параллельно офи-
 циальной биологии трудами немногочисленных энту-
 зиастов. В России, где все делается прямолинейно,
 генетику объявили ересью и запретили, а одного из
 самых выдающихся ее представителей -- Н.И.Вавило-
 ва -- казнили. Но остановить лабораторные исследова-
 ния было все же нельзя, и в конце концов стало не-
 возможно отворачиваться от фактов, ими установ-
 ленных. Тогда перед дарвинизмом во весь рост встала
 проблема, суть которой лучше всего выразил С.С.Че-
 твериков: "Как связать эволюцию с генетикой? ..
 Можно ли подойти к вопросам изменчивости, борьбы
 за существование, отбора -- словом, дарвинизма, ис-
 ходя не из тех совершенно бесформенных, расплыв-
 чатых, неопределенных воззрений на наследствен-
 ность, которые только и существовали во время Дар-
 вина и его непосредственных преемников, а из твер-
 дых законов генетики?" И после тяжкого раздумья
 было решено: раз нужно, значит можно! Так появи-
 лась Синтетическая Теория Эволюции. Со временем
 выяснилось, что черт не так уж страшен, что призна-
 ние генетики имеет даже свои выгоды: когда факты
 эволюции не укладывались в традиционные дарви-
 нистские представления, их "объясняли" наличием
 еще не открытых законов мутаций и сцепления генов.
 Говоря в более общем плане, теперь появилась воз-
 можность заменять объяснение техническим описа-
 нием гипотетического генного механизма.
 Возникает вопрос: что же делает дарвинизм дарви-
 низмом? Очевидно, те его утверждения, которые со-
 храняют силу, несмотря на смену понятийной и факто-
 логической базы биологии. В чем же состоят эти
 пророческие утверждения, выдвинутые во времена
 "совершенно бесформенных и расплывчатых воззре-
 ний" и сохранившие свою силу в течение столетия,
 ознаменованного перестройкой науки о живой мате-
 рии? Ясно, что они имеют отношение не к науке, а к
 чему-то более фундаментальному -- к мировоззрению.
 Но это означает, что дарвинизм есть не наука, а идео-
 логическое учение, которое может при необходимости
 менять свое научное оформление.
 Надо, правда, рассмотреть еще и такую возмож-
 яость: центальная идея дарвинизма служит идеологии,
 но она подтверждается наукой. Именно такой взгляд
 является наиболее распространенным. Сторонники
 этого взгляда представляют дело так, будто дарви-
 низм возник как логически неизбежный этап в разви-
 тии биологии, но его положения естественным обра-
 зом повлияли на все наше познание мира. Советские
 авторы Завадский и Мамзин пишут: "Возникнув
 сто десять лет назад, учение об эволюции органичес-
 кого мира сразу же революционизировало не только
 биологию, но и естествознание в целом. Приняв фор-
 му дарвинизма, эволюционная теория оказала могучее
 влияние на мировоззрение человечества, повлияла на
 многие, самые различные философские системы".
 Как мы видим, авторы не отрицают колоссального
 идеологического значения дарвинизма. Однако они
 убеждены, что основой дарвиновской теории явилось
 беспристрастное исследование фактов, а идеологичес-
 кое звучание было следствием. Снова здесь проводит-
 ся все та же мысль: "наука доказала, что бога нет".
 Чтобы обсудить эту трактовку, необходимо в
 первую очередь выделить в чистом виде центральное
 утверждение дарвинизма. Как известно, это учение
 основано на трех главных положениях: 1) признаки
 особи передаются по наследству, 2) организмы измен-
 чивы, 3) внешний отбор оказывает воздействие на
 формирование свойств организма. Но так же хорошо
 известно, что ни один из этих трех тезисов не был изо-
 бретен Дарвиным. Первый из них является трюизмом.
 Второй пропагандировался до Дарвина его дедом
 Эразмом, Ламарком, Де Мелье, Кювье, Сент Илером, а
 в своей общей форме выдвигался еще в Древней
 Греции. Третий тезис является исходным пунктом
 одного из наиболее давних занятий человека -- выве-
 дения домашних животных и культурных растений.
 Может быть заслуга Дарвина состояла в соединении
 этих положений? Нет, за простую компиляцию он не
 вошел бы в историю. Центральной мыслью дарвиниз-
 ма, "революционизировавшей биологию и естество-
 знание", было следующее утверждение: все наблюда-
 емые формы живого мира возиикли из простейших
 под воздействием только двух факторов -- случай-
 ных мутаций и стихийного давления на популяцию
 внешней среды, поощряющей одни мутации и наказы-
 вающей другие. Вся сущность дарвинизма состояла
 в этом "только": он отметал любые другие факторы,
 кроме стихийных, слепых, случайных, отрицал вся-
 кую возможность влияния на эволюцию чего-либо,
 кроме "само собой". Правда, сейчас одряхлевший
 дарвинизм под нажимом генетики и изменившегося
 общественного умонастроения не любит акцентиро-
 вать внимание на слове "только", а порою, верный
 привычке маскироваться под обьективное исследова-
 ние, пускается даже в рассуждения о внутренних, ма-
 териально обусловленных законах развития систем
 (привлекая для этого неопределенный и темный ап-
 парат другой лженауки -- Общей Теории Систем), но,
 как только возникает принципиальный разговор, он
 защищает это слово с той же непримиримостью и бес-
 компромиссностью, что и в молодые годы. Еще бы:
 если допустить, что наряду с указанными двумя
 факторами, имеющими чисто хаотическую природу,
 на видообразование воздействует еще что-то более
 "разумное", то вся концепция сразу рухнет. Поэтому
 даже малейшие уступки идее предопределенности
 сурово осуждаются правоверными дарвинистами и
 сейчас. Советские философы Корольков и Мозелов,
 критикуя некоторые неосторожные высказывания
 С.Бира, указывают ему, что "абсолютизация необхо-
 димости в своем логическом завершении неизбежно
 приводит к телеологии, к признанию изначальной спо-
 собности к организации, приспособлению, выражени-
 ем которого и служит у Вира так называемая имма-
 нентная организация". Бдительные стражи идеологии
 из России одернули своего западного коллегу, склон-
 ного к более гибкой тактике.
 Итак, открытие, прославившее Дарвина и "ока-
 завшее могучее влияние на мировоззрение человече-
 ства", формулируется как отрицательное высказы-
 вание. Главной целью дарвинизма является доказа-
 тельство утверждения, что никакое разумное начало
 не вмешивалось в процес формообразования в живой
 природе. Но Дарвин понимал, разумеется, что такое
 сильное утверждение доказать в научном смысле
 нельзя: о том, что происходило миллионы и миллиар-
 ды лет назад, мы можем судить лишь по скудным кос-
 венным свидетельствам. Поэтому он пытался дока-
 зать в действительности несколько смягченное утвер-
 ждение: что случайные факторы могли обеспечить раз-
 витие видов (эту тонкость заметили не все, но мимо
 нее не прошел Гельмгольц, что видно из приведенной
 выше цитаты) . Далее расчет был простой: если будет
 показано, что живые организмы могут произойти без
 вмешательства Бога, то уже никто не усомнится, что
 они именно таким путем и произошли. Иными слова-
 ми, расчет был на то, что люди хотят поверить в "са-
 мо собой" и лишь нуждаются во внешнем оправдании
 этой веры.
 В советском словаре слово "Дарвинизм" поясня-
 ется таким текстом: "К установлению естественного
 отбора, действующего в природе, Дарвин пришел по
 аналогии с искусственным отбором, применяемым че-
 ловеком". Значит, одна из линий доказательства --
 аналогия. Но практика селекции скорее опроверга-
 ет дарвинизм, чем подтверждает его: за миллион
 лет активной селективной деятельности, которые
 можно приравнять к десяткам миллионов лет естест-
 венного существования форм, человек не создал ни
 одного нового вида животных! Более того, породы и
 сорта, выращенные человеком, чуть перестав подвер-
 гаться контролю, тут же дичают и приобретают каза-
 лось бы давно утраченные особенности своего пред-
 ка. А главное -- с научной точки зрения, при тех тре-
 бованиях к обоснованности выводов, которые приня-
 ты среди ученых, абсолютно недопустимо руководст-
 воваться аналогией между такими принципиально
 разными процессами, как выведение пород и сортов
 и возникновение новых классов и типов с уникаль-
 ными системами жизнеобеспечения и конструктив-
 ными особенностими. Сопоставлять эти два процес-
 са и без дополнительных доказательств приписывать
 им одинаковые механизмы -- то же самое, что на осно-
 вании простого сравнения утверждать, будто звезды
 образовались точно так же, как планеты, а горные
 хребты, вроде Гималаев, -- таким же способом, как
 и песчаные дюны. Но необходимые дополнительные
 доказательства как раз и отсутствуют, и это с самого
 начала отравляло жизнь дарвинизму, заставляя его по-
 стоянно проявлять изворотливость и изобретатель-
 ность в отводе возражений. Дополнительные доказа-
 тельства в этом случае могут быть только двух родов:
 ископаемые находки и наблюдения за развитием
 эмбрионов, поскольку индивидуум в своем разви-
 тии повторяет в главных чертах развитие вида (онто-
 генез повторяет филогенез) . Но вот какая незадача:
 именно систематики и эмбриологи склонны возра-
 жать дарвинизму больше, чем представители любой
 другой биологической специальности. Это замечено,
 уже давно; один советский автор выразился даже так:
 "Витализм есть профессиональное заболевание эмбри-
 ологов". Такая устойчивость оппозиции этих исследо-
 вателей объясняется очень просто: догма селекциониз-
 ма мешает их непосредственной работе, не дает воз-
 можности испробовать различные другие гипотезы
 происхождения видов и тем самым попытаться уст-
 ранить нагромождение "тайн", с которыми они при-
 нуждены ежедневно сталкиваться. Если, например,
 для этологов или физиологов, имеющих дело с "го-
 товой продукцией" эволюции, признание или непри-
 знание дарвинизма является, так сказать, вопросом
 отвлеченного принципа, вроде вопроса о признании
 или непризнании Пикассо, то таксономисты, принуж-
 денные принимать это учение, не могут двинуться
 вперед, и это создает в их среде нечто вроде глухого
 бунта против дарвинизма. Разумеется, выражать
 протест зачастую приходится эзоповским языком,
 призывать якобы к усовершенствованию дарвинов-
 ской теории, но здесь чувствуется просто нежелание
 называть черта по имени. Систематик В.А.Красилов,
 например, считает нуждающейся в пересмотре заве-
 щанную Дарвиным трактовку "естественной систе-
 мы" как "генеалогического дерева", призывает
 отказаться от утверждения, будто "филогенетическая
 82
 систематика -- единственная возможная научная си-
 стема организмов". Но стражи чистоты дарвинизма --
 редакторы сборника, где помещена статья Красилова,
 -- не одобряют такого начинания и пишут, что "пред-
 ставляется неверным противопоставлять задачи фило-
 гении задачам собственно систематики".
 Дело даже не в том, что палеонтологический мате-
 риал недостаточен для обоснования селекционизма, --
 такая ситуация была бы неприятной только в том слу-
 чае, если бы это учение являлось равноправным с дру-
 гими и оценивалось по всем нормам, которыми те-
 оретически должны руководствоваться в мире науки
 абсолютно все. Положение таково, что этот материал
 опровергает его. Утверждение, будто весь живой мир
 произошел в результате выживания наиболее приспо-
 собленных организмов, получающих свои приспосо-
 бительные преимущества в силу случайных мутаций
 и передающихся по наследству, неизбежно ведет к
 картине равновесного обратимого процесса, создаю-
 щего непрерывный спектр форм. Но в картине сме-
 нявших друг друга форм, какою мы можем реконст-
 руировать ее по палеонтологическим данным, нет да-
 же намеков на непрерывность переходов. Этот факт
 сильно смущал Дарвина, который в "Происхождении
 видов" писал:
 "Количество существовавших когда-то промежу-
 точных разновидностей должно быть поистине огром-
 но и стоять в соответствии с тем огромным масшта-
 бом, в каком совершался процесс истребления.
 Почему же в таком случае каждая геологическая фор-
 ма и каждый слой не переполнены такими промежу-
 точными звеньями? Действительно, геология не от-
 крывает нам такой вполне непрерывной цепи орга-
 низмов, и это, быть может, наиболее естественное и
 серьезное возражение, которое может быть сделано
 против теории отбора. Объяснение этого обстоятель-
 ства заключается, как я думаю, в крайней неполно-
 те геологической летописи".
 За протекшее со времени Дарвина столетие пале-
 онтологи обнаружили массу новых останков в различ-
 ных слоях, но ничего похожего на картину непрерыв-
 ности не открылось нашему взору.
 Обратимся теперь к фактам, связанным с разви-
 тием индивидуального организма. В этом процессе
 удалось подметить много такого, что свидетельствует
 о появлении у зародыша вначале общих для класса
 или типа признаков, а уже затем -- специфических
 для данного вида. Эти поразительные факты могут
 быть осмыслены с двух точек зрения. Первая из них
 отрицает закон Геккеля-Мюллера "онтогенез повторя-
 ет филогенез". На этой точке зрения стоял великий
 эмбриолог Бэр, который говорил об этом законе сле-
 дующее: "Если бы это было правильно, то в развитии
 некоторых животных не наблюдалось бы в преходя-
 щем состоянии образований, которые остаются навсе-
 гда лишь у выше стоящих форм... Молодые ящерицы
 имеют очень большой мозг. У головастиков есть на-
 стоящий клюв, как у птицы. Зародыш лягушки на
 первой стадии оказывается бесхвостым -- состояние,
 которое наблюдается лишь у высших млекопитаю-
 щих, ибо даже взрослая лягушка имеет внутренний
 хвост". Здесь, как мы видим, дается следующая
 трактовка указанного явления: онтогенез опережает
 филогенез; на уровне эмбриона как бы "проигрыва-
 ются" варианты, которые потом будут зафиксирова-
 ны в филогенетическом развитии. Но есть и другое
 объяснение, которое возникает естественным обра-
 зом, если не отказываться от закона Геккеля-Мюл-
 лера: в эволюционном развитии форм все шло таким
 же образом, как и в эмбрионе, т.е. сначала возникали
 некие неспецифические "сборные типы", объединя-
 ющие в себе целый ряд конструктивных идей, а за-
 тем они специализировались. Оба эти объяснения не
 могут без насилия быть втиснуты в рамки селекцио-
 нистской догмы, поскольку первое предполагает на-
 личие в природе далеко идущих замыслов, т.е. той са-
 мой имманентной целенаправленности, которая явля-
 ется злейшим врагом дарвинизма, а второе противоре-
 чит одному из основных его положений -- что призна-
 ки высших форм развились лишь в конце эволюци-
 онного процесса в результате постепенного усложне-
 ния и приспособления. Надо заметить, что данные
 палеонтологии, похоже, подкрепляют первое объясне-
 ние: "сборные типы" реально не обнаружены, т.е.
 они, видимо, являются некоей абстракцией, которая,
 однако, реализуется в эмбрионе. По поводу второго
 объяснения дарвинисты любят иронизировать в таком
 стиле: "Некоторые договариваются до того, что типы
 и классы возникли раньше видов", считая это утвер-
 ждение явным абсурдом. Однако по отношению к
 логичности своих собственных построений они прояв-
 ляют требовательность, лежащую ниже самого мини-
 мального диктуемого здравым смыслом предела.
 Приведем только один из рассыпанных в дарвинист-
 ской литературе тысячами примеров. Советский би-
 олог, яростно защищающий дарвинизм, сознается:
 "Меня давно занимал парадокс: почему быстрее все-
 го эволюционировали крупные животные с медлен-
 ной сменой поколений (слоны, лошади, хищники) .
 Казалось бы, должно быть наоборот: чем быстрее
 сменяются поколения, тем чаще рекомбинации генов,
 больше материала для отбора, попросту больше вре-
 мени для эволюции! Ведь время, отпущенное на эво-
 люцию, измеряется не годами, а поколениями, вечное
 существо, если бы такое существовало, эволюциони-
 ровать вообще бы не могло. И тем не менее все обсто-
 ит иначе...
 Наиболее четкий ответ на этот вопрос я нашел в
 недавно опубликованных рукописях Шмальгаузена.
 Крупные формы лучше защищены от помех, от неиз-
 бирательного истребления... Как жаль, что Шмальга-
 узен не успел написать эту работу и приходится удов-
 летворяться его краткими, написанными для себя
 конспектами".
 Этот типичный перл дарвинистской мысли заслу-
 живает того, чтобы на нем несколько задержаться.
 Прежде всего надо обратить внимание на следующее:
 дарвинист, сталкиваясь с фактами, противоречащими
 догме, думает не о том, верна ли догма, что было бы
 естественнее всего, а о том, как можно было бы ис-
 толковать эти факты в рамках не подлежащей обсуж-
 дению догмы. В результате начинают выдвигаться
 спекулятивные гипотезы. Биолога много лет мучил
 "парадокс", но откровенно сказать об этом он риск-
 нул лишь задним числом, когда его "объяснил". Вто-
 рой любопытный момент в приведенном отрывке та-
 ков: из него мы ясно видим, каким наивным, поисти-
 не детским является понятие дарвинистов об "объяс-
 нении". Существенный факт, равносильный открытию
 физиками частицы, не подпадающей под теорию, счи-
 тается "объясненным", как только в рукописях по-
 койного академика удается разыскать намек на вы-
 ход из неприятного положения, причем намек настоль-
 ко темный, что сам автор не развил его и не опублико-
 вал. Однако если отважиться на то, чтобы, пользуясь
 элементарной логикой, развить этот намек, то мы
 сразу же придем к мнению Коржинского, что "отбор
 есть фактор ограничивающий полученные формы и
 пресекающий дальнейшие вариации, но ни в коем слу-
 чае не содействующий получению новых форм. Это
 есть начало, враждебное эволюции". Поистине правая
 рука дарвиниста не знает, что делает левая: согласно
 идее Шмальгаузена, "обьясняющей" противоречащие
 дарвинизму факты, мелкие формы развиваются мед-
 леннее из-за того, что на них сильнее действует отбор
 -- двигатель эволюции живого мира!
 Мы не без оснований назвали приведенное рассуж-
 дение убежденного селе кциониста типичным. Вся
 история дарвинизма заключается в постоянных усили-
 ях вписать новый материал в старую схему; с накоп-
 лением фактов это начинает поглощать все больше
 энергии, и в последнее время сил уже не остается на
 что-то большее: скажем, на предсказание явлений еще
 не наблюденных, на разработку перспективных экс-
 периментов и т.д. Даже дарвинист Коулс признал, что
 "объяснительная сила эволюционной теории огромна,
 но с практической точки зрения ее предсказательная
 сила ничтожна". А ведь в любой энциклопедии можно
 прочесть, что важнейшим критерием научности явля-
 ется именно умение предсказать поведение изучаемо-
 го объекта. Дарвинизм всегда дает "объяснение" зад-
 ним числом, часто после некоторого периода замеша-
 тельства. Неужели Коулс считает искусство вывер-
 нуться из любой неприятной ситуации "объяснитель-
 ной силой"? Кстати, такое искусство есть необходи-
 мейшая черта всякой псевдонаучной системы; им в
 совершенстве владеют также марксизм и фрейдизм.
 Но им все-таки легче: первый располагает таким удоб-
 ным средством постфактического объяснения, как
 "диалектика", а второй основан на столь темных по-
 ложениях (разными школами трактуемых по-разно-
 му), что из них можно извлечь любое объяснение.
 Дарвинизму приходится хуже, ибо он провозглашает
 себя строгим логическим следствием имеющегося
 биологического материала, поэтому ему нужно хотя
 бы по видимости оставаться в рамках логики.
 На примере дарвинизма отчетливо видна и другая
 характерная особенность псевдонаучной теории: пре-
 тензия на полное объяснение, в то время как даже
 чисто формально обьяснение является частичным.
 Другими словами, всякая псевдонаука создает иллю-
 "зию рассмотрения чего-то большего, чем то, что в ней
 фактически рассматривается. Широко распространено
 мнение, будто дарвинизм есть теория возникновения
 всего многообразия видов "почти из ничего" -- из
 примитивнейших комочков протоплазмы, взвешен-
 ных в теплом первобытном океане. Но уже в девят-
 надцатом веке критики дарвинизма указывали, что
 механизм естественного отбора, описанный Дарви-
 ным, может включиться в работу лишь с того момен-
 та, когда организмы уже обладают такими свойст-
 вами, как способность к размножению, наличие му-
 таций и инстинкт самосохранения, без которого не
 будет борьбы за существование. Теперь же, когда
 открыты фантастически сложные механизмы записи
 признаков на ДНК, синтеза белка на рибосомах и
 использования ферментов, свойственные всем живым
 существам от бактерии до человека, стало очевидно,
 что дарвинизм в самом лучшем случае способен объ-
 яснить лишь заключительный этап процесса, создав-
 шего все многообразие животного мира "из ничего".
 Впрс чем, как и всякая псевдотеория, дарвинизм
 держится не логикой. В 1885 году вышла книга
 Н.Я.Данилевского "Дарвинизм", в которой были со-
 браны обширные и хорошо аргументированные возра-
 жения против этой концепции. Насколько это были
 "естественные" возражения показывает то, что, когда
 Л.С. Берг закончил свой знаменитый антидарвинов-
 ский "Номогенез" и, как он сам говорит, "для очист-
 ки совести" взял в руки книгу Данилевского, он с
 удивлением обнаружил полное совпадение очень мно-
 гих доводов. Когда люди, не сговариваясь, пишут
 одно и то же, значит, это есть нечто большее, чем субь-
 ективное мнение. Тем не менее, в предисловии Дани-
 левский признается, что имеет очень мало надежды на
 успех своего труда. "Опыт, и чужой и личный, -- пи-
 шет он, -- и даже несравненно важнейший опыт исто-""
 рии, показывает, что в данное время убеждает не ис-
 тина сама по себе, а то случайное обстоятельство,
 подходит ли, все равно истина или ложь, к господст-
 вующему в известное время строю мысли, к так на-
 зываемому общественному мнению -- к тому, что ве-
 личается современным мировоззрением, современною
 наукою".
 Дарвинизм является одной из величайших мисти-
 фикаций легковерного и глухого к истине времени, и,
 как всякая мистификация, он силен не тем, что его
 можно проверить с помощью рассудка, а тем, что его
 принимают на слово, не особенно задумываясь. Когда
 одного современного биолога спросили, читал ли он
 "Номогенез", где собраны аргументы против Дарвина,
 он воскликнул: "Я и Дарвина-то не читал!" -- Пусть
 таксономисты и эмбриологи сами выпутываются из
 своих трудностей, -- подразумевается в этой фразе, --
 что до меня, то я занимаюсь конкретными исследова-
 ниями клетки, которые не зависят от того, каким
 способом эта клетка произошла, и допускаю верность
 дарвинизма только потому, что это избавляет меня
 от пренеприятнейшего вопроса о Боге.
 И все же мы приведем здесь сводку некоторых су-
 щественных возражений дарвинизму. Мы выберем
 только те из них, которы имеют помимо отрицающе-
 го еще и определенный утверждающий смысл и кото-
 рые впоследствии помогут нам эксплицировать од-
 но из фундаментальных свойств жизни, никак не вме-
 щающееся в ложе как угодно модернизированного
 селекционизма.
 1. Наличие гомологических рядов. Этот феномен,
 вообще говоря, был известен давно, но на него обра-
 тил особое внимание Н.И.Вавилов уже в нашем столе-
 тии. Коротко говоря, феномен заключается в том, что
 у далеких по своему положению в систематике групп
 животных или растений обнаруживаются совершенно
 одинаковые модификации. Закон гомологии прости-
 рается настолько далеко, что, зная разновидности од-
 ной формы, можно предсказать, какие будут обнару-
 жены разновидности у другой формы. Когда Вави-
 лов доложил о своем открытии, его назвали "Менде-
 леевым биологии". Поскольку разные формы нахо-
 дятся в разных условиях существования, поразитель-
 ное сходство модификаций может свидетельство-
 вать лишь об одном: имеются внутренние, не завися-
 щие от стремления к приспособлению и от борьбы
 за существование, причины появления конструктив-
 ных особенностей или поведенческих паттернов.
 Возникает впечатление, будто в биогенезе "проигры-
 вается" некий набор идей или гештальтов, реализуе-
 мых на разных биологических обьектах и не связан-
 ных с отбором.
  2. Преадаптация. 0 ней мы частично уже упор
 нали, когда шла речь об опережении онтогенезом фи-
 логенеза. Это явление можно было истолковать так,
 что вид заранее готовится к будущему усложнению
 и начинает усложнять свой эмбрион, хотя взрослая
 особь остается простой и поэтому никакого преиму-
 щества в жизненной борьбе не получает. Но имеется
 факт преадаптации и в собственно филогенезе -- на-
 пример, прежде чем появляются полезные рогд,
 животные тысячелетиями носят на голове бесполез-
 ные, а то и вредные бугорки. Еще поразительней вы-
 глядит то обстоятельство, что если жизнь действитель-
 но зародилась в океане и выход на сушу произошел
 довольно поздно, то для такого выхода животным
 потребовалось подготовить полную перестройку ды-
 хательной системы, находясь еще в воде. Говоря в
 более общем плане, всякий прыжок в далекую эколо-
 гическую нишу должен тщательно подготавливаться
 в прежней нише, что совершенно необъяснимо по Дар-
 вину. Правда, иногда дарвинисты пытаются обосно-
 вать такие прыжки генетикой, говоря, что могут
 происходить резкие мутации. Но только невежда в
 биологии может думать, что легочное дыхание со сво-
 им циклом кровообращения способно возникнуть
 в результате одной случайной мутации. Кроме того,
 палеонтологический материал неопровержимо дока-
 зывает постепенность подготовки признака, который
 принимают на слово, не особенно задумываясь. Когда
 одного современного биолога спросили, читал ли он
 "Номогенез", где собраны аргументы против Дарвина,
 он воскликнул: "Я и Дарвина-то не читал!" -- Пусть
 таксономисты и эмбриологи сами выпутываются из
 своих трудностей, -- подразумевается в этой фразе, --
 что до меня, то я занимаюсь конкретными исследова-
 ниями клетки, которые не зависят от того, каким
 способом эта клетка произошла, и допускаю верность
 дарвинизма только потому, что это избавляет меня
 от пренеприятнейшего вопроса о Боге.
 И все же мы приведем здесь сводку некоторых су-
 щественных возражений дарвинизму. Мы выберем
 только те из них, которы имеют помимо отрицающе-
 го еще и определенный утверждающий смысл и кото-
 рые впоследствии помогут нам эксплицировать од-
 но из фундаментальных свойств жизни, никак не вме-
 щающееся в ложе как угодно модернизированного
 селе кционизма.
 1. Наличие гомологических рядов. Этот феномен,
 вообще говоря, был известен давно, но на него обра-
 тил особое внимание Н.И.Вавилов уже в нашем столе-
 тии. Коротко говоря, феномен заключается в том, что
 у далеких по своему положению в систематике групп
 животных или растений обнаруживаются совершенно
 одинаковые модификации. Закон гомологии прости-
 рается настолько далеко, что, зная разновидности од-
 ной формы, можно предсказать, какие будут обнару-
 жены разновидности у другой формы. Когда Вави-
 лов доложил о своем открытии, его назвали "Менде-
 леевым биологии". Поскольку разные формы нахо-
 дятся в разных условиях существования, поразитель-
 ное сходство модификаций может свидетельство-
 вать лишь об одном: имеются внутренние, не завися-
 90
 щие от стремления к приспособлению и от борьбь
 за существование, причины появления конструктив
 ных особенностей или поведенческих паттернов
 Возникает впечатление, будто в биогенезе "проигры
 вается" некий набор идей или гештальтов, реализуе
 мых на разных биологических объектах и не связан
 ных с отбором.
 " 2. Преадаптация. 0 ней мы частично уже упоми
 нали, когда шла речь об опережении онтогенезом фи
 логенеза. Это явление можно было истолковать так,
 что вид заранее готовится к будущему усложнению
 и начинает усложнять свой эмбрион, хотя взрослая
 особь остается простой и поэтому никакого преиму-
 щества в жизненной борьбе не получает. Но имеется
 факт преадаптации и в собственно филогенезе -- на-
 пример, прежде чем появляются полезные рога,
 животные тысячелетиями носят на голове бесполез-
 ные, а то и вредные бугорки. Еще поразительней вы-
 глядит то обстоятельство, что если жизнь действитель-
 но зародилась в океане и выход на сушу произошел
 довольно поздно, то для такого выхода животным
 потребовалось подготовить полную перестройку ды-
 хательной системы, находясь еще в воде. Говоря в
 более общем плане, всякий прыжок в далекую эколо-
 гическую нишу должен тщательно подготавливаться
 в прежней нише, что совершенно необъяснимо по Дар-
 вину. Правда, иногда дарвинисты пытаются обосно-
 вать такие прыжки генетикой, говоря, что могут
 происходить резкие мутации. Но только невежда в
 биологии может думать, что легочное дыхание со сво-
 им циклом кровообращения способно возникнуть
 в результате одной случайной мутации. Кроме того,
 палеонтологический материал неопровержимо дока-
 зывает постепенность подготовки признака, который
 станет полезным еще очень нескоро. Например, на
 ископаемых титанотериях прослежено развитие выро-
 стов, перешедших затем в рога. Следовательно, во
 многих случаях перед тем как вид приступил к вы-
 работке каких-то свойств, где-то уже имелся проект
 этих свойств.
 3. Выраженная направленность эволюции. Одного
 этого факта, который с абсолютной очевидностью до-
 казывается палеонтологией и сравнительной анатоми-
 ей, достаточно для полной дискредитации дарвинизма.
 Н.Н.Страхов писал, что "всякая определенность, вся-
 кое правило, какое мы откроем в изменении организ-
 мов ... упраздняет теорию Дарвина. Ибо непременное
 условие дарвиновского процесса -- полная неопреде-
 ленность ... полный хаос, из которого потом сам со-
 бою родился порядок, под действием единого опреде-
 ленного начала -- пользы, т.е. спасения от гибели".
 Но не видеть направленности и закономерности эво-
 люции, являющейся главным моментом палеонтоло-
 гической летописи, -- значит намеренно закрывать
 глаза, ибо нет ничего менее похожего на хаос, чем эво-
 люция. Описана масса случаев одинаковой эволюции
 представителей определенного вида, живущих в совер-
 шенно разных географических зонах и, следовательно,
 находящихся в разных внешних условиях и не обме-
 нивающихся генетической информацией (например,
 аммонитов и многих других моллюсков) . Строго це-
 ленаправленным является развитие бугорков на зубах
 млекопитающих, совпадающее у разных групп, не спо-
 собных скрещиваться. Одинаковым образом развива-
 лось сердце от двухкамерного у рыб через трехкамер-
 ное у амфибий к четырехкамерному у млекопитаю-
 щих и крокодилов. Можно ли вообразить, что у выс-
 шей рептилии случайно, в результате естественного
 отбора, возникла точно та же конструкция сердца,
 что у зверей? Совершенно закономерно происходило
 окостенение позвоночника у рыб, и объяснить этот
 процесс "выживанием наиболее приспособленных"
 было бы насилием над здравым смыслом. Описано
 великое множество процессов развития, идущих по
 линейному закону -- ортогенезу -- в то время как
 хаотические факторы, которые, согласно Дарвину,
 определяют изменение форм, никогда не смогли бы
 дать достаточно длинного прямолинейного участка
 эволюции, а всегда приводили бы к хорошо извест-
 ной из теории вероятности извилистой линии "случай-
 ного блуждания". Все, кто занимается морфогенезом,
 повседневно сталкиваются с реализацией в истории
 живого мира четко выраженных программ развития.
 В подавляющем большинстве случаев развитие идет от
 простого к сложному, и в этом заключена основная
 закономерность эволюции. Это, конечно, внутренняя
 закономерность. Мощно выраженная в биогенезе
 тенденция к усложнению не может быть следствием
 одной лишь борьбы за существование, ибо простые
 формы в такой борьбе чаще всего имеют значитель-
 ные преимущества. Как сказал Бэр, побеждает не це-
 лесообразное, а прочное, а амебы и тараканы куда
 прочнее сусликов и лемуров. Существенно то, что
 программы спонтанного усложнения в разных фило-
 генетических ветвях в общих чертах совпадают (по-
 явление скелета, развитие мозга, развитие десен и
 зубов, усовершенствование органов чувств с рецеп-
 торами, возникновение сложного кровообращения,
 формирование метаболического аппарата и т.д.) .
 Дело обстоит так, будто развитие живого мира подчи-
 нялось единому плану, существовавшему с самого на-
 чала, а естественный отбор играл роль эксперимента,
 позволяющего уточнить детали плана и заменить
 станет полезным еще очень нескоро. Например, на
 ископаемых титанотериях прослежено развитие выро-
 стов, перешедших затем в рога. Следовательно, во
 многих случаях перед тем как вид приступил к вы-
 работке каких-то свойств, где-то уже имелся проект
 этих свойств.
 3. Выраженная направленность эволюции. Одного
 этого факта, который с абсолютной очевидностью до-
 казывается палеонтологией и сравнительной анатоми-
 ей, достаточно для полной дискредитации дарвинизма.
 Н.Н.Страхов писал, что "всякая определенность, вся-
 кое правило, какое мы откроем в изменении организ-
 мов ... упраздняет теорию Дарвина. Ибо непременное
 условие дарвиновского процесса -- полная неопреде-
 ленность ... полный хаос, из которого потом сам со-
 бою родился порядок, под действием единого опреде-
 ленного начала -- пользы, т.е. спасения от гибели".
 Но не видеть направленности и закономерности эво-
 люции, являющейся главным моментом палеонтоло-
 гической летописи, -- значит намеренно закрывать
 глаза, ибо нет ничего менее похожего на хаос, чем эво-
 люция. Описана масса случаев одинаковой эволюции
 представителей определенного вида, живущих в совер-
 шенно разных географических зонах и, следовательно,
 находящихся в разных внешних условиях и не обме-
 нивающихся генетической информацией (например,
 аммонитов и многих других моллюсков) . Строго це-
 ленаправленным является развитие бугорков на зубах
 млекопитающих, совпадающее у разных групп, не спо-
 собных скрещиваться. Одинаковым образом развива-
 лось сердце от двухкамерного у рыб через трехкамер-
 ное у амфибий к четырехкамерному у млекопитаю-
 щих и крокодилов. Можно ли вообразить, что у выс-
 шей рептилии случайно, в результате естественного
 отбора, возникла точно та же конструкция сердца,
 что у зверей? Совершенно закономерно происходило
 окостенение позвоночника у рыб, и объяснить этот
 процесс "выживанием наиболее приспособленных"
 было бы насилием над здравым смыслом. Описано
 великое множество процессов развития, идущих по
 линейному закону -- ортогенезу -- в то время как
 хаотические факторы, которые, согласно Дарвину,
 определяют изменение форм, никогда не смогли бы
 дать достаточно длинного прямолинейного участка
 эволюции, а всегда приводили бы к хорошо извест-
 ной из теории вероятности извилистой линии "случай-
 ного блуждания". Все, кто занимается морфогенезом,
 повседневно сталкиваются с реализацией в истории
 живого мира четко выраженных программ развития.
 В подавляющем большинстве случаев развитие идет от
 простого к сложному, и в этом заключена основная
 закономерность эволюции. Это, конечно, внутренняя
 закономерность. Мощно выраженная в биогенезе
 тенденция к усложнению не может быть следствием
 одной лишь борьбы за существование, ибо простые
 формы в такой борьбе чаще всего имеют значитель-
 ные преимущества. Как сказал Бэр, побеждает не це-
 лесообразное, а прочное, а амебы и тараканы куда
 прочнее сусликов и лемуров. Существенно то, что
 программы спонтанного усложнения в разных фило-
 генетических ветвях в общих чертах совпадают (по-
 явление скелета, развитие мозга, развитие десен и
 зубов, усовершенствование органов чувств с рецеп-
 торами, возникновение сложного кровообращения,
 формирование метаболического аппарата и т.д.) .
 Дело обстоит так, будто развитие живого мира подчи-
 нялось единому плану, существовюшему с самого на-
 чала, а естественный отбор играл роль эксперимента,
 позволяющего уточнить детали плана и заменить
 его не совсем удачные положения более совершея-
 ными.
 4. Эксперименшльные линии эволюции. Под этим
 несколько условным названием мы хотим вьщелить
 исключительно интересные явления, известные в лите-
 ратуре как конвергенция различных по времени фило-
 генетических линий или как имитация высших форм
 предшествовавшими им низшими формами. Вот
 один из наиболее удивительных примеров. Описаны
 вымершие группы голосемянных растений, обладав-
 шие функционально бесполезным образованием, чрез-
 вычайно похожим на органы размножения будущих
 покрытосемянных растений. Бенеттиты имели огром-
 ный "цветок" (до 14 см); в мужских "цветах" вель-
 вечии имелась даже семяпочка, хотя и бесплодная, но,
 тем не менее, снабженная покровом и трубочкой,
 заканчивающейся рыльцем. Если бы вельвечия жила
 позже покрытосемянных, можно было бы назвать
 этот физиологически бесполезный аппарат рудимен-
 тарным, но она произрастала на нашей планете до по-
 явления покрытосемянных. Это -- отнюдь не единич-
 ные примеры. В своей книге Л.С.Берг приводит, от-
 бирая лишь самые убедительные, около сорока случа-
 ев имитации будущих полезных признаков формами,
 для которых эти признаки являлись совершенно не-
 нужными. Иногда такое предварение носило много-
 кратный характер: идея рогов, кажется, проверялась
 буквально на всех типах -- мы встречаем рога у жу-
 ков, гусениц, динозавров, млекопитающих, причем в
 большинстве случаев они абсолютно бесполезны.
 Здесь мы сталкиваемся с какой-то излюбленной идеей
 эволюции. Нечего и говорить, что селекционизм совер-
 шенно бессилен объяснить указанные факты, поэтому
 тут нам нужно рассчитывать только на собственные
 силы. Что могли бы означать эти явления? Одно из
 возможных объяснений заключается, видимо, в том,
 что на низших линиях "проверяются" конструктив-
 ные принципы, которые затем будут использоваться
 для создания высших линий. Возможно, мы имеем
 дело с экспериментальной "обкаткой" идей, которые
 затем "запускаются в производство".
 5. Полиморфизм некоторых образований. Он
 заключается в реализации всех комбинаторных вари-
 антов некоторой структуры, равноценных по отноше-
 нию к отбору, т.е. в странной избыточности форм.
 С.В.Мейен пишет по этому поводу так: "В настоящее
 время надо привыкать к мысли, что и полиморфизм,
 и изоморфизм организмов ... могут и должны прояв-
 ляться на всех уровнях биологической организации
 как при наличии общей или различной генотипичес-
 кой базы (внешней среды), так и без этого".
 Итак, и в этих фактах мы видим как бы экспери-
 ментирование с некоторыми гештальтами, кото-
 рое хочется сравнить с деятельностью математика,
 перебирающего все варианты, находящиеся в рамках
 определенных ограничений, чтобы в какой-то момент
 сосредоточиться на одном из них. Чем руководству-
 ется математик в своем отборе? Вот как отвечал на
 этот вопрос Пуанкаре:
 "Среди бессознательных идей привилегированны-
 ми, т.е. способными стать сознательными, являются
 те, которые прямо или косвенно наиболее глубоко
 воздействуют на наши чувства. Может вызвать удивле-
 ние обращение к чувствам, когда речь идет о матема-
 тических доказательствах, которые, казалось бы,
 связаны только с умом. Но это означало бы, что мы
 забываем о чувстве математической красоты, чувстве
 гармонии чисел и формы".
 В этом контексте "бессознательные идеи" облада-
 ют тем свойством, что они не удерживаются в памя-
 ти и, сформировавшись, тут же распадаются. Не ис-
 ключено, что все разнообразные варианты, возника-
 ющие при полиморфизме, обладают той же недолго-
 вечностью -- если, конечно, принять геологический
 масштаб времени. Может быть, мы наблюдаем здесь
 таинство "нащупывания" конструктивного открытия?
 Но что делает в этом случае идею "привилегирован-
 ной" -- эстетическая красота или полезность? Об этом
 можно только гадать.
 6. Пассивная роль отбора. Если бы было верным
 предположение Дарвина о хаотическом характере
  мутаций, т.е. если бы вид имел потенциальную воз-
 можность развиваться в любом направлении, то от-
 бор действительно имел бы творческую силу, указы-
 вая виду самое выгодное направление и блокируя
 другие. Но это предположение находится в вопиющем
 противоречии с биологической реальностью. Поэто-
 му функции отбора должны предстать нам в совер-
 шенно другом свете. Отбору, фактически, не из чего
 выбирать. Это подтверждается практикой селекцио-
 неров и зоотехников, которые всегда говорят, что
 для получения сорта или породы с такими-то свойст-
 вами необходимо, чтобы эти свойства уже имелись
 в природных формах. Никакая селекция, производи-
 мая над "чистой" линией, не приведет к желаемым
 результатам -- всегда необходимо скрещивание.
 Надо сказать, что эти факты не отрицались Дарвиным,
 но из-за представления, будто расщепление чистых
 линий происходит постоянно и случайным образом,
 не получали у него должного звучания.
 Рассмотрим еще один аспект роли отбора. Одна
 из аксиом, сформулированная в "Происхождении ви-
 дов", гласит, что все организмы стремятся размножи-
 ться в таком количестве, что вся поверхность земли
 не смогла бы вместить потомства одной пары. Такой
 мощный напор жизненной силы, по мысли Дарвина,
 и обеспечивает созидательную работу отбора, безжа-
 лостно бракующего громадное большинство неудач-
 ных вариантов. Дарвинист Леб, руководствуясь одной
 лишь селекционистской догмой и не обращая внима-
 ния на истинное положение вещей, писал: "Дисгармо-
 ни и неудачные попытки в природе есть правило, си-
 стемы, развивавшиеся гармонично, -- редкое исключе-
 ние". Однако сейчас стало ясным, и это подтвержде-
 но как палеонтологией, так и генетикой, что виды,
 как и отдельные особи, имеют кульминацию жизнен-
 ной силы, после которой начинают вымирать, незави-
 симо от условий существования и от приспособлен-
 ности к ним. Следовательно, отбор не выполняет це-
 ликом даже роли могильщика. Что касается его сози-
 дательной роли, то вид должен дать "разрешение"
 отбирать линии, которые он в какой-то момент начи-
 нает производить в достаточно большом количестве.
 Далее. Самым впечатляющим аргументом в пользу
 селекционизма считаются ссылки на случаи порази-
 тельной приспособленности организмов к особенно-
 стям среды: утка имеет орган для выделения жира,
 которым смазывает перья, летучие мыши и дельфи-
 ны обладают зхолокационным аппаратом и т.д. -- что,
 кроме отбора, могло создать такие вещи? Напомним
 для начала, что это дарвинизм должен доказывать от-
 сутствие других причин развития этих устройств, ибо,
 в принципе, он претендует именно на такое отрица-
 ющее доказательство. Но не будем слишком придир-
 чивыми и согласимся, что отсутствия обоснованных
 объяснений фактов тонкой приспособленности со сто-
 роны альтернативных концепций достаточно для тор-
 жества селекционизма. Однако такие объяснения
 как раз имеются! Среди всех случаев уникальной при-
 способленности выделяются, несомненно, случаи при-
 способленности различных видов друг к другу. Это
 симбиоз, паразитирование, мимикрия и т.д. -- класси-
 ческие "доказательства дарвиновской теории", с кото-
 рых начинается любой учебник. Действительно, в при-
 роде мы встречаем много доказательств параллель-
 ной эволюции хищника и жертвы, хозяина и паразита,
 организма и живущей в нем бактерии, модели и мими-
 крирующей формы. Но чисто селекционистская трак-
 товка этих явлений признается сейчас совершенно
 неубедительной. Например, с ее позиции невозможно
 понять, почему одинаковым образом коэволюциони-
 руют пары цветок-насекомое с разным принципом
 опыления. Ключ к альтернативному объяснению
 дает нам явление мимикрии. Давно замечено, что слу-
 чайное возникновение такого поразительного внешне-
 го сходства разных видов, которое встречается в при-
 роде, просто-таки невероятно, да и ненужно, посколь-
 ку точность уподобления лежит далеко за пределами
 разрешающей способности зрения соответствующих
 животных. Если бы подражание возникало вследствие
 одних практических требований, оно пошло бы по со-
 вершенно другому пути -- не копирования облика
 оригинала, а утрирования тех его черт, которые вызы-
 вают у хищника отвращение или страх. Кроме того,
 имеется много случаев явно бесполезной мимикрии,
 о чем дарвинизм предпочитает умалчивать. Тут уж от-
 бор не может играть вообще никакой роли. По суще-
 ству, мы имеем здесь факты развития двух форм по
 одному плану. Это сразу наталкивает на мысль, что
 могут существовать и планы развития, относящиеся
 сразу к двум формам, -- зто и будет объяснение ко-
 эволюции, противоположное дарвиновскому. Идя в
 этом до логического конца, мы придем к предположе-
 нию о реализации в развивающейся биомассе некоего
 замысла мирового симбиоза в целом. Уж чем-чем, а
 "объяснительной силой" такое предположение обла-
 дает в избытке: без него трудно понять, почему виды
 не истребили взаимно друг друга в той "двойне всех
 против всех", которая, по Дарвину, господствует в
 природе, или почему не остался на земле лишь один
 вйд самых приспособленных растений и один вид са-
 мых могучих и жестоких животных, поедающих эти
 растения. Ведь согласно дарвиновским взглядам, дол-
 жна существовать положительная обратная связь
 между преимуществом вида в жизненной борьбе и
 его численностью, что теоретически ведет к уменьше-
 нию количества видов. Надо отметить, что именно
 "разумность" биоценоза в целом становится сейчас
 одним из наиболее разительно несовместимых с дар-
 винизмом явлений, поэтому от специалистов все ча-
 ще слышатся сетования по этому поводу. Правда, в
 большинстве случаев они делаются эзоповским язы-
 ком. Что касается убежденных дарвинистов, то они
 отделываются по данному вопросу неопределенными
 обещаниями разработать соответствующую теорию.
 Например, А.В.Яблоков и Л.П.Познанин утверждают,
 что "грядущий эволюционный синтез, объединяющий
 явления, протекающие на всех уровнях изучения жи-
 вого, включая биогенетический и биосферный", по-
 ставит точку на этой проблеме. Но можно ли ве-
 рить таким безответственным трескучим фразам?
 Не лучше ли принять самое простое предположение,
 в рамки которого укладывается все: что живой мир
 развивается не как попало, а согласно определенному
 плин?
 В свете такого предположения отбору следует
 отвести совсем не такую, как у Дарвина, роль. Хотя
 жества селекционизма. Однако такие объяснения
 как раз имеются! Среди всех случаев уникальной при-
 способленности выделяются, несомненно, случаи при-
 способленности различных видов друг к другу. Это
 симбиоз, паразитирование, мимикрия и т.д. -- класси-
 ческие "доказательства дарвиновской теории", с кото-
 рых начинается любой учебник. Действительно, в при-
 роде мы встречаем много доказательств параллель-
 ной эволюции хищника и жертвы, хозяина и паразита,
 организма и живущей в нем бактерии, модели и мими-
 крирующей формы. Но чисто селекционистская трак-
 товка этих явлений признается сейчас совершенно
 неубедительной. Например, с ее позиции невозможно
 понять, почему одинаковым образом коэволюциони-
 руют пары цветок-насекомое с разным принципом
 опыления. Ключ к альтернативному объяснению
 дает нам явление мимикрии. Давно замечено, что слу-
 чайное возникновение такого поразительного внешне-
 го сходства разных видов, которое встречается в при-
 роде, просто-таки невероятно, да и ненужно, посколь-
 ку точность уподобления лежит далеко за пределами
 разрешающей способности зрения соответствующих
 животных. Если бы подражание возникало вследствие
 одних практических требований, оно пошло бы по со-
 вершенно другому пути -- не копирования облика
 оригинала, а утрирования тех его черт, которые вызы-
 вают у хищника отвращение или страх. Кроме того,
 имеется много случаев явно бесполезной мимикрии,
 о чем дарвинизм предпочитает умалчивать. Тут уж от-
 бор не может играть вообще никакой роли. По суще-
 ству, мы имеем здесь факты развития двух форм по
 одному плану. Это сразу наталкивает на мысль, что
 могут существовать и планы развития, относящиеся
 сразу к двум формам, -- это и будет объяснение ко-
 эволюции, противоположное дарвиновскому. Идя в
 этом до логического конца, мы придем к предположе-
 нию о реализации в развивающейся биомассе некоего
 замысла мирового симбиоза в целом. Уж чем-чем, а
 "объяснительной силой" такое предположение обла-
 дает в избытке: без него трудно понять, почему виды
 не истребили взаимно друг друга в той "двойне всех
 против всех", которая, по Дарвину, господствует в
 природе, или почему не остался на земле лишь один
 вйд самых приспособленных растений и один вид са-
 мых могучих и жестоких животных, поедающих эти
 растения. Ведь согласно дарвиновским взглядам, дол-
 жна существовать положительная обратная связь
 между преимуществом вида в жизненной борьбе и
 его численностью, что теоретически ведет к уменьше-
 нию количества видов. Надо отметить, что именно
 "разумность" биоценоза в целом становится сейчас
 одним из наиболее разительно несовместимых с дар-
 винизмом явлений, поэтому от специалистов все ча-
 ще слышатся сетования по этому поводу. Правда, в
 большинстве случаев они делаются эзоповским язы-
 ком. Что касается убежденных дарвинистов, то они
 отделываются по данному вопросу неопределенными
 обещаниями разработать соответствующую теорию.
 Например, А.В.Яблоков и Л.П.Познанин утверждают,
 что "грядущий эволюционный синтез, объединяющий
 явления, протекающие на всех уровнях изучения жи-
 вого, включая биогенетический и биосферный", по-
 ставит точку на этой проблеме. Но можно ли ве-
 рить таким безответственным трескучим фразам?
 Не лучше ли принять самое простое предположение,
 в рамки которого укладывается все: что живой мир
 развивается не как попало, а согласно определенному
 плану?
 В свете такого предположения отбору следует
 отвести совсем не такую, как у Дарвина, роль. Хотя
 эта роль получается более пассивной, что согласует-
 ся с опытом селекционистов, она не менее важна.
 Естественный отбор можно уподобить критерию не-
 противоречивости, используемому при оценке теории.
 Похоже, что имеется некоторая избыточность идей
 биогенеза, и естественный отбор является чрезвычай-
 но зффективным методом их окончательного одоб-
 рения. Если дело обстоит так, то возникновение экс-
 периментальных линий, упомянутое выше, тоже мож-
 но считать разновидностью отбора: конструктивная
 идея в этих случаях проверяется на внутреннюю не-
 противоречивость. Наоборот, классический отбор --
 расширение подобного эксперимента с вовлечением в
 него нескольких форм. Во всех случаях мы сталкива-
 емся с фактом, что активное, творческое начало
 является совершенно реальным фактором, а не ими-
 тируется слепым отбором, действующим через нало-
 жение внешних ограничений на развитие видов.
 7. Географический параллелизм. Сейчас накопи-
 лось уже очень много описаний этого поразительного
 явления, известного, в принципе, давно. Оно заключа-
 ется в том, что у совершенно разных видов, живущих
 в одном географическом районе, обнаруживаются
 одинаковые или сходные конструктивные особенно-
 сти. Яркий пример -- модель и мимикрирующая
 форма, которые, как правило, живут рядом. Раньше
 это явление объясняли пользой, которую получает
 маскирующееся животное, но, поскольку стало изве-
 стно много случаев бесполезной мимикрии, его следу-
 ет отнести к географическому параллелизму. Часто
 близко живущие виды растений (например, в Австра-
 лии) обладают одинаковоу формой и закруткой
 листьев, причем этот признак явно не приспособите-
 лен. Единственное пока объяснение сводится к тому,
 что здесь имеется перенос генетического кода виру-
 сом. Как бы там ни было, виды оказываются способ-
 ными к "промышленному шпионажу" -- они умеют
 "подсматривать" чужие изобретения и соблазняться
 ими. Но в отличие от наших производственных корпо-
 раций, использующих тот же метод, они "воруют"
 признаки бескорыстно; берут те из них, которые не
 приносят какой-либо ощутимой пользы. Что же играет
 роль при выборе заимствования? Неужели в биоцено-
 зах имеет место что-то вроде явления "моды", столь
 хорошо нам известного в людских обществах? Мо-
 жет быть, виды перенимают идеи, обладающие наи-
 большей эететической ценностью?
 Указанное явление можно связать с другим хоро-
 шо известным фактом. Каждый геологический период
 характеризуется каким-то крупным конструктивным
 открытием биогенеза, распространяющимся на многие
 филогенетически разные ветви. Например, у самых
 различных таксономических групп скелет появился на
 рубеже докембрия и кембрия. Можно было бы приве-
 сти и другие примеры, знакомые геологам, которые
 используют их для целей стратиграфии. Не кажется
 ли весьма вероятным, что этот феномен есть развитие
 и следствие параллелизма, возникающего вначале в
 одном географическом районе? Не имеем ли мы здесь
 дело с постепенной диффузией идеи, напоминающей
 диффузию моды, захватывающей сначала одну страну,
 а затем и весь мир? Ведь время, потребное для такого
 глобального растекания конструктивного принципа,
 велико только в наших человеческих, но не в геологи-
 ческих масштабах. Если межвидовой перенос призна-
 ков не только существует (в чем уже не может быть
 сомнения), но и играет значительную роль в эволюции
 (что очень правдоподобно), то основное положение
 дарвинизма становится абсурдным. Но тщетно было
 бы надеяться посеять панику в стане дарвинистов, со-
 общая им о каких угодно доказательствах географи-
 ческого параллелизма: они прекрасно закалили свои
 нервы в игнорировании неприятных фактов.
 8. Эмпирически установленные структурные зако-
 номерности, не имеющие адаптивного значения. Со-
 вершенно определенно можно говорить о широчай-
 шем распространении в живой природе бесполезных
 признаков. Селекционисты, верные своей тактике
 ничего не доказывать самим, а требовать доказа-
 тельств у оппонентов, настаивают в этом случае на
 том, что признаки наверняка полезны, но мы просто
 еще не успели выяснить их пользу, или на том, что
 имеются "еще не открытые" законы корреляции меж-
 ду признаками и адаптация поэтому порождает арте-
 факты. Но возьмем такую уж нейтральную характе-
 растику растения, как формула листорасположения.
 Почему она связана с рядом Фибоначчи? Это, конечно,
 один из бесчисленных примеров такого рода. Стоит
 оглянуться вокруг себя, чтобы увидеть, что природа
 наполнена бесполезными признаками: затейливый
 орнамент на крыльях бабочек, удивительное по слож-
 ности и красоте оперение птиц, мозаичные узоры на
 чешуе пресмыкающихся и рыб, замечательно правиль-
 ное строение иглокожих и моллюсков -- перечню нет
 конца. Уже само наличие плоскости симметрии у
 большинства животных вряд ли можно считать зако-
 номерностью, имеющей приспособительное значение.
 Можно было бы сказать, что живой мир наполнен
 красотой, но точнее, видимо, будет выразиться так:
 он" изобилует конструктивными идеями, импонирую-
 щими нашему эстетическому чувству. Важно отме-
 тить, что красота сплошь и рядом создается не под
 давлением среды и требований борьбы за выживание
 (такой случай "выгодной" красоты представляет со-
 бой, например, плавность и грациозность кошачьих),
 а независимо от пользы. Создается впечатление, что
 природа ухватывается за малейшую возможность
 экспериментировать с формой, заниматься "искусст-
 вом ради искусства".
 Будучи натуралистом, Дарвин хорошо знал об
 этом и понимал, что такое массовое явление живой
 природы не укладывается в рамки его теории. Поэто-
 му он надеялся дать дополнительные объяснения,
 рассматривая механизм полового отбора. Но при та-
 ком подходе мы лишь заменим тайну биологической
 структуры тайной психики живых существ, ибо нам
 придется тогда приписать самкам многих животных
 (особенно птиц) высоко развитый художественный
 вкус, заставляющий их предпочитать самцов с краси-
 выми узорами. Но как в ходе борьбы за существо-
 вание мог появиться художественный вкус? К тому
 же, таким способом нам вообще не удастся объяс-
 нить бесчисленные проявления симметрии и красоты у
 растений, опыляемых ветром, или у животных-герма-
 фродитов.
 9. Непостижимость соотношения между длиной
 этапов эволюции. Каждый биолог теперь знает, что са-
 мая примитивнейшая бактерия оказалась фантастичес-
 ки сложным образованием -- существом того же по-
 рядка сложности, что и любое высшее животное.
 Действительно, у бактерий имеются все те же специ-
 фические биохимические и наследственные механиз-
 мы, что и у человека или крокодила. У них есть
 хромосомы, генная информация записывается на
 ДНК, синтез белка происходит на рибосомах с учас-
 тием информационной и транспортной РНК, метабо-
 лизм осуществляется примерно тем же способом,
 что и у остальных животных, использующих тончай-
 шую регулировку ферментами, и т.д. Другими сло-
 вами, как принято сейчас говорить, "от камня до бак-
 терии гораздо дальше, чем от бактерии до человека".
 Но недавно в Трансваале и Свазиленде были найдены
 остатки бактерий, живших 3,5 миллиарда лет назад.
 В то же время, возраст земной коры по довольно еди-
 нодушному мнению геологов составляет что-то около
 4,5 миллиарда лет. Как же можно обьяснить, что на
 создание "из ничего" фантастически сложного объек-
 та ушло намного меньше времени, чем на создание из
 этого исходного материала, в котором были уже зало-
 жены все основные свойства жизни, современного
 биогеоценоза? Почему эволюция после колоссального
 творческого напряжения в начале стала затем работать
 с прохладцей?
 Снова мы подходим к тому рубежу биологичес-
 кой истории, за которым понятия дарвинистов всегда
 становились туманными и никого, даже их самих, не
 удовлетворяющими. Наиболее разумные из них во-
 обще не заходили дальше этой заветной черты, либо
 делали это с осторожностью и оглядкой. Дарвин, как
 известно, был из разумных и осторожных и началь-
 ный этап эволюции не обсуждал вообще, начиная
 применение своей теории с того момента, когда было
 "четыре или пять прародителей животных и столько
 же или еще меньше предков растений". Правда, все
 эти первичные формы мыслились Дарвиным как
 крайне примитивные. Малое число начальных форм
 и исключительная их простота -- фундаментальные
 посылки дарвинизма, ибо это учение имеет целью пе-
 ребросить мостик "естественного процесса" между
 неорганическим миром и современным биоценозом,
 а такие процессы протекают медленно и постепенно.
 Идея постепенности и непрерывности, тесно связан-
 ная с представлением о статистическом, вероятност-
 ном, случайном характере эволюции, определяет весь
 строй мышления дарвиниста. Руководствуясь зтим
 духом, следуя этой "генеральной линии", наиболее
 безответственные из поборников дарвинизма забега-
 ли время от времени далеко за черту, перед которой
 их более мудрые коллеги останавливались в смуще-
 нии, и оглашали священную территорию своими дики-
 ми криками, пытаясь показать, что им ни капельки
 не страшно и что, собственно говоря, ничего мисти-
 ческого и загадочного здесь нет. Так возникали мно-
 гочисленные "теории" образования органической ма-
 терии из неорганических веществ, которые даже в
 наш легкомысленный век, когда люди терпеливо вы-
 слушивают все что угодно, лишь бы форма изложе-
 ния была наукообразной, выглядят беспросветно
 убогими. В начале века путь от "ничего" к живой ма-
 терии вели через коллоидные образования и радова-
 лись, как дети, когда удавалось получить в скляночке
 капельку, отдергивающую свои выросты при прикос-
 новении к ней, подобно амебе. Затем появились теоре-
 тические направления, прибегающие для появления
 простейшей жизни к помощи разрядов молнии, и
 сотни страниц статей и монографий серьезно рассказы-
 вали о том, как именно первобытная молния ухитри-
 лась осуществить зарождение жизни. Толстые книги
 и несчетное количество популярных изданий были
 посвящены учению Берналла и теории "первично-
 го бульона" Опарина. Хотя совершенно непости-
 жимо, как механизм синтеза белка, использую-
 щий сложнейшие промежуточные структуры,
 вроде информационной и транспортной РНК,
 может возникнуть от удара молнии, эта литерату-
 ра продолжает издаваться и, что самое примеча-
 тельное, считается научной! Конечно, подобное
 шарлатанство есть лишь простое логическое след-
 ствие того выбора, который наука, под нажимом
 идеологии и общественного мнения сделала еще
 в семнадцатом веке. Берналл был запрограмми-
 рован еще Лейбницем. Сказав "А", приходится
 рано или поздно произнести и "Б ". Сто лет на-
 зад Дарвин, дойдя до "пяти прародителей", мог
 еще воскликнуть: "Стоп!" Сегодня же, чтобы
 создать видимость прогресса, наука вынуждена
 экстраполировать кривую эволюции еще дальше
 вглубь времен, изо всех сил пытаясь сохранить
 ее непрерывность.
 Но непрерывности-то как раз и не получается!
 Прежде всего, конечно, скачок наблюдается в пе-
 реходе от неживой материи к живой. Этот скачок
 огромен, поистине бесконечен. Надо ли и дальше
 обманывать себя, твердя, что "жизнь есть высшая
 стадия материи, естественно и закономерно воз-
 никающая при наличии подходящих условий"?
 Этим заклинанием могли отгонять призрак Твор-
 ца в то благословенное время, когда оно под-
 креплялось другим глубокомысленно звучащим
 тезисом: "Жизнь есть форма существования бел-
 ковых тел". Но ведь теперь выяснилось, что
 жизнь охарактеризовать таким простым спосо-
 бом никак нельзя, что она есть совокупность
 множества непостижимо сложных процессов, в
 которых участвуют не только белки, синхронизован-
 ных и согласованных друг с другом с такой степенью
 точности, о какой не могут и мечтать наши самые
 лучшие приборы. И между этой непостижимой слож-
 ностью и простотой физического мира нет никаких
 промежуточных звеньев, которые могли бы создать
 плавный переход. Не пора ли, наконец, прекратить
 бездумно повторять заклинание наших дедушек, ко-
 торое сейчас звучит примерно так, как утверждение,
 что "Джоконда" есть высшая форма существования
 масляных красок, возникшая вполне естественно
 и закономерно?
 Это еще не все. Сегодня с полной ясностью выри-
 совывается и другой скачок. С помощью анализа изо-
 топов серы удалось установить, что никакой постепен-
 ности не было и в количественном развитии живой ма-
 терии, что 3 миллиарда лет назад общая масса всех жи-
 вых существ была примерно такой же, как сегодня.
 Соответственно, на протяжении этого периода време-
 ни оставались постоянными состав океанской воды и
 концентрация кислорода в земной атмосфере. Инте-
 ресно отметить, что изотопный метод лишь оконча-
 тельно подтвердил то, о чем многие крупные геоло-
 ги подозревали и прежде. Такие взгляды высказы-
 вал, например, В.И.Вернадский. Но, как пишет об
 этом В.И.Виноградов, "вероятно, мысль о древности
 становления биосферы была высказана им слишком
 рано, ее научная, логическая и философская обосно-
 ванность казалась слишком умозрительной и не под-
 держанной фактами". Дело, разумеется, было не в
 "научной" и не в "логической" стороне, а только в
 "философской", причем под философией здесь надо
 понимать идеологию. Поразительная давность биосфе-
 ры не оставляет времени для случайного возникнове-
 ния простейших организмов "из ничего", сжимает до
 одной пятой всей истории жизни самый ответственный
 ее период, который, казалось бы, должен быть самым
 длинным.
 Можно попытаться связать эти факты с тем, что
 было сказано в"ыше. Мы видели, что многие особен-
 ности биологической истории становятся понятными в
 свете предположения о реализации и биогенезе не то-
 лько идей развития отдельных видов, но и идей раз-
 вития симбиотических сочетаний, а может быть, и
 всего симбиоза земли. Это предположение поможет и
 в данном случае. Общеизвестно, что одной из харак-
 тернейших черт современной живой природы являет-
 ся ее сложность именно как глобального симбиоза, --
 общим местом стало утверждение, что в природе все
 продумано до мельчайших деталей, что исчезновение
 или изменение численности одного вида может вы-
 звать резкое разбалансирование удивительно слажен-
 ного механизма биогеоценоза. Но можно полагать, что
 так было не всегда, что на заре биологической истории
 геосимбиоз, будучи количественно таким же, как ны-
 не, имел значительно более простую структуру. Это
 подтверждается косвенно тем фактом, что тогда сами
 виды были проще -- например, не было скелетных
 форм. Но тогда возникает следующая гипотеза: гро-
 мадные творческие усилия эволюции, занявшие четы-
 ре пятых отпущенного ей срока, были посвящены не
 столько совершенствованию самих видов, которое са-
 мо по себе является не такой уж трудной задачей, а
 гораздо более масштабной деятельности -- конструи-
 рованию завязанной в один тугой узел современной
 многоярусной живой природы в целом, т.е. созиданию
 биосферы. По аналогии с нашей собственной, пусть
 весьма скромной, творческой работой мы можем
 предположить, что задача согласования и подгонки
 должна была потребовать от биогенеза больших сил,
 чем создание общего исходного живого элемента,
 поэтому на образование биогеоценоза ушло больше
 времени, чем на создание механизма клеточного
 функционирования.
 Здесь нам следует подвести черту под списком
 возражений дарвинизму. Как мы уже говорили, сами
 по себе такие возражения, какими бы обоснованны-
 ми они ни были, не так уж много значат для того,
 кто стремится любой ценой отстоять концепцию "са-
 мо собой". Зато значительную пользу из всей их
 совокупности может извлечь тот, кто хочет достиг-
 нуть истины, так как взятые вместе, они ясно откры-
 вают тот основной атрибут жизни, который никак
 не вмещается в ложе дарвиновской догмы естествен-
 ного отбора. Этим атрибутом является колоссальная
 творческая сила жизни. Почти все противоречия меж-
 ду селекционизмом и биологическими фактами сво-
 дились к тому, что поскольку любая модификация
 дарвинизма есть теория равновесного процесса систе-
 мы "живые существа -- среда", причем среда первич-
 на (в среду, конечно, включаются и все окружающие
 живые существа), а организмы приноравливаются к
 ней и для этого изменяют свои свойства, то это учение
 несовместимо с фактом неудержимого напора жизни,
 ее закономерного целенаправленного развития, иду-
 щего часто вопреки выгоде для отдельного вида,
 ее широко распространенного экспериментирования,
 ее неистощимой фантазии и изобретательности в поис-
 ках изящных конструктивных решений, ее способно-
 сти разрабатывать опережающие потребности момента
 идеи. Иными словами, любой вариант дарвинизма не-
 совместим с наличием в живой природе могучего
 спонтанного созидающего начала. Существование та-
 кого начала совершенно очевидно для простого чело-
 века, чье мышление не подверглось систематической
 губительной обработке со стороны имеющего трехсот-
 летний опыт служения атеистической идеологии есте-
 ствознания; на чьи глаза не надеты перевертывающие
 очки. Даже профессиональные биологи, с пеной у рта
 остаивающие в дискуссиях селекционистскую догму,
 в частной жизни смотрят на природу так же, как лю-
 бой нормальный человек: усматривают в ней и пред-
 начертанную гармонию, и удивительную продуман-
 ность, и тайный смысл. Но как только они приступают
 к своим служебным обязанностям -- написанию книг
 или статей и чтению лекций, они сразу теряют здравый
 ум и видят живой мир глазами сумасшедшего, объяв-
 ляя его создания (даже себя самих) "саморегулиру-
 емыми и самовоспроизводящимися" автоматами,
 которые сами собой дошли до высокой степени со-
 вершенства. Так якобы гласит наука.
 Александр Поуп сказал: "Недостаточное знание --
 опасная вещь. Пей вдоволь из пнерианского источни-
 ка или вовсе его не касайся. Выпьешь мало -- только
 опьянеешь, выпьешь много -- снова станешь трез-
 вым". Справедливость этих слов мы можем оценить и
 в данном случае. Те, кто затвердил биологию по учеб-
 никам и не дошел в ней до таких проблем, которые в
 официальной литературе сглажены или вообще не упо-
 минаются, искренне верят в истинность дарвинизма,
 в то, что это учение явилось шагом вперед в развитии
 нашего познания. Но среди крупных биологов, глубо-
 ко знающих свою узкую область и обладающих к
 тому же широкой научной зрудицией, самостоятельно
 мыслящих и честных, почти все -- антидарвинисты.
 Особенно, как мы отмечали, это относится к эмбрио-
 логам. Нетрудно понять, почему это так. Эмбриологи
 не согласны с селекционизмом потому, что они повсе-
 дневно наблюдают неудержимую наступательную ак-
 тивность жизни, воочию видят предзаданность ее раз-
 вития, поразительную мудрость путей становления
 организма. Они лицезреют процесс возникновения
 из единственной зиготы огромного слаженного ан-
 самбля, состоящего из миллиардов клеток многих
 тысяч различных типов; регистрируют в своих иссле-
 дованиях целенаправленность роста нервной сети,
 когда каждый аксон, пробираясь через джунгли
 тканей, таинственным образом находит "свой" нейрон
 и образует на нем структуру поразительной сложно-
 сти -- синапс. Они знают, как возникают в зародыше
 бесчисленные ферменты и медиаторы, сразу же вклю-
 чающиеся в свою непостижимую по тонкости работу,
 регулирующую развитие организма. Они прекрасно
 понимают, что, кроме информации о дифференциации
 клеток и обо всех соединениях между ними, зароды-
 шевая микроскопическая клетка должна содержать
 еще информацию о производстве новых половых
 клеток, несущих, в свою очередь, информацию о буду-
 щих организмах. И все зто они совершенно справед-
 ливо воспринимают как чудо. И что могут значить для
 этих постоянных очевидцев чуда общие слова о естест-
 венном отборе?
 Такое же, если не большее, чудо, только "рас-
 тянутое по времени", представляет собой и филоге-
 нез, изучаемый систематиками, которые наряду с
 эмбриологами, поставляют из своей среды наиболь-
 шее количество оппонентов дарвинизму. И системати-
 ки тоже объясняют свою оппозицию неспособностью
 селекционизма вместить факты, которые указывают
 на наличие в живой материи имманентной целесооб-
 разности.
 Итак, мы сталкиваемся с поучительным момен-
 том: на своем высшем уровне наука о развитии орга-
 низмов приходит примерно к тому же, что твердо
 знает любой человек, не искушенный в книжной муд-
 рости -- к представлению о том, что жизнь является
 творческим процессом. Это утверждение, подкреплен-
 ное именами величайших авторитетов биологии, вна-
 чале поддерживавших дарвинизм, но постепенно, под
 давлением фактов и логики отошедших от него,
 можно, следовательно, считать одним из выводов, к
 которому пришла наука вопреки собственной воле и
 вопреки собственной идеологической установке. Этот
 вывод немало обескураживает самих ученых, которые
 его поддерживают. Они понимают, что, ссылаясь на
 "жизненную силу" или "целесообразность", следовало
 бы разьяснить конкретную природу этих понятий, но
 сделать этого не могут. Таким образом, современная
 наука о развитии живой материи пришла к внутрен-
 нему противоречию, т.е. в ней возникла кризисная
 ситуация. Закрывать на это глаза уже невозможно.
 Биология не приближается к выполнению обещания
 полностью раскрыть секрет часового механизма
 жизни, а явно удаляется от него. И это чревато важны-
 ми последствиями. Под каким бы идеологическим
 прессом ни находились ученые или какими бы добро-
 вольными конформистами они ни были, они не смо-
 гут бесконечно мириться с господством концепции
 "само собой", прогностическая и организующая экс-
 перимент сила которой равна нулю, а "объяснитель-
 на сила" по мере накопления материала почему-то
 уменьшается. Оптимисты, правда, считают, что этот
 кризис временный, что он связан с отсутствием подхо-
 дящего математического аппарата, описывающего
 сверхсложные системы с обратной связью. Когда та-
 кой аппарат будет разработан, говорят оптимисты,
 феномен жизни получит вполне исчерпывающее ма-
 териалистическое обьяснение. Имеются и сверхопти-
 мисты, которые утверждают, будто некоторые недора-
 зумения, возникшие в биологии, уже разрешены в
 рамках дарвинизма. Цитированный нами автор, чью
 пошатнувшуюся веру в селекционизм спасли рукопи-
 си Шмальгаузена, аналогичным образом снял со своей
 души и другой камень. Говоря, что до последнего
 времени казалась неразрешимой проблема размеще-
 ния информации о всех будущих поколениях в одной
 единственной зародышевой клетке, он сообщает чи-
 тателям, что недавно она "была решена математиком
 фон Нейманом". Снова здесь мы имеем апелляцию
 к посмертно опубликованным (Берксом) запискам,
 но на этот раз она сопровождается дезинформацией:
 никакого принципиального математического результа-
 та, позволяющего понять основной парадокс эмбри-
 ологии, фон Нейман не получил, и его наброски по
 теории самовоспроизводящихся автоматов имеют эс-
 кизный характер. Не удивительно ли, что разгадки
 самых трудных противоречий дарвинизма обнаружи-
 ваются преимущественно в черновиках?
 Итак, мы окинули взором судьбу дарвинизма --
 одного из типичнейших псевдонаучных построений,
 которые как грибы после дождя вырастали за послед-
 кие двести лет, сделавшись столь же фундаменталь-
 ной характеристикой нашей культуры, какой богосло-
 вие было для Средних веков. Что же бросается в глаза
 в увиденной картине?
 Прежде всего, конечно, -- невероятная, прямо-таки
 фантастическая жизнеспособность учения, переживше-
 го несколько революций в биологии и почти не по-
 страдавшего. Еще в девятнадцатом веке Р.Вирхов --
 один из крупнейших биологов того времени -- писал:
 "Мы стоим на пороге одного научного банкротства,
 последствия которого еще нельзя учесть; дарвинизм
 должен быть вычеркнут из числа научных теорий".
 Но это "вычеркивание" отложилось на столетие. Во-
 преки распространенному мнению, будто прочность
 теории определяется тем, подкрепляет ли ее фактичес-
 кий материал, дарвинизм как бы не нуждался в
 подтверждающих его фактах и не боялся противореча-
 щих ему фактов. В чем же тут секрет? Одна из причин
 живучести дарвинизма нам уже известна, это -- польза,
 которую он приносит господствующей идеологии ате-
 изма. Но ведь идеологии безразлично, какими средст-
 вами будет изгнан призрак Бога из картины живой
 материи; ей важно лишь, чтобы эти средства были
 эффективными. Неужели же нельзя придумать что-то
 более изящное, чем слепой отбор, случайные мутации
 и "война всех против всех", имея в виду ту же самую
 цель?
 Такие попытки, конечно делались. Неверно было
 бы полагать, что все антидарвинисты склоняются к
 религиозным взглядам. Таких как раз меньшинство.
 Даже Л.С.Берг, подробнее других вскрывший дефек-
 ты теории естественного отбора, писал: "Повторяем,
 никаких других сил, кроме известных физике и хи-
 мии, никогда в организмах не наблюдалось и, можно
 думать, не будет наблюдаться". И сейчас оппоненты
 дарвинизма, как правило, стоят на твердой материа-
 листической платформе, выдвигая вместо обветшав-
 шего учения новое, которое объяснило "естественное"
 происхождение видов более убедительными аргумен-
 тами, чем апелляция к отбору. Но цитадель селекци-
 онизма и не думает капитулировать.
 Это наталкивает на мысль, что в сохранении дог-
 мы заинтересованы не только "заказчики", т.е. идео-
 логи, но и сами биологи, специализирующиеся по во-
 просам эволюции. Если ознакомиться подробнее с
 закулисной, скрытой от непосвященных стороной
 научного производства, то подозрение перейдет в
 уверенность. Теория, пользующаяся длительным офи-
 циальным признанием, не уходит в отставку из-за та-
 кой несерьезной причины, как несогласие с фактами.
 Ведь за период ее признания накапливается обшир-
 ная посвященная ей литература, которую нельзя обой-
 ти, занимаясь данным разделом науки; ее духом ру-
 ководствуются авторы учебников, популярных книг
 и журнальных статей; она развивается, дорабатыва-
 ется и совершенствуется получающими за это твердую
 зарплату учеными, планы работы которых утвержде-
 ны на много лет вперед; публикации по ее проблема-
 тике предусматриваются издательствами. Но дело не
 только в этой "вещественной" инерционности -- име-
 ется и инерционность человеческой психики. Перестра-
 иваться с одной системы взглядов, впитанных еще на
 школьной скамье, на другую, не так-то просто. Мно-
 гие люди вообще не способны к такой перестройке и,
 если новые взгляды все же одерживают верх, оказы-
 ваются навсегда выбитыми из колеи. Выходит, мы
 сталкиваемся с парадоксом: то, чем мы всегда гор-
 димся как показателем прогресса, -- рост армии уче-
 ных и усиление материальной базы науки -- становит-
 ся тормозом на пути к познанию.
 Этот парадокс действительно имеет место, и он
 давно известен. Такой социально значимый факт,
 как превращение науки в самодовлеющую инерци-
 онную систему, не мог остаться незамеченным. Уже
 на рубеже нашего столетия О.Шпенглер выдвинул те-
 орию сменяющих друг друга "цивилизаций", или
 "культур", каждая из которых "создает свое собст-
 венное естествознание, которое только для нее истин-
 но и существует столько времени, сколько существу-
 ет культура, осуществляя свои внутренние возмож-
 ности". Примерно к этому же приводил "конвенцио-
 нализм" -- философское течение, основанное А.Пуан-
 каре и влившееся затем в логический неопозитивизм.
 Недавно сходные со взглядами Шпенглера воззрения
 обнародовал Т.Кун в книге "Структура научных рево-
 люций", введя даже специальный термин "парадигма"
 для обозначения совокупности предзаданных устано-
 вок и догм, неважно, верных или нет, которыми ру-
 ководствуется данная наука и которые она яростно
 охраняет от искажений и критики. Примечательно,
 что книга Куна вызвала большой резонанс -- зто по-
 казывает, что диагноз болезням современной науки
 поставлен достаточно правильно.
 Конечно, теории Шпенглера и Куна суть почти три-
 виальные следствия позитивистского образа мысли,
 пронизывающего всю нашу "цивилизацию". Коль ско-
 ро наука не рассматривается больше как орудие до-
 стижения вечной и единственной истины, а трактует-
 ся как просто удобное средство описания внешнего
 мира, как нечто вроде стишков, самих по себе бес-
 смысленных, но помогающих запомнить созвездия
 Зодиака или обозначения спектральных классов
 звезд, то принимать или отвергать "парадигму" оста-
 ется только с помощью голосования. При этом совпа-
 дение или несовпадение с фактами будет расценивать-
 ся как одна из многих равноправных характеристик
 теории (наряду с такими, например, как привычность
 терминологии или "диссертабельность" ее проблем),
 по совокупности которых и будет приниматься реше-
 ние. Если бы позитивистская концепция была верна,
 то рассмотренный нами кризис дарвинизма был бы
 заурядным кризисом парадигмы, описанным Куном,
 и нам не стоило бы ломать ради него копья. Так же
 мало оснований для тревоги было бы у нас, если бы
 мы приняли точку зрения диалектического материа-
 лизма об абсолютной и относительной истине. Неда-
 ром советский астроном В.Гинзбург, обсуждая тео-
 рию Т.Куна, замечает, что смена "парадигм" выглядит
 для диалектико-материалистического науковедения
 трюизмом -- каждая новая парадигма на один шаг
 ближе к абсолютной истине, достигаемой лишь в пре-
 деле, в бесконечности.
 Ах как хотелось бы и позитивистам и марксистам
 навечно утвердить тезис об условности или относи-
 тельности всякого познания, вытравить изо всех умов
 этот проклятый вопрос: "А как все-таки устроен
 мир на самом деле " Сколько было затрачено усилий
 на объяснение, разжевывание, растолкование того
 обстоятельства, что такой вопрос ненаучен, лишен
 смысла, архаичен, что современному интеллигент-
 ному человеку неприлично его ставить, что истина --
 нечто вроде горизонта: ты идешь к ней, а она с такой
 же скоростью уходит от тебя, -- а крамольный вопрос
 продолжает время от времени возникать в сознании
 отсталых людей и портит им удовольствие, которое
 они могли бы испытать, крутясь в уютном замкну-
 том мирке лабиринта! Как были бы счастливы пропо-
 ведники автоматизма вселенной, если бы им каким-
 нибудь декретом, как о том мечтал еще Лейбниц,
 удалось раз и навсегда узаконить это бесконечное ко-
 ются по их поводу двумя-тремя ничего не значащими
 фразами, проявляя гипертрофированный интерес к
 деталям и делая вид, будто в деталях и технических
 проблемах заключено главное.
 Впрочем, слово "вдруг", употребленное выше, не
 совсем точно. При изложении смысла физики и сущ-
 ности ее результатов на философском языке, исполь-
 зуемом для пропаганды господствующей идеологии,
 определенные трудности возникали с самого момента
 появления физики. Однако в первое время затрудне-
 ния казались чисто лингвистическими и уж во всяком
 случае компенсировались огромной пользой, приноси-
 мой физикой этой идеологии. Но с течением времени
 польза становилась все призрачнее, а враждебный при-
 вкус результатов все ощутимее. И настал тот час, ко-
 гда идеологи увидели физику в новом свете -- не как
 преданную единомышленницу, а как строптивую про-
 рочицу. Объективно события разворачивались непре-
 рывно, а скачком, т.е. "вдруг", изменилось людское
 отношение к ним. Чтобы понять последний акт драмы,
 нужно знать содержание предыдущих актов, где ничто
 вроде бы не предвещало острой развязки, но в ретро-
 спективном оглядывании многое приобрело роковое
 значение. Поэтому мы начнем с восемнадцатого столе-
 тия, когда непосредственные преемники Ньютона не
 могли прийти в себя от восхищения, наслаждаясь си-
 лой и стройностью полученной из его рук науки. За-
 дадим себе такой вопрос: неужели на их горизонте
 не было ки малейшего облачка?
 Теперь, в конце двадцатого столетия, после всех
 пережитых бурь, когда мы видим перед собой не мо-
 нолитное здание физической науки, открывавшееся
 взору наших дедов, а множество разбросанных на
 большой площади низких и очень разнородных по
 стилю построек, каждая из которых имеет собствен-
 ное хитроумное устройство, спасающее от напора
 стихий, мы понимаем, что грозное облачко стояло на
 небе и двести лет назад. Но тогда оно никого не тре-
 вожило. Во-первых, оно было маленьким и тонким,
 и, чтобы заметить его, нужно было обладать недюжин-
 ной зоркостью и опытностью. Во-вторых, по отноше-
 нию к физике царил такой энтузиазм, что никому не
 было бы позволено сомневаться в исключительной
 ценности этой науки для утверждающегося естест-
 веннонаучного взгляда на мир из-за того, что в ней са-
 мой или в ее стыковке с философией имеются неболь-
 шие логические неувязки. Если дядя делает своему
 племяннику ценные подарки, то молодой человек
 не станет обращать внимания на отдельные странности
 своего благодетеля, а может быть даже начнет пре-
 возносить эти странности, усматривая в них признак
 глубокого ума.
 Физика не просто была полезна выходящей на сце-
 ну атеистической идеологии, но являлась для нее со-
 вершенно необходимой помощницей, как необходим
 богатый покровитель желающему прочно утвердить-
 ся в жизни молодому дельцу. Без помощи физики
 эта идеология никак не смогла бы перейти с уровня
 интуиции на уровень рассудка и благодаря этому
 одержать решительную победу.
 Возникшее в пятнадцатом веке, а может быть и
 еще раньше, новое мироощущение нуждалось в обре-
 тении адекватной логической формы, в построении
 оправдывающей его картины Бытия. Бог ушел из чув-
 ства европейца, но оставался еще в его разуме, и это
 создавало напряжение и неустойчивость. Чтобы вос-
 становить равновесие, нужно было вывести Бога и из
 разума. В общих чертах было понятно, как надо дейст-
 ствовать: представить мир чем-то вроде часового ме-
 


Теги:
  Вставить в блог: Livejournal   Я.ру   Buzz



PDF-версия


Оставьте свой комментарий

Введите код с картинки
Имя пользователя
E-mail
Домашняя страница
Подключить файл или картинку

   

Облако тегов

А.Сандэрсон аварии НЛО алхимия аномалии в истории аномалия Пионеров аномальная зона аномальные механизмы аномальные явления Атлантида атмосферные аномалии АЯ в ближнем космосе Бермудский треугольник биологические аномалии Болезни НЛО и АЯ веб программирование верстка внеземная жизнь внеземной разум внеземные цивилизации время время, закономерности вселенная вскрытие пришельца догоны древние знания древняя история Елюю Черкечех Жигули З.Ситчин загадочные животные затонувшие земли имплантанты история исчезновения и появления климат космос криптозоология круги на полях левитация, антигравитация Лемурия массовая гибель метеориты мистика мистические существа мифология молнии морской змей наблюдения НЛО наска нашествие с неба небесные предки невидимки невозможные существа невозможный артефакт необъяснимое нетрадиционная история нечеловеческие цивилизации НЛО НЛО в древности НЛО и АЯ на Луне НЛО и техника НЛОнавты озерные чудовища падения с неба палеоартефакт палеоастронавтика палеонтология параллельные миры Пацифида перевал Дятлова Пири Рейс пирокинез, возгорания полтергейст похищения привидение призрак происхождение жизни происхождение человека проклятая вещь проклятие проклятое место пророчества путешествие расселение народов расчленения рисунки на теле розуэлл самолеты в древности сборник иллюстраций сверхчувства животных сверхчувства, сверхвозможности случайности и закономерности снежный человек старые карты тайны истории тайны открытий телекинез телепатия теория уфологии трансмутация тунгусский метеорит Урочище Икс физика хроники АЯ хронология Ч.Форт, фортеанство Чертово кладбище чупакабрас шаровая молния шумный дом

UFORUM

 

Уфологический форум. Аномальные явления, уфология, непознанное.
Общий форум сайта

Анкеты очевидцев
Если Вы наблюдали НЛО, неизвестное животное или другое аномальное явление, расскажите об этом здесь.
Анкета очевидца НЛО
Анкета очевидца АЯ
Анкета очевидца неизвестного животного
Анкета очевидца АЯ в космосе

 

- Главная - Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -