Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Иван Калинский Церковно-народный месяцеслов

0|1|2|3|4|5|6|7|

Чрезвычайно архаический обряд защиты дома и скотины совершали на рубеже XIX–XX столетий в глухих костромских деревнях.

Здесь девушка «до солнца садилась на помело, распускала волосы и в одной рубахе, без пояса, объезжала дом с постройками. Подъехав к окну, обращалась к матери: „Тетка Анна, скотина дома?“ – „Дома!“ Благословляла. И так три раза».

На Тавде (Западная Сибирь) в великий четверг хозяин отправлялся в лес, «вырубал в пне небольшое углубление и собирал туда муравьев, говоря при этом: „Как эти муравьи плодятся, так бы у меня, раба божия (имя), плодились овечки: беленькие, черненькие и пегенькие. Ключ и замок словам моим. Аминь!“» Множество обрядов великого четверга было связано с желанием очистить дом, огород, двор «от грязи, накопившейся за зиму, от нечисти, затаившейся в углах, предупредить болезни и другие напасти». В самых разных местах принято было собирать можжевельник и окуривать им внутренние помещения, огород, вымя коровам и козам, бочки для огурцов и капусты. Иногда через дымящийся верес (можжевельник) прогоняли скотину и перешагивали сами – это считалось очень действенным средством против болезней и нечисти. Скотину еще и стегали вересом, чтобы не лягалась.

Ярославцы «в великолепный четверг умывались с серебра. Кто первый умоется – лицо белое будет». В Вологодской губернии воду для четвергового умывания брали из речки или колодца до рассвета. Затем девушки шли на хмельник, где произносили: «Как хмель любят добрые люди, так бы и меня любили!» По многочисленным свидетельствам, в великий четверг, невзирая ни на какую погоду, «люди ходили на реку и окунались в ее воды, даже если на реке был еще лед. Соприкосновение с водой должно было принести здоровье и силу на всю сельскую работу».

В этот же день самым тщательным образом вымывают и украшают избу: расстилают чистые, праздничные половики, развешивают красивые полотенца и занавески, кое-где пол в горнице посыпают белым песком.

Обязательным было и купание в бане. «Моются в бане до восхождения солнца, говоря, что и ворон перед этим днем купает детей своих… Всходя на полок, приговаривают: „Хрещеный на полок, нехрещеный с полка“. Выходя из бани, оставляют на полке ведро воды и веник для „хозяина“ (байника) и, перекрестившись, произносят: „Тебе, баня, на стоянье, а нам на здоровье!“ (Смоленская губ.).

В великий четверг девушки ходят утром под яблони чесать волосы – чтобы хорошо росла коса (Новгородская губ.).

Сугубо великочетверговым делом было приготовление «четверговой соли»; обычную крупную соль завертывали в тряпочку и перепекали в печи, иногда с квасной гущей. Крестьяне объясняли, что такая соль оказывалась очищена от скверны, т. е.

прикосновения руки Иуды-предателя, поэтому она обладала целебными свойствами и хранилась в течение года как лечебное средство для людей и для скота. Пятница на страстной неделе.

Если на страстную пятницу пасмурно, то хлеб будет с бурьяном.

Если под страстную пятницу заряно, пшеница будет зернистая.

Суббота на страстной неделе – великая, красильная. В страстную субботу красят яйца.

<p>ПАСХА

Велик день, Светлый день.

По старому стилю Пасха приходилась на период от 22 марта по 25 апреля.

У крестьян существовало поверье, что на Пасху «солнце играет». И многие старались подкараулить это мгновение. В средней полосе России дети даже обращались к солнцу с песенкой:

Солнышко, ведрышко,

Выгляни в окошечко!

Солнышко, покатись,

Красное, нарядись!

Мороз или гром на первый день Пасхи предвещают хороший урожай льна (Тамбовская губ.).

Как дождь или погоды в первый день Пасхи, дак весна дождлива будет (Пинежье).

Кто на первый день Пасхи что-либо разобьет – умрет в тот год.

Масса примет, суеверий, обычаев приурочена народом к пасхальной ночи и торжественной заутрени, когда в церквах провозглашают воскрешение Иисуса Христа.

«По мнению крестьян, в пасхальную ночь все черти бывают необычайно злы, так что с заходом солнца мужики и бабы боятся выходить на двор и на улицу: в каждой кошке, в каждой собаке и свинье они видят оборотня, черта, прикинувшегося животным», – писал С. В. Максимов на основе многочисленных наблюдений и сведений.

В то же время находятся смелые люди и озорники, которым все нипочем. Они утверждают, например, что если поцеловать замок у церкви на Пасху, обязательно увидишь ведьму; а если выйти с пасхальным яйцом на перекресток дорог и «покатить яйцо вдоль по дороге – тогда черти непременно должны будут выскочить и проплясать трепака»; в пасхальное воскресенье можно даже узнать, кто в деревне является ведьмой и сколько их: для этого взять заговоренный творог, встать с ним «у церковных дверей и держаться за дверную скобу – ведьмы будут проходить, и по хвостам их можно сосчитать всех до единой».

На Пасху «старики расчесывают волосы с пожеланием, чтобы у них было столько внуков, сколько волос на голове; старухи умываются с золота, серебра и красного яичка в надежде разбогатеть, а молодые взбираются на крыши», чтобы встретить солнце.

Во время пасхальной службы девушки тихонько шепчут: «Воскресение Христово! Пошли мне жениха холостого, в чул-чонках да в порчонках!»; «Дай бог жениха хорошего, в сапогах да с калошами, не в корове, а на лошади!» Все девичьи пасхальные приметы об одном: если девица ушибет локоть, значит, ее вспомнил милый; если во щи упадет таракан или муха-к свиданию, губа чешется – к поцелуям; бровь станет чесаться – кланяться с милым. Девушки умывались с красного яйца, чтобы быть румяной, становились на топор, чтобы сделаться крепкой, и т. п.

У каждого своя корысть, и поскольку Пасха – величайший христианский праздник, когда высшие силы на радостях готовы исполнить любое желание православного человека, желания произносятся прямо на заутрени. О просьбах девушек мы уже сказали. Используют этот момент и охотники, которые специально являются в церковь с ружьями, и как только в первый раз запоют «Христос Воскресе», они стреляют в воздух в полной уверенности, что этим выстрелом убьют черта и обеспечат себе удачную охоту в течение года.

Воры «употребляют все усилия, чтобы во время пасхальной заутрени украсть какую-нибудь вещь у молящихся в церкви, и при этом украсть так, чтобы никому и в голову не пришло подозревать их. Тогда смело воруй целый год, и никто тебя не поймает».

Свои правила поведения и способы получения выгоды от пасхальной службы выработали картежники. Когда в первый раз запоют «Христос Воскресе», надо иметь в руках виннового (пикового) туза и вместо «воистину воскрес» сказать попу «винновый туз есть» – «тогда с этим тузом можно сделаться настоящим невидимкой и все доставать», – рассказывали в Тюменском крае. Неплохо также, отправляясь в церковь, слушать пасхальную заутреню, взять с собой колоду карт и, как только священник произнесет: «Христос Воскресе», сказать: «Карты здеся». На второе провозглашение «Христос Воскресе» картежник должен ответить: «Хлюст здеся», а в третий раз – «Тузы здеся». «Это святотатство, по убеждению игроков, может принести несметные выигрыши, но только до тех пор, пока святотатец не покается».

Существует и такая примета: если собака во время пасхальной утрени будет лаять на восток – к пожару, на запад – к несчастью.

Как всякий большой праздник, к тому же длящийся неделю, Пасха заполнена различными играми, развлечениями, хождением в гости. На Пасху принято поздравлять друг друга с воскресением Христовым, христосоваться и обмениваться крашеными яйцами. На Пасху повсюду разрешается всем (мужчинам, парням) звонить в колокола, поэтому звучит беспрерывный колокольный звон, поддерживая радостное, праздничное настроение.

Исключительно пасхальным развлечением было катание яиц, для чего приготовлялись заранее специальные желобки и выбирались опытными игроками яйца особой формы – чтобы легко разбивало другие яйца, а само оставалось цело.

Пасхи не бывало без качелей. Едва ли не в каждом дворе устраивали качели для детей, а в традиционном месте (на деревенской площади, ближайшем выгоне и т. п.) загодя вкапывались столбы, навешивались веревки, прикреплялись доски – возводились общественные качели. Из разных местностей собиратели конца XIX – начала XX в. сообщали о чрезвычайной популярности качелей на Пасху.

«…на качелях катаются решительно все», возле них «образуется нечто вроде деревенского клуба: девушки с подсолнухами, бабы с ребятишками, мужики и парни с гармониками и „тальянками“ толпятся здесь с утра до ночи; одни только глядят да любуются на чужое веселье, другие веселятся сами. Первенствующую роль занимают здесь, разумеется, девушки, которые без устали катаются с парнями».

На святой неделюшке

Повесили качелюшки.

Сначала покачаешься,

Потом и повенчаешься.

На горе стоят качели,

Пойду покачаюся.

Нынче лето отгуляю,

Зимой повенчаюся.

Скоро Пасха придет,

Кто нас покачает?

Как у нонешних ребят

Веревок не бывает!

С Пасхи гуляния молодежи переносятся на открытый воздух: пляшут, водят хороводы, затевают игры на лужайках за околицей, на лесных полянах, в конце деревенской улицы.

На середину лужка «выходит молодец – запевало и с помощью других начинает песню:

При компаньи мало стало, Веселиться не с кем стало! Ой, братцы, мало нас, Ой, дружки, немножко!

Ты, Феденька, поди к нам, Ехремыч, приступись! Ой, братцы, мало нас, Ой, дружки, немножко!

и т. д. до тех пор, пока не пригласит всех присутствующих молодцев. Затем таким же образом вызывают девиц. После этого, взявшись за руки, образуют круг, который движется то в ту, то в другую сторону и поют:

У Казани у реки озеро воды.

Молодец коня поил, коня воронова.

Коль водицу конь не пьет,

Молодца горе берет.

В карман ручки он сует,

С рублик денег достает.

С рублик денег достает,

Красным девкам подает.

Одна девушка смела

К молодчику подошла,

С парня рубличек взяла,

В караван гулять пошла.

В караване на лужке

Целоваться всем в кружке.

После этих слов играющие целуются»

(Алтайский край).

В русских западных губерниях на Пасху совершался еще один обход дворов, напоминающий святочное колядование (нередко он и назывался «зеленые святки»). Там, где этот обряд жил активной жизнью, исполнялся он группой мужчин – воло-чебников:

Ну-те, братцы-товарищи! Собирайтесь до кучечки! Пройдемте в тое село, Поздравим их с праздником, Их с праздником, с Христовым днем, С Христовым днем, красным яйцом!

В том селе лежит брусья, Лежит брусья тесовая, Тесовая, дубовая. На том брусье сидят мужи, Сидят мужи, мужи честные,

Рядят раду, раду добрую: «Ну-те, братцы-товарищи! Дожидаемся мы двух праздников, Двух праздников веселеньких:

Первый праздник – свет Егорий, Другой праздник – свет Никола, Свет Егорий с шелковой травой, Свет Никола с засевочком, С засевочком с овсяненьким». «Ну те, братцы-товарищи! Собирайтесь до кучечки! Будем радить раду добрую: Кому у нас, братцы, запахивать, Запахивать и засевать?» – «Запахивать пану Ивану, Засевать его брату!»

И не шум шумит, и не гром гремит,-

Христос воскрес на весь свет![43]

Идут-бредут волочебнички,

Это не волочебнички – разбойнички.

«Хозяинушка ты наш батюшка!

Ай спишь ты лежишь, али так лежишь?

Подари ты нас, волочебников!

Наши дары не велики, малы -

Пару яиц да и рюмку вина,

Рюмку вина да кусок пирога!

Не хочешь дарить – пойдем ты с нам,

Кий волочить, людей смешить!

Хозяинушка наш батюшка!

Что у твоем дворе случилося?

Зажги огонь, сходи ты на двор.

На твоем дворе три радости:

Перва радость – коровка телилася,

Друга радость – овечка ягнилася,

Припев повторяется после каждой строки.

Третья радость – кобыла жеребилася.

Корова телила телочку,

Овечка ягнила ярочку,

Все ярочки по парочке,

Твоим дочкам на приданочки.

Кобыла жеребила коника,

Коника все вороника!

Сходи в гумно, там три праздника: Первый праздник – Христов день, Второй праздник – Егоров день, А третий праздник – Илья-пророк. Он межи сжинал, стоги ставил». Христос воскрес на весь свет!

Волочебникам выносят яиц, сала, денег, пирогов, молока и пр. В адрес скупого хозяина могли прозвучать очень неприятные слова, которых боялись:

Кто не даст нам яйца – околеет овца, Не даст сала кусок – околеет телок, Нам не дали сала – коровушка пала.

На Пасху нередко посещали кладбища – ходили христосоваться с покойниками. На могилах оставляли крашеные яйца, немного хлеба и пива.

<p>РАДУНИЦА

К этому дню относится пословица: «На Радуницу утром пашут, днем плачут, а вечером скачут», означающая, что после Пасхи вплотную приступают к сельскохозяйственным работам в поле, что Радуница – это день, когда обязательно ходили на могилы (один из главных родительских дней), а к вечеру веселились.

Блинцами от родительской кормят овец, чтоб ягнились.

Вывози навоз в родительску, хлеб уродится.

«Радуница была праздником всенародным. Вся деревня выходила на кладбище к могилам своих близких. Женщины на могилах причитали… На могилы приносили еду и питье: кутья, пироги, калачи, блины, сырники, крашеные яйца, вино, пиво, канун (род браги) и т. д. Едой делились с покойниками: яйца, блины и прочие угощения крошили на могилах и оставляли их там. На могилы лили масло, вино, пиво; все это делалось „мертвым на еду“. По могиле катали яйца.

<p>КРАСНАЯ ГОРКА

Первое воскресенье после Пасхи, последний день пасхальной недели.

В ряде мест к Красной горке старались подогнать свадьбы, день этот считался счастливым для вступающих в брак.

В Калужской губернии в старые времена это воскресенье было отведено для встречи весны. «Соломенное чучело, укрепленное на длинном шесту, ставится на горке; кругом его собираются женщины и мужчины. После песен садятся вокруг горки, угощают друг друга яичницами. Вечером сжигают чучело с песнями и плясками».

«Красная горка считается девичьим праздником, и так как в этот день происходят свадьбы и идет усиленное сватовство, то на игры являются обыкновенно все девушки до единой (конечно, в лучших нарядах, потому что в этот день происходит выбор женихами невест). Считается даже дурной приметой, если какой-нибудь парень или девушка просидят на Красную горку дома: такой парень или совсем не найдет себе невесты, или возьмет рябую уродину; а девушка или совсем не выйдет замуж, или выйдет за какого-нибудь последнего мужичонка-замухрышку».

Начинались хороводы, пляски с «наборных» песен:

Как на улице дождик накрапывает, Хоровод красных девок прибывает. Ох вы, девушки, поиграйте! Уж как вы, холостые, не глядите: Вам гляденьицем девушек не взяти, Уж как взять ли, не взять ли по любви, Что по батюшкину повеленью, Что по матушкину благословенью.

По саду, по садику Два мальца ходят, Они ходят-гуляют И девок выбирают: «Распожалуйте, девчата, С нами погулять!»

Не шелковая травинка Окол пенья вьется, Красавица девушка Дружка не дождется. Я ждала два месяца, Подожду денечек: Не воротится ль назад Миленький дружочек? Встретила, заметила Своего любезного: «Ты пожалуй, молодец, В нашу круговую, Выбирай-ка, удалой, Девицу любую».

До позднего вечера звучали песни и водились хороводы.

«Сведи, маменька, в хоровод гулять,

В хоровод гулять, невест выбирать».

«Выбирай-кося, добрый молодец,

Самолучшую дочь дворяночку».

Дочь дворяночка выходила к нам,

Выходила к нам, говорила нам:

«Добрый молодец, не жена тебе,

Твоему дому не хозяюшка,

Белым рученькам не заменушка».

«Сведи, маменька, в хоровод гулять,

В хоровод гулять, невест выбирать».

«Выбирай-кося, добрый молодец,

Самолучшую дочь мещаночку».

Дочь мещаночка выходила к нам,

Выходила к нам, говорила нам:

«Добрый молодец, не жена тебе,

Твоему дому не хозяюшка,

Белым рученькам не заменушка».

«Сведи, маменька, в хоровод гулять,

В хоровод гулять, невест выбирать».

«Выбирай-кося, добрый молодец,

Самолучшую дочь крестьяночку».

Дочь крестьяночка выходила к нам,

Выходила к нам, говорила нам:

«Добрый молодец, я жена тебе,

Твоему дому я хозяюшка,

Белым рученькам заменушка».

«Родна маменька, я женат хожу,

Я женат хожу, с женой гуляю,

Где ни сойдемся, там обнимемся,

Где ни встретимся – поцелуемся».

У ворот трава притолочена,

Я у батюшки запоручена,

Запоручена я за крестьянина.

Уж как мне бы, младой, не хотелося,

Моему сердцу не раделося:

Ведь крестьянин-то он орать станет,

А мне, молодой, да боронить велит.

У ворот трава притолочена,

Я у батюшки запоручена,

Запоручена я за поповича.

Уж как мне, младой, не хотелося,

Моему сердцу не раделося:

Попович-то да он писать станет,

А мне, младой, огонь светить.

У ворот трава притолочена,

Я у батюшки запоручена,

Запоручена я за гудочника.

Уж как мне, младой, захотелося,

Моему сердцу зараделося:

Как гудочник-то станет в гудок играть,

А как я, млада, буду песни петь.

Красная горка в Северном Поволжье называлась «кликуш-ным воскресеньем», так как в этот день односельчане ходили к домам молодоженов – «окликать молодых», которые за пение выносили по яйцу и по стопочке.

Позволь нам, хозяин,

Позволь, господин,

Нам вдоль улицы пройти,

Дом хозяина найти,

Позволь на ступенечку ступить,

На другую переступить,

За колечко побренчать,

Молодых повеличать!

Уж вы дайте знать,

Молодых-то как назвать?

Выходи-ка, молодая,

На парадное крыльцо,

Выноси-ка, молодая,

Нам по пряничку,

По стаканчику пивца,

На закуску пирога.

(Костромская губ.)

Вьюница-молодица! Выходи на крыльцо, Выноси красное яйцо! А не вынесешь яйцо. Разломаем все крыльцо! (Ярославская губ.)

Нижегородские окликальщики исполняли вьюнишные песни молодоженам накануне Красной горки, в пасхальную субботу. Их вьюнишники отличались большими размерами (до 150–180 строк), особым колоритом, яркой поэтической символикой и отчетливым ритуальным смыслом. Не приводя самых длинных вьюнишных окликаний, дадим в качестве примера два текста, где содержатся в сжатом виде основные мотивы вьюнишников:

На горе было горе, У Ивана на дворе. Вьюнец-молодец, Вьюница, эй, молодая!1 Вырастало деревце Да кипарисовое. Как во этом деревце Да три угодьица: По вершине деревца

Да соловей песни поет, Посередь-то деревца Да пчелы яры гнезда вьют. По корень-то деревца Да тут беседушка стоит, Во беседушке сидит Да удалой-от молодец, Молодой-от молодец Да Иванушка господин. Иванушка господин Да с молодой своей женой, С молодой своей женой Да с Прасковьей молодой.

У Василья во дворе

Вырастало деревцо,

Вьюница молодая![44]

Вырастало деревцо

Кипаристо-высоко,

Кипаристо-высоко,

Оно листьем широко,

Оно листьем широко,

Златоверховато.

Что во этом деревце

Три угодья хороши:

Во комли-то деревца

Кровать нова тесова,

Кровать нова тесова,

Перинушка пухова,

Перинушка пухова,

Подушечка парчева.

На перине пуховой,

На подушечке парчевой,

На подушечке парчевой

Спит вьюнец-молодец,

Спит вьюнец-молодец

Со вьюницей со своей,

Со вьюницей со своей

Со Прасковьей госпожой.

Ты поди-тка буди

Свою молоду жену,

Прасковью госпожу,

Дочь Ивановну!

«Отвыкай, отвыкай

Своеё стороны

Своеё стороны

Свово батюшки,

Свово батюшки,

Своей матушки!

Привыкай, привыкай

Ко моей стороне,

Ко моей стороне,

К мому батюшке,

К мому батюшке,

К моей матушке!»

«Я ко свекру привыкала,

Я рубашечки шивала,

Я к свекрови привыкала,

Я кросенца дотыкала,

А к деверьям привыкала,

Воды на руки давала,

Я к золовкам привыкала,

Русы косы плела,

Я ткала, я пряла,

Я шелком шила,

Я шелком шила

И по золоту ходила!»

Отпирай, отпирай

Все окованы концы!

Вынимай, вынимай

Все парчовы кошели,

Все парчовы кошели,

Все кошелочки,

Все кошелочки,

Все мошоночки!

Оделяй, оделяй

Нас певцов-молодцов!

Нас певцов-молодцов

Хоть по денежке,

Хоть по денежке,

По копеечке,

Либо по склянице вина,

Либо пива ендова!

Покатися, яйцо,

С высокого терему!

С высокого терему,

Не сшибися с шолому!

<p>ФОМИНА НЕДЕЛЯ

Первая неделя после Пасхи.

В понедельник или вторник на Фоминой неделе церковью установлено поминовение умерших. Служат панихиды и ходят на кладбище.

Фомино воскресенье часто называется сроком найма «ка-зачих» – женщин, девушек для оказания всяческих услуг по дому, особенно в страдное весенне-летнее время.

«Казачиха лето прожила да и жениха себе купила», – говорят в Архангельской губернии о девушке, нанимавшейся в ка-зачихи и заработавшей себе на приданое.

В казачихах-то – не дома, Спать-то не повалишься. На часок повалишься, На весь век закаешься.

Дролечка, женись, женись, Не бери девок ничьих. Меня выкупи из горюшка, Из бедных казачих.

В казачихах будешь жить, Надо каждому служить: Старому и малому, Среднему, последнему, Ласково словечико Хозяйке из сердечика.

Я в чужих людях живу, По востру ножику хожу. Ножик гнется во дугу, Ничем потрафить не могу.

<p>ПРЕПОЛОВЕНИЕ

Середина срока между Пасхой и Троицей, т. е. 25-й день после Пасхи.

Уже в прошлом веке этнографы отмечали, что «праздник Преполовения принадлежит к числу тех, истинное значение которых почти совершенно непонятно для народа». Крестьянин, надо полагать, и не особенно страдал от этого. Он по-своему интерпретировал церковные положения и символы, приурочил к празднику те действа, которые, с его точки зрения, должны были способствовать росту трав и хлебов, здоровью людей и скота.

Православная церковь в день Преполовения молится «о напо-ении всех жаждущих спасения водами благочестия», в крестьянской России совершается обряд освящения воды на реках, озерах, в колодцах – и вода эта считается целительной, жители деревень в сопровождении священника отправляются на поля, засеянные хлебом, и священник окропляет нивы святою водой, а крестьяне молятся всевышнему о ниспослании обильного урожая.

Нельзя сказать, чтобы народ совсем равнодушно относился к непонятным терминам, названиям. Всегда находились люди, которые пытались докопаться до подлинного смысла слова, и тогда возникали легенды, предания. Так случилось и с праздником Преполовения, объяснение которому дает следующая легенда.

«Один раз гнались за Богородицей разбойники, а она была с младенцем на руках. Бежала, бежала Богородица, глядь – река. Она и бросилась в воду, рассчитывая переплыть на другую сторону и спастись от погони. Но с младенцем на руках плыть было бы трудно, потому что грести приходилось только одной рукой. Вот и взмолилась Богородица своему младенцу: „Сын мой милый, дай ты мне третью руку, а то плыть мне невмоготу“. Младенец услышал молитву матери, и появилась у нее третья рука. Тогда уж плыть было легко, и Богородица благополучно достигла противоположного берега». Благодаря этой легенде (а может быть, она сама явилась результатом осмысления слова) русские крестьяне называют праздник Преполовения «Преплавлением» (от слова «переплыть»).

<p>ВОЗНЕСЕНИЕ

На сороковой день после Пасхи церковь праздновала «вознесение» Христа на небо.

Вознесение с дождем, Илья с грозой.

В народном календаре и этот праздник наполнялся аграрным смыслом. Вознесение понималось совершенно конкретно, как «рост», «подъем», «восхождение», с таким толкованием связаны и обряды вознесеньего дня.

Повсеместно на Вознесение пекли из теста «лесенки». В Ярославской губернии «лесенки» делались обязательно с семью ступеньками, по числу семи небес Апокалипсиса. Когда-то эти лесенки «освящались в церкви, относились на колокольню и бросались вниз на землю. При этом, конечно, гадали о том, на какое из семи небес суждено попасть гадающему. Когда все семь ступенек оставались целы, это указывало гадальщику прямой путь на небо, и наоборот: если лесенка разбивалась в мелкие куски, то тем самым обнаруживала страшного грешника, который ни на одно из небес не годится».

Однако такое употребление хлебных лесенок было редким. Обыкновенно «после обеда мужики, бабы и девки идут все на свои ржи в поле. Там всякий у своей нивы, помолясь на все четыре стороны, бросает лесенку вверх, приговаривая: „Чтобы рожь моя выросла так же высоко“. После этого лесенки съедались».

В Кадниковском уезде Вологодской губ. «к рогулькам из теста (которые также называются „лесенками“) прибавляют еще особое печенье – сочни с овсяной крупой, называемые „христовыми окутками“ – всегдашней принадлежностью всякой крестьянской обуви, неизбежной при хождениях и восхождениях».

В ярославских селениях «молодежь выносит и ставит украшенные березки на межах полей, где они стоят до конца жатвы. Около них веселятся, кидают вареные яйца, катаются и говорят:

– Уродись, рожь, чиста и высока!»

Девушки и девочки-подростки Тарусского уезда Калужской губ. на Вознесение гурьбой отправляются в поле со съестными припасами «и там во ржи изготовляют себе яичницу, и, когда ее едят, бросают вверх ложки, приговаривая: „Как высоко ложка летает, так бы высоко рожь была“.

Под Москвой молодежь «с яйцами и блинами отправляется в поле; каждый отыскивает свою полосу, подбрасывает раза три яйцо кверху, потом разбивает его, откусывает от яйца и от блина по куску, а остальное зарывает в полосу, при этом говорят:

Христос, полетишь на небеси, Потяни нашу рожку за колоски».

К Вознесению в ряде мест приурочивались некоторые приметы, обряды, связанные с кукушкой.

Как правило, около Вознесения начинает колоситься жито и замолкает кукушка, отчего в народе говорят: «Кукушка подавилась житным колоском»; «И рада бы весна на Руси вековать вековушкой, а придет Вознесеньев день, прокукует кукушкою, соловьем зальется, к лету за пазуху уберется».

На Вознесенье совершался обряд «крещения и похорон кукушки», который продолжался от одного до трех дней. Это был сугубо женский, точнее, девичий обряд, совершавшийся тайно, никто посторонний (мужчины, парни, взрослые, дети) не должен был знать места «крещения» и захоронения кукушки. Изготовляли кукушку из пучка травы «кукушкины слезки», придавая ей человекообразный вид, иногда в этой роли выступали просто ветка, букет, венок, иной раз шили тряпичную куклу. «Кукуш-ка»-кукла из тряпок или из травы наряжалась в девичий наряд (сарафан, рубаха, платок), украшалась лентами, цветными лоскутками, бусами.

«Крещение» кукушки происходило под березой, куклу сажали на ветку или ставили под деревом, покрывали платком и три раза перекрещивали. Последнее было далеко не обязательно, собственно под «крещением кукушки» понималось кумле-ние девушек: девушки целовались, менялись крестами, бусами, платками, затем ели яйца, а скорлупки в Тульской губ. развешивали на ветках деревьев и кустов. Кумление сопровождалось специальными «кумитными» песнями:

Кума с кумой, Покумимся! Чтобы нам весь год Не бранитися. Побранимся – Грешны будем, Кукушечке Тошно станет! (Калужская губ.)

Ты кукушка ряба, Ты кому же кума? Покумимся, кукушка, Покумимся, голубушка, Чтоб нам с тобой не браниться!

Кума, не драться! Кума, не бороться! Кума, помириться! Покумимся, кума, Подушимся, душа! Не браниться нам, кума, До Троицына дня! (Владимирская губ.)

«Кукушечка, Кукушечка, Птичка серая Рябушечка, Кому ты кума, Кому кумушка?» «Красным девушкам И молодушкам!» Иде девки красны шли, Там и рожь густа, И ужиниста, И умолотиста! Иде бабы прошли, Там и рожь пуста, И неужиниста, И неумолотиста!

Хоронили кукушку или в тот же день после кумления, или на следующий, а то и через день. Если кукушку из травки зарывали в землю, то делали это одна-две выбранные девушки в тайном месте; если же кукушку оставляли на дереве, то здесь же все участницы обряда устраивали совместную еду, пели веселые песни, после чего расходились по домам.

<p>СЕМИК и ТРОИЦА

Один из самых главных, ответственных периодов народного земледельческого календаря падает на седьмую неделю после Пасхи. Неделя эта носит название «семиковой», «русальной», «зеленой», «грязной», особо отмечены три ее дня: Семик, приходящийся на четверг; родительская суббота; Троица – воскресенье, 50-й день после Пасхи.

Семик – седьмой четверг после Пасхи считался очень большим праздником, он открывал сложный комплекс обрядов, знаменующих прощание с весной и встречу лета, прославляющих зеленеющую землю с центральным персонажем – березкой.

Селения на этот небольшой отрезок времени буквально преображались: дома и улицы украшаются срезанными березками, ветками, цветами. На Троицу прихожане являются на обедню в церковь с букетами полевых цветов, а пол в храме устилается свежей травой.

Те, кто придерживался старинных обычаев, утром посещали кладбища, где и встречали семик. Веселье начиналось после обеда. Молодежные гулянья, игры, хороводы происходили или в лесу, вокруг березки, или в деревне, куда с песнями вносили срубленное и украшенное деревце.

По традиции в Смоленской губернии в семик шли с березкой под песню:

Ой, где девки шли, там и рожь густа, Ой, где вдовы шли, там трава росла, Что трава росла высока, зелена; Где молодушки шли, там цветы цветут, Ну цветут цветы по всей улице, По всей улице да по бережку, Что по бережку под кусточками.

Во владимирских деревнях «накануне семика девушки рубят березку, украшают ее лентами, а в самый семик они вместе с парнями, которые несут березку, ходят с нею по полю, распевают песни и потом бросают ее в рожь».

Береза моя, березонька! Береза моя белая, Береза моя кудрявая! Стоишь ты, березонька, Осередь долинушки. На тебе, березонька, Трава шелковая. Близ тебя, березонька Красны девушки, Красны девушки Семик поют, Под тобою, березонька, Красны девушки, Красны девушки Венок плетут.

«В Саратовской губернии для празднования семика избирался особый дом, куда приносили разных припасов для пира, не забывая солода и хмеля; варится брага, затирается, заквашиваемая и сливаемая при пении веселых песен. В самый же семик, в полдень, начинается торжество. Посреди двора воткнуто срубленное с ветвями и листьями дерево, под которым стоит горшок с водою. Девицы ходят по двору или сидят, а мальчуганы держат в руках заготовленные кушанья, другие – ведро с пивом на палке. Более веселая, бойкая девушка подходит к дереву, опрокидывает горшок с водою, выдергивает дерево из земли и затягивает песню. С пением:

Ио, ио, семик-троица,

Туча с громом сговаривалась:

Пойдем, гром, погуляем с тобой,

Во ту слободу, в Радышевчину,[45]

Ио, ио, семик-троица! —

идут в лес, где происходит пир».

На обширной русской территории троичный обряд с молодым деревом справлялся, разумеется, неодинаково, каждая губерния и даже деревня имела свой набор и последовательность действий, свой обязательный песенный репертуар, при том что основные элементы обряда сохранялись. К числу таких элементов относятся: выбор и украшение дерева, совместная трапеза под ним, завивание венков, кумление, срубание дерева с последующим уничтожением его, хороводные песни и игры под ним, гадание на венках, брошенных в воду.

Как это происходило на самом деле, в конкретных условиях русской деревни прошлого века, покажут приводимые ниже примеры.

В большинстве деревень Дмитровского уезда Московской губернии «в среду перед Троицей девушки отправляются выбирать – „заламывать“ березки, а на другой день, в семицкий четверг, или же в субботу, с яичницей и пивом идут завивать выбранные березки. Каждая приносила с собой глазок яичницы. После того как все березки завиты, яичницы размещались вокруг одной березки, а девушки, взявшись за руки, водили хоровод под следующую песню:

Березка, березка, Завивайся, кудрявая, К тебе девки пришли, Пироги принесли Со яичницею».

Березонька кудрявая, Кудрявая моложавая, Под тобою, березонька, Все не мак цветет, Под тобою, березонька, Не огонь горит, Не мак цветет – Красные девушки В хороводе стоят, Про тебя, березонька, Все песни поют.

На поляне, на лугу Гнулася березонька. Завивали девушки, Лентой украшали, Березку прославляли: «Белая березонька, Ходи с нами гулять, Пойдем песни играть!» (Владимирская губ.)

Березка девушкам

Приказывала,

Ой лялё-лялё, Всё приказывала:

«Придите вы, девушки,

Придите вы, красные! Ой, лялё-лялё, Придите, красные!

Сама я, березынька,

Сама я оденуся, Ой, лялё-лялё, Сама оденуся,

Надену платьико,

Все зеленое,

Ой, лялё-лялё, Все зеленое,

Усе зеленое, Всё шелковое,

Ой, лялё-лялё,

Всё шелковое! Ветрик повеет – Всё шуметь буду,

Ой, лялё-лялё,

Всё шуметь буду, Дождичек пройдет – Лопотать буду,

Ой, лялё-лялё,

Всё лопотать буду, Солнце выблеснет – Зеленеть буду,

Ой, лялё-лялё,

Всё зеленеть буду». Не радуйся Ни кленье-дубье,

Ой, лялё-лялё,

Ни кленье-дубье, Только радуйся Да белая береза,

Ой, лялё-лялё,

Белая береза, Белая береза, Горькая осина,

Ой, лялё-лялё,

Горькая осина! Идут к тебе Девки красные,

Ой, лялё-лялё,

Девки красные,

Девки красные, Косы русые,

Ой лялё-лялё,

Косы русые, Несут тебе Горелку горькую,

Ой лялё-лялё,

Горелку горькую,

Горелку горькую, Скрипку звонкую,

Ой лялё-лялё,

Скрипку звонкую, Скрипку звонкую, Яишню смачную,

Ой лялё-лялё,

Яишню смачную! (Смоленская губ.)

Мы завьем венки Мы на все святки, Мы на все святки, На все празднички, На все празднички На Духовые, На Духовые, На венковые. (Смоленская губ.)

Кто не идет Венков завивать, Положь того Колодою дубовою, Детей его Курчижкою сосновою! Кто венков не вьет, Того матка умрет! А кто вить будет, Того жить будет! (Смоленская губ.)

В некоторых селах и деревнях начала прошлого столетия пекли «для девиц козули, род круглых лепешек с яйцами в виде венка. С козулями они идут в лес, где с песнями завивают ленточки, бумажки и нитки на березе, на коей завязывают еще ветки венками».

Пойдем, девочки, Завивать веночки! Завьем веночки, Завьем зеленые. Стой, мой веночек, Всю недельку зелен, А я, молодешенька, Увесь год веселешенька! Святой дух Троица! Позволь нам гуляти, Венки завивати! Завью я веночек На круглый годочек, Кругло наше поле, Кругло невеличко, На нем ягод много, Зрелых и спелых, Ну я, млада, брала Ох, в фартушок клала, Зрелки на тарелку, Зеленушки в фартушки. Зрелки родному батьке, Зеленушки все свекру, Чтоб он подавился, Со мной не бранился. (Тверская губ.)

В Сибири вершины березок пригибали к траве и делали «косы», связывая эти вершины с травой.

Не радуйтесь, дубы, Не радуйтесь, зеленые, Не к вам девушки идут. Не к вам красные, Не вам пироги несут, Лепешки, яичницы, Ио, ио, Семик да Троица!

Радуйтесь, березы, Радуйтесь, зеленые, К вам девушки идут, К вам пироги несут, Лепешки, яичницы, Ио, ио, семик да троица!

Ты не радуйся, осина, А ты радуйся, береза: К тебе девки идут, К тебе красные идут Со куличками, со яичками!

Завивайся ты, березка, Завивайся ты, кудрявая, Мы к тебе пришли Со яичками, со куличками. Яички-те красные, Кулички-те сдобные.

«Семик, Семик, Троица, Пресвятая мать Купальница, Ты на чем приехала?» «На овсяном зерночке, На оржаном колосе!» (Владимирская губ.)

В Семик нижегородская молодежь «рядит в „девицу“ березу, а девку или парня – в шутовской наряд барабанщика», все вместе отправляются на луг, идут ряженые – человек и дерево. На лугу становятся в круг и поют плясовую песню про притоптанную травушку.

«Травина ли моя,

Травинушка шелковая!

Еще кто же траву притоптал?»

«Притоптали меня,

Травинушку шелковую,

Да все девушки,

Да все красные,

В зеленом саду гуляючи,

Золотым мячом играючи,

Все себя же утешаючи».

Еще в записях XVIII века говорится о том, что «поселянки, собравшись в рощи, нагибают молодые плакучие березки, свивают из них венки и попарно подходят сквозь их целоваться, приговаривая:

Покумимся, кума, покумимся, Нам с тобою не браниться, Вечно дружиться».

«Обряд кумления совершался девушками в лесу после завивания березок… Ветки березок загибаются в круг, так что образуются венки, или венки из березок или трав и цветов навешиваются на березки. К этим венкам девушки подвязывали свои крестики, затем сквозь венки целовались, менялись крестами и пели песни, содержанием которых является призыв к кумлению. Покумившиеся девушки считаются подругами на всю жизнь или до следующего кумления через год с другой девушкой, или на срок праздника. Кумятся все девушки, присутствующие при обряде»

Кумушка, голубушка, Серая кукушечка! Давай с тобой, девица, Давай покумимся! Ты мне кумушка, Я тебе голубушка! Кумушка, голубушка, Горюшко размыкаем! Будешь мне помощница, Рукам моим пособница!

Во время кумления «девушек-подростков приветствуют обыкновенно так: „Еще тебе подрасти да побольше расцвести“, а девице заневестившейся говорят: „До налетья (следующего года) косу тебе расплесть надвое, чтобы свахи и сваты не выходили из хаты, чтобы не сидеть тебе по подлавочью (т. е. в девушках)“, а бабам пожелания высказываются несколько иного характера: „На лето тебе сына родить, на тот год сам-третьей тебе быть“. Девушки свои пожелания шепчут друг другу на ухо».

Что ты, белая береза,

В чистом поле не шумишь?

Что ты, белая хороша, Со мной дела не решишь? (Тверская губ.)

В Семик в Саратовской губернии устраивают в лесу пир. «По завиванию венков, после кумовства, выбирают подбрасыванием вверх платков старшую куму, которая и носит это название в продолжение целого дня. Потом возвращаются веселым хороводом в село с тем, чтобы в Троицын день снова прийти в тот же лес развить свои венки. Каждая пара рассматривает, завял или еще свеж ее венок; по нему судят о своем счастье или несчастье. Кроме того, свивают еще венки и для своих родных, испытуя и их судьбу».

Пойдем, девки, В зелену рощу,

Пойдем, девки! Совьем, девки, Себе по веночку,

Совьем, девки! На мне венок Не сохнет, не вянет

На мне венок! По мне дружок Не тужит, не плачет

По мне дружок! (Смоленская губ.)

Вью, вью колечко На батюшка, Другое колечко На матушку, Третье колечко Сама на себя, Четверто колечко На своего старика. (Костромская губ.)

«В Троицын день девушки спрашивают у кукушки, когда она кукует, долго ли еще быть им в доме отца. Сколько раз прокукует кукушка, столько лет и ждать им замужества».

Местами в Валдайском уезде Новгородской губ. «в день Троицы вяжут небольшие веники, и с ними ходят в села к обедне. После одной отправляются на могилы своих родителей, чтобы, как говорят, „попарить родителей“.

Посещение на Троицу могил – обычай очень древний. Знаменитый Стоглавый собор 1551 года, осуждая этот языческий праздник, отмечал: «В троицкую субботу по селам и по погостам сходятся мужи и жены на жальниках и плачутся по гробом с великим причитаньем. И егда начнут играти скоморохи, и гудцы и перегудники, они же, от плача переставше, начнут скакати и плясати и в долони бити и песни сатанинские пети…»

Итак, троицкая суббота, как правило, посвящалаь умершим. Воскресенье же вновь проводили в лесу, вокруг березки. «После обедни девушки меняют свой наряд на лучшие платья, на голову надевают свежие березовые венки, переплетенные цветами, и в таком уборе идут в лес развивать березку. При-шедши туда, они становятся в кружок около завитой березки, и кто-нибудь из них срубает ее и устанавливает посреди кружка. Тут все девушки подходят к березе и начинают ее украшать лентами и цветами. Далее открывается триумфальное шествие девушек попарно; а впереди всех одна из них несет березку, и таким образом обносят ее кругом всей деревни. Пришедши в которую-нибудь из улиц, они втыкают березку в землю и начинают водить вокруг нее хороводы, тут присоединяются к ним парни, и все хором поют». К вечеру снимают с деревца ленты и отламывают по прутику, вырывают его из земли и «тащат уже к речке, как преступника, топить, несут по улице целой толпой, кто за какой сучок ухватится и, пришедши на берег, бросают ее в воду с криком: „Тони, Семик, топи сердитых мужей!“, и несчастная березка ‹…› плывет туда, куда понесет ее течение воды» (Владимирская губ.).

Да уж вы милые девушки мои,

Да вы подруженьки мои!

Да вы зачем меня да раздеваете?

Да чем же, чем же вам да разглянулася?

Да я кудрявая, да я нарядная была,

А теперь, березынька, да оголенная стою.

Все наряды мои да подаренные,

Все листочки мои, да все свернулися!

Вы подруженьки мои, да отнесите вы меня,

Киньте-бросьте вы меня да в речку быструю,

И поплачьте надо мной да над березынькой!

(Пермская губ.)

Своеобразным ответом на вопросы этой песни-причитания служит смоленская троичная песня:

Мы у поле были, Венки развили,

Венки развили,

И жито глядели. «Зароди, боже, Жито густое,

Жито густое,

Колосистое, Колосистое, Ядристое!»

А святой Илья

По межам ходит, По межам ходит Да житушко родит, —

Тое житушко

На пивушко, Дочек отдавать, Сынов женить,

Сынов женить

И пиво варить!

Наряженная, опетая, накормленная, прославляемая в течение нескольких дней, березка должна была отдать всю свою силу начинающему зеленеть полю, способствовать урожаю и соответственно – благополучию людей.

В Московской губ. ветки от троицкой березки не выбрасываются, «а втыкаются над воротами во дворе для охраны скота или кладутся в сусек для охраны от мышей. Для этого же они впоследствии кладутся под снопы хлеба, под сено и в картофельные ямы».

Не менее важное и увлекательное действо семиковой, троицкой недели – гадание по венкам.

В воронежских селах в Троицын день «вьют венки с известными песнями и потом эти венки бросают в воду. Чей венок пристанет к берегу, та останется в девках, чей уплывет, та выйдет замуж, чей потонет, та умрет».

Одно и то же «поведение» венков в разных местах, понималось по-разному. Так, потонувший венок мог означать смерть, измену или конец любви, а также противоположное – свидетельствовать о том, что милый помнит и тоскует.

Пойду на Дунай на реку, Стану на крутом берегу, Брошу венок на воду, Отойду подале, погляжу: Тонет ли, не тонет ли Венок мой на воде? Мой веночек потонул, Меня милый вспомянул. «О свет, моя ласковая! О свет, моя приветливая!»

Кумушки, голубушки!

Пойдете вы в венки,

Возьмите й меня!

Сорвете вы по цветику,

Сорвите и мне.

Совьете вы по веночку,

Совейте и мне.

Пойдете вы на Дунай-речку,

Возьмите и меня.

Покидайте на Дунай веночки,

Киньте и мой.

Все венки поверх воды,

А мой потонул.

Усе дружки с Москвы пришли, А мойго й нет.

(Смоленская губ.)

<p>ДУХОВ ДЕНЬ

Пятьдесят первый день после Пасхи, или первый понедельник после Троицы.

Духов день в народном календаре очень трудно отделить от предшествующей Семицкой недели. Именно к Духову дню приурочивалось в некоторых местах развивание венков, в Сибири в Духов день «вечером, сняв убранство, березку топили в Ангаре». С Духовым днем связаны поверья и обряды вокруг русалок, а весь период с понедельника на троицкой неделе до понедельника следующей недели назывался «русальной неделей» и считался временем, когда русалки выходят из воды, играют, качаются на деревьях и заманивают прохожих, чтобы их защекотать.

Русалки – это души утопленниц или детей, умерших некрещеными.

На смоленской земле полагали, что русалки «до Духова дня живут в водах; на Духов день русалки выходят из своих жилищ и плещутся на поверхности воды. Иногда русалки могут заходить и далеко от места своего обитания, в леса и рощи. Цепляясь волосами за сучья и стволы, если эти деревья согнуты бурею, они качаются как на качелях, с криком „рели-рели!“ или „гутынь-ки-гутеньки!“ ‹…› Остерегаются купаться на Духов и Троицын день»; уверены, что на грязной неделе «опасно одному ехать чрез засеянное рожью поле: русалки могут напасть и замучить». Есть и средство избавиться от русалок во время нападения: «нужно начертить на земле крест, который обвести кругом чертою; в этом кругу и стать. Русалки тогда не подступятся; походят, походят около черты, а потом и спрячутся».

В той же Смоленской губернии крестьяне были убеждены, что русалку можно поймать и привести домой. Вот одна былинка, записанная на рубеже XIX–XX веков:

«Мой прадед, – рассказывал крестьянин, – пошел однажды на русальной неделе в лес лыки драть; на него там напали русалки, а он быстро начертал крест и стал на этот крест. После этого все русалки отступили от него, только одна все еще приставала. Прадед мой схватил русалку за руку и втащил в круг, поскорее набросив на нее крест, висевший у него на шее. Тогда русалка покорилась ему; после этого он привел ее домой. Жила русалка у прадеда моего целый год, охотно исполняла все женские работы; а как пришла следующая русальная неделя, то русалка снова убежала в лес. Пойманные русалки, говорят, едят мало – больше питаются паром и скоро бесследно исчезают».

В представлении крестьян других губерний, русалки «ночью при луне, которая для них ярче обычного светит, качаются на ветвях, аукаются между собой и водят веселые хороводы с песнями, играми и плясками. Где они бегали и резвились, там трава растет гуще и зеленее, там и хлеб родится обильнее».

Любопытную историю про встречу с русалкой услышал один из собирателей в Читинской области уже в наше время:

«Две бабки с гостей шли. Одна теть Шура наша была. До мостика дошли, смех услышали. Интересно им стало, решили, что девки с парнями балуются. Подошли поближе, видят: девка в воде стоит, волосами трясет и хохочет. А смех-то такой, что страх наводит. Испугались они, и бежать. В чужой дом заскочили и – к окну. А девка волосы свои чешет и смеется. Тетка Шура как матюгнется! Девка в воду плюхнулась и замолчала, а гребень на берегу оставила.

А утром тетя Шура за водой пошла и его домой притащила. И каждую ночь ей та девка-волосатиха спать не давала: стучит то в окно, то в двери. Тетка Шура старичку одному рассказала. А он ей: «Снеси гребень-то, девка, а то русалка житья не даст». Утащила бабка гребень, и та девка к ней ходить перестала».

В середине прошлого века в селе Ульяновка Лукояновского уезда Нижегородской губернии молодежь отмечала «проводы русалки», которые одновременно понимались и как проводы весны. Участники собираются на площади в центре села, «тут кого-нибудь наряжают лошадью, подвешивают под шею колокольчик, сажают верхом мальчика и двое мужчин ведут под уздцы в поле, а позади весь хоровод с громкими прощальными песнями провожает и, придя в поле, разоряет наряженную лошадь с разными играми».

Более подробное описание этого же обряда сделано в Пензенской губернии. Здесь, «хотя ряженых бывает немного, но, – как пишет исследователь, – все умеют быть веселыми и стараются быть забавными. Один наряжается козлом, другой надевает на руки и на ноги валяные женские сапоги и изображает собой свинью (самая трудная роль), третий шагает на высоких ходулях, четвертый наряжается лошадью» или просто насаживает на длинную палку лошадиный череп, а саму палку окручивает тканью и веревкой, один конец которой остается свободным. «За этот повод уздечки берется ловкий молодец, изображающий вожака и руководящий скачками и пляской упрямой, норовистой лошади. Она брыкается, разгоняя хохочущую толпу девчонок и мальчишек, а тут же, рядом с ней, бодается козел, постукивая деревянными челюстями и позванивая подвязанным колокольчиком… Все имеющиеся налицо музыкальные инструменты принесены сюда: заливаются гармошки, трынкают балалайки, пищит скрипка, и, для полного восторга провожающих весну, раздаются громкие и звонкие звуки от ударов в печные заслонки и сковороды… Самая процессия проводов весны совершается так: впереди идут с лошадью русальщики, за ними бегут вприскочку перепачканные ребятки (это „помелешники“ или „кочерыжники“), которые подгоняют кнутами передних. В поле, за деревней, делают несколько холостых выстрелов из ружей, а в честь русалок выделяется бойкая девушка, которая с палками в руках скачет взад и вперед. Затем лошадиную голову бросают в яму до будущего года – это и есть проводы русалки и прощание с весной».

В селах Саратовской губернии проводы русалок устраивали «на заговенье перед Петровым постом», т. е. через неделю после Троицы. Здесь в обряде участвовали главным образом старухи; «они берут ржаной сноп, приделывают руки, обряжают по-бабьи, кладут на носилки, вопят и несут чучело-русалку в ржаное поле, где оставляют на меже. Во время шествия с чучелом-русалкой несколько раз поют песню:

Уж ты свет моя Кострома, Государыня Костромушка была, Не Костромушка, кумушка моя! Не покинула при нужди ты меня, При нужди, при старости».

От известной воронежской сказительницы А. К. Барышниковой (Куприянихи) был записан рассказ об обряде похорон русалки, который держался очень долго в селе Б. Верейка, и последний раз его совершали в 1936 году. Делали куклу, наряжали ее в белое, «клали на носилки. Одна из девушек изображала попа, у которого в руках было кидало – стоптанный, старый лапоть, свечи – стебли тростника. Процессия приходила на ржаное поле, и здесь куклу раздевали. Фигуру „русалки“ и палки от носилок бросали в лог у ржаного поля. Делалось это для того, по словам сказочницы, чтобы лучше рос хлеб».

Последний пример – из Зарайского уезда Московской губернии. Девушка, изображающая русалку, «в одной рубашке, с распущенными волосами, верхом на кочерге, держа в руках полено через плечо… едет впереди, а за ней идут девки и бабы, бьют в заслон. Ребятишки бегают вперед и то и дело заигрывают с русалкой, хватая ее кто за руку, кто за рубаху, кто и к кочерге прицепится, приговаривая: „Русалка, русалка, пощекочи меня!“ Вся эта толпа с русалкой впереди направляется ко ржам…» Во ржи русалка старается кого-нибудь схватить и пощекотать, другие защищают преследуемую. «Тут пойдет свалка, пока ей не удастся вырваться и схорониться во ржах. Теперь кричат все: „Мы русалку проводили, можно будет везде смело ходить!“, и разбредутся по домам. Русалка же, посидев немного, прокрадется задворками домой. Народ же до самой зари гуляет по улице».

За русалкиным заговеньем начинался Петровский пост, затем шли сами Петровки – сенокос с его работой и молодежными гуляньями и, наконец, Иван Купала – большой праздник, завершающий весенне-летние обряды, знаменующий день летнего солнцестояния и подготовку к самой важной страде – уборке урожая.

Что знала, то сказала, на нитку нанизала.

<p>Словарь устаревших и диалектных слов

Алтын – монета в три копейки. Арапчик – голландский червонец.

Аршин – русская мера длины, равная 0,71 м; линейка, планка такой длины для измерения.

Баской – красивый, нарядный.

Баять – говорить, сказывать.

Бердо – принадлежность ткацкого стана.

Бортник – тот, кто занимается бортничеством, т. е. лесным пчеловодством, добычей меда диких пчел. Бочаг – глубокая лужа, колдобина, ямина, залитая водой. Браный – узорчатый (о ткани). Братыня – братина, сосуд для пива. Брашно – еда, яство, кушанье, съестное.

Бредень, бредник – небольшой невод, которым ловят рыбу вдвоем,

идя бродом. Буява, буево – кладбище, могила. Былица – былинка, стебель травы.

Былинка – рассказ о нечистой силе, в достоверности которого не сомневаются.

Важко – тяжело, тяжко.

Варган («на кургане, на варгане») – может быть, от «ворга» – поляна,

заросшая высокой травой; покосное, открытое место в лесу. Верес – можжевельник.

Верея (веретья, верейка, вереюшка) – столб, на который навешиваются ворота; косяк у дверей, ворот. Веретье – грубая ткань из конопли.

Вертеп – пещера; притон; большой ящик с марионетками, управляемыми снизу сквозь прорези в полу ящика, в котором разыгрывались представления на тему Рождества Христова.

Вершник – верховой; едущий впереди верхом. Вечор – вчера. Виклина – ботва.

Вица – хворостина, прут, длинная ветка.

Волотки – стебли, соломинки, былинки; верхняя часть снопа с колосьями.

Воронец – брус в избе, служащий полкой.

Вырай (вирий, ирий) – дивная, обетованная, теплая сторона, где-то

далеко у моря, доступная только птицам и змеям. Вьялица – вьюга.

Гай – дубрава, роща, небольшой лиственный лес. Галиться – дивиться, любоваться, засматриваться; глазеть, пялить глаза; насмехаться, изгаляться. Година – хорошая ясная погода, вёдро. Голик – веник без листьев.

Голландчик – червонцы, битые на санкт-петербургском Монетном дворе.

Голицы – кожаные рукавицы без шерстяной подкладки. Гостика – гостья.

Гривна – гривенник; в Древней Руси денежная единица – серебряный

или золотой слиток весом около фунта. Грядка – полка, идущая от печи к стене. Губа – залив, затон.

Гудок – трехструнная скрипка без выемок по бокам корпуса.

Гумно – помещение, сарай для сжатого хлеба; площадка для молотьбы.

Деверь – брат мужа. Девятина – срок в девять дней.

Дежа – опара для теста, квашня; кадка, в которой месят тесто для

хлеба. Долонь – ладонь. Досюльный – давний, прежний. Дока – шуба с мехом внутрь и наружу. Дроля – милый, дорогой, любимый.

Ендова – широкая медная чаша с носиком.

Ернишный – от «ерник»: мелкий, малорослый лес, мелкий березовый кустарник.

Ерофеич – горькое вино; водка, настоянная травами. Ества – еда, кушанье.

Жальник – кладбище, могилы, погост. Живот – жизнь, имущество; душа; скот.

Жито– всякий хлеб в зерне или на корню; ячмень (северн.), рожь

немолотая (южн.), всякий яровой хлеб (вост.). Жупан – старинный полукафтан.

Заведовать – жаловаться, плакаться. Загнета (загнетка) – зольник русской печи.

Заговенье – последний день перед постом, в который разрешается есть скоромное.

Залом – скрученный пучок колосьев; обычно делается колдуном или ведьмой на порчу или на пагубу нивы, а также хозяина нивы.

Зановитый – запачканное или загрязненное что-то новое, чистое; облегчивший сердце (от «зановить»: отвести душу, облегчить сердце).

Зарадеться – обрадоваться.

Зарод – большой стог сена, хлеба, не круглой кладки, а продолговатый. Засек – сусек, закром; перегородка закрома. Зень – земля. Зинуть – взглянуть.

Зипун – крестьянский кафтан из грубого толстого сукна, в старину без ворота. Зрелки – зрелые ягоды.

Исполать – хвала, слава, спасибо.

Казак, казачиха – работник (работница), батрак, наемный работник.

Камка – старинная плотная шелковая узорчатая китайская ткань.

Канун – праздничное пиво, брага.

Каравайцы – пшеничные блины.

Катанки – валенки.

Кий, киек – палка, посох, батог.

Киса – мешок.

Китина – ствол травы, стебель гороха.

Кичка – старинный русский праздничный головной убор замужней

женщины. Кишка – домашняя колбаса.

Клеть – комната или кладовая в доме; амбар; пристройка к избе, чулан. Клюка – крюк, палка с загибом для поддержки желоба под стрехою крестьянской тесовой кровли или для пригнета соломенной.

Кокурка – булочка с яйцом.

Комель – утолщенная нижняя часть прялки; прилегающая к корню,

часть дерева, волоса, рога. Комонь – конь, лошадь.

Коноватный – из азиатской шелковой ткани, шедшей на покрывало, фату. Копань – яма, вырытая для сбора дождевой воды; неглубокий колодец без сруба.

Копыл – короткий брусок в полозьях саней, служащий опорой для кузова.

Косарь – большой нож с толстым и широким лезвием.

Кострица (костра) – жесткая кора льна и конопли, остающаяся после их трепания, чесания.

Косящетое (косивчатое) окно – окно из ячей-косяков или переплетенных вкось металлических прутьев, типичное для Руси до XVIII в.

Коты – род теплой обуви.

Красный угол – угол в избе, где висели иконы.

Красота – венец невесты из лент и цветов, символ девичества и девичьей воли.

Крома – сума, мешок нищего; «Фома – большая крома» (19 октября) – обилие хлеба и запасов, так зовут и богатого, зажиточного человека.

Кросна (кросно) – ручной ткацкий станок; нитяная основа при тканье

на ручном станке; полотно, вытканное на кроснах. Кросенца – домотканые рубашки.

Крыница – родник, ключ, мелкий колодец; кринка, молочный горшок, узковатый и высокий.

Кудель – вычесанный и перевязанный пучок льна или пеньки, изготовляемый для пряжи.

Кужель (кужаль) – кудель, вычесанный лен; льняная пряжа высшего качества.

Кузло – кузнечная работа, ковка; вообще пахотные снаряды. Кукомоя – неряха, неопрятный человек. Куна – куница.

Курень – место выжига в лесу углей, угольная яма и изба для рабочих. Куржевина – иней. Курить – вытворять. Курчижка – сук, обрубок.

Кут – угол, особенно в избе под образами или около печи: «гнилой

кут» – северо-западный ветер. Кутья – разваренные и подслащенные пшеничные зерна.

Ладка – маленькая пышка. Ладом – хорошо, как следует.

Ластки – цветные четырехугольные вставки под мышками в рукавах

рубахи. Ледень – ледяная глыба. Ленный – льняной.

Луда – мель, камни в озере, выступающие из воды. Майна – полынья.

Матка, матица – средняя потолочная балка в избе. Меженный (межоный) – длинный, долгий, летний. Межень – средний уровень воды, какой устанавливается после половодья (в июне – до жары и засухи). Мерёжа – рыболовная сеть, натянутая на обруч. Мирской – сделанный, приготовленный сообща, «всем миром». Молодик – молодой месяц. Морда – плетенка из лозы. Морок – (морока) – облако, туча. Мост – пол, сени. Мостина – половица.

Мотушка – моток пряжи, катушка с намотанной пряжей. Моченец – вымоченная в воде конопля. Муравленный – покрытый глазурью.

Мялица – мялка, снаряд, которым мнут лен и коноплю, очищая волокна от кострицы.

Назём – навоз.

Назола – тоска, грусть, досада, огорчение. Нать – надо (сокращенное от «надоть» – надобно). Натяться – наткнуться, напасть. Необлыжный – настоящий, неложный. Неудольный – неодолимый; обделенный, несчастный. Новина – крестьянский сотканный холст; суровая небеленая холстина; зерно нового урожая. Ночесь – прошлой ночью.

Обабок – гриб, подберезовик.

Обаять (обаить) – оговорить, сглазить.

Облоухий – долгоухий, ушастый, длинноухий.

Окрутить – одеть; нарядить (молодую после венца в женскую одежду); обвенчать.

Омшаник – уконопаченный мохом сруб для зимовки пчел. Онучи – обмотки для ноги под сапог или лапоть, портянка. Опока – иней.

Опорки – обувь, сделанная из старых сапог, у которых отрезаны голенища; остатки стоптанной и изодранной обуви. Орать – пахать.

Отава – трава, выросшая после укоса; свежая трава, выросшая в тот же год на месте скошенной.

Очеп – шест, прикрепляемый к потолку в избе, на котором подвешивалась колыбель.

Пажить – пастбище, место выгона скота. Пасма – часть мотка ниток, пряжи. Пельчатый – с бахромой. Перелог – запущенное пахотное место.

Поветь, поветка – сарай, хлев; навес, крыша над двором; крытый

двор.

Погост – кладбище, сельский приход.

Подреза – «сани с подрезами» – с окованным санным полозом. Покуть – передний угол; почетное место за столом и на пиру. Полдень – юг.

Полушка – старинная мелкая медная монетка в четверть копейки. Попелуйник (попелуйница) – от «попел»: пепел, зола. Парный – сильный, здоровый; взрослый.

Пороша – падающий ровно снег; слой только что выпавшего снега. Поскотина – выгон, пастбище.

Постать – полоса, поле; делянка, участок поля, занимаемый жницами.

Поярчатый – из шерсти первой стрижки ягненка.

Проголосная (песня) – протяжная, заунывная.

Пролетье – начало лета, июнь, пора до петровок.

Пряженец – лепешка, оладья на масле; блин из черной муки с маслом.

Пряженица – яичница на сковородке.

Прясло – часть изгороди от столба до столба; приспособление из продольных жердей на столбах для сушки сена. Путина – время, в течение которого производится лов рыбы. Пялички – пяльцы.

Радеть – стараться, заботиться, оказывать содействие. Разболокаться – раздеваться.

Раменье – большой дремучий лес, окружающий поле; опушка леса. Расшиперить – растопырить, раскорячить, расколоть, оскалить зубы.

Ретивое – сердце.

Ретивый, ретливый – о сердце: горячее, сердитое. Рига – сарай для сушки снопов и молотьбы.

Росстань – перекресток, пересечение дорог, где прощаются, разлучаются, расстаются.

Рубель – деревянный брусок с ручкой и поперечными желобками для

прокатывания (глажения) белья. Рукава – верхняя, обычно украшенная часть рубахи. Рыть – бросать, кидать.

Ряда (рада) – условия, договор, подряд, сделка при покупке, найме,

поставках и пр. Рясный – обильный.

Садовина – все, что растет в саду: ягоды, фрукты. Сало – мелкие пластинки, кусочки льда на поверхности воды перед ледоставом.

Свитка – верхняя длинная одежда (обычно у украинцев). Свояченица – сестра жены.

Севня – лукошко с зерном, которое сеятель носит через плечо. Седмица – семь дней, неделя.

Семеюшка – муж, жена (в похоронных причитаниях). Сивер, сиверко – север, северный ветер.

Скородить – бороновать; волочить что-либо по земле; гнуть, сводить, сгибать.

Скучиться – собраться в кучу, в одно место. Смашной – вкусный.

Смычина – суковатая, крепкая палка, идущая на борону. Спорина – рост, изобилие, прибыль. Спорядный – сосед, односельчанин (от «ряд» – улица). Ставец – большая чашка, миска.

Стайка – стойло, скотный двор, загон, отгороженное место для скота. Стамовик, становик – изгородь из мелкого леса. Станица неудольная – дети покойного.

Стихарь – одежда священнослужителя, прямая, длинная, с широкими рукавами.

Стреха – нижний, свисающий край крыши деревянного дома, избы. Стяжьё – жерди, слеги, толстые палки для укрепления стога или воза

с сеном. Суколено – коленце в стебле. Сумёт – сугроб. Супостатка – соперница.

Сусек – отсек или ларь в амбаре, где хранится зерно.

Сухоросо – без росы, засушливо.

Сыта – медовый взвар; вода, подслащенная медом.

Талон – счастье, удача, судьба. Талина – талая земля, проталина. Тонок – хоровод. Тенетник – паутина. Тесмяный – сделанный из тесьмы.

Тоня – рыбная ловля; одна закидка невода; место, где ловят рыбу. Торок – порыв ветра, шквал.

Торока (тороки) – ремни позади седла для привязывания к нему груза, дорожного мешка. Тороком – битой, торной дорогой.

Трензель – металлическая цепочка для удержания мундштука во рту лошади, использовался как своеобразный музыкальный инструмент.

Тюлелей – тюлевая оборка.

Тябло – кивот, полка для икон.

Убрус – нарядный головной убор, свадебная фата. Ужинистый хлеб – добрый, обильный ужином, соломой, числом снопов. Умежениться (о воде) – прийти в межень, в обычное, среднее состояние, количество. Ухитить – уконопатить мохом, приготовить к зиме.

Чало – чаялось, казалось.

Чело – передняя часть русской печи.

Черемный – красный, рыжий.

Чернец, черница – монах, монашенка.

Черница – черника.

Черногуз – ласточка.

Четверик – старая русская мера или предмет, содержащий четыре какие-либо единицы (напр., куль в 4 пуда). Чуйка – длинный суконный кафтан.

Шалыга (шелыга) – плетеный мяч; деревянный шар; плеть, кнут, погонялка.

Шаньга – ватрушка, сочень, простая лепешка. Шеломчатый – с выпуклой шляпкой. Шерстобит – тот, кто бьет, треплет, пушит шерсть.

Шерстни – шершни.

Шесток – площадка перед устьем русской печи.

Ширинка – полотенце; полотнище, кусок ткани во всю ширину.

Шолом – крыша; навес, крыша на столбах.

Щербета – ущербность.

Ялая, яловая – бесплодная (о скоте).

Яровчаты – из явора, постоянный эпитет для гуслей.

Ярь, ярица – яровой хлеб.

<p>Жития святых
<p>Житие святого отца нашего Афанасия, архиепископа Александрийского

Святой Афанасий Великий, сей живой и бессмертный образ добродетели и богоугодной жизни, родился в знаменитой столице Египта Александрии.[46]

Родители его были христиане– люди благочестивые и добродетельные. Еще во дни отрочества Афанасия следующий случай предзнаменовал его будущую великую святительскую деятельность.

Однажды Афанасий играл со своими сверстниками на морском берегу. Дети подражали тому, что видели в церкви, изображая своей игрой священнослужителей Божиих и церковные обряды. Афанасия они избрали себе епископом; он же наименовал: одних – пресвитерами, других – диаконами. Эти последние приводили к нему других детей – языческих, которые были еще не крещены. Афанасий же крестил их морской водой, произнося установленные для таинства святого крещения слова, как то слышал от священника в церкви; к этому он присоединял поучение сообразно своему детскому возрасту. В то же время патриархом Александрийским был святой Александр. Случайно взглянув из окон своего дома, находившегося на возвышенном месте, недалеко от моря, на берег и увидев детскую игру, он с изумлением следил за совершаемым Афанасием крещением. Немедленно же он приказал привести всех детей к себе. Подробно расспрашивая детей, патриарх старался разузнать, кого именно они крестили, как вопрошали их перед крещением и что те отвечали, и узнал, что они в своей игре совершали все согласно Уставу церковному. После того, посоветовавшись с клиром своим, он призвал совершенное Афанасием крещение языческих детей истинным и довершил его миропомазанием; потом позвал родителей детей, действовавших в качестве пресвитеров, и посоветовал им, чтобы они воспитали их для священства. Родителям же Афанасия, призвав их, святой Александр поручил воспитать его в благочестии и книжном научении и потом, когда он придет в возраст, привести к нему и посвятить его Богу и Святой Церкви.

Когда Афанасий достаточно изучил науки и получил широкое умственное образование, родители привели его к святому патриарху Александру и, подобно тому, как некогда Анна – Самуила, посвятили его в дар Богу. Вскоре после того патриарх поставил его клириком и рукоположил во диакона Александрийской церкви. Как он в этом звании с юности мужественно боролся с еретиками и что от них претерпел, – всего невозможно и перечислить; но нельзя и умолчать о некоторых его, наиболее замечательных, подвигах и деяниях.

В то время нечестивый Арий распространял свою безумную ересь и своим зловредным учением колебал всю Церковь. Хотя он был уже проклят на первом Вселенском соборе святых отцов в Никее, отлучен от общения с Церковью Христовой и осужден на заточение, однако, низверженный и еле живой, не прекращал своей борьбы против православия. Он стал действовать через своих учеников и единомышленников, распространяя повсюду яд своей ереси. Имея за себя пред царем многих ходатаев, особенно Евсевия, епископа Никомидийского с другими епископами, державшимися той же ереси, Арий через них испрашивал у Константина Великого себе милости, чтобы его освободили от заточения и позволили возвратиться в Александрию. Евсе-вий коварно убеждал царя, что Арий не вносит никакого учения, противного православию, и не проповедует ничего несогласного с учением Церкви, но по зависти терпит от лукавства епископов, и что между ними – спор не о вере, а только из-за пустых, отвлеченных слов. Царь, по своему простосердечию и незлобию, не подозревая еретической хитрости и коварства, поверил ложным уверениям и повелел прекратить спор и не препираться из-за слов, чтобы между церквами не было раздора. Совсем не расследовав дела, он, по своему милосердию, позволил Арию возвратиться в Александрию. И вот сей нечестивый еретик, к общему церковному бедствию, вернулся в Александрию. Это обстоятельство было весьма тяжело и прискорбно для православных, в особенности же для святого Афанасия, как воина Христова и твердого защитника истинных преданий православия. В то время он был удостоен уже архидиаконского сана. Сей воин Христов преследовал еретика, вторгшегося, подобно волку, в Церковь Христову, изобличая его злоумышления и писаниями своими, и проповедью. В то же время Афанасий побуждал и святейшего архиепископа Александра написать послание к царю, и сам вместе с ним писал, выставляя на вид простодушие, по которому царь, поверив обольщениям и басням еретическим, приемлет ныне Ария, отвергнувшегося Православной Церкви, отверженного Самим Богом и всеми святыми отцами, и попускает ему потрясать отеческие законоположения. Но царь, по внушению Евсевия, отвечал им еще более резким посланием, угрожая им, если они не умолкнут, низвержением от сана. Поступил же так благочестивый и добрый царь не для удовлетворения своего гнева и не потому, чтобы был расположен к арианству, но имея ревность, хотя и не по разуму, о том, чтобы между церквами не было раздора. Кротким сердцем своим любя мир, царь искал мира там, где его совершенно быть не может: ибо как еретичество может жить в мире с православием?

Вскоре после сего святейший Александр преставился; преемником его на Александрийскую кафедру был единогласно избран всеми православными Афанасий, как сосуд, достойный такового мира. Тогда тайные плевелосеятели – ариане – на время умолкли, не вступая в открытую борьбу с Афанасием; но потом, по бесовскому подстрекательству, обнаружили свое лукавство и явно открыли яд гнездящейся внутри их злобы, так как святой Афанасий не принимал нечестивого Ария в церковное общение, хотя последний имел у себя царское предписание о том. Повсюду стали ариане возбуждать на неповинного вражду и распространять злую клевету, стараясь, чтобы тот, кто достоин небесных селений, был не только низвержен с земного святительского престола, но и изгнан из города. Но Афанасий остался непоколебимым, воспевая с Давидом: Если ополчится на меня полк, не убоится сердце мое.[47]

Руководителем коварного замысла был Евсевий, который только носил имя благочестия, а на самом деле представлял собой сосуд нечестия. Воспользовавшись с своими единомышленниками незлобием царя и предполагая, что теперь наступило удобное для того время, возбуждал всех, дабы низложить с престола Афанасия. Евсевий думал, что если он низложит Афанасия, то потом легко одолеет и прочих православных и утвердит Ариево учение. Он стал распространять на праведника несправедливые и ложные изветы, которые еретикам казались достоверными. Для этого он нанял за деньги последователя Ме-летия Исиона, изощрившегося в коварстве Евдомона и сильного злобой Каллиника. Обвинения против Афанасия заключались в следующем: 1) будто он принуждает египтян платить подати на облачения священнические, льняные одежды, алтарные завесы и ткани и иную церковную утварь; 2) будто он недоброжелательствует царю и презирает царские предписания; 3) будто он лю-бостяжателен и послал к одному из своих друзей на сохранение ящик, полный золота. К этому присоединилось еще обвинение касательно лжесвященника Исхира, который был лукав, коварен и хитер в своей злобе; присвоив себе без обычного посвящения имя пресвитера, он совершил столько злых, беззаконных и преступных дел, что заслуживал не только низвержения и поношения, но и сурового наказания. Узнав все об Исхире, блаженный Афанасий, всегда тщательный и осторожный в решении таких дел, послал в Мареоты пресвитера Макария, чтобы расследовать все о беззаконных деяниях Исхировых. Исхир же, боясь допроса и изобличения, бежал оттуда и, пришедши в Никоми-дию, стал клеветать на Афанасия пред Евсевием. Евсевий и его сообщники приняли Исхира, этого отступника Божия и нарушителя священных правил, как истинного священника, и отнеслись к нему с почтением: ибо естественно любить подобного себе в злобе ли или в добродетели. Сами, от чрезвычайной ненависти пылая гневом на Афанасия, они с великой радостью встретили Исхира. Они поощряли его дерзость и наглость и обещали почтить его епископским саном, если только он сумеет возвести на праведника какой-либо оговор и клевету. Исхир, будучи хитрым и искусным в таких делах, усиливался взвести на неповинного Афанасия обвинения. Он говорил, что по приказанию Афанасия пресвитер Макарий, разбойнически вторгнувшись в церковь, с великой яростью оттащил его от престола, опрокинул престол, чашу же с Божественными Тайнами разбил и священные книги сжег. Приняв эту клевету Исхира за истину и присовокупив ее к другим изветам, враги Афанасия приступили к царю Константину, наговаривая на святого Афанасия. В особенности они старались возбудить гнев царя, обвиняя Афанасия в том, что он не обращает внимания на царские письменные предписания и не слушает повеления царского, не принимая Ария в церковное общение. Кроме того, на блаженного возводили также обвинение по поводу какой-то мертвой руки, что Афанасий будто бы посредством ее волшебно творил чудеса и чарования (сами будучи воистину окаянными и явными чародеями); рука же эта будто бы принадлежала некоему клирику Арсению и отсечена была по козням Афанасия.

Царь, рассмотрев дело, пришел в недоумение: он хорошо знал и добродетель Афанасия, и в то же время возводимые на него обвинения казались ему более или менее вероятными. Поэтому он избрал средний путь: не осуждая Афанасия, он в то же время не отказал и в расследовании его дела. А так как в то время в Иерусалиме совершался праздник обновления храма Воскресения Христова и сюда со всех стран собирались епископы, то царь, воспользовавшись этим случаем, повелел епископам собраться в Тир для тщательного расследования обвинений против Афанасия Великого, а также для рассмотрения дела Ария, действительно ли он, как сам утверждает, учит согласно учению святой веры и держится истинных православных преданий; если он низвержен по зависти, то чтобы снова был принят причтом и собором, и присоединен, как один из членов, к телу Церкви; если же он верует противно ее учению и учит нечестиво, то да будет судим по священным законам и приимет достойную казнь по делам своим. По делу же Арсения царь повелел произвести прежде расследование с тем, чтобы, если бы Афанасий оказался виновным, подвергнуть его осуждению согласно с законами. Для достоверного исследования этого дела Константин послал одного из своих домоправителей, по имени Архель, вместе с финикийским князем Ноном. Когда эти последние пришли в Тир (Афанасий в то время был здесь, ожидая изобличения взводимой на него клеветы относительно мертвой руки и волхвования), то они отложили расследование, пока не придут из Александрии ожидаемые клеветники, утверждающие, что то беззаконие Афанасия (отсечение руки Арсения и волх-вование) видели сами своими глазами. Эта отсрочка расследования произошла по смотрению Божию, как это ясно показал конец дела. Ибо Бог, свыше на всех призирая и избавляя оби-димого от обижающих его, продолжил время для того, чтобы сам Арсений успел прийти в Тир. Арсений был одним из клириков Александрийской церкви, по должности чтец; совершив одно большое преступление, он должен был подвергнуться суровому суду и жестокому наказанию; убоявшись этого, он бежал и в течение продолжительного времени скрывался – неизвестно где. Коварные же противники Афанасия, изощрившись в кознях и совсем не ожидая, чтобы Арсений когда-либо явился из-за страха о содеянном им грехе, дерзко писали, что существует мертвая рука Арсения, и повсюду распространяли молву, что Афанасий совершил это гнусное преступление. Когда молва о том, что Афанасий за усечение Арсениевой руки подвергается суду, распространилась по всем странам, дошел слух этот и до самого Арсения, скрывавшегося в неизвестных местах. Соболезнуя о своем отце и благодетеле и скорбя сердцем о том, что истина беззаконно побеждается ложью, он тайно пришел в Тир и явился к самому Афанасию, припадая к его честным ногам. Блаженный Афанасий, радуясь прибытию Арсения, повелел ему до суда никому не показываться.

Шел тридцатый год царствования Константина, когда из разных городов собрались в Тир епископы. Пресвитер Макарий был приведен воинами; среди них был и воевода, хотевший вместе с епископом производить суд, а также и некоторые из других светских властей; явились и клеветники, и суд начался. Потом позван был и Афанасий. Сначала его ложно обвиняли по поводу льняных церковных облачений и завес, а также – в любостяжании; но тотчас же ложь этой клеветы была изобличена, и всем стала ясной злоба клеветников.

Между тем злобная ненависть противников Афанасия не укрощалась; они все еще не насытились ложными клеветами на Афанасия, но прилагали к одной козни – другую, к одной лжи – еще новую. Нечестивые еретики подкупили одну бесстыдную женщину взвести клевету на Афанасия в том, будто он, пребывая у нее, против ее воли совершил с нею беззаконие.

Когда начался суд, судьи сели на своих местах и клеветники предстали, была введена и эта женщина. С плачем жаловалась она на Афанасия, которого никогда не видала и даже не знала, каков он по виду.

– Я ради Бога приняла его в дом свой, – говорила она об Афанасии, – как мужа почтенного и святого, желая себе и дому моему благословения. И вот, напротив, я пострадала от него. С наступлением полночи, когда я спала на постели, он пришел ко мне и насильственно надругался надо мной, так как никто не освободил меня от рук его, ибо все в доме уснули глубоким сном.

В то время, как бесстыдная женщина так злословила и со слезами клеветала, друг Афанасия пресвитер Тимофей, стоя с ним за дверями и слыша упомянутую клевету, возмутился духом и, неожиданно вошедши внутрь судилища, с поспешностью стал пред глазами той клеветницы, как будто он был сам Афанасий; он смело обратился к ней с следующими словами:

– Я ли совершил над тобой, женщина, ночью насилие, как ты говоришь? Я ли?

Женщина же та, с еще большим бесстыдством, возопила к судьям:

– Сей человек – мой растлитель и злоумышленник против моей чистоты; он, а не иной кто пребывал у меня, за благодеяние мое воздал мне надругательством.

Услышав это, судьи рассмеялись, противники же Афанасия весьма устыдились, ибо явно открылась ложь их. Все удивились такой наглой клевете и признали Афанасия совершенно невинным в взводимом на него грехе. Но противники Афанасия стали обвинять святого мужа в чародействе и убийстве Арсения, внесли пред взоры всех какую-то страшную на вид мертвую руку и, с бесстыдством махая ею на святого, восклицали:

– Сия рука безмолвно вопиет на тебя, Афанасий, сия рука тебя обличает; она тебя уловляет и крепко удерживает, чтобы ты не избежал осуждения; ее свидетельства ты не будешь в состоянии избежать ни речами, ни хитростью, ни какой-либо коз-нию. Все знают Арсения, которому несправедливо и без всякого милосердия отсек ты эту руку. Итак, скажи нам наконец, для чего это тебе потребовалось и с какой целью ты отсек ее?

Афанасий же терпеливо выслушивал их, подражая Христу Господу своему, некогда осужденному иудеями и при этом не пререкавшему и не вопиявшему; он сначала молчал, потом, отвечая на обвинение, с кротостью сказал:

– Есть ли среди вас кто-либо, который бы хорошо знал Арсения? Нет ли кого-либо также, кто бы точно признал, действительно ли это его рука?

Когда многие поднялись с своих седалищ, утверждая, что они хорошо знают самого Арсения и его руку, Афанасий тотчас раскрыл занавес, за которым стоял Арсений, и повелел ему стать посреди собрания. И вот Арсений стал посреди судилища живым и здоровым, имея целыми обе руки. Блаженный же, с гневом взирая на клеветников, сказал:

– Не это ли Арсений? Не это ли тот, у которого, как вы говорите, отсечена рука? Не тот ли это, кого знают все александрийцы?

И, повелев Арсению, чтобы он протянул вверх сначала правую, потом левую руку, громко воскликнул, как бы призывая находящихся далеко от истины:

– Вот, мужи, и Арсений! Вот и руки его, которые совсем не были отсечены! Покажите же и вы своего Арсения, если такого имеете, и поведайте, кому принадлежит отсеченная рука, которая осуждает вас самих, как сделавших это преступление.

Когда суд производился таким образом, от царя пришло на собор послание, сильно обличающее клеветников, Афанасия же повелевающее освободить от несправедливого обвинения и милостиво призывающее его к царю. Это произошло таким образом. Два пресвитера Александрийской церкви, Апис и Макарий (не тот, который связанным был приведен на суд, но другой того же имени), пришедши в Никомидию, рассказывали царю все об Афанасии: о том, как враги возвели на святого мужа ложные обвинения и составили несправедливое совещание. Царь же, уразумев истину и клеветы, происшедшие по зависти, написал к епископам на суд в Тир такого рода послание, что когда оно прочтено было на суде, приверженцев Евсевия охватил страх, и они не знали, что делать; однако, побуждаемые великой завистью, не перестали неистовствовать, не ограничились тем, что один раз уже были побеждены и посрамлены, и, обратившись к другим лжеобвинениям, клеветали на приведенного на суд Макария. Лжеобвинителем явился Исхир, а лжесвидетелями приверженцы Евсевия, которых Афанасий прежде отверг как лживых и недостойных веры. Афанасий желал, чтобы было достоверно исследовано об Исхире, действительно ли он истинный священник, и только тогда обещал отвечать по поводу взводимых на него обвинений. Судьи не согласились на это и продолжали производить суд над Макарием. После того как оговорщики истощили все свои клеветы, слушание дела было отложено, потому что требовалось произвести расследование на том самом месте, где будто бы Макарием был низвергнут алтарь, т. е. в Мареотах. Видя, что для этого посылаются в Мареоты те самые оговорщики, которые с самого начала были отвергнуты им как лжецы, Афанасий, не вынося совершаемой несправедливости, не умолкая восклицал:

– Угасла правда, попрана истина, погибло правосудие, исчезло у судей законное расследование и осторожное рассмотрение дел! Разве законно, чтобы желающий оправдаться содержался в узах, а суд всего дела был бы поручен клеветникам и врагам, и чтобы сами оговорщики судили того, на кого клевещут?

Так святой Афанасий Великий вслух всех взывал об этом и засвидетельствовал всему собору. Видя же, что он не будет иметь никакого успеха, вследствие возрастающего количества врагов и завистников, тайно отправился к царю. И тотчас собор тот, или, лучше сказать, лукавое сонмище, осудил отсутствовавшего Афанасия. По окончании же в Мареотах несправедливого расследования по вышеупомянутому делу, произведенного согласно воле и желанию врагов святого Афанасия, судьи, сами достойные низвержения, определили, что Афанасий должен быть окончательно низвергнут. Потом отправились в Иерусалим, где приняли в церковное общение богоборного Ария те самые люди, которые только на словах держались благочестия и на бывшем Никейском соборе притворно подписали догмат об единодушии Сына Божия с Богом Отцом. Но те, которые и сердцем, и устами содержали православную веру, внимательно обдумав слова и речи Ария и осторожно рассмотрев их, распознали обольщение, которое таилось под прикрытием многих слов и речей, и, уловив его как бы лисицу, обличили его как врага истины. В это время пришло от царя другое послание (Афанасий тогда еще не успел дойти к царю), повелевающее Афанасию и всем оговорщикам и судьям его немедленно явиться к нему. Это произвело великий страх среди членов собора, ибо враги Афанасия, произведшие незаконный суд, боялись, как бы не была изобличена их неправда; поэтому многие их них разошлись по своим странам. Евсевий же и Феогний, епископ Никейский, и некоторые другие, ухитрившись придумать некоторые правдоподобные предлоги, для того чтобы задержаться в Тире, оставались здесь довольно продолжительное время, а царю отвечали письмами. Между тем Афанасий, явившись к царю в Никомидию, оправдался от взводимого на него обвинения в любостяжательстве. И в то время как приверженцы Евсевия медлили и не спешили явиться к царю, последний отправил Афанасия на Александрийскую кафедру с своим посланием, в котором были засвидетельствованы неосновательность и несправедливость всех клевет на святителя.

Когда, таким образом, святой Афанасий управлял своей кафедрой, а Арий находился в Александрии, ариане производили большое смущение и молву в народе. Блаженный Афанасий, будучи не в состоянии видеть, что Арий возмущает и колеблет не только одну Александрию, но и весь Египет, письменно сообщил обо всем этом царю, увещевая его наказать богоборца и возмутителя народного. В ответ на это от царя немедленно пришло в Александрию повеление представить Ария связанным на суд царский. Во время пути к царю из Александрии Арий, достигнув Кесарии, увидался с единомышленниками своими: Евсевием, епископом Никомидийским, Феогнием Никейским и Марием, епископом Халкидонским; посоветовавшись вместе, они составили на Афанасия новые клеветы, ни Бога не боясь, ни щадя невинного мужа, но имея одно желание – прикрыть истину ложью, как говорит божественный Исайя: зачинают труд и рождают беззаконие[48] те, которые сказали: положихом лжу надежду нашу и лжею покрываемся.[49]

Такое старание прилагали беззаконные еретики, чтобы низложить блаженного Афанасия с его патриаршего престола и захватить власть над православными. Итак, они пришли к царю – Арий, желая оправдаться, а Евсевий и его сообщники – чтобы способствовать его несправедливому делу и открыто лжесвидетельствовать против истины и Афанасия. Когда они предстали пред царем, то немедленно были допрошены по поводу бывшего в Тире собора о том, что они там определили и какой суд произнесли над Афанасием. Они же отвечали царю:

– Царь, мы не особенно скорбим о заблуждениях Афанасия, но мы объяты скорбью и ревностью об алтаре, который он разорил, и о чаше с Святыми Тайнами, которую он сокрушил и разбил на части, а также и о том, что он возбранил и запретил посылать обычно посылаемую в Царь-град из Александрии пшеницу: это особенно нас опечаливает, это уязвляет нашу душу. Свидетелями таких его злодеяний были епископы Адамантий, Анувион, Арвестион и Петр; обличенный ими во всем этом, Афанасий избежал суда, по справедливости заслуженного им по его делам, и единодушно всем собором был низвержен за то, что дерзнул на такие беззаконные дела.

Слушая эти речи, царь первоначально молчал, смущаясь в душе своей; потом, не имея возможности остановить оговорщиков, распорядился, чтобы праведник на время был отправлен в Галлию, – не потому, чтобы он верил клевете или был охвачен гневом, но ради умиротворения Церкви (как свидетельствуют люди, достоверно узнавшие царское намерение). Царь видел, сколько епископов восстало на Афанасия и сколь великое смятение возникло из-за этого в народе александрийском и египетском. И вот, желая утишить такую бурю, прекратить молву и уврачевать болезнования столь многих епископов, он приказал святому мужу на время удалиться из города.

После этого сам царь Константин на 31 году своего царствования скончался, будучи шестидесяти пяти лет от роду. Умирая, он оставил наследниками своего царства трех сыновей – Константина, Констанция и Констанса, между которыми, по завещанию, и разделил царство, назначив старшему сыну Константину большую часть царства. Но так как при кончине Константина Великого не было ни одного из его сыновей, то он вручил свое завещание одному пресвитеру, который был тайным последователем Ария. Тайно скрывая внутри себя ересь, пресвитер этот утаил также и царское завещание; когда многие расспрашивали его, сделал ли царь, умирая, завещание, ничего не сказал об этом. Тайными же сообщниками в сем деле он имел некоторых из царских евнухов. В то время, как старший сын Константин замедлил прийти к умершему отцу, Констанций поспешил поскорее отправиться из Антиохии и пришел прежде всех. Ему вышеупомянутый пресвитер передал тайно завещание его отца, причем в благодарность не просил себе никакой награды, кроме того, чтобы он перешел на сторону ариан и помогал им; он хотел, чтобы Констанций, вместо благодарности бессмертному Царю Христу за свое земное царство, безумно признавал Его не Богом и Владыкою всех и не Творцом, а тварью! Вышеупомянутый Евсевий и все его сообщники содействовали этому, радуясь, что настало вожделенное для них время; они надеялись распространить и укрепить еретическое учение Ариево не иначе, как в том лишь случае, если и новый царь утвердит определение о заточении Афанасия как справедливо и вполне законно состоявшееся. В то время они склонили к своей ереси и единомыслию с собой находившегося в царских палатах препозита, а через него недуг арианского еретичества проник и в прочих евнухов, которые по самой природе своей весьма склонны как к восприятию, так и к распространению среди других всякого зла. Потом и супруга царя, понемногу развратившись богохульными речами, сама заразилась тем же еретическим ядом. Наконец, и сам царь, прельщенный арианским лжемудрованием, восстал на Христа, Господа и Владыку своего, так что на Нем исполнились слова божественного Иеремии. И повелел Констанций публично, чтобы было утверждено арианское лжеучение и чтобы все епископы мудрствовали так же, как он, а неповинующихся приказал убеждать угрозами.

Среди этой великой бури и смятения истинными кормчими для церквей были следующие архипастыри: Максим Иерусалимский, Александр Константинопольский и Афанасий Александрийский (о коем идет речь), который, хотя и находился в заточении, однако не оставлял кормила Церкви, утверждая православие словом и посланиями своими. Евсевий же Никоми-дийский с своими единомышленниками всеми силами распространял свое еретическое лжеучение, воздвигая борьбу против православных и угнетая Церковь Христову. В особенности они вооружились против нее после ужасной кончины Ария. Хитрый и коварный Евсевий с великой честью ввел в Константинополь Ария на большое прельщение и соблазн верующих, ибо тогда не было там никого, кто бы противостал Арию, после того как к нему присоединились многие из властей, так как Афанасий находился в заточении. Но Бог, премудро свыше все устраивающий, разрушил планы их, пресекши злобу и жизнь Ария. И с какой силой язык его при жизни извергал хульные слова на православие, с такой же и даже большей силой лопнуло чрево его, внутренности его выпали, и он, окаянный, валялся в своей крови в нечистых местах. Так свершился достойный суд над необузданным языком и злым сосудом, наполненным зловонным гноем еретичества, каковым был Арий!

После того как сей ересиарх столь ужасным образом погубил душу и тело, Евсевий и его соумышленники приняли на себя весь труд о защите и распространении ереси и производили повсюду смущение, имея при этом ревностными помощниками евнухов – как бы свои собственные руки. Они особенно старались как бы заградить уста Афанасию, находившемуся в изгнании, чтобы он не распространял своих посланий в защиту православия. Но Божий Промысел преклонил на милость сердце старшего сына Константина Великого по имени также Константина, который и годами, и первородством был первым среди братьев. Сей последний освободил святого Афанасия из заточения и послал его с своим посланием в Александрию, на кафедру. В этом послании было написано: «Победитель Константин Александрийской церкви и народу желает радоваться. Думаю, что среди вас нет ни одного, который бы не знал о том, что недавно случилось с великим проповедником православия и учителем закона Божия Афанасием, о том, как против него врагами истины была воздвигнута общая борьба, и о том, что ему повелено было пребывать у меня в Галлии, чтобы иметь возможность уклониться на некоторое время от грозивших ему бедствий; но он не был осужден на постоянное изгнание. Мы относились к нему со всякой предупредительностью, заботясь, чтобы с ним не случилось какой-либо непредвиденной неприятности, хотя он поистине терпелив, как никто другой; воспламеняемый ревностью по Боге, он легко может перенести всякую тяготу. Отец наш Константин желал вскоре возвратить его на патриарший престол, но, скончавшись и не успев привести в исполнение своего намерения о нем, оставил это дело мне, своему наследнику, завещав о сем муже последнюю заповедь. Итак, мы повелеваем вам принять его ныне со всяким почетом и торжественной встречей».

С этим царским посланием святой Афанасий достиг Александрии, и все православные радостно приветствовали его. А те, которые держались арианской ереси, стали устраивать между собой злоумышленные сходки и снова воздвигать против святителя гонение и возбуждать смятение в народе; они измышляли различные поводы для оболгания святого: будто он без соборного суда возвратился на патриарший престол и по своей воле вошел в церковь, обвиняли его также в том, будто он был причиной различных смятений, убийств и ссылок и возводили на него другие, прежние и новые, обвинения. В то же время восстал против святого Афанасия сильно зараженный арианской ересью народ; однажды толпа народа окружила святителя, ругая его оскорбительными словами и поднимая руки, чтобы растерзать и убить его. Афанасию едва удалось спастись и тайными путями выйти из города. Между тем арианские епископы, рассылая всюду послания, объявляли, что Афанасий, законно соборным определением низложенный, без соборного определения снова занял престол александрийский; в то же время разглашали слухи о насилиях, которыми будто бы сопровождалось его возвращение в Александрию. Таким образом они закрывали для него доступ во всех странах в города и церкви. Между тем Константина, покровителя Афанасиева, не стало: он был убит в Аквилее воинами. Этим воспользовались враги Афанасия и возбудили в покровительствовавшем им царе Констанции такой гнев против святого, что он обещал имущества и почести тем, кто возвестит, где находится Афанасий, если он жив, или принесет ему главу убиенного архипастыря. Афанасий же довольно продолжительное время скрывался в одном глубоком, безводном и сухом рве запустевшего колодца, и никто о нем не знал, кроме одного боголюбца, который питал его, охраняя его в том месте. Потом, когда некоторые стали догадываться о присутствии здесь Афанасия, ибо повсюду его тщательно искали и расспрашивали о нем и уже хотели в одно утро захватить его, он, направляемый Божественным промыслом, вышел ночью изо рва и перешел в другое место; боясь, что и там его найдут и схватят, он удалился из восточных стран в пределы западной империи.

В то время на западе по смерти Константина II царствовал младший из сыновей Константина Великого, Констант. Достигнув Европы, блаженный Афанасий отправился в Рим и, явившись к папе Юлию и к самому царю Константу, подробно все рассказал им о себе. Между тем в Антиохии тогда происходил собор восточных епископов, сошедшихся для освящения церкви, которую начал созидать Константин Великий, а закончил сын его Констанций. Для этого собрались там все восточные епископы, среди которых было немало ариан. Эти последние, пользуясь покровительством царя, собрали беззаконный собор и снова объявили святого Афанасия, находившегося тогда на западе, низверженным, написав в послании к папе клеветы на Афанасия, побуждая и папу признать его низложенным. В Александрию же на патриарший престол они избрали сначала Евсевия Емесского, отличавшегося красноречием, но тот отказался, зная, как глубоко чтут александрийцы своего архипастыря Афанасия. Тогда поставили на александрийский патриарший престол некоего Григория, родом каппадокиянина, но тот не успел дойти до Александрии, как туда пришел уже из Рима Афанасий. Это произошло следующим образом.

Папа Юлий, тщательно рассмотрев клеветы, взведенные на Афанасия, признал их ложными и потому снова отпустил его на Александрийскую кафедру вместе с своим посланием, в котором резко, с угрозами, изобличал дерзнувших низвергнуть его. Святой был принят православными александрийцами с великой радостью. Противники же его, узнав об этом (глава их, Евсе-вий Никомидийский в это время уже умер), весьма смутились и тотчас внушили царю послать в Александрию вместе с Григорием войско, чтобы возвести его на патриарший престол. И вот царь послал вместе с еретиком Григорием, еретиками же избранным на патриарший престол, воеводу, по имени Сириана, со множеством вооруженных воинов, повелев ему Афанасия умертвить, Григория же возвести на архиепископскую кафедру. Однажды, накануне одного праздника, когда в Александрийской соборной церкви совершалось всенощное бдение и все православные молились в церкви с пастырем своим Афанасием и воспевали церковные песнопения, внезапно ворвался Сириан с вооруженными воинами. Обходя церковь, он искал одного только Афанасия, чтобы убить его. Но святой, покрываемый промышлением Божиим, тайно вышел из церкви, окруженный народом, и так как в это время наступила ночная тьма, то он прошел незаметно среди всеобщего смятения и множества народа, избежав, таким образом, гибели, как бы рыба из самой середины сети, после чего снова возвратился в Рим. После этого нечестивый Григорий занял, как хищник, престол александрийский. В народе поднялось сильное волнение, так что мятежники подожгли даже один храм, называвшийся Дионисиевым.

Святой Афанасий пребывал в Риме в продолжение трех лет, пользуясь глубоким уважением царя Константа и папы Юлия. Имел он там себе другом святого Павла, архиепископа Цареградского, также изгнанного нечестивыми еретиками с своего престола. Наконец, по общему согласию обоих царей: Констанция и Константа, в Сардике был созван собор восточных и западных епископов по вопросу об исповедании веры, а также по делу Афанасия и Павла. Среди них западных было более трехсот, а восточных немного более семидесяти, в числе которых находился и прежде упомянутый Исхир, в то время уже епископ Мареотский. Сошедшиеся из асийских церквей епископы не хотели даже видеться с западными, до тех пор пока те не удалят с собора Павла и Афанасия. Западные же епископы не хотели даже об этом и слышать. Тогда восточные епископы отправились в обратный путь и, дошедши до фракийского города Филиппополя, составили там свой собор, или, лучше сказать, беззаконное собрание и Единосущие открыто предали анафеме; это нечестивое свое определение они письменно разослали всем зависимым от них церквам. Узнав об этом, святые отцы, собравшиеся в Сардике, прежде всего предали анафеме это богохульное собрание еретическое и нечестивое их исповедание, потом они низвергли клеветников Афанасиевых из занимаемых ими иерархических степеней и, утвердив составленное в Никее определение веры, ясно и точно исповедали Бога Сына Единосущным с Богом Отцом.

После всего этого западный царь Констант, в письме к брату своему Констанцию о Павле и Афанасии, умолял его разрешить им возвратиться на свои престолы. Когда же тот все отлагал их возвращение, царь Констант снова написал к нему уже в более резких выражениях. «Если ты, – писал он, – добровольно меня не послушаешь, то и без твоего согласия я посажу каждого из них на престоле его, ибо тогда я с вооруженной силой пойду на тебя». Испугавшись угрозы брата, Констанций принял Павла, пришедшего прежде, и с честью отослал на его престол. Потом он через послание, написанное в духе кротости, призвал к себе из Рима святого Афанасия и после беседы с ним увидел, что это муж весьма премудрый и боговдохновенный. Подивившись великой премудрости Афанасия, Констанций оказал ему великий почет и со славой возвратил его на патриарший престол; при этом он написал к народу александрийскому и ко всем находившимся в Египте епископам и князьям, к августалию Несторию и к находившимся в Фиваиде и Ливии правителям, чтобы они приняли Афанасия с великой честью и уважением. Снабженный вышеупомянутым царским посланием, блаженный пошел через Сирию и Палестину и посетил святой град Иерусалим, где с любовью был принят святейшим Максимом исповедником; они рассказали друг другу о своих бедствиях и напастях, которые претерпели за Христа. Созвав епископов, которые прежде, из страха пред арианами, дали свое согласие на низвержение, Афанасий привлек их к единомыслию и общению с ним, и они воздали ему достойную честь; он же с радостью простил им содеянное против него согрешение их. Это было третье возвращение святого Афанасия на патриарший престол после трех его изгнаний. И вот после бесчисленных трудов, скорбей и болезней он наконец немного отдохнул и думал остальное время провести в облегчении от них и покое. Между тем на него надвигались новые волнения и жестокие бедствия. В это время нечестивый Магненций, начальник римских войск, составил с своими единомышленниками заговор, убил Константа, государя своего. Тогда ариане подняли голову и воздвигли жестокую борьбу против Церкви Христовой. Против Афанасия снова начались наветы и гонения, и все прежнее зло возобновилось. Снова появились против Афанасия царские указы и угрозы, снова Афанасию пришлось испытать бегства и страхи, снова его стали разыскивать по всей стране и по всему морю. Царь послал в Александрию для занятия патриаршего престола каппадокийца Георгия, который, пришедши в Александрию, потряс Египет, поколебал Палестину и весь Восток привел в смятение. Снова низверже-ны были со своих престолов: святой Максим с Иерусалимской кафедры, святой Павел – с Константинопольской. А о том, что происходило в это время в Александрии, святой Афанасий сам рассказывает следующее.

«Снова некоторые, ища убить нас, – повествует святой Афанасий, – пришли в Александрию, и наступили бедствия, жесточайшее прежних. Воины внезапно окружили церковь, и вместо молитв раздались вопли, восклицания и смятение; все это происходило во святую четыредесятницу. Завладев патриаршим престолом, Георгий Каппадокийский, избранный македонянами и арианами, еще более возрастил зло. После пасхальной седмицы девицы были заключаемы в узы, епископы связанными уводились воинами, дома сирых и вдовиц расхищались, и в городе происходил совершеннейший разбой. Христиане ночью выходили из города, дома запечатывались; клирики же бедствовали за своих братий; все это воистину было крайне бедственно, но несравненно большее зло последовало вскоре затем. После святой Пятидесятницы народ постился и собрался помолиться при гробнице святого священномученика Петра; ибо все гнушались Георгием и избегали общения с ним. Узнав об этом, коварный Георгий возбудил против них стратилата Севастиана, державшегося манихейской ереси. Севастиан со множеством воинов, вооруженных обнаженными мечами, луками и стрелами, ворвался в самую церковь и напал на бывший там народ, но нашел мало молящихся, так как большая часть вследствие позднего времени удалилась. Тем же, которые находились в церкви, Севастиан причинил жесточайшую скорбь. Он приказал разжечь огромный костер и, поставив дев близ огня, принуждал их исповедать Ариеву ересь. Но когда Севастиан оказался не в силах принудить их к этому, так как увидел, что они совсем не обращают внимания ни на огонь, ни на угрозы, обнажил их и повелел бить без пощады, лица же их иссек ранами настолько, что, по прошествии продолжительного времени, родные едва могли узнавать их. Мужей же, которых числом было сорок человек, предал новому мучительству: мучители подвергли их ужасному бичеванию жесткими и колючими ветвями только что срубленной финиковой пальмы и содрали им плечи, так что у некоторых пришлось несколько раз вырезать тело вследствие того, что иглы глубоко вонзились в него; другие же, не вытерпев боли, умерли от язв. Всех же тех дев, которых с особенной жестокостью мучил, послал в заточение в великий Оасим, а мертвые тела убиенных ни православным, ни своим не позволил взять, но воины скрыли их в одном месте непогребенными, думая, что таким образом останется никому не известной такая жестокость; так они поступили, будучи безумны и повреждены смыслом. Православные же радовались о мучениках своих за их твердое исповедание православной веры, но в то же время рыдали о телах, что они находятся – неизвестно где. И через это еще более изобличались нечестие и жестокость мучителей. Вслед за тем из Египта и Ливии были сосланы на изгнание епископы Аммоний, Моин, Гаий, Филон, Ермий, Павлин, Псиносир, Линамон, Агафон, Агамфа, Марк, еще другие Аммоний и Марк, Драконтий, Адел-фий, Афинодор и пресвитеры Иеракс и Диоскор; мучители так жестоко угнетали их, что некоторые умерли в пути, а другие в местах заточений. На вечное же заточение ариане осудили более тридцати епископов; ибо злоба их, подобно Ахаву, была настолько сильна, что если бы было возможно, они готовы были изгнать и истребить истину с лица всей земли».

Между тем царь Констанций, по смерти брата своего, царя Константа, победив Магненция, стал обладать востоком и западом. Как на востоке, так и на западе он начал распространять арианскую ересь, склоняя западных епископов всякими способами: и посредством страха, и посредством ласк, подарков и различных соблазнов, – к тому, чтобы они согласились на Ариево вероопределение и приняли их ересь. С этой целью он повелел составить собор в итальянском городе Медиолане – для низвержения Афанасия; он думал, что арианство только тогда утвердится, когда Афанасий будет совершенно низвер-жен и истреблен из числа живых. Много явилось тогда у царя единомышленников, одни принимали арианство из-за страха, другие – привлекаемые царскими почестями; те же, которые тверды были в православии, уклонились от этого беззаконного собора. Таковы были Евсевий, епископ Верцеллинский, Дионисий Медиоланский, Родан Толосанский, Павлин Тривиринский и Лукифор Калаританский; они не подписали определения о низвержении Афанасия, считая низвержение его отвержением правой веры и истины. Вследствие этого они были сосланы в изгнание в Аримин; прочие же епископы, собравшиеся в Ме-диолане, осудили Афанасия на низвержение. Здесь надлежит сказать о том, как Евсевий и Дионисий не подписали определения сего беззаконного собора. Когда арианские епископы собрались в Медиолан и, не ожидая других епископов, православных, составили собор и подписали свои имена под определением о низвержении Афанасия, Дионисий Медиоланский, недавно возведенный в епископский сан и еще молодой годами, был убежден арианскими епископами подписать соборное определение: ибо он устыдился столь многих благообразных и много послуживших епископов и против воли подписал свое имя вместе с ними. После того православный епископ Верцел-линский Евсевий, почтенный годами, пришел в Медиолан (когда тот беззаконный собор уже закончился подписанием имен) и расспрашивал Дионисия о том, что совершалось на соборе. Дионисий же, рассказывая о совершившемся беззаконном суде над святым Афанасием, исповедал со многим сожалением и раскаянием свое согрешение, как он был обольщен и подписал свое согласие на низвержение Афанасия. И укорял его за то блаженный Евсевий, как отец сына: ибо Дионисий имел себе в лице Евсевия как бы отца духовного, частью – ради его преклонной старости, частью – ради того, что он и епископствовал уже много лет; при этом и по своему положению епископ Верцеллинский стоял выше Медиоланского. Видя же сердечное покаяние Дионисия, Евсевий не велел ему скорбеть: «Я знаю, – сказал он, – что мне сделать для того, чтобы имя твое было изглажено от среды их». И произошло следующее.

Епископы арианские, узнав о пришествии Евсевия, призвали его в свое собрание и, показав ему составленное ими осуждение Афанасия на низвержение с подписью их имен, хотели, чтобы и он подписал свое имя под определением. Евсевий же, притворившись, что соглашается с их собором, и как будто желая подписать, взял хартию и стал читать имена подписавшихся епископов. Дошедши до имени Дионисия, как бы оскорбленный, воскликнул:

– Где я подпишу имя мое? Под Дионисиевым? Ни в каком случае! Дионисий выше меня да не будет! Вы говорите, что Сын Божий не может быть равен Богу Отцу: почему же вы сына моего предпочли мне?

И отказывался старец подписаться до тех пор, пока имя Дионисия не будет изглажено с высшего места. Епископы же ариан-ские, весьма домогаясь подписи Евсевия и желая его успокоить, повелели, чтобы имя Дионисия было изглажено. Дионисий своей рукой изгладил с хартии свою подпись, как бы предоставляя высшее место старейшему епископу Евсевию Верцеллинскому, а сам как будто желая подписаться под ним. Когда имя Дионисия было изглажено, так что не оставалось и следов письмен, блаженный Евсевий перестал притворно соглашаться с собором ариан и явно исповедал истину, насмехаясь над арианами.

– Ни я не осквернюсь вашими беззакониями, – говорил он, – ни сыну моему Дионисию не позволю быть участником вашего нечестия, ибо незаконно подписывать беззаконное осуждение на низвержение невинного архиерея, – это воспрещают закон Божий и церковные правила. Да будет всем известно, что Евсевий и Дионисий более не подпишут вашего осуждения, исполненного злобы и беззакония. Благодарение Богу, избавившему Дионисия от соучастия с вами и научившему нас, как изгладить из сердец ваших его имя, которое было беззаконно подписано.

Ариане, увидев себя осмеянными Евсевием и Дионисием, подняли на них руки для того, чтобы причинить им насилие, и, оскорбив их многочисленными ругательствами, сослали обоих в заточение, каждого отдельно, и так сильно угнетали блаженного

Евсевия в заточении, что он там страдальчески и умер. Услышав о том и узнав, что воины епарховы по царскому повелению идут, чтобы схватить его, святой Афанасий, вразумленный некиим Божественным явлением, в полночь вышел из епископии и скрылся у одной добродетельной девицы, которая была посвящена Богу и жила как истинная раба Христова. Он скрывался у нее до самой кончины царя Констанция, и никто о нем совершенно ничего не знал, кроме Бога и одной только той девицы, которая сама прислуживала ему и приносила ему от других книги, какие он требовал; во время пребывания там Афанасий написал много сочинений против еретиков.

Между тем александрийский народ разыскивал пастыря своего, святого Афанасия, обходя с этой целью повсюду; все весьма скорбели о нем и с таким усердием искали его, что каждый готов был с радостью отдать жизнь свою за нахождение его, – и Святую Церковь удручала глубокая печаль. Ариева же ересь весьма усилилась не только на востоке, но и на западе. По царскому повелению в Италии и по всему западу те епископы, которые не соглашались подписать «иносущия», еретического учения о том, что Сын Божий – иного существа, чем Отец, были низлагаемы с своих престолов. В то время и святой Ливерий, папа Римский, бывший преемником блаженного Юлия, наследника святого Сильвестра, изгнан был с римского престола за свое православие; на его место избран из еретиков некто по имени Феликс. После того как отовсюду Святая Церковь продолжительное время была утесняема и преследуема, приблизилась кончина царя Констанция. Находясь между Каппадокией и Киликией, на месте, называемом «Мопсийские источники», он лишился там и царства, и жизни. Равным образом, поставленного еретиками лжеепископа Александрийского постиг суд Божий, «и погибе нечестивый с шумом», будучи убит еллинским народом, поднявшим мятеж из-за одного места в Александрии, принадлежавшего ему, которое Георгий хотел отнять.

По смерти Констанция на престол царский вступил Юлиан, который принялся уничтожать Констанциевы уставы и законы и возвращал всех из изгнания. Узнал об этом и Афанасий, но он опасался, как бы ариане не привлекли к своему нечестию Юлиана (тогда еще не обнаружилось отступничество Юлиана и совершенное отречение его от Христа). Тем не менее святой Афанасий среди глубокой ночи вышел из вышеупомянутого дома девицы, в котором скрывался, и явился посреди церкви Александрийской. Кто в состоянии изобразить радость, охватившую всех православных, – как отовсюду стекались они, чтобы увидеть его, с сколь великим наслаждением клирики и граждане и весь народ смотрели на него и с любовью его обнимали?! Прибытие его возбудило в православных мужество, и они немедленно изгнали ариан из Александрии, город же и себя самих поручили Афанасию, пастырю и учителю своему.

Между тем беззаконный Юлиан, прежде тайный язычник, теперь уже явно показал свое отвержение. Утвердившись на царстве, он пред всеми отрекся от Христа и похулил пресвятое имя Его, поклонился идолам, соорудил повсюду капища и повелел приносить мерзостные жертвы нечестивым богам: и были повсюду воздвигнуты жертвенники, разносился смрад и дым, совершались заклинания животных и проливалась их кровь. Обличаемый великими столпами и учителями церковными, Юлиан воздвиг на Церковь жестокое гонение и в самом начале гонения вооружился против святого Афанасия. Когда царь советовался с своими единомышленниками и премудрыми своими волхвами и вопрошал еще и волшебников и чародеев, как истребить с лица вселенной христианство, всем пришло на мысль, что должно истребить с лица земли и погубить Афанасия. Они так рассуждали: «Если низвержено будет основание, то тогда легко будет отдельно разорить и прочие части христианской веры». Снова составился беззаконный суд над Афанасием, снова в Александрию было послано войско, снова пришел город в смятение. Церковь была окружена и потрясаема руками вооруженных воинов, но разыскивали только одного Афанасия, чтобы убить его. Он же, как и прежде, покрываемый промыслом Божиим, прошедши среди толпы, избег рук ищущих его и ночью достиг реки Нила. Когда святой сел на один корабль с целью отплыть в Фиваиду, догнали его любящие его и со слезами говорили:

Куда опять уходишь от нас, отче? На кого оставляешь нас, как овец, не имеющих пастыря? Святой отвечал:

Не плачьте, чада, ибо сей мятеж, который ныне видим, вскоре прекратится.

Сказав это, он отплыл в путь свой. Между тем за ним поспешно следовал один военачальник, которому мучитель повелел немедленно убить Афанасия, как скоро настигнет его. Когда же один из находившихся с Афанасием издали заметил того военачальника, плывшего вслед за кораблем и уже настигшего их, и хорошо признал его, то стал увещевать своих гребцов грести поспешнее, чтобы убежать от преследователей. Но святой Афанасий, немного повременив и прозревая имеющее с ним быть, повелел гребцам направить корабль снова к Александрии. Когда те сомневались по поводу этого и боялись исполнить повеление Афанасия, он велел им мужаться. Тогда, обратив корабль направо, они поплыли в Александрию прямо навстречу гонителям; когда они приблизились к ним, то взоры варваров были омрачены как бы мглой, так что видя – не видели, и поплыли мимо. Афанасий же спросил их:

Кого вы ищете? Они отвечали:

Ищем Афанасия: не видали ли вы его где?

– Он плывет, – отвечал Афанасий, – немного впереди вас, как будто бежит от каких-то преследователей: поторопитесь, и тогда вы скоро догоните его.

Так святой спасся от рук убийц. Достигнув Александрии, он вошел в город, и все верующие радовались его возвращению; однако он скрывался до смерти Юлиана. Когда вскоре после того нечестивый царь погиб, на престол царский вступил Иови-ниан, бывший благочестивым христианином. И снова Афанасий безбоязненно воссел на престол свой, благопопечительно управляя Церковью. Но и Иовиниан царствовал недолго – всего семь месяцев – и умер в Галатии. На престол вступил Валент, зараженный арианской ересью. Снова бедствия постигли Церковь. Нечестивый царь, приняв власть, заботился не об общем мире, не о победах над врагами, но начал снова стараться, как бы распространить и утвердить арианство. Православных архиереев, не соизволяющих на его ересь, он низлагал с их кафедр. Таким образом он изгнал прежде всего святого Мелетия, архиепископа Антиохийского. Когда эта внутренняя борьба, утесняющая повсюду Церковь Христову, достигла до Александрии, и, по повелению епарха, воины должны были взять под стражу святого Афанасия, блаженный тайно вышел из города и, скрывшись в семейном склепе, пребывал там в продолжение четырех месяцев, – и никто не знал, где он. Тогда вся Александрия, скорбящая и сетующая о святом Афанасии, подняла большой мятеж, тревожимая от царей столь великими и столь многими скор-бями. Александрийцы хотели уже отпасть от Валента и приготовили оружие для восстания.

Узнав об этом, царь, боясь их отпадения и мужества и междоусобной войны, позволил Афанасию, хотя и вопреки желанию, безбоязненно управлять Александрийской церковью. Таким образом Афанасий, престарелый воин Христов, после долгих трудов и многих подвигов за православие, перед самой уже кончиной своей пожив непродолжительно в тишине и мире на своей кафедре, почил о Господе и присоединился к отцам своим, патриархам, пророкам, апостолам, мученикам и исповедникам, подобно которым подвизался на земле. Он епископство-вал сорок семь лет и преемником по себе на Александрийской кафедре оставил Петра, блаженного друга своего, участника во всех своих бедствиях. Сам же преставился для получения светлых венцов и воздаяния неизреченных благ от Христа Господа своего, Ему же со Отцом и Святым Духом, слава и держава, честь и поклонение, ныне и присно и во веки веков. Аминь.

<p>Житие святого апостола Тимофея

Святой апостол Тимофей происходил из Ликаонской области, а воспитание и образование получил в знаменитом городе Листрахе, который не столько прославился изобилием плодов земных, сколько этой богонасажденной плодоносной ветвью. Этот молодой побег произрос, однако, от не совсем здравого корня: ибо как благоухающая роза вырастает из терния, так и святой Тимофей произошел от неверующего еллина, который был известен своим языческим нечестием и настолько погряз в пороках, насколько впоследствии сын его превосходил всех людей добродетелями и высокой нравственностью. Матерь же и бабка святого Тимофея были родом евреянки, обе святые и праведные, украшенные добрыми делами, как об этом свидетельствует святой апостол Павел в словах: «Желаю видеть тебя, воспоминая о слезах твоих, дабы мне исполниться радости, приводя на память нелицемерную веру твою, которая прежде обитала в бабке твоей Лоиде и матери твоей Евнике; уверен, что она и в тебе».

Еще будучи отроком, блаженный Тимофей, питаемый своей матерью не столько телесной пищей, сколько Словом Господним, всячески уклонялся от языческого и иудейского заблуждения, и затем обратился к святому апостолу Павлу, сей богогласной церковной трубе. Это произошло таким образом. Святой апостол Павел, вместе с учеником и апостолом Христовым Варнавой, пришел в Листры, как об этом повествует божественный Лука в Деяниях апостольских: «Они удалились, – говорит он, – в лика-онские города Листру и Дервию и в окрестности их». По прибытии своем туда святой апостол Павел совершил великое чудо: хромого от чрева матери исцелил единым словом. Видя это, жители города сильно удивлялись, говоря: «Боги в образе человеческом сошли к нам». Когда же они узнали, что это не боги, а люди, и называются апостолами и проповедниками Живого Бога, притом суть противники ложных богов, и для того именно и посланы, чтобы обращать людей от бесовского заблуждения к Истинному Богу, могущему не только хромых исцелять, но и мертвых воскрешать, тогда многие от заблуждения своего обратились к благочестию. В числе таких была и матерь сего блаженного апостола Тимофея, оставшаяся вдовой по смерти своего мужа. Она с радостью приняла святого апостола Павла в дом свой, заботилась о его содержании и удобствах жизни и, наконец, отдала ему в обучение сына своего, святого Тимофея, как дар за совершенное в их городе чудо и за воспринятый от него свет истинной веры. Святой Тимофей был еще очень молод годами, но весьма способен и подготовлен к восприятию семени Слова Божия. Святой Павел, приняв юношу, не только нашел в нем кротость и расположение к добру, но и прозрел в нем благодать Божию, вследствие чего возлюбил его даже более, чем его родители по плоти. Но так как святой Тимофей был еще очень юн и не мог переносить тягостей путешествия, то святой апостол Павел оставил его в доме матери, приставив к нему искусных учителей, которые научили бы его Божественному Писанию, как об этом он сам вспоминает в послании к Тимофею: «Ты из детства знаешь Священные Писания». Сам же апостол Павел, по наущению иудеев побитый народом камнями, был вытащен за город, после чего пошел в другие города.

Спустя несколько лет, когда святой апостол Павел, вышедши из Антиохии, захотел посетить братию во всех городах, в которых раньше проповедовал Слово Божие, то, взяв с собой Силу, пришел в Листры, где жил святой Тимофей. Видя, что он достиг совершенного возраста и преуспевает во всякой добродетели, притом пользуется высоким уважением у всех тамошних христиан, апостол Павел принял его к себе на апостольское служение и сделал его своим постоянным спутником во всех трудах и сослужителем о Господе. Когда же он хотел выйти из города, то ради некоторых иудеев, во множестве проживавших там и в окрестных местах, обрезал Тимофея по закону Моисееву, не потому, что это было необходимо для спасения, ибо новая благодать подается, вместо обрезания, во святом крещении, но для того, чтобы не соблазнились о нем иудеи, так как все они знали о его происхождении от язычника. Вышедши из Листр, святой апостол Павел проходил города и селения, уча и благо-вествуя Царствие Божие и всех просвещая светом благочестия. За ним, как звезда за солнцем, воссиявшим от третьего неба, следовал божественный Тимофей, воспринимая немерцающий свет благочестия учение благовествования Христова и научаясь высоким подвигам и добродетельной жизни, как об этом и сам святой апостол Павел свидетельствует: «Ты последовал мне в учении, житии, расположении, вере, великодушии, любви, терпении, в гонениях, страданиях».

Так святой Тимофей почерпнул все добродетели от сосуда избранного, апостола Павла, и воспринял от него, ради Христа, апостольскую нищету. Не приобретя себе никаких богатств, ни золота, ни серебра, ни каких-либо других вещественных благ, он переходил с места на место, возвещая Евангелие Царствия Бо-жия. Он усвоил обычай воздавать добром за зло; укоряемый – он благословлял, гонимый – терпел, поносимый – радовался духом, и во всем являл себя Божиим слугой, будучи истинным подражателем своему учителю. Святой апостол Павел, видя ученика своего столь преуспевающим в добродетелях, поставил его сначала диаконом, затем пресвитером и, наконец – епископом, хотя он был и молод годами. Сделавшись чрез возложение рук апостольских служителем Христовых Тайн, святой Тимофей сделался усерднейшим подражателем тягостей и трудов апостольских, не уступая другим апостолам в страданиях и трудах во время благовествования учения Христова. Ни юность, ни слабость тела не могли когда-либо воспрепятствовать ему в исполнении принятого им на себя подвига. Во всей своей деятельности он обнаруживал величие духа, как об этом свидетельствует учитель его, святой апостол Павел, в первом своем послании к коринфянам: «Если придет к вам Тимофей, смотрите, чтоб он был у вас безопасен, ибо он делает дело Господне, как и я. Посему никто не пренебрегай его». Несколько выше, похваляя его, святой апостол Павел писал: «Я послал к вам Тимофея, моего возлюбленного и верного в Господе сына, который напомнит вам о путях моих во Христе». Подобным образом и в других своих посланиях он называет святого Тимофея своим братом, говоря: «Павел, узник Иисуса Христа, и Тимофей брат», «Павел, волей Божией апостол Иисуса Христа, и Тимофей брат», «Павел, волей Божией посланник Иисуса Христа, и Тимофей брат». И еще он пишет: «Мы послали Тимофея, брата нашего и служителя Бо-жия, и сотрудника нашего в благовествовании Христовом, чтобы утвердить вас и утешить в вере вашей». Эти и многие другие свидетельства в похвалу святому Тимофею находятся в посланиях апостола Павла. Однако св. Тимофей не превозносился этим, но, живя в смиренномудрии и строгом соблюдении себя от греха, постоянными трудами и постом так изнурял себя, что и сам учитель его, взирая на его подвиги и посты, сильно жалел его. Он убеждал святого Тимофея не пить одной воды, но употреблять и немного вина ради его желудка и частых недугов, которыми, хотя и постоянно тело его было обременено, но зато душевная чистота оставалась нетронутой и свободной от всякого повреждения. Святой Тимофей с учителем своим проходил все концы мира: то в Ефесе, то в Коринфе, то в Македонии, то в Италии, то в Испании они возвещали Слово Божие, так что с полным правом можно было сказать о них: По всей земле проходит звук их, и до пределов вселенной слова их.[50]

0|1|2|3|4|5|6|7|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog http://ufoseti.org.ua