Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Войтех Заморовский Тайны хеттов

0|1|2|3|4|

В песке и щебне, которые выбрасывались лопатами рабочих, все время попадались статуэтки совершенно своеобразного стиля и бесспорной художественной ценности, предметы личного обихода, керамика, сосуды и вазы (имевшие почти одинаковую форму, так что один из новейших историков заметил, что в Мохенджо-Даро должно было безукоризненно функционировать бюро стандартизации). Обнаружились здесь и доказательства того, что жители этих городов знали хлопчатобумажные ткани, из зерновых — ячмень и пшеницу, из металлов — золото, серебро, медь, цинк, свинец, бронзу и электрон (но не железо). Были найдены также игральные кости, какими мы пользуемся и сейчас, и терракотовые фигурки животных с движущейся головой, которые доставили бы радость и нашим детям, привыкшим к механическим игрушкам. А когда Маршалл и Маккей сосчитали найденные печати с «иероглифами», то выяснили, что их больше чем 2500!

Внимание ученых, естественно, сосредоточилось на этих печатях. Дешифровка надписей на них могла объяснить загадку возникновения и гибели «Города мертвых» и ответить на вопрос, кто же создал эту поразительно зрелую культуру, о которой тем не менее в исторических источниках не сохранилось ни малейшего упоминания.

Время расцвета Мохенджо-Даро и Хараппы (и нескольких более мелких городов, открытых позднее) удалось определить довольно точно. Печати оттуда нашлись и в Вавилонии, в археологических слоях периода царствования Саргона I, вступившего на трон около 2400 года до нашей эры. Мы можем, следовательно, датировать их — а вместе с тем и письмо на печатях и всю открытую до сих пор в долине Инда культуру — XXV–XXII столетиями до нашей эры. А это значит, что перед нами культура, которая на тысячу лет старше древнейшей индоевропейской культуры, появившейся в Индии только между XVI–XIII столетиями до нашей эры.[16] Следовательно, это древнейшая из известных до настоящего времени культур Индии!

В отличие от дешифровщиков всех видов письма, о которых мы до сих пор говорили, дешифровщики протоиндийского письма вообще не нашли звена, за которое можно было бы ухватиться. Не только знаки его уже на первый взгляд не похожи на знаки всех известных до сих пор письменностей, не только не нашлось ни одной двуязычной надписи, но и не существует текста, в котором было бы более чем 20 знаков этого письма; на большинстве же печатей — три или четыре знака. Вероятно, мы имеем здесь дело с именами, но даже если это имена царей, то ни одного имени царя тех времен и из тех мест ни вавилонские, ни египетские, ни другие источники не сохранили!

Профессор И. Фридрих несомненно прав, когда говорит (в «Истории расшифровки хеттских иероглифов», 1939), что «из ничего не расшифруешь ничего; где отсутствует какая бы то ни было возможность на что-либо опереться, как это до сих пор имеет место в отношении письма из Мохенджо-Даро в долине Инда… там только дилетант или фантазер может надеяться на успех».

Грозный не был ни дилетантом, ни фантазером и все же попытался расшифровать это письмо. Прежде всего он не верил, чтобы отсутствовала «какая бы то ни было возможность на что-либо опереться»: культуры Переднего Востока были слишком тесно связаны между собой, чтобы такой возможности не существовало. После долгих исследований он очень сложным путем обнаружил «поразительное сходство некоторых протоиндийских знаков со знаками хеттского иероглифического письма», которое, как ему казалось, он расшифровал. На основе этого сходства Грозный попробовал прочесть некоторые протоиндийские знаки и тексты на нескольких печатях.

Как мы знаем, и эта проблематичная точка соприкосновения, обещавшая ему надежду на успех, была весьма далека от Архимедовой «точки опоры». Предложенная Грозным расшифровка хеттских иероглифов в отношении большинства «надежно прочитанных знаков» оказалась неправильной. Пали, следовательно, и все выводы, к которым он на этой основе пришел, — и не только в своей ректорской лекции 1939 года, но и в своей «Древнейшей истории Передней Азии и Крита», опубликованной в 1949 году.[17]

<p>Критская проблема — величайшая загадка истории

Хотя мнимая расшифровка протоиндийского письма была уже второй ошибкой Грозного, за ней суждено было последовать и третьей. В 1940 году он повел атаку на критскую проблему, «величайшую загадку истории». Поражение, которое он потерпел, было поистине трагическим.

Сказочный Крит — «посреди винноцветного моря», «прекрасный, богатый, волнами отовсюду омытый», — поет о нем Гомер. А какие проблемы приготовил он языковедам, видно из продолжения 173-го стиха XIX песни «Одиссеи»: «В нем городов — девяносто, а людям, так нету и счета. Разных смесь языков. Обитает там племя ахейцев, этеокритов отважных, кидонских мужей; разделенных на три колена дорийцев; пеласгов божественных племя».[18]

Но это дает лишь слабое представление о критской проблеме. Что это была за страна, если, например, имя ее правителя, «мудрого Миноса», сохранилось только в устной традиции, без каких-либо исторических подтверждений и притом со времен, когда греки были еще варварами? Какие постройки должны были быть в «Кноссе — между всех городов величайшем на Крите», если греческая мифология приписывала их создание легендарному Дедалу? Каким могуществом должен был обладать критский царь, «собеседник Зевеса», если мог возникнуть греческий миф, согласно которому афиняне вынуждены были платить ему кровавую дань — семь юношей и семь девушек, чтобы он мог принести их в жертву Минотавру, быку с человеческой головой или человеку с бычьим телом, пока это чудовище не убил с помощью Ариадны Тесей?

В 1900 году (нашего летосчисления) появилось основание надеяться, что критская проблема будет наконец разрешена. Разыскивая следы «спартанского» иероглифического письма, на Крит попал англичанин Артур Эванс (1851–1941). Он собирался задержаться там на неделю, но, прогуливаясь в окрестностях нынешнего Гераклиона, заметил следы раскопок греческих археологов. Его заинтересовали неизвестные до тех пор архитектонические элементы, и он сам принялся за раскопки. «Один год труда — и критская загадка перестанет быть загадкой». Но Эванс вел раскопки не год и не два, атридцатьлет, и лопаты его работников открыли не только «лабиринт царя Миноса», но и богатейшие памятники великой древней культуры. И почти каждый из этих памятников ставил перед историками различнейших специальностей новые проблемы.

Две из тысяч табличек, выкопанных Эвансом на Крите. Слева — табличка с критским линейным письмом «А»; справа — с критским линейным письмом «Б»

На белый свет выступили замки и дворцы критских правителей. Но сколько Эванс ни копал вокруг, городских стен он не нашел. Годами искали археологи и историки объяснение этого поразительного факта. Может быть, стены уничтожены завоевателями? Или побежденные критяне вынуждены были их разрушить, как афиняне «Великую стену» Фалерской гавани? Но как объяснить, что не были найдены даже основания этих стен? Сейчас мы знаем: критяне не укрепляли свои замки, дворцы и города, потому что крепостной стеной Криту служил могучий флот, а критский царь был «настоящим владыкой морей».

Нашлись свидетельства о жизни критян, особенно их правящего слоя: великолепная, до сих пор сверкающая красками настенная роспись в кносском дворце и дворцах в Фесте, Малий и других городах. Кто создал эти фрески? Кто эти утонченные дамы в изысканных туалетах, с кокетливыми улыбками и накрашенными губами, которых ученые назвали «парижанками»? Что побуждало благородных юношей предпочесть охоте и войне прогулки во «французских парках, засаженных лилиями и шафраном»? Почему ни один из художников этой культуры никогда и нигде не изобразил воинов, сражения, осады, пленения — сцены, с которыми мы встречаемся почти на каждом вавилонском или ассирийском рельефе? Какой критский архитектор в этом крае землетрясений догадался возводить постройки с эластичными стенами, в которых перемежаются слои каменных блоков и деревянной прокладки? Когда местные правители стали заводить в своих дворцах ванные, канализацию и «искусственный климат» — притоки теплого и холодного воздуха, поддерживающие в помещении постоянную температуру?

На каком общественно-экономическом фундаменте возвел народ Крита свои замечательные постройки, свое искусство, свою культуру, основал свое оптимистическое мировоззрение, которому был неведом страх смерти? Каким было критское политическое устройство?

Из лабиринта этих проблем ученых могла вывести лишь новая нить Ариадны — дешифровка критского письма. Или точнее: разных видов критского письма. Эванс выкопал тысячи письменных документов и определил три типа письма: 1) иероглифы, 2) линейное письмо, очевидно, более древнего типа («А») и 3) позднейшее линейное письмо («Б»). Остается еще добавить, что он не нашел ни одного двуязычного текста и никто не знал, на каком языке все эти надписи сделаны. Напомним также то, что нам стало известно в другой связи: в 1940 году, когда Грозный начал заниматься критским письмом, Эванс опубликовал лишь незначительную часть найденных им табличек.

Грозный не был, правда, первым, кто предпринял эту бесперспективную атаку, и эта атака не была его первой бесперспективной атакой. Он надеялся, что своим упорством заставит счастье повернуться к нему лицом, как в 1915 году. Причем и теперь для него речь шла не о «научном триумфе как таковом». Просто в этом месте на карте древности было белое пятно, к которому вели стрелки из Хеттского царства и Вавилонии, и нужно было его ликвидировать.

Дешифровать критское письмо попытался прежде всего сам Эванс. Но усилия его не увенчались успехом, и можно сказать, что он не слишком желал его и другим. Когда на Крит приехал финн Я. Сундвалл, старейшина дешифровщиков критского письма, Эванс не показал ему не опубликованные до тех пор таблички, и в результате поездки тому удалось скопировать только 36 табличек. Со строго научной точки зрения поведение Эванса бесспорно заслуживает осуждения, но с человеческой точки зрения… Разве не естественно, что «свои» таблички он хотел расшифровать сам?

Кроме Эванса и Сундвалла над дешифровкой критского письма трудились англичанин А.Э. Коули и итальянец П. Мериджи, участники исследования и расшифровки хеттских иероглифов. В Америке этой проблемой занимались Ф.Л. Беннет и прежде всего Э. Коубер, в Греции — К.Д. Кристопулос, в Болгарии — В. Георгиев, в Германии — Х.Т. Боссерт и Э. Зиттиг, в Англии — Д. Чэдвик и ученик Эванса Д. Майрс. Право, трудно прервать даже простой перечень имен — в большинстве своем имен серьезных ученых, классических филологов, археологов и ориенталистов. И только один из дешифровщиков критского письма был не признанным ученым, а всего навсего архитектором, занимавшимся типовым проектированием школьных зданий, во время же войны — штурманом британской королевской авиации. Его звали Майкл Вентрис, и мы приводим его имя потому, что он это письморасшифровал.

Майкл Вентрис (1922–1956) увлекался древним письмом — особенно этрусским и греческим — уже с ранней молодости (мы должны подчеркнуть «ранней», ибо вся его жизнь вплоть до автомобильной катастрофы, во время которой он погиб, была, собственно, молодостью). Когда в 1936 году он в первый раз слушал лекцию Эванса о «минойском письме», он знал о нем примерно столько же, сколько и его прославленный первооткрыватель, незадолго до того получивший за свои заслуги дворянский титул. Несмотря на это, Вентрис проник в зал с большими трудностями, так как был четырнадцатилетним школьником, а несовершеннолетним вход на лекцию был запрещен. В 1940 году, восемнадцати лет от роду, Вентрис издал «Введение в минойское письмо», серьезный труд, в котором пытался найти связь между этрусским и критским письмом. Затем, однако, он был призван в армию, и для занятий проблемами критского письма (он сосредоточил свое внимание на линейном письме «Б») ему оставалось только время между посадкой и новым стартом его бомбардировщика; вдобавок ко всему Вентрису не повезло: после 9 мая 1945 года его не демобилизовали, и ему пришлось продолжать службу в составе британского оккупационного корпуса в Западной Германии. Но едва сняв военную форму, Вентрис с новой энергией взялся за решение критской проблемы. Он точно зафиксировал ход своих исследований и послал свои литографированные «Рабочие заметки» примерно двадцати заинтересованным лицам «для обмена опытом и критики». Весной 1952 года Джон Майрс издал тексты, хранившиеся в тайне Эвансом (около 2700 табличек), и Вентрис наконец получил в свои руки богатый фактический материал. 5 июня 1952 года ему пришла в голову мысль, которую когда-то он уже отверг и которую в разных вариантах высказывали Хемпл, Персон, Стауэл и Георгиев, — что языком этих текстов может бытьдревнегреческий. Правда, идея эта осенила его «случайно», но «случайность» была здесь подготовлена долгими годами сопоставлений, анализа, классифицирования непрочтенных слов по окончаниям и так далее, в течение которых ему удалось, как метко сказал французский филолог Шантрен, «создать грамматику текстов еще до их интерпретации».

Правильность идеи проверяется ее реализацией. Вентрис стал сопоставлять критские (точнее — микенские) и греческие слова и к осени 1952 года вместе с оксфордским классическим филологом Чэдвиком установил их однозначность более чем в 500 случаях. Одновременно он установил, что не только письмо, но и язык документов, найденных Эвансом на Крите и греком Тсундасом в «златом богатых» Микенах в Греции, совпадают. Затем он окончательно подтвердил свою теорию успешным прочтением и дешифровкой крито-микенских текстов на табличках, найденных американским археологом К.У. Бледженом в Пилосе, городе Нестора. Критское линейное письмо «Б» перестало быть загадкой для человечества!

Лицевая сторона «Диска из Феста»

Однако Крит не был бы островом загадок, если бы решение одной проблемы не ставило новых. Например, каковы в сущности взаимоотношения между Критом и Микенами, Тиринфом и другими городами и замками гомеровской Греции (то есть Греции гомеровских поэм, а не эпохи Гомера)? Правда ли, что эти замки были лишь окраинными крепостями критского царства, «колониями острова на материке»? На каком языке были написаны документы критского линейного письма «А», относящиеся примерно к XVIII–XVI векам до нашей эры? Когда будет расшифрован «Диск из Феста» и надписи, сделанные критскими иероглифами — письмом, еще более древним и опять-таки не похожим на все известные до сих пор виды письма?

На все эти вопросы мы пока не можем дать ответа. Мы не знаем, над чьим письменным столом горит сейчас лампа, при свете которой работает ученый или страстный любитель-непрофессионал типа Вентриса, кому суждено внести ясность в эти проблемы.

Но мы можем с уверенностью сказать, что попытка Грозного расшифровать критское письмо (он пытался дешифровать то же самое письмо, что и Вентрис, то есть линейное письмо «Б») потерпела полное фиаско. Почему? Предоставим ему самому пролить свет на это. Аргументы, которые он приводит в подтверждение правильности своей дешифровки, на самом деле доказывают и объясняют ее ошибочность.

«Эти попытки, — пишет он в «Древнейшей истории Передней Азии, Индии и Крита», — при которых я опирался на свой предшествующий опыт дешифровки клинописно-хеттских, иероглифическо-"хеттских" и протоиндийскихнадписей, с моей точки зрения, увенчались полным успехом… Когда я начал заниматься критскими надписями, то уже с первого взгляда у меня создалось вполне определенное впечатление, что критское письмо родственно целому ряду видов письма соседнего древнего Востока, а именно: письмуиероглифических "хеттов",письмупротоиндийскому, которое, как я показал, тоже возникло на западе, в Передней Азии, в отдельных случаяхвавилонской клинописи, далее письму синайскому, прежде же всего письмуфиникийскому и египетским иероглифам». Выделенные нами слова представляют собой значения, которые Грозный ввел в свое критское уравнение ошибочно. Кроме того, два из этих значений сами по себе были неправильными.

Если Вентрис и Чэдвик в своих «Документах на микенском греческом языке» (1956) пишут, что прочтение Грозным критских надписей, сделанных линейным письмом «Б», представляет собой «убогую галиматью из хеттских и вавилонских слов», то они, хотя выражаются и не слишком вежливо, говорят правду.

<p>«Одна из самых ярких звезд»

Было бы не очень честно по отношению к читателю, если бы биограф Грозного «тактично обошел» эти ошибки, и было бы совсем нечестно, если бы он выдавал их за открытия, «значение которых не следует недооценивать». Это бесспорно.

Один из учеников и последователей Грозного говорит по поводу его ошибок при решении хеттско-иероглифической, протоиндийской и критской проблем: «Во всем этом Грозный был настоящим пионером и прокладывал дорогу в джунглях, в которые до него никто еще не проникал. От того, кто предпринял такой труд, нельзя, право, требовать, чтобы он построил автостраду и выбрал наиболее удачное направление для нее…» И, вероятно, можно еще добавить: ошибка, вытекающая из стремления к познанию нового, более плодотворна, чем приверженность к старому неведению.

Но мы лишь объясняем, а не оправдываем. А объяснение тут тем более необходимо, что Грозный, собственно, никогда не изменял научным принципам, которые привели его к успехам.

К своим великим открытиям Грозный пришел как свободный ученый, который может свободно перемещаться по территории науки; к ошибкам — в отгороженном от всего мира кабинете, без связей и возможности обмена взглядами с остальными учеными своей специальности, без знания новой литературы. Например, когда он работал над дешифровкой протоиндийского письма, книги Маккея были в его распоряжении лишь краткое время. (В своей ректорской лекции он не забыл поблагодарить профессора Принта из Галле, который одолжил их ему летом 1939 года.) В этой своей изоляции Грозный не был виноват — он жил в «протекторате».

Уже при дешифровке хеттских иероглифов «не сработал» — опять же не по вине Грозного — «спасительный тормоз науки», каковым является критика. В то время, когда Грозный был занят расшифровкой протоиндийского и критского письма, этот тормоз уже вообще не действовал. А когда он наконец начал функционировать, было уже поздно. Но и этого было достаточно, чтобы семидесятилетний Грозный хотя бы приписал к главе о древнейшей истории Индии, что теперь (в 1949 году, после ознакомления с новой литературой) предлагает ее вниманию читателя «с большими сомнениями».

В ту пору, когда Грозный трудился над дешифровкой критского письма, еще не были опубликованы важнейшие тексты. Заслуживает интереса то обстоятельство, что Вентрис нашел ключ к этому письму через несколько месяцев после того, как Майрс опубликовал утаиваемые Эвансом надписи. В своих «Документах на микенском греческом языке» Вентрис справедливо писал: «Два поколения ученых были (из-за этой задержки) лишены возможности конструктивно работать над решением проблемы». Грозный был последним представителем этих двух поколений.

Нельзя обойти молчанием еще один субъективный момент: с 1940 года Грозный торопился закончить свою работу. После ухода Капраса с поста министра школ «председатель правительства протектората» Крейчи предложил Грозному освободившееся министерское кресло: человек, снискавший уважение чешской интеллигенции своим мужественным поведением 17 ноября и стоявший вне политики, мог быть для оккупантов отличной ширмой. Грозный, разумеется, отказался: «Совершенно исключено. Я всегда жил честно». Но с той минуты он постоянно испытывал страх, что «за ним придут». И боясь, что гестапо вычеркнет его из «списков живых», стремился как можно скорее завершить свой труд — пусть даже ценой того, что некоторые сомнительные величины придется позднее заменить другими.

Но все ошибки, которых Грозный не сумел избежать в своем одиночестве, где единственным его собеседником был качающийся дамоклов меч, ничего не изменяют в его предшествовавших открытиях и не уменьшают их значения. Уже работы его молодости — открытие шумеро-вавилонского мифа о Нинурте и исследования о денежном обращении и сельском хозяйстве в Вавилонии — поставили его в один ряд с виднейшими ориенталистами. Открытие первых следов исчезнувшей аморитской культуры, установление местонахождения каппадокийских табличек, открытие двух хеттских замков и древнеассирийского города Канес обеспечили ему одно из первых мест среди археологов мира. А его дешифровка клинописного хеттского языка навсегда останется гениальным свершением, знаменующим исторический поворотный пункт на пути познания древнейшего прошлого человеческого рода в той части света, которая считается колыбелью культуры.

Удалось Грозному достигнуть и цели, поставленной им перед собой в самом начале научного пути. Он написал «Древнейшую историю Передней Азии, Индии и Крита», и народно-демократическая республика удостоила ее Государственной премии. В этом большом труде он обобщил все свои научные открытия, весь свой опыт дешифровщика древнего письма и археолога и создал в нем — несмотря на указанные оговорки относительно решения вопросов, связанных с прочтением протоиндийского и критского письма, — действительно «целостную драматическую картину развития обширной области, в которой на протяжении нескольких тысячелетий пересекались, скрещивались и взаимовлияли народы разных рас и культур» (Й. Клима). Этот труд Грозный закончил с напряжением всех сил в последние годы жизни.

В мае 1944 года апоплексический удар подкосил здоровье ученого и лишил его возможности вернуться после освобождения к преподаванию в университете. Несмотря на это, Грозный продолжал работать и публиковать результаты своих исследований; его квартира на Оржеховке в Праге всегда была открыта для студентов и младших коллег. К семидесятилетию ученого количество опубликованных им книг, исследований и статей достигло круглой цифры — 200. Но если мы даже прибавим к ним более 150 рецензий, являвшихся самостоятельными научными работами, это послужит наглядным выражением лишь меньшей части его деятельности, которую и в этом возрасте он не собирался прекращать: «Пенсия и ничегонеделание? Где там! Это не для меня!».

От работы ученого оторвал лишь несчастный случай. Это произошло 22 мая 1952 года. Он писал в своем кабинете, хотел наклониться к нижнему ящику письменного стола, упал и сломал ногу. Грозного перевезли в ближайшую больницу, военный госпиталь в Стршешовицах, и там он лежал до сентября в большой общей палате вместе с молодыми солдатами, оказывавшими ему всяческое внимание. Он отплачивал им за это воспоминаниями о путешествиях по Малой Азии, Сирии и Месопотамии, воскрешая перед слушателями древние культуры вымерших народов и рассказывая веселые истории из своей жизни (многие факты в настоящей книге взяты из этой его последней неписаной автобиографии). Неохотно прощался он с новыми друзьями, когда узнал, что его переводят в правительственный санаторий.

Здесь Грозному был вручен декрет, которым 12 ноября 1952 года президент республики Клемент Готвальд за научные заслуги и образцовое поведение в тягчайшие для нации времена назначил его одним из первых членов вновь основанной Чехословацкой академии наук.

Но недолго пришлось Грозному носить титул академика и пользоваться вниманием, которое ему оказывало народно-демократическое правительство. 13 декабря, после того как прозвучали обычные позывные радионовостей, диктор глухим голосом прочел сообщение Чехословацкого агентства печати: «Чехословацкая академия наук с прискорбием извещает, что в пятницу, 12 декабря 1952 года, в правительственном санатории в Праге скончался видный член Чехословацкой академии наук, академик Бедржих Грозный, один из крупнейших представителей мирового востоковедения».

А 22 декабря в большом зале древнего Каролинума, прощаясь с покойным в присутствии представителей правительства, высших школ, чехословацких и зарубежных научных организаций, армии и множества сограждан, академик Зденек Неедлы говорил над его гробом: «От нас ушел ученый с огромным кругозором, простиравшимся до самых отдаленных времен и земель, ученый, который с первых своих шагов в науке шел непроторенным, необычным путем… И наша скорбь тем глубже, что этот великий магистр нашей и мировой науки ушел от нас в момент рождения и первых начинаний Чехословацкой академии наук, одной из самых ярких звезд которой он был… Его уход — невозместимая потеря для нас. Но великое дело его жизни живо и будет жить!».

<p>Глава десятая. НОВЫЕ ОТКРЫТИЯ НА СТАРЫХ МЕСТАХ
<p>Атака, в которой Грозный уже не участвовал

Уход Грозного с поля хеттологической битвы не остановил атаки на тайну иероглифов. С тихим упорством людей науки, знакомых нам по лабораториям Павлова и Флеминга, без манифестационного провозглашения цели, которое нам так импонирует у исследователей типа Амундсена и Пржевальского, отправляются археологи в царство хеттов, полные решимости не оставить там камня на камне, пока не будет найдена надпись, где рядом были бы хеттские иероглифы и текст на известном языке. Так отвечают они на слова дряхлого уже Сэйса: «На расшифровку хеттских иероглифов в полном смысле слова я уже не надеюсь — разве что фортуна подарит нам длинную двуязычную надпись».

Снова подъезжают тяжелые грузовики с кирками, лопатами и ломами к большому перекрестку в Каркемише на Евфрате, где видны рельефы хеттского царя Арара и где десятки лет назад уже вели раскопки Смит, Лоуренс, Хогарт и Вулли. Снова врезаются заступы в землю крутого холма у Хамы на Оронте, где Райт обнаружил «чудесный камень» и где Грозный во время своего последнего посещения нашел только «логовища шакалов и одичавших собак, покой которых он несколько раз нарушил». И снова подписывает банкир Симон чек для Германского восточного общества и Берлинского археологического института, чтобы они направили экспедицию в Богазкёй.

С той же надеждой, с какой археологи отправляются на старые места, зондируют они и новые местонахождения: в Марате на Сейхане, где была обнаружена статуя льва, от гривы до хвоста исписанного хеттскими иероглифами, на холмах Алишар, Фрактин, Аладжахююк, Арслантепе, Юмюк-тепе и других.

Хеттское бронзовое оружие из разных местонахождений (вторая половина II тысячелетия до н. э.)

Среди этих исследователей глубин прошлого — французы, англичане, американцы, турки, а главное — немцы, имеющие в Стамбуле хорошо финансируемый филиал Берлинского археологического института. Не случайно поэтому ключ к хеттским иероглифам, который так долго никто не мог отыскать, нашел именно сотрудник этого института. И не один ключ, а целую связку! Но все эти ключи оказались коротки, чтобы сдвинуть последнюю пружину в замке, висевшем на седьмых вратах хеттских тайн.

Имя этого счастливца и неудачника — Курт Биттель. Он родился в 1907 году в Хейденхейме (Вюртемберг), изучал археологию и историю в Гейдельберге, Марбурге, Вене и Берлине, а в 1930 году получил стипендию для учебной поездки в Египет и Турцию. В Стамбуле директор филиала Берлинского археологического института Мартин Шеде пригласил его на экскурсию в Богазкёй, и, когда двадцатитрехлетний студент впервые увидел руины столицы Хеттского царства, он еще не подозревал, что исследование их станет уделом всей его жизни. Он ведет там раскопки и до сих пор.

Все прежние исследователи искали в Богазкёе нечто определенное: Винклер — таблички, Пухштейн — архитектуру, Курциус — керамику. Биттель был первым, кто повел исследования в Богазкёе «фронтально». Этим объясняется его растерянность, когда Зия-бей (принимавший еще Винклера, Пухштейна, Курциуса и всех остальных археологов в Богазкёе, а одним из последних — Г.Г. фон дер Остена из Чикагского университета) во время традиционной торжественной встречи перед началом работ спросил его, какую цель он, собственно, преследует…

Первый ответ дала статья Биттеля в «Сообщениях Германского восточного общества» в мае 1932 года: «До сих пор не была точно установлена хронологическая последовательность разных видов керамики, найденной в Богазкёе. Ведь изучение максимального количества находок в их первоначальном месторасположении и в связи с конфигурацией построек документально установленной столицы Хеттского царства является настоятельной необходимостью с точки зрения методики археологических исследований, поскольку можно ожидать, что хронологическая классификация находок в этом центре хеттской культуры послужит основой хронологической классификации всех анатолийских археологических памятников».

Вторым ответом, который последовал, правда, значительно позднее, были результаты деятельности ученого. Биттель далеко перешагнул рамки первоначального, довольно скромного плана, сводящегося к датировке богазкёйской керамики. В сотрудничестве со специалистами различнейшего профиля (включая химиков, историков металлургии и знатоков фортификационного искусства) он провел генеральное обследование всего богазкёйского археологического поля. Он установил общий план хеттской столицы и всех ее значительных зданий, выкопал большое количество хеттского оружия и орудий труда и кроме фундаментов дотоле не найденных храмов и дворцов обнаружил первые ремесленные мастерские, среди них и железоделательную, об изделиях которой часто упоминается в переписке египетских фараонов с хеттскими царями.

<p>Сотня двуязычных надписей — и никаких результатов!

После двадцатилетней систематической работы Биттель установил в Богазкёешестькультурных слоев, из которых три были хеттскими: слой IV — времени основания Хеттского царства (XVII век до нашей эры), слой III а, относящийся к периоду наивысшего могущества хеттов, то есть к XIV веку до нашей эры, и слой III б, датируемый периодом разрушения Хаттусаса, то есть концом XIII века до нашей эры (слой V- видимо, еще дохеттский, слои II и I- послехеттские, фригийские и эллинистические). Своими археологическими открытиями и их интерпретацией Биттель намного расширил наши знания об истории хеттов и в первую очередь об их столице.

Кроме того, снова подтвердилось, что Богазкёй — поистине неисчерпаемый источник хеттских письменных памятников. Уже в первый год раскопок (1931) Биттель нашел новый архив аккадской клинописи на хеттском языке, так что его сразу можно было прочитать и перевести. В следующем году он выкопал более 800 табличек с хеттскимииероглифами(помимо иероглифов «Исписанной скалы» это были первые длинные иероглифические надписи, бесспорно относившиеся к той же эпохе, что и до тех пор известные клинописные тексты), а через год даже 5500 табличек, и среди них была одна иероглифическо-клинописная двуязычная надпись. В 1934 году, на четвертый год раскопок, таких надписей у него было уже более 100!

При наличии сотни двуязычных (точнее — сделанных двумя видами письма) надписей, найденных Биттелем, дешифровка хеттских иероглифов, казалось бы, переставала быть проблемой! Ведь мы знаем, что Шампольону достаточно было одной двуязычной надписи (на Розеттской плите), чтобы он расшифровал египетские иероглифы. Более того — на этих надписях были имена правителей, и на одной из них Биттель и Х.Г. Гютербок (немецкий профессор в Анкарском, а ныне в Чикагском университете) расшифровали в 1936 году имя уже известного царя Суппилулиумаса!

Только (опять это «только», с которым мы так часто встречаемся в истории хеттологии!) надписи эти были очень короткими, так что из них нельзя было ничего извлечь. Это были маленькие печати и оттиски печатей, содержавшие большей частью лишь личные имена, а попробуйте что-нибудь перевести с китайского, если в вашем распоряжении только пекинская телефонная книга!

<p>Боссерт на Черной горе

И все же хеттские иероглифы поддались напору швейцарско-итало-американо-чехословацко-немецкой пятерки нападения. Последний, решающий мяч забил Хельмут Теодор Боссерт. Имя этого немца, который после прихода Гитлера к власти избралВкачестве своей новой родины Турцию, известно сейчас во всем мире. Это имя привлекло к себе всеобщее внимание в 1953 году, когда к нему присоединилась слава расшифровщика хеттских иероглифов. Но уже и раньше его знали не только археологи, историки и филологи, но и люди в коричневых рубашках, которые при слове «культура» спускали револьвер с предохранителя: в 1933 году оно было в списке имен авторов, чьи книги горели на площадях Берлина, Мюнхена, Нюрнберга…

Хеттские печати. Находки из Богазкёя, Йозгата и Аладжахююка

Путь Боссерта к расшифровке хеттских иероглифов не был ни прямым, ни ровным, и вначале пристрастие к древнему письму было лишь его «коньком». Еще в гимназические годы, проведенные в Карлсруэ (Боссерт родился в 1889 году в Ландау), розыски предков привели его к старым городским хроникам, и прекрасные, хотя и трудночитаемые, манускрипты увлекали его все глубже в прошлое — к латинским и немецким рукописям времен Карла Великого. Правда, и от них до иероглифов хеттских царей оставалось еще добрых двадцать столетий, но если любовь может сдвигать горы, почему бы она не могла переносить нас через столетия?

В университетах Гейдельберга, Страсбурга, Мюнхена и Фрейбурга Боссерт изучал археологию, немецкую и древнюю историю, историю искусства, германистику и прежде всего вспомогательные исторические дисциплины — дипломатику, геральдику и сфрагистику. При этом он продолжал филологические занятия, начатые еще в гимназии: кроме современных языков, латыни и греческого особенное внимание он уделял изучению древнеегипетского и древнееврейского. В 1913 году Боссерт получил диплом доктора, а когда вышла его диссертационная работа (об алтаре девы Марии в приходской церкви города Штерцинга в Тироле), был уже на фронте. Он воевал в Бельгии, Франции, России и Сербии и вернулся на родину с коллекцией наград за личное мужество и твердыми антимилитаристскими убеждениями. Затем он служил редактором и научным консультантом в разных немецких издательствах, продолжая заниматься древними языками и письмом (в свободное время и преимущественно в трамвае, так как жил далеко от места работы). В конце концов это привело Боссерта к клинописи. Но ранее он опубликовал шеститомную «Историю художественного ремесла», которая до сих пор считается одной из общепризнанных фундаментальных работ в данной области. А названия других его сочинений не менее удивительны: «Начала фотографии», «Товарищ на Западе» и «Беззащитные за линией фронта» (последняя книга и принесла ему честь оказаться в черном списке немецких фашистов; в ней он рисует страдания гражданского населения в будущей войне — картину, которую действительность, к сожалению, далеко превзошла). В 1932 году Боссерт издает также книгу «Сантас и Купана» с первыми попытками расшифровать хеттские (а кроме них и критские) иероглифы. И не кто иной, как профессор Мериджи написал о ней: «Она необычайно расширяет наши знания прежде всего о хеттском идеографическом письме; решение проблемы продвинулось настолько, что мы этого в настоящее время даже не ожидали». Положительно оценил книгу и Бедржих Грозный, написавший по поводу ее ободряющие слова.

Боссерт подтвердил правильность прочтения ряда хеттских городов (Каркимиша, Мараша и Хамы), расшифровал название города Тиана «Ту-ва-ну-ва» и имя его царя «Уа-р-па-ла-уас», в то время как Йенсен еще читал это имя совсем иначе: «Сиеннезис»! И вдобавок Боссерт установил, что этот Варпалавас, как мы пишем его имя сейчас, тождествен царю Урбалле (!) из ассирийских клинописных текстов, о котором давно было известно, что он был противником и вассалом Тиглатпаласара III, ассирийского царя, правившего в 1115–1093 годах до нашей эры. Наконец, Боссерт расшифровал несколько новых иероглифических знаков, правильность прочтения которых подавляющая часть хеттологов сразу же признала.

Необычайный успех работы Боссерта, содержавшей всего 90 страниц, побудил Прусскую академию поручить ему подготовку нового «Сборника хеттских иероглифических текстов», который должен был заменить и дополнить старый сборник Мессершмидта. Летом 1933 года Боссерт отправился охотиться за надписями в Турцию и по приглашению Курта Биттеля принял участие в раскопках в Богазкёе. На обратном пути он был представлен в Анкаре министру культуры д-ру Решиду Галипу. Деятели турецкого правительства всегда живо интересовались хеттскими раскопками; по столь же распространенному, сколь необоснованному мнению некоторых историков, турки были якобы прямыми потомками хеттов. Министр интересовался планами ученого, по-прежнему остававшегося частным лицом, рассказывал ему о своем проекте реорганизации Стамбульского университета и мимоходом спросил, не принял бы он место профессора. «Почему бы нет?»- ответил Боссерт, не придавая своим словам большого значения. В апреле 1934 года он получил декрет о своем назначении.

Так Хельмут Теодор Боссерт стал профессором литературного факультета Стамбульского университета и турецким гражданином — и остался им до самой смерти (1961 год). Одновременно он был директором Института исследования древних культур Малой Азии и каждую весну, когда прекращались дожди, покидал свой кабинет над Золотым Рогом и отправлялся с женой, которая была и его ассистент-, кой, и другими сотрудниками вести разыскания на местности. Районом исследований был весь край от античного Кайстра до библейского Евфрата, от истоков Галиса до устья Оронта — как бы ни менялись названия этих рек и областей за долгие три тысячелетия.

Во время одного из своих путешествий — это было в конце лета 1945 года — после довольно утомительных странствий по безлюдным долинам Тавра Боссерт попал в селеньице Феке, столь глухой уголок Юго-Восточной Турции, что люди там еще не знали, что в Европе закончилась война. От нескольких юрюков, последних кочевников Турции, которые в свое время сообщили ценные сведения Грозному и сведения, не имеющие никакой цены, Гельбу, он узнал, что якобы вблизи города Кадирли есть какой-то памятник, прозванный «Львиным камнем». Боссерт навострил уши: где есть львы, там есть следы хеттов. После более подробных расспросов он выяснил, что этот камень находится «где-то в горах», но где точно — никто не знал. Поскольку как раз начиналось время дождей и дороги были непроходимы, он отложил розыски до будущего сезона.

Весной Боссерт был снова здесь вместе со своей ассистенткой д-ром Хейлет Чембел, сопровождавшей его уже в экспедиции предыдущего года. Оказалось, что он прибыл слишком рано: дороги еще не просохли, и до Кадирли (между прочим, окружного города, но без шоссе, которое соединяло бы его с миром) он добрался с величайшими трудностями; кстати, с ними мы уже знакомы по главе о путешествиях Грозного в эти края — за три десятилетия мало что изменилось. Поскольку о приезде Боссерта там были заранее извещены, окружной начальник и вся местная знать ожидали его с обильным угощением; однако о «Львином камне» никто из присутствовавших не слышал. По просьбе Боссерта староста разослал своих подчиненных расспросить об этом камне у жителей. Почти до полуночи приходили лишь неутешительные вести. Но потом появился учитель Экрем Кушчу и ко всеобщему удивлению заявил, что не только слышал о существовании этого камня, но и знает к нему дорогу, так как бывал там несколько раз.

Рано утром были оседланы кони, и после четырех часов пути — порой приходилось останавливаться и прорубать дорогу через заросли — маленькая экспедиция Боссерта была на Каратепе («Черной горе»). Тут уже достаточно было беглого взгляда, чтобы заметить на выжженном склоне среди валунов сверкающий «Львиный камень».

Когда Боссерт приблизился к нему, он увидел, что это лишь постамент статуи. Экрем Кушчу уверял его, что статуя тут еще недавно стояла; вероятно, ее свалили кочевники. И действительно — она лежала рядом с постаментом, прикрытая мхом и папоротниками. Статуя была без ног и головы, но зато на ней была надпись! Расчистив ее, Боссерт установил, что надпись эта… семитская.

Вновь и вновь осматривал он статую. Ведь у нее ярко выраженный хеттский характер! По стилю, по замыслу… И тут ему пришла на ум мысль, о которой он предпочел пока умолчать. Он принялся осматривать разбросанные вокруг камни и плиты. И когда нашел несколько мелких осколков с иероглифами, то был уже уверен в правильности своей догадки: перед ним реальная возможность найти большую двуязычную надпись!

Д-р Чембел (опытный археолог — она принимала участие в раскопках близ Аладжахююка и некоторое время была вольнопрактикующейся у сэра Леонарда Вулли) сделала фотографии и ситуационные планы. Затем Боссерт приказал отправиться в обратный путь — чтобы скорее вернуться с заступами, лопатами и мотыгами.

Они вернулись весной 1947 года. Месяц работал Боссерт со своей ассистенткой и несколькими землекопами, пока ограничиваясь лишь зондированием. И возможность оказалась действительностью: была найдена длинная финикийская надпись и — в последний вечер перед установленным днем отъезда, когда все было упаковано и на Черную гору медленно опускался сумрак, — начало рельефа с хеттскими иероглифами. Боссерт ничего никому не сказал, только обозначил место находки.

Когда в сентябре того же года он прибыл сюда с новой экспедицией — засуха позволила ему работать до глубокой осени — и выкопал рельеф, то установил, что это были не иероглифы, и уж тем более не хеттские иероглифы, а выветрившиеся рисунки, которые в вечерних сумерках только показались ему письмом!

«В такие моменты судьба науки зависит от силы человеческого характера, — пишет К.В. Керам, бывший в 1951 году гостем Боссерта на Каратепе и в своей книге «Узкое ущелье и Черная гора» увлекательно описавший его открытия. — Боссерт продолжал вести раскопки. Он приказывал копать то там, то здесь и, хотя это звучит совершенно неправдоподобно, на расстоянии метра от мнимых хеттских иероглифов нашел настоящую иероглифическую надпись!»

Мечта трех поколений хеттологов осуществилась. Был найден большой двуязычный текст. Ведь финикийское письмо читать умели…

<p>Представляется царь Азитавандас

Однако дело обстояло не столь просто, как казалось. Во-первых, финикийская надпись была сделана не на «классическом», а на древнем финикийском языке, относительно слабо исследованном. У Боссерта не было ложного честолюбия — «делать все самому», он дал изготовить оттиски и копии и разослал их наиболее видным семитологам: И. Фридриху в Берлин, Дюпон-Зоммеру в Париж, О'Келлегену в Рим и Р.Д. Барнетту в Лондон.

Во-вторых, то, что нашел Боссерт у Каратепе, собственно, не было настоящей двуязычной надписью, то есть одной надписью с двуязычным текстом. На самом деле там были три древнефиникийские надписи и две иероглифическо-хеттские, причем не существовало никакой уверенности, что тексты их совпадают.

При чтении и толковании древнефиникийской надписи не возникло никаких особых затруднений (если не считать того, что Барнетт, призвавший на помощь еще двух специалистов, Я. Левеена и К. Мооса, неправильно прочитал местоимение «нк» — «я» и счел его именем царя — Анек, Инак или нечто в этом роде; ошибка, однако, была вскоре обнаружена, и новый царь исчез со сцены мировой истории столь же быстро, как появился на ней). Судя по языку надписи, можно было прийти к выводу, что она относится к VIII веку до нашей эры, ибо «она сделана на чистом древнефиникийском языке без арамейских влияний», как констатировал И. Фридрих. Остальные трое ученых с ним согласились. Единогласным было и мнение, что автор надписи — царь ЗТВД.

Боссерт позднее расшифровал его имя (дополнив гласные, которые в финикийском языке, так же как и в других семитских языках, на письме не обозначаются). Речь шла о царе Азитаваде, правившем в 740–720 годах до нашей эры. Это был не слишком значительный властитель; сам себя он называет царем дананийцев и вассалом Аваракуша, который, как известно, владел небольшой территорией в Киликии и в свою очередь признавал верховную власть ассирийского царя Тиглатпаласара III.

Тогда, осенью 1947 года, Боссерт, правда, этого еще не знал. Затаив дыхание, сломал он печати на первой посылке, которая пришла от Фридриха, и прочел, что автор найденных надписей «основал этот город и назвал его Азитавада». Черная гора, следовательно, скрывает в своих недрах город, может быть, столицу одного из позднехеттских царств, о котором до сих пор никто не знал! Потом Боссерт прочел список жертв, принесенных этим властителем некоторым из «тысячи хеттских богов», что позволяло судить о его богатстве и о том, в какой степени ассирийские боги использовали могущество своих царей, чтобы упрочить свое положение в хеттском пантеоне. Но гораздо более интересным было заявление царя, что он «жил со своим народом счастливо и в постоянном достатке». Как день от ночи, отличался он этим от остальных властителей древнего Востока, которые бахвалились лишь своими победами на поле брани и — в лучшем случае — строительством дворцов и храмов! Наконец, Боссерт прочел текст XIX финикийской таблички, где дословно значилось: «И построил я сильные крепости во всех концах и на всех границах и в местах, где жили злые люди, предводители мятежников, из которых ни один не признавал власти дома МПС, но я, Азитавада, поверг их к своим стопам».

Дешифрованное Боссертом имя царя Азитавандаса на одной из плит в Каратепе

Название страны и династии царя Азитавады дало повод для весьма смелых — и не совсем необоснованных — теорий: ведь Гомер называет греков под Троей данайцами, что поразительно напоминает дананийцев (точно — дананийим) из надписи Азитавады, а МПС — имя Мопсос из греческой мифологии. Неужели Азитавада вел свою родословную от этого царя из лидийской династии Атиадов? На реке Сейхан есть город, который по-турецки называется Мисис, а по-гречески Мопсугестия, то есть «очаг Мопса» или «алтарь для сожжения жертвоприношений Мопса». Не является ли основателем его Мопсос, который в этом случае выступил бы из мифов как человек с плотью и кровью? В 1956 году Боссерт и в самом деле начал вести раскопки в древней Мопсугестии. Чего же он достиг на своем пути от алтаря девы Марии в Тироле к жертвенному алтарю Мопса в Анатолии? Быть может, нашел мост, соединяющий хеттов с гомеровскими греками в Малой Азии? Но сейчас мы не будем касаться решения этих вопросов. Впрочем, и Боссерт начал ими заниматься лишь позднее. Тогда же ему прежде всего нужно было найти имя царя Азитавады в хеттских иероглифах. Он искал неделю, месяц… год. Тщетно.

Но зато нашел нечто иное. Самого царя!

Когда Боссерт выкопал группу рельефов на больших каменных глыбах, тянувшихся от северных ворот города, которые сторожили два льва, по хеттскому обычаю опять-таки исписанные иероглифами, то Азитавада предстал перед ним собственной персоной: он сидел там в уютной беседке за столом, полным яств, в кресле с высокой спинкой, поставив ноги на специальную скамеечку, спокойный, умиротворенный, по всему своему виду скорее сластолюбец, чем воин. Стольники приносят ему блюда с едой и кувшины с вином, музыканты играют на лирах и свирелях, барабанщики бьют в барабаны, певцы поют, а слуги обмахивают его веерами из страусовых перьев. Вокруг него боги, демоны и надписи, которые хеттский художник вытесал в те времена, когда река в этой долине еще не называлась ни Сейханом, ни даже Пирамосом. А поскольку Боссерт отдал распоряжение оставить найденные рельефы на первоначальном месте, то царь Азитавада сидит и пирует там до сих пор.

<p>Сон Франца Штайнхерра

Когда Боссерт прочитал имя этого царя (обычно оно транскрибируется сейчас Азитавандас), он был не в начале работы по дешифровке хеттских иероглифов, а почти у ее завершения. Шампольон, Гротефенд, Роулинсон, как мы знаем, свою работу, наоборот, только начинали с прочтения царского имени.

И это не последнее «наоборот» в последней главе о хеттских иероглифах. Дело в том, что произошло нечто из ряда вон выходящее. Ключ — на этот раз настоящий, действующий ключ — для окончательной дешифровки двуязычных надписей из Каратепе нашел не их первооткрыватель, ученый с мировым именем, а его помощник и ученик.

Франц Штайнхерр (родился в 1902 году) — тоже один из немцев, родиной которых стала Турция. Он попал в Стамбул в качестве представителя какой-то строительной фирмы, осел там и в то время, когда встретился с Боссертом, был счетоводом в местной немецкой больнице. Он интересовался лингвистикой (написал книгу о жаргоне стамбульских волов) и, чтобы получить возможность слушать лекции Боссерта как полноправный студент, задним числом почти в сорок лет — сдал экзамены на аттестат зрелости. В 1947 году, уже будучи доктором философии, он был приглашен Боссертом на Каратепе.

Штайнхерр занимался там чем угодно и, между прочим, расчищал выкопанные рельефы. В один прекрасный день, стирая пыль со статуи только что выкопанного хеттского льва, или вернее, сфинкса, он обнаружил на нем иероглифическую надпись. В этом, правда, не было ничего особенного, скорее можно было бы удивиться, если бы он ее там не нашел. Но когда ученый к ней пригляделся получше, то увидел знаки, которые, судя по сведениям, полученным до тех пор большим международным хеттологическим коллективом, могли означать имя Азитавандас! Первая точка соприкосновения между финикийскими и хеттскими надписями!

Прочтение, разумеется, не было стопроцентно достоверным. Но когда разведчикам истории удавалось отправляться в путь, где были бы заранее поставлены надежные указатели? Как все ученые на пороге неведомого, Боссерт и Штайнхерр сказали себе: «Предположим, что…»

Потом настал черед той кропотливой, муравьиной, изматывающей работы, которой не избежать ни одному дешифровщику. Нужно было найтипредложение. Если бы нашлось предложение с именем царя и это предложение было бы тождественно какому-нибудь предложению в финикийских надписях, в руках у них было бы доказательство, что эти пять плит представляют собой двуязычный текст, большой двуязычный текст…

Месяцы бились над этим оба ученых. Они уже знали надписи наизусть и в любой момент могли перерисовать их на память. И вот однажды — это было на лекции Боссерта в Стамбульском университете, где он разбирал текст финикийской надписи с Каратепе, — Штайнхерр услышал фразу: «И сделал я коня к коню, щит к щиту, войско к войску». Мы бы сказали «поставил я», но хеттский царь употребил выражение «сделал я» — и сделал хорошо. «Делать» — по счастливой случайности как раз тот глагол, единственный глагол хеттского иероглифического языка, который был надежно прочитан (на основе дешифровки Гельба, см. стр. 196–198). Вечером Штайнхерр еще пораздумывал над этим, немного поработал и, усталый, пошел спать.

Вдруг — и это не вымысел, ибо на такой вымысел не отважился бы ни один романист, — Штайнхерр проснулся. Во сне, где звучат отголоски того, чем человек занимался перед тем, как заснуть, ему привиделись две головы коня из иероглифической надписи, найденной на Каратепе, и… между ними он увидел знаки, выражающие уже знакомое нам слово «делать»! Он вскочил с постели, сравнил тексты, лежащие на его письменном столе, и, когда «прочитал» конскую голову как «конь», убедился, что в хеттской надписи значится то же самое, что и в финикийской: «Сделал я коня к коню…» Долго отыскиваемое предложение нашлось!

Не выглядит ли эта невероятная история как прямая насмешка над серьезностью научного труда? Разумеется! Но только в том случае, если мы забудем, что подготовительная работа и долгие размышления над проблемой так организуют мысль ученого, что достаточно малой искорки — той «творческой искры», которая обычно высекается сама собой, — и костер накопленных сведений вспыхивает пламенем нового познания. Миллионы людей видели, как яблоко падает с дерева, но никого до Ньютона это повседневнейшее явление не привело к открытию закона всемирного тяготения. Рентгена, Эрстеда, Попова на их эпохальные открытия тоже натолкнула подобная «случайность», но лишь потому, что они были знакомы с опытами Герца и Ложа и с уравнением Максвелла. Чтобы не умножать примеры, которых можно привести сколько угодно, скажем лишь, что, даже если какое-нибудь открытие буквально явится во сне, оно всегда будет результатом длительных поисков и коллективных усилий многих людей, живых и мертвых, из опыта которых черпал всякий, казалось бы, совершенно изолированный первооткрыватель или изобретатель. Впрочем, Штайнхерр был прямой противоположностью исследователя, работающего изолированно.

войско

щит

То, что последовало за этой памятной в истории хеттологии ночью, пользуясь спортивной терминологией, можно назвать самоотверженной распасовкой, позволившей капитану команды направить в сетку ворот решающий мяч. Теперь Боссерт уже ориентировался в иероглифической надписи. Он определил значение слов «войско» и «щит» и постепенно перевел 15 новых слоговых знаков, подтвердил правильность дешифровки 8 ненадежно прочитанных знаков и 25 идеограмм, установил значение 40 новых слов…

Наконец, он миновал и последнюю, самую коварную ловушку, которую хеттские иероглифы подстроили дешифровщикам: знаки здесь были полифоническими, но полифоническими в прямо противоположном смысле по сравнению с клинописью — один и тот же знак мог по-разному произноситься!

Точку в конце труда трех поколений дешифровщиков Боссерт поставил в 1953 году, когда нашел на Каратепе еще одну длинную двуязычную финикийско-хеттскую надпись. Сейчас уже не существует ни одного дошедшего до нас хеттского документа, который бы ученые не сумели прочесть!

От Тексье к Биттелю, от Сэйса к Боссерту мы проследили историю открытия великой империи, исчезнувшей в пропасти истории, и воскрешения мертвого языка, на котором говорил народ этой империи. Труд трех поколений ученых многих народов, в который немеркнущий вклад внесла чехословацкая наука в лице Бедржиха Грозного, раздвинул занавес, скрывавший от наших глаз загадочнейшие тайны первого индоевропейского народа, выступившего на арену мировой истории и уже в первом ее действии сыгравшего значительную роль.

Заглянем же теперь за этот занавес, посмотрим, как жили хетты, как они выглядели, какое имели экономическое и общественное устройство, какую создали культуру, какой след оставили в истории человечества…

<p>IV. ЧТО МЫ ЗНАЕМ СЕГОДНЯ О ХЕТТАХ
<p>Глава одиннадцатая. ИСТОРИЯ ГОСУДАРСТВА ХЕТТОВ
<p>Прародина и «мусорная свалка народов»

Когда филологи признали выдвинутую Грозным гипотезу, согласно которой хеттский язык принадлежит к индоевропейской группе (это признание получило «официальное» подтверждение — впрочем, лишь простым большинством голосов — на Иенском конгрессе в 1923 году), историки не без иронии спрашивали их: «А как же ваши индоевропейцы попали в Малую Азию?». Причем они как-то не замечали, что на этот вопрос следовало бы ответить им самим, а не филологам.

Ответ на него не дан до сих пор.

Это, разумеется, не значит, что не существует нескольких разных теорий о прародине хеттов и времени их появления в Малой Азии. Теории эти можно разделить на три группы.

По наименее обоснованной версии, хетты — автохтонное, коренное население современной Турции и Сирии. Опирается эта версия главным образом на Библию, и в форме так называемой «солнечной теории» ее отстаивают некоторые турецкие историки, стремясь доказать, что турки — прямые потомки хеттов и что современный турецкий язык произошел от хеттского (и более того, в равной степени от шумерского). Согласно второй теории (отдельные несущественные варианты мы оставляем в стороне), хетты пришли в Малую Азию из Европы (вероятно, из своего первоначального местопребывания в южнорусских степях) через Балканский полуостров, то есть тем же путем, которым в конце XIII века до нашей эры пришли «народы моря», уничтожившие Хеттскую империю. И, наконец, в соответствии с третьей теорией (ее придерживался и Бедржих Грозный) прародиной хеттов была область вокруг Каспийского моря, откуда они несколькими волнами переселились в Закавказье, восточную Малую Азию и Северную Сирию. Но обилие теорий обычно находится в обратно пропорциональной зависимости от количества научно проверенных фактов, и нам не остается ничего иного, как констатировать вместе с советским ориенталистом В. В. Струве (см. «Всемирная история», т. I, стр. 367), что «откуда они пришли в Малую Азию — с Балкан или из Северного Причерноморья (через Кавказ), — это пока еще не выяснено».

Столь же спорным представляется и вопрос о том, когда пришли хетты в Малую Азию. Тут расхождения не превышают «какого-нибудь» тысячелетия: амплитуда колебаний ограничена концом IV — началом III тысячелетия до нашей эры. Но если мы примем теорию Грозного о нескольких «волнах» «переселения хеттских народов», то можем согласиться с обоими этими крайними сроками как с приблизительной датировкой первой и последней волн проникновения хеттов в Малую Азию. В Сирии хеттские племена появились, видимо, позднее.

Ни в одном хеттском памятнике ничего об этом не говорится. И ни в одном из них мы не находим слов, которые найдем во всех легендах — от рассказа о приходе Моисея в землю Ханаанскую до рассказа о приходе праотца Чеха на гору Ржип, а именно слов о том, что новая родина хеттов «изобиловала млеком и медом».

Действительно, это был суровый и негостеприимный край — да и сейчас он нисколько не приветливей. Территория, ограниченная излучиной реки Кызыл-Ирмак (по-хеттски — Марассанда), на которой хетты основали центр своего государства, представляет собой горное плато, ровную безлесную степь, окруженную дикими кряжами, отделяющими ее от Черного и Средиземного морей. Все иссушающая жара чередуется здесь с сильными осенними ливнями, сопровождаемыми раскатами грома; рек мало, и они не судоходны; земля, за исключением узких полосок вдоль рек, малоплодородна, искусственное обводнение до сих пор связано с большими трудностями. Этот край ничем не напоминает «дар Нила», как называют Египет, или «земной рай», каким была когда-то Месопотамия.

И все же край тот не был беден. Горы, обрамляющие степь, хранили в своих недрах — и как вскоре выяснили хетты, часто даже и не в недрах, а на поверхности — богатство руд, особенно серебра (само название «хатти», по мнению некоторых исследователей, происходит от слова, означавшего «серебро»). Богатейшей сокровищницей был Тавр, да и другие нагорья таили в себе помимо серебра драгоценное железо и медь. В отличие от вавилонян хетты имели в изобилии строительный камень (во всем Вавилоне из камня были возведены только две постройки, все остальное, в том числе и прославленная Вавилонская башня, строилось из кирпичей), и в отличие от египтян у них было вдоволь древесины, особенно кедра. А поскольку Малая Азия является «естественным мостом» между Европой и Азией, Хеттское царство имело наилучшие предпосылки для выгодной транзитной торговли.

Когда хетты пришли в край, где обрели свою родину и могилу, он не был необитаемой страной. Прежде всего тут жили племена хатти, которые дали этому краю свое имя, заимствованное затем хеттами. Кроме них его населяли многочисленные «дохеттские племена», происхождение и название которых науке пока не удалось установить (от них осталась только керамика: древнейшая, относящаяся к IV тысячелетию, — черная, желтовато-серая или красная с простыми геометрическими украшениями; более поздняя, датируемая III тысячелетием, — глазурованная, с красно-коричневым линейным орнаментом; да еще могилы, в которых были захоронены в скрюченном положении люди с черепами долихоцефальной и мезоцефальной формы). Здесь были также разбросаны многочисленные ассирийские купеческие поселения, основанные не позднее начала II тысячелетия до нашей эры; центр их — город Канес, открытый Грозным. Одновременно с хеттами — или в промежутках между отдельными волнами их переселения — пришли сюда и другие индоевропейские народы, среди них лувийцы, «второй древнейший малоазиатский народ индоевропейского происхождения». И если мы вспомним о «восьми языках Богазкёйского архива», возникшего не раньше чем через полтысячелетия после переселения последних хеттов, то должны будем прийти к выводу, что Малая Азия была «мусорной свалкой народов» еще задолго до того, как ее назвали так греки.

Как же хетты завладели этим краем? Как установили свое господство над пестрой смесью племен и создали империю, которая, вне всяких сомнений, не была лишь непрочным военно-административным союзом, вроде империй Кира Персидского или Александра Македонского, а представляла собой державу, игравшую видную историческую роль в течение полу тысячелетия, то есть такое же время, как империя римлян?

<p>Клятва над Хаттусасом и основание империи

О начале хеттского заселения Малой Азии мы не знаем ничего определенного. И нам может служить лишь слабым утешением то, что пока мы нисколько не лучше информированы и о первоначальном заселении Восточной Европы славянами. Подчеркиваю — пока! Ведь мы оптимисты!

На основе археологических находок можно лишь с большей или меньшей определенностью заключить, что дохеттское население Малой Азии было малочисленным и стояло на относительно низкой ступени социально-экономического развития. Еще в конце III тысячелетия до нашей эры здесь существовал первобытнообщинный строй, разложение которого только начиналось (Месопотамия и Египет были уже в то время странами с развитым рабовладением). Население кормилось охотой, скотоводством и примитивным земледелием (не было обнаружено ни единого плуга этой эпохи). Этнически разнородные племена, еще не создавшие племенных союзов, жили изолированно, чему не приходится удивляться, поскольку страна была редко населена, а высокие горы препятствовали сношениям между отдельными племенами. Потом в этот край вторглись хетты, объединенные в боевые племенные союзы, и впитались в него, как вода в сухой песок. Новые земли им, видимо, удалось захватить без ожесточенных сражений, по крайней мере в хеттских источниках, которые бережно хранят память о славных воинских страницах истории хеттов, ни о чем таком нигде не упоминается.

Но хотя приход хеттов в Малую Азию теряется во мгле доисторических времен, о возникновении первого Хеттского государства мы информированы лучше, чем, например, о возникновении государства Само на территории нынешней Чехословакии. Первый хеттский правитель в отличие от чешского князя Пршемысла Пахаря уже человек из крови и плоти, а о главном городе хеттовмы знаемв тысячу раз больше, чем с известной долей вероятностиможем предполагатьотносительно главного города Великоморавской державы.

На рубеже XX и XIX веков до нашей эры мы находим в пределах будущего Хеттского царства несколько могущественных хеттских племен или племенных союзов, которые, с одной стороны, борются за власть между собой, а с другой — выступают против самого сильного из местных племен — хатти. Жизненными и политическими центрами им служат хорошо укрепленные поселения, которые уже можно назвать городами. Наиболее значительные центры хеттов — Несас, Цалпа и Куссар, расположенные к югу и юго-западу от большой излучины Кызыл-Ирмака; важнейший центр хатти — Хаттусас. Племена эти возглавляют вожди, настолько возвышающиеся над массами рядовых общинников, что исторические документы без колебаний именуют их «царями». Самый могущественный из них царь Куссара — Аниттас.

Его именем начинается список 29 хеттских царей (при этом Аниттас — не самая древняя документально удостоверенная личность хеттской истории. Мы знаем уже его отца; его звали Питханас, и он занимал в Куссаре высокий пост с немного комичным титулом «великодержец лестницы». Вероятно, это была как раз та лестница, по которой Аниттас вскарабкался на трон). Как и полагается великому царю, Аниттас вписал свое имя в историю кровью и успехами: он объединил хеттские племена, победил врагов и основал Хеттское государство.

Нам неизвестно, каким способом он подчинил или привлек на свою сторону ряд менее значительных хеттских властителей, но мы знаем, что около 1800 года до нашей эры он двинулся с большим войском против Хаттусаса, разбил его хаттийских защитников, а сам город сравнял с землей. «Я взял его ночью приступом, — повествует он в храмовой надписи на древнейшем хеттском языке, копия которой представляет собой один из драгоценнейших клинописных документов Богазкёйского архива, — и на месте его посеял бурьян. Если кто-нибудь из тех, кто будет царствовать после меня, вновь заселит Хаттусас, пусть покарает его небесный бог Грозы!».[19]

Цитадель Хаттусаса, вид с севера. По реконструкции Биттеля и Науманна

Затем Аниттас обратил оружие против противников его объединительских усилий. Он наносит поражение неситскому царю и провозглашает Несас столицей царства. Укрепив свою власть, нападает на Цалпу, захватывает ее и огнем и мечом расширяет свои владения до самого моря. Последние сообщения рисуют его правителем, великолепно отстроившим свою резиденцию: он основал в ней новые кварталы, храмы, дворцы, устроил даже… зверинец.[20]

Развалины Несаса, первой столицы Хеттского царства, по имени которой хетты назвали свой язык, не были обнаружены. Возможно, они составляют один из древнейших культурно-исторических слоев стародавней Ниссы, но заступы археологов пока еще на них не натолкнулись. Может быть, город постигло «счастье», которого Леонард Вулли желает всякому значительному древнему городу, и он был сожжен? Надеемся, что, к счастью для его жителей, этого все-таки не произошло…

Несас недолго оставался столицей. Несмотря на проклятие Аниттаса (и авторитет бога Грозы, считавшегося одним из самых высших среди «тысячи хеттских богов»), его преемники перенесли свою резиденцию в Хаттусас, ибо для друзей он был доступнее, а для врагов неприступнее, и все здесь великолепно отвечало древним требованиям к местоположению города: горное плато окружали отвесные стены скал, выполнявшие роль естественных укреплений (на юге, где эти естественные крепостные стены отсутствовали, зияла глубокая пропасть, заменявшая крепостной ров); там имелось несколько источников питьевой воды, высокое расположение с наветренной стороны (более 1200 метров над уровнем моря) защищало город от малярии, поднимавшейся из низин, массивное скалистое основание почти исключало опасность землетрясения. Во второй половине XVII века до нашей эры Хаттусас был уже опять могущественным, большим и красивым городом — в точности таким, как охарактеризовал его первый европеец, увидевший часть его развалин в первой половине XIX века нашей эры: «Город, напоминающий Афины в пору наивысшего расцвета!».

<p>«Конституционный монарх во главе федеративного государства»

О трех преемниках Аниттаса мы знаем только, что их звали Тудхалияс I, Пассурумас и Папахтилмах, но последнее труднопроизносимое имя нет необходимости запоминать, поскольку тот, кому оно принадлежало, овладел троном незаконно, правил лишь кратковременно и в «официальном списке» хеттских властителей не упоминается. Тем большее значение в этом списке имеет имя его брата Лабарны I (Табарнас, Лабарнас — только разные транскрипции одного и того же имени). Предоставим слово Бедржиху Грозному:

«Лабарна I (около 1670 года до нашей эры) был великим завоевателем и в качестве такового достойным продолжателем дела царя Аниттаса, приумножившим владения Хеттского царства. Когда он умер, имя его стало почетным титулом здравствующих хеттских царей, в которых словно бы вновь оживал старый могучий Лабарна, подобно тому как из имени Цезарь возникли позднее титулы кесарь, кайзер и царь… Он расширил пределы своей державы до самого южного моря, где покорил Арцаву, то есть западную Киликию, и прилегающие к ней области, а также остров Вилуса-Елаиусса».

Но хотя Лабарна был таким великим царем, что имя его стало титулом, он не был царем с неограниченной властью. Так же, впрочем, как и его предшественники и преемники. Хеттские цари — единственные властители древнего Востока, которые не были абсолютными монархами!

В Хеттской империи при особе царя существовали государственные органы, оставшиеся от племенной и военной демократии (в разных вариантах мы встречаемся с ними у греков героической эпохи, у римлян эпохи царей, у древних германцев и славян). Взгляды историков расходятся лишь относительно того, были ли это два органа или один; трудность заключается в том, что, кроме «Распоряжения царя Телепинуса», относящегося примерно к 1520–1515 годам до нашей эры, у нас нет надежных данных о распределении функций между органами и осуществлении этих функций.

Хеттские сановники. Копия рельефа из Каркемиша

По мнению Бедржиха Грозного (его придерживался и В.В. Струве), первым из этих органов была тулия — «совет», состоявший из царских сыновей, кровных родственников царя и его зятьев, племенной и придворной знати, а также начальника личной царской охраны. Эта коллегия ограничивала суверенное право царя налагать тягчайшие наказания на своих родственников. Царь, который самовольно казнил бы кого-нибудь из них, отвечал за это собственной головой и по решению тулии мог быть и сам казнен. Далее, как подсказывает само ее название, тулия была совещательным органом, в компетенцию которого, судя по всему, входили наиболее важные вопросы государственной политики.

Вторым из этих органов" был панку с — «собрание»; из древнего народного собрания оно превратилось в собрание воинов. Однако после реформ Телепинуса членами его были уже не все воины, а только их привилегированная часть: личная царская стража, предводители отрядов, состоявших из 1000 воинов, и знатные военачальники. Панкус имел право «свободно говорить» о царских преступлениях, правда, только во время мира (хотя карать и миловать могла исключительно тулия). Его члены пользовались определенной «парламентской неприкосновенностью». Если они были в чем-либо виновны, решение об их выдаче для наказания принимал панкус: «Коль скоро кто-нибудь совершит зло — будь то отец дома или начальник сынов дворца, или главный виночерпий» (что было, вероятно, княжеским званием), «или главный мешеди (начальник личной стражи), или главный над полевыми начальниками тысяч… то вы, собрание (панкус) для него, схватите (преступника) и к себе поднимите для суда!»[21]

Были ли тулия и панкус двумя самостоятельными органами государственной власти или только двумя названиями одного органа, функции их вели к тому, что, как говорит В.В. Струве, «власть хеттских царей не была деспотической, в отличие от власти царей Шумера и Аккада и фараонов Египта». Можно ли удивляться, что Грозный назвал хеттских правителей «конституционными монархами»?

Как ни поразителен этот факт (с которым мы впервые познакомились, когда следили за процессом дешифровки Грозным текстов царя Телепинуса) для древнего Востока, его затмевает еще одна своеобразная особенность организации Хеттского государства, превращающая его — если мы опять не побоимся анахронизма — в «федеративное государство».

Хеттская империя не была строго централизованным государственным целым, как, например, Египет, а представляла собой союз почти автономных государств, во главе которых стояли наследственные правители из местных родов или царские братья и сыновья. Все эти властители перед вступлением в свои права обязаны были явиться в Хаттусас или «туда, где пребывает царь» (когда он находился, например, в военном походе), и просить о «принятии на службу». Когда они бывали приняты, то есть признаны правителями, то должны были принести присягу на верность. «Страна Хатти» состояла, таким образом, из ряда «малых царств», достаточно самостоятельных, чтобы ими могли оперативно управлять местные государи, и в то же самое время достаточно зависимых от центральной власти, чтобы хеттский царь перед внешним миром мог выступать как представитель единой империи.

Хотя в мирное время власть хеттского царя была ограничена, в период войны он в качестве верховного военачальника (подчиненное ему войско состояло из его собственных отрядов, отрядов «федеральных государств» и вспомогательных дружин вассалов) обладал неограниченными правомочиями. Во время военных операций панкус мог требовать от царя лишь того, чтобы он «разил врагов и не давал им пощады».

Подумайте только: эту схему государственной и военной организации, которую мы без труда можем перевести на язык современной терминологии, хетты создали совершенно самостоятельно, не имея перед собой никаких образцов для подражания, за тысячу лет до того, как были заложены основы греческой демократии и воинской мощи Рима!

<p>Вельможа, воин, свободный, раб

Но государство и его организация — это только надстройка. Посмотрим теперь, каковы экономическое устройство и классовая структура хеттского общества. И если тут не все представится столь ясным, как нам бы того хотелось, это произойдет не потому, что хетты не оставили нам достаточной информации, а потому, что наука еще недостаточно ее обработала и оценила.

По богазкёйским письменным документам мы можем проследить развитие производительных сил и производственных отношений в Хеттском царстве начиная примерно с XVII столетия до нашей эры (археологические источники ведут нас еще дальше в глубь веков, захватывая, хотя и с довольно большими пробелами значительную часть III тысячелетия до нашей эры). К этому времени здесь уже почти завершилось второе крупное разделение труда — отделение ремесла от сельского хозяйства. Сельское хозяйство — важнейшая отрасль хеттской экономики; ведущее место в нем занимает животноводство, но и земледелие уже достаточно развито (используются первые оросительные устройства, которые, однако, ввиду специфических условий рельефа и климата Малой Азии никогда не имели здесь такого значения, как в Египте и Месопотамии). Уже добываются уголь и металлы, ремесленное производство достигло высокой степени специализации, в городах сосредоточена оживленная торговля. Металлические орудия труда делаются преимущественно из бронзы. Хотя преобладает натуральное хозяйство, но уже немалое распространение получило товарное производство. Имеют хождение деньги в виде слитков серебра (первые монеты появятся в Малой Азии лишь в середине I тысячелетия до нашей эры у лидийцев).

К XVI столетию до нашей эры относятся первые достоверные сведения об отдельных сельскохозяйственных продуктах (производство которых, разумеется, имело уже давнюю традицию): из зерновых — это прежде всего ячмень,[22] затем пшеница двузернянка и жито; разводится виноград. «Был известен и солод, из него делали пиво», — устанавливает Бедржих Грозный на основе хеттского свода законов (XV век). «Пиво, по-видимому, было очень густое, и его пили из большого сосуда через соломинку или особую трубку». Этот кодекс подробно информирует нас и о ценах (§ 176–186). «Интересно, — цитируем мы опять Бедржиха Грозного, — что из домашних животных больше всего ценится мул (1 мина серебра), потом тягловый конь (20 сиклей серебра), вол, приученный таскать плуг (15 сиклей), годовалая тягловая кобыла (15 сиклей), конь (14 сиклей) и т. д…» (четыре мины меди стоят сикль серебра, то есть серебро ценится в 160 раз дороже, чем медь). «Серебро было самым распространенным платежным средством в Хеттском царстве». К сведению читателя, который хочет разобраться в соотношении стоимостей: одна хеттская мина равна 40 сиклям, то есть приблизительно 300 граммам, и, следовательно, она на треть легче, чем одноименная мера веса у вавилонян. В остальном хеттская система весов совпадает с вавилонской, где, однако, в одной мине 60 сиклей. (Но будьте осторожны! Стоимость серебра за последние три тысячелетия так изменялась, что все эти расчеты не имеют практического значения).

Хеттский экономический и общественный строй, с которым нас знакомит Богазёйский архив, — это довольно развитое рабовладение (о процессе превращения хеттской племенной знати в рабовладельческую, начало которого можно отнести к рубежу III и II тысячелетий до нашей эры, у нас имеются лишь косвенные данные, особенно из корреспонденции ассирийских купцов и ростовщиков, откуда явствует, что «местное население угоняют в рабство»). В этом относительно развитом рабовладельческом строе можно отметить весьма сильные элементы патриархального рабства, что само по себе вовсе неудивительно. Но мы можем отметить в нем еще одну черту, и с нею связана проблема, которую историки не только не осветили, но даже и не поставили.

Какой характер носит хеттский рабовладельческий строй? На первый взгляд он должен быть — с исторической и географической точек зрения — рабовладельческим строем «азиатского типа». Как известно, рабовладельческие формации этого типа исторически и хронологически предшествовали античному (греко-римскому) рабовладению и отличались от него по крайней мере тем, что на древнем Востоке земля всегда была собственностью государства, во главе которого стоял правитель с неограниченной властью, и тем еще, что первой предпосылкой сельского хозяйства здесь было искусственное орошение, систему которого можно было создать и поддерживать единственно на основе массового использования рабского труда. Однако эти важнейшие факторы, определяющие, по мнению Энгельса, отличие азиатского рабовладельческого строя от античного, в хеттской экономике не играли решающей, а возможно даже, и сколько-нибудь существенной роли. Поэтому хеттский рабовладельческий строй отличался и от «классического» азиатского, знакомого нам по истории Месопотамии и Египта, и от «классического» античного, с которым мы знакомы по истории Греции и Рима. От последнего прежде всего потому, что у хеттов весьма значительную роль играло общинное хозяйство свободных крестьян. Это был оригинальный, своеобразный тип экономического устройства, несомненно заслуживающий подробного изучения.[23] И вполне закономерно, что на этом своеобразном экономическом базисе возникла своеобразная надстройка хеттских политических, правовых и других институтов, встретить которые на почве древнего Востока было для нас такой неожиданностью.

Но сколь бы ни был своеобразен экономический и общественный строй хеттов, остается фактом, что это был рабовладельческий строй и население Хеттского царства разделялось на два основных антагонистических общественных класса — рабов и рабовладельцев. Помимо двух этих классов существовал также многочисленный класс свободных производителей, состоявший частью из членов крестьянских общин, частью из самостоятельных крестьян и ремесленников. Классовую структуру хеттского общества дополняло сословие «профессиональных воинов», составлявших ядро хеттского войска.

В древнейшие времена рабы рекрутировались главным образом из покоренного населения «страны Хатти», а позднее в подавляющем большинстве из военнопленных, под которыми подразумевались не только воины, захваченные

на поле битвы, но и население, угнанное с завоеванных земель (в некоторых хеттских документах между этими двумя группами делается различие: «захваченные» на поле боя называются appantes, а «угнанные» с завоеванных земель обозначаются шумерским термином NAM.RA. «Захваченные» иногда принимались в хеттское войско и получали земельные наделы, как свободные хетты; обычно же они сливались с «угнанными» в единообразную массу рабов). Кроме того, в хеттском обществе были и «долговые рабы»; особенно со времен повального голода до нас доходят сведения, что «отец продавал сына за серебро». В сравнении с большим количеством рабов, которых давала война, число «кушіен-ных рабов» было, вероятно, малозначительным. В этой связи интересно отметить, что ни в одном из десятков тысяч хеттских документов не говорится о купле или продаже раба. Зато говорится о его краже — хеттский кодекс карает за кражу раба строже, чем за его убийство.

Естественный прирост рабов (потомки рабов оставались рабами) дополнялся войной — охотой на людей. «Захваченные» и «угнанные», которыми завладел царь, то есть царское войско, работали на различных царских службах, преимущественно в царских имениях. Царь также наделял рабами храмовые хозяйства, города и крестьянские общины; об этих «дарах» сохранились записи, поражающие своей бухгалтерской дотошностью. Помимо царя на войне приобретали рабов военачальники, возничие и рядовые воины; эти рабы становились затем частной собственностью.

Хеттские воины. Копия рельефа из Каркемиша

Рабы либо были заняты в производственной сфере (в сельском хозяйстве, горнодобыче, ремеслах), либо — в меньшей мере — находились в услужении. Хотя несомненно их было много, у нас нет уверенности, что они составляли большинство трудящихся. Древние общины свободных крестьян удержались до самой гибели Хеттского царства, и государственная власть была заинтересована в их сохранении, поскольку они поставляли главные кадры хеттского войска. К значительному числу свободных общинников следует добавить и немалое количество самостоятельных крестьян и ремесленников, так что «класс производителей» в хеттском обществе нельзя прямолинейно отождествлять с «классом рабов».

О положении рабов мы можем судить лишь косвенно — по некоторым правовым и хозяйственным документам. Хеттский кодекс, который по отношению к свободному населению был снисходительным, даже «гуманным», для рабов предусматривал не менее жестокие наказания, чем законы соседних восточных деспотий. Правда, свободный («чистый человек») платил за кражу больший штраф, чем раб, но с точки зрения разбирающихся в тонкостях права хеттских юристов, в этом проявлялось различие между «преступлением человека» и «ответственностью за нанесенный убыток», подобное нашему возмещению убытков за урон, нанесенный скотом; впрочем, и в инвентарных описях хеттских хозяйств и ремесленных мастерских рабы перечисляются вместе с домашним скотом и орудиями труда. За поджог свободный должен был вновь отстроить дом, но «коль скоро раб поджег дом, то даже если его хозяин возместит убытки, у раба отрежут уши и нос и отдадут их его хозяину». Если раб оказал сопротивление своему господину, он «шел в горшок», что означало до сих пор не уточненный вид пыток, за которыми, вероятно, следовала казнь.

Хеттские памятники ничего не сообщают нам по поводу высших форм классовой борьбы рабов против рабовладельцев, например массовых отказов работать, бунтов, о которых говорят нам египетские документы XII века до нашей эры (времен Рамсеса III), и восстаний, способных выдержать сравнение с восстанием спартанских илотов или восстанием Спартака в Риме. Однако в хеттских источниках часто говорится о «бандах», «мятежниках» и тому подобном (с одним из таких упоминаний мы уже встретились в надписи царя Азитавандаса, который «жил со своим народом счастливо и в постоянном достатке»). Не идет ли тут речь о восставших рабах? Не пользуются ли здесь хеттские правители той же терминологией, что и европейские феодалы, называвшие восставших крепостных «бандитами» и «мятежниками»? Но даже если мы не станем покидать твердой почвы исторических документов, написанных представителями хеттского правящего класса, мы найдем в них множество сообщений о непрекращающейся классовой борьбе, хотя преимущественно о ее низших формах, например об отказе повиноваться, бегстве и т. д. В некоторые периоды бегство рабов приобретало прямо массовый характер, и Хеттское государство защищало интересы рабовладельцев даже превентивными мерами — переселением подозрительных «пленных» (часто большими группами) в отдаленные области империи.

«Мужчина, намеревающийся зарезать гуся». Копия хеттского рельефа из Телль-Халафа (примерно VIII век до н. э.)

Хеттские законы признают только одну классовую дифференциацию: между свободными и несвободными. Но это не значит, что между свободными не было классовых различий — ведь и буржуазное законодательство признает всеобщее «равенство перед законом», а мы хорошо знаем, чего стоит равенство в буржуазном обществе. На самой низкой ступени хеттской общественной лестницы стояли трудящиеся бедняки — ремесленники, пастухи, рыбаки и мелкие крестьяне, не являвшиеся членами общины. Но и крестьян-общинников и городских ремесленников правящий класс — знать во главе с царем — не слишком-то уважал. Мурсилис поучает своего преемника: «Общайся только с придворными! От горожан и крестьян царю нечего ожидать. Им нельзя верить, а общение с ничтожными лишь порождает опасность». Люди из этих классов нужны царю лишь в качестве воинов, а свободные хетты были хорошими воинами.

<p>Отступление: день из хеттской жизни

Прежде чем продолжить прерванную нить этого краткого очерка истории Хеттского царства — истории, написанной прежде всего оружием и кровью его воинов, — позволим себе небольшое отступление.

Как выглядели хетты, которых Грозный называет «чем-то вроде наших дядюшек»? Сохранились их изображения на рельефах и печатях, где они запечатлели себя сами, сохранились их изображения, сделанные руками египетских художников, сохранились их скелеты. Роста они были скорее низкого, приземистые, широкоплечие, с крепкими ногами и мускулистыми руками, а орган обоняния у них был так развит, что некоторые их портреты кажутся почти карикатурными. Однако на египетских рисунках мы обычно не видим «типичных хеттов»; так называемая хеттская пехота в карнакском Рамессеуме — в действительности, очевидно, войско какого-нибудь вассала или союзника хеттов; на рельефах в храме Рамсеса в Эбозеве Почти бесспорно изображены хеттские союзники, а на гробнице Харемхеба — явно сирийские пленные. Лучшее представление о внешнем виде хеттов дают нам цветные настенные фрески, где египетские художники изобразили их даже со светлыми волосами, которыми они, как индоевропейцы, резко отличались от черноволосых семитов и хамитов. «Впрочем, в расовом отношении, — пишет Бедржих Грозный, — эти индоевропейцы, как показывают прежде всего найденные скелеты, сильно смешаны с большеносыми, имеющими брахицефальные черепа субарейскими и хурритскими элементами».

Хеттские жрицы. Копия рельефа из Каркемиша

Одежда уже три-четыре тысячелетия назад была не только защитой от непогоды, но и признаком общественного положения. Цари и представители знати носили длинные перепоясанные шерстяные облачения со складками, воины — длинные плащи (которые не снимались даже во время боя, хотя они явно не облегчали движений), лишь позднее их сменили короткие, выше колен, юбочки. Эта одежда, очевидно, была одновременно и рабочим одеянием крестьян и ремесленников; в ней изображен, например, «Мужчина на лестнице» в Аладжахююке или «Мужчина, намеревающийся зарезать гуся» в Телль-Халафе — персонажи двух редких рельефов, запечатлевших хеттов во время работы. Ни один хетт не позволил увековечить себя простоволосым (если на нем не было головного убора, то волосы были причесаны наподобие парика времен барокко); на ногах они носили сандалии или сапоги с длинными загнутыми кверху носками, а на голове или плотно прилегающую к волосам шапочку, или шлем с гребнем, напоминающий немецкие каски времен Первой мировой войны (высокие островерхие шапки, в каких на сцене кукольных театров выступают волшебники и маги, хетты предоставили богам). Хеттская дамская мода не отличалась большей фантазией, чем у модельерш прошлого столетия, шивших наряды для монастырских воспитанниц; даже царицы вместо шляп носили простые платки, сливающиеся со свободно спадающими одеждами, или скромно украшенные чепцы. Дети одевались, как взрослые.

Дом хетта (если у него был дом, а не деревянная или глиняная хижина) в деревне обычно был одноэтажным, в городе, как правило, хотя бы частично — двухэтажным. Стоял он на солидном каменном фундаменте, стены были сделаны из оштукатуренного кирпича, потолочные балки — деревянные, а крыша — всегда плоская. К улице (в городе выложенной каменными плитами) он был обращен как бы спиной, узкие застекленные (!) окна выходили во двор. В доме не было сеней, и состоял он из беспорядочно сгрудившихся и постепенно пристраиваемых помещений. Обстановка была простой: кровати, стол, стулья и сундуки. Проста она и по внешнему виду: мебель легкая, без лишних украшений, и наши художники-конструкторы начинают ей подражать. Холодильников со льдом в хеттском домашнем обиходе еще не было, зато существовали холодильные установки: глиняный сосуд в метр или два метра высотой закапывался в пивном погребе, и сложенные там продукты находились в прохладном и сухом месте. Неотъемлемыми предметами обихода были переносной столик для угощений и устройство для подогревания кушаний — плоский глиняный сосуд с горячей водой и углублениями, в которые ставились тарелки. Во время еды хетт сидел (восточный обычай лежать за едой распространился лишь в VI столетии до нашей эры), и высота спинки его стула соответствовала его сану.

Что ели хетты? Благородный хетт, находившийся на содержании у царя (мы бы сказали: находившийся на государственном обеспечении), получал через определенные промежутки времени хлеб, мед, молоко, сыр и глиняный бочонок пива или пивной хлеб; фруктами и овощами он должен был обеспечить себя сам. Такой же в основном была и пища простого свободного хетта. Упомянутый выше государственный чиновник периодически получал (о подобной натуральной оплате имеется множество письменных свидетельств) овец, свиней и личный запас зерна, которое мололось у него дома. Мясо в тарелке (на самом деле — в тарелке) хетт имел нерегулярно, хотя явно не слишком редко. Рыба была во внутренних областях яством, встречавшимся лишь на столах знати. О пище рабов у нас нет сведений, но можно не сомневаться, что она была хуже и давали ее ровно столько, сколько было необходимо, чтобы раб не терял трудоспособности. Кажется, и свободные хетты не слишком переедали; до нас не дошло ни одного портрета тучного мужчины или женщины. Вино хетты по индоевропейскому обычаю пили порой сверх меры, но большей частью урожая винограда им приходилось делиться с богами; сдобное тесто они пекли почти исключительно для жертвенных даров.

В своем доме и в своей семье хетт был господином, как римский pater farailias. Супруга (первая и последующие; он мог иметь их сколько хотел) подчинялась ему, но не абсолютно, как это принято на Востоке. Хетт мог купить ее, то есть заплатить выкуп ее семье (даже когда она еще была в пеленках); закон признавал, однако, за родителями невесты право отказаться от предложенного ей брака, если они возвратят выкуп вдвойне. От отца невеста получала приданое; вполне законным было и похищение будущей супруги, но при этом жених терял право на приданое. Свободный хетт (то есть лично свободный) мог вступить в брак с рабыней; он имел также право развестись — в таком случае имущество делилось с разведенной женой поровну, детей получал супруг, только одного из них могла взять жена. Когда муж умирал, вдова была обеспечена: по закону ее брал в жены его брат, а если у покойного не было братьев — отец.

Хеттская городская улица с жилыми домами. По реконструкции Биттеля и Науманна

Представители тех классов хеттского общества, у которых было свободное время, посвящали его спорту: охоте (с соколами и луками), стрельбе в цель и на дальность, состязаниям на легких двуколках, скачкам (верхом ездили и женщины — на дамском седле с подставкой для ног); в Северной Сирии хеттские моряки устраивали регаты парусных судов и несколько загадочные «состязания с рыбами». Из детских игрушек были наиболее распространены фигурки детенышей разных животных, особенно козлят. Женщине подобало проводить как можно больше «свободного времени» за прядением: царицы приказывали запечатлеть себя с куделью, а знатные дамы не выпускают из рук кудельника, даже когда проверяют домашние задания своих детей, написанные на глиняных или деревянных табличках, как мы это видим на прекрасном рельефе из Мараша.

По одежде, быту, по всему образу жизни хетты были прямой противоположностью своим современникам с минойского Крита и значительно более поздним «потомкам» их из уточненного и декадентского Сибариса. Они жили по-спартански за тысячу лет до того, как этот эпитет распространился по греческому миру, чтобы просуществовать впоследствии до наших дней.

<p>Войны с Вавилоном, войны с Египтом

Мы прервали фильм хеттской истории на царствовании Лабарны. Но за статичные и описательные кадры мы будем вознаграждены теперь драматической сменой событий. И только от нашей фантазии зависит, сумеем ли мы оживить историческую канву фигурами и характерами, знакомыми нам по биографиям завоевателей типа Александра и Наполеона или по трагедиям Еврипида и Шекспира.

После смерти Лабарны на трон вступает его сын Хаттусилис I (около 1650 года до нашей эры). С унаследованным войском, привыкшим побеждать, он переваливает через гребень Тавра и спускается в Сирию, чтобы захватить Халпу (нынешний Халеб). Во время похода он заболевает, возвращается домой… и весьма кстати, ибо ему предстоит раскрыть большой заговор. В нем замешан и царский сын Хуццияс, которого Хаттусилис лишил права престолонаследования, и даже его племянник Лабарна, назначенный им наследником трона. Но у больного царя еще достаточно сил, чтобы расправиться с заговорщиками. Он созывает панкус и тулию и зачитывает завещание, являющееся не только важным историческим документом, но одновременно и древнейшим индоевропейским памятником, который можно назвать литературным. Завещание это сохранилось в древнехеттском оригинале и вавилонском переводе и решительно заслуживает того, чтобы мы его привели.[24]

Хеттская знать охотится на львов. Рельеф с иероглифической надписью из Малатии, относящийся примерно к X–IX векам до н. э.

«Так сказал великий царь, лабарна, собранию, войску и сановникам:

Смотрите, я заболел. И тогда назвал я вам юношу лабарной (царем), сказав: «Пусть он сядет на трон». Я, царь, объявил его своим сыном, обнял его и возвысил. Я постоянно окружал его заботами. Он же оказался недостойным того, чтобы на него смотрели. Он слезы не уронил, не выказал сочувствия! Он холоден и невнимателен!

Тогда я, царь, схватил его и доставил его к своему ложу. И что же? Пусть впредь никто не возвеличивает сына своей сестры. Слову царя он не внял, а слову своей матери, этой змеи, он внял. И братья и сестры ему все время нашептывали враждебные слова, их слова он и слушал. Я же, царь, прослышал об этом. На вражду я отвечаю враждой.

Довольно! Он мне не сын! Мать же его подобно корове заревела: «У меня, живой еще, сильной коровы, вырвали чрево. Его погубили, и его ты убьешь!». Но разве я, царь, причинил ему какое-нибудь зло? Разве не сделал я его жрецом? Всегда я его отличал на благо ему. Он же к воле царя не отнесся сочувственно. Разве тогда может он в глубине своей души питать доброжелательство по отношению к городу Хаттусасу?

Мать его — змея. И он придет? Он снова и снова будет слушать слова матери своей, братьев своих и сестер своих. И тогда он приблизится. Чтобы добиться возмездия, приблизится он. И (говоря) о сановниках и подданных, поставленных (на свои должности) царем, он поклянется: «Смотрите! Из-за царя они умрут!». И к ним он придет, и будет (их) уничтожать. И кровавое дело творить он начнет. И не будет знать он страха.

И он придет. К тем, кто сыны города Хаттусаса, он приблизится так. Приблизится он, чтобы увести быков и овец, кому бы они ни принадлежали. Внешних врагов своих я поразил молотом, и страну свою держал я в спокойствии. Так пусть не приходит он и не нарушает потом мира в моей стране!

Знатная хеттская женщина с кудельником и ребенок со школьной табличкой. Копия рельефа из Марата (приблизительно VIII век до н. э.)

Но отныне да не спускается он беспрепятственно вниз, куда ему вздумается! Смотрите! Своему сыну Лабарне я дал дом, много полей я дал, много быков, много овец я дал. И пусть он ест и пьет. Если он будет хорошо себя вести, то тогда он сможет подниматься вверх. Если же он будет плохо себя вести или если в нем проявится злонамеренность или стремление к возмущению спокойствия, то тогда он не сможет подниматься вверх и должен будет оставаться в своем доме.

Смотрите же! Мурсилис — мой сын. Признайте его своим (царем)! Посадите его (на трон)! Ему много богом вложено в сердце. Только льва божество может поставить на львиное место. В час, когда дело войны начнется или восстание тяготы принесет, будьте опорой сыну моему, подданные и сановники!

Только когда пройдет три года, тогда лишь пусть он идет в поход. Я хочу уже теперь сделать его царем-героем… Ваш он (царь), отпрыск моего солнца. И его возвеличивайте как царя-героя… Когда же его в поход (еще несовершеннолетним) поведете, то назад его приведите благополучно. Ваш род да будет единым как волчий. Да не будет в нем больше (вражды). Его подданные от одной матери рождены.

У вас одно сердце, одна грудь, и один и тот же дух в вас. Вы не должны заноситься, среди вас не должно быть никого, кто бы враждовал с другими. Никто не должен нарушать заповедь. То, что сделали города Синахувас и Убарияс, вы не должны делать! Злонамеренность да не будет (в вас). (Иначе) сын мой сделает вам то, что я сделал (с теми).

Никто не должен говорить: «Царь тайком делает то, что его сердцу мило, а сам говорит: я это (ему) прощаю!». Так это будет или не так, все равно злонамеренности да не будет. Вы же, те, кто знает мои слова и мою мудрость, сделайте моего сына мудрым.

Один другого не должен отталкивать, один другого не должен продвигать вперед. Старейшины да не говорят. И к сыну моему пусть они (ради собственного благополучия) не взывают. С тобой (сын мой) да не говорят старейшины Хатти, люди города Куссар, люди Хеммуваса, люди Тамалкияса, люди Цалпаса; никто из местного населения не должен с тобой говорить.

Посмотрите на сына моего Хуццияса. Я, царь, сделал его хозяином города Таппасандаса. Жители же (этого города) схватили его и дурно с ним обращались. Со мной они стали враждовать (говоря ему так): «Восстань против власти отца своего! Дворцы города Таппасандаса, которые не очищены (им), ты должен очистить)!».

Я, царь, сместил Хуццияса. Тогда сыны Хатти в самом городе Хаттусасе (со мной) вражду затеяли. Они схватили дочь (мою), потому что у той были сыновья, и со мной они враждовать стали (говоря): «Для трона отца твоего нет сына! (Простой) подданный сядет на трон! (Простой) подданный будет царствовать!» И она (дочь) потом посеяла мятеж в городе Хаттусасе и во дворцах. И со мной сановники и сыны дворца стали враждовать. И она восстановила против меня I всю страну.

И брат во вражде убивал брата, а друг убивал друга. Сыны Хатти умирали…

Дочь моя обесчестила мою голову и имя мое. И я, царь, взял дочь и сюда ее из города Хаттусаса перевел… Слово отца она отбросила и кровь сыновей Хатти она пила. Теперь же из города она выслана. Если в дом мой она придет, она дом мой перевернет. Если же в город Хаттусас она придет, то в нем она мятеж посеет. Вне города ей дом построен. И пусть она ест и пьет.

Вы же ей зла не делайте! Она делала зло. Я же в ответ зла не делаю. Она меня не назвала отцом, и я ее не называю дочерью своей.

До сих пор никто из моего рода не следовал моей воле. Ты же, Мурсилис, сын мой, ты последуешь воле моей. Храни слова отца своего! Если слова отца ты будешь хранить, ты будешь есть (только) хлеб и пить (только) воду. Когда же достигнешь зрелого возраста, тогда ешь два и три раза в день и насыщайся вдоволь! Когда же возраст старости придет к тебе, тогда пей вволю! И словом отца тогда только ты можешь пренебречь.

Вы — мои первые подданные! И мои, царя, слова вы храните! Хлеб ешьте и воду пейте! И город Хаттусас будет возвышаться, как моя страна в мире и спокойствии. Если же слова царя вы хранить не будете, то в будущем вам не жить- вы погибнете! Кто же нарушит слова отца, тот тотчас же должен умереть. Он не может быть моим посланником, он не может быть моим первым подданным. Пусть ему отрежут член! Так было со словами моего деда… Разве его сыны не отложились (от него)? Мой дед своего сына Лабарну в городе Санахуитта отметил (как своего наследника).

Потом же его подданные и сановники нарушили слова его и посадили (на трон) Папахдилмасана. Сколько лет (с тех пор) прошло и сколько из них уцелело? Дома сановников — где они? Разве они не исчезли?

Вы же должны мои слова — (слова) лабарны, великого царя, — хранить! Если вы их хранить будете, тогда город Хаттусас будет возвышаться, и страну свою вы будете умиротворять. (Так) ешьте хлеб и воду пейте. Если же вы их (слова царя) не сохраните, тогда страна ваша подпадет под чужеземное владычество! Будьте осторожны в делах, касающихся богов: в их доле хлеба и в возлияниях, которые им полагаются. Их блюдо из крошеного хлеба и их крупа должны быть поставлены на стол! И ты (Мурсилис) не должен ни быть нерадивым, ни медлить! А если ты будешь нерадивым, то зло может снова прийти как прежде. Да будет так.

Великий царь, лабарна, говорил Мурсилису, сыну своему: Слова свои я дал тебе, и эту таблицу пусть тебе читают из месяца в месяц. Так запечатлей в сердце своем мои слова и мою мудрость и милостиво управляй моими подданными и моими сановниками. (Если) ты увидишь чей-либо проступок, или (если) кто-нибудь перед божеством провинится, или (если) кто-нибудь какое-нибудь слово скажет, то (в каждом случае) ты спрашивай собрание (панкус). И речь да будет обращена (каждый раз) к собранию (панкусу). Что в сердце твоем, мой сын, то и делай.

Великий царь, лабарна, сказал Хастаяр: Ты же обо мне не забудь! Да не скажет о тебе царь и да не скажут о тебе сыны дворца так: «Смотри! Она всегда спрашивает жриц». Царь пусть так (не) говорит о тебе: «Спрашивает ли она жриц, я о том не знаю». Ты обо мне потом не забудь! Снова спрашивай меня, и тебе я свои слова поведаю. Обмой меня (мой труп), как это положено. Прижми меня к своей груди и, прижав к груди, похорони меня в земле».

Подпись: «Таблица лабарны, великого царя: как великий царь, лабарна, в городе Куссаре заболел и призвал к царствованию юного Мурсилиса».

Хаттусилис назначил нового наследника трона — своего внука Мурсилиса I, ставшего продолжателем его завоеваний. После 1610 года до нашей эры тот двинулся по следам Хаттусилиса на юг, взял Халпу и захватил Северную Сирию. Потом повернул в Северную Месопотамию, скрестил оружие с хурритами, победил их и… превратил в своих союзников. Заключая этот альянс, он имел в виду фантастический план: овладеть Вавилоном, богатейшим городом тогдашнего мира. Мурсилис явно был хорошо информирован о внутриполитических смутах, не прекращавшихся там после смерти Хаммурапи, и о трудном положении, в котором оказались вавилонские правители в результате новой волны восстаний в покоренных областях. Итак, он двинулся в тысячекилометровый поход по течению Евфрата и остановился под стенами Вавилона. Укрепления города были неприступны, и Мурсилис это знал. Но не было ли за ними «пятой колонны» (если воспользоваться названием, которым Франко окрестил своих приверженцев в осажденном республиканском Мадриде)? С ее помощью Мурсилис вступил в Вавилон через открытые ворота, подавил небольшие силы, оказавшие ему сопротивление внутри города, и сверг с трона царя Самсудитану, а с ним и знаменитую династию Хаммурапи. Дата этих событий — одна из древнейших точно установленных дат мировой истории: 1594 год до нашей эры.

Правда, Мурсилис не был настолько фантазером, чтобы мечтать о присоединении Вавилонии к Хаттусасу (как спустя 1260 лет мечтал присоединить ее к Македонии Александр), и, наоборот, он был столь прозорливым политиком, что не оставил в таком отдаленном городе даже оккупационного гарнизона. Он довольствовался тем, что предал Вавилон разграблению и вернулся с огромной добычей. Вскоре после этого он расстался с миром сим, как большинство великих завоевателей: был убит в результате дворцового заговора. Имена его убийц известны: это его зятья Хантилис и Цидантас.

Кто обнажает кинжал, от кинжала и погибает: Хантилиса, завладевшего (около 1593 года до нашей ары) хеттским троном, убил Цидантас, уже имевший в таких делах практику, а Цидантаса в свою очередь убил его сын Аммунас (около 1545 года до нашей эры), которого затем приказал убить Хуццияс, «малый царь» из города Хакмес. Мы не знаем, как при таком порядке престолонаследия попал на трон Телепинус, но знаем, что он с этим «порядком» покончил и издал закон о наследовании, согласно которому право на трон имели прямые потомки царя, то есть не царский род, а царская семья: наследником царя отныне являлся его старший сын от первой (то есть первой по порядку, полноправной) жены; если у нее не было сыновей, царем становился царский сын от «второй жены по порядку»; если вообще не было мужского потомства, трон переходил к мужу первой царской дочери. «С этой минуты никто да не причинит зла члену царской семьи и не ударит его кинжалом».

Телепинус (приблизительно 1520–1490 годы до нашей эры) — великий реформатор на хеттском троне. Кроме закона о наследовании он упорядочил и «кодифицировал в конституционных установлениях» деятельность панкуса и тулии, а также провел реформу существовавшего до него хеттского права. Очевидно, он обладал достаточным авторитетом и властью, чтобы утвердить эти реформы не только формально, в «собрании» и «совете», но и фактически. Он покончил с периодом смут, когда «кровопролития в Хаттусасе все увеличивались»[25] (как сам он деловито констатирует в преамбуле к своему закону о наследовании), и создал предпосылки для защиты… самого существования Хеттского царства.

Между тем на восточных границах сильно возросла мощь хурритов, видевших в Хеттском царстве легкую добычу и подходивших к нему даже в обход с юга. За этими агрессорами надвигались еще более грозные тени ассирийских и египетских армий. А внутри империи «малые цари», пока продолжалась борьба за трон, привыкли к чересчур большой самостоятельности. Положение наследников Телепинуса, право же, не было завидным.

Мы знаем о них очень мало. Аллувамну, преемника Телепинуса, до недавнего времени историки называли последним правителем хеттского «Старого царства», за которым следовало примерно «200 лет внеисторического существования», вплоть до Хаттусилиса II, считавшегося основателем «Нового царства». После французских раскопок в Мари на Среднем Евфрате оказалось, однако, что это «внеисторическое существование» возникло лишь в результате ошибочной датировки царствования династии Хаммурапи, вследствие чего и хронология ранней хеттской истории была сдвинута примерно на два столетия назад. Как теперь достоверно известно, Хаммурапи правил не в 2003–1961, а в 1791–1749 годах до нашей эры. Поэтому отпадают и доводы в пользу выделения в хеттской истории периодов «Старого» и «Нового» царств, тем более что социально-экономический характер Хеттского государства за все это время в основе своей остался неизменным.[26]

После Аллувамны на хеттском троне сменилось несколько правителей, которых мы знаем лишь по имени; около 1460 года до нашей эры власть захватил Тудхалияс II, основавший новую династию. Он воевал в Сирии и Месопотамии и, кажется, успешно. Его сын Хаттусилис II потерял Кшщуватну, что было несомненным признаком упадка хеттского могущества. При Тудхалиясе III (примерно 1400–1385 годы до нашей эры) с северо-востока на Хеттское царство напали каскейцы с многочисленными союзниками, а с юга — царь Арцавы (с его перепиской мы встретились в первой главе), который расширил границы своих владений до города Туванува (Тиана). Во время этих войн был взят и уничтожен Хаттусас.

Но из пепла сожженного Хаттусаса восстал как феникс новый царь Суппилулиумас I, младший сын Тудхалияса III. Когда около 1385 года до нашей эры он сверг своего брата Арнувандаса II, на хеттский трон вместо слабовольного властителя вступил настоящий великий царь, соединявший в себе талант полководца с дальновидностью государственного деятеля и изворотливостью дипломата. Очевидно, он возглавил стихийное вооруженное сопротивление чужеземным завоевателям, которые сжигали хеттские города и деревни и угоняли свободных хеттов в рабство. Со вновь созданной армией он направился прямо в сердце царства Митанни; в ожесточенном сражении разбил войска митаннийского царя Тушратты и на трон посадил его сына Маттивазу, женив его на своей дочери и превратив в вассала. Подобным же образом он завладел и государством Хайяса (на северо-восточных границах) и его царю тоже дал в жены свою дочь. Так за 3100 лет до Наполеона он сажает своих братьев, зятьев и сыновей на троны, находящиеся в большем или меньшем отдалении от Хаттусаса, и, ловко сочетая силу оружия, свадьбы, угрозы и дары, создает империю, границы которой на юге проходили за Алеппо (а на востоке — у Каркемиша империю, окруженную кордоном царств-саттелитов, «Еmрirе of Hittites» Райта и Сэйса.

Какое могущество и какой престиж были у этого «лабарны, великого царя, царя страны Хатти, героя, любимца бога Грозы» (как он сам себя титулует), показывает письмо, которое Грозный расшифровал уже в своем «Предварительном сообщении» как один из первых хеттских клинописных текстов.

Это письмо было написано не кем иным, как египетской царицей Анхесемпамон, молодой (и, судя по всем портретам, довольно красивой) вдовой фараона Тутанхамона: «Мой муж умер, а сына у меня нет. О Тебе же все говорят, что у Тебя много сыновей. Если бы Ты дал мне одного из своих сыновей, он мог бы стать моим мужем. Неужто я должна взять какого-нибудь из своих рабов, сделать его своим супругом и уважать после этого?»

Суппилулиумас получил столь удивительное предложение во время похода против Каркемиша. Как он отнесся к посланию царственной вдовы, мы узнаём от его сына Мурсилиса (впоследствии Мурсилиса И, «Анналы» и «Молитвы во время чумы» которого являются ценными историческими и литературными документами): «Когда мой отец выслушал это, он призвал на совет хеттских сановников». Ни он, ни его советники не верили собственным ушам. Неужели сын хеттского царя может получить корону Верхнего и Нижнего Египта и стать богом? (Хетты своих правителей не провозглашали богами, по крайней мере — при жизни). Суппилулиумас решил послать в Египет чрезвычайного посла: «Иди и принеси мне надежные вести. Не хотят ли надо мной лишь посмеяться? Так иди и принеси мне надежные вести».

Госпожа Анхесемпамон почувствовала себя оскорбленной. «Почему говоришь, что над Тобой хотят «лишь посмеяться»? Я не писала ни в одну другую страну. Писала только Тебе». Но поскольку нет на свете иного царевича, равного ей саном, она повторяет свое предложение: «Так дай же мне своего сына, он будет моим супругом и фараоном Египта!». Суппилулиумас не устоял. Однако египтяне, у которых относительно молодой вдовый особенно ее трона были другие планы, по дороге убили хеттского царевича. Мы не переоцениваем значения личности, в том числе и личности на троне, и все же: как бы развивалась политическая история древнего Ближнего Востока, если бы на египетском троне оказался хеттский правитель?

Тем не менее египетские и хеттские правители породнились. Но лишь полстолетия спустя, причем на египетский трон взошел не хеттский царевич, а хеттская царевна, а это — существенная разница. Впрочем, до тех пор египтянам и хеттам суждено было скрестить оружие в одной из величайших битв «доклассической древности».

На египетско-хеттской границе в Сирии происходили частые столкновения уже при фараоне Сети I (1308–1298 годы до нашей эры) и хеттском царе Мурсилисе II (1334–1306). Повод? Столкновение «интересов». Однако в решительную схватку вступили их сыновья — Рамсес II и Муваталлис. Известно, что кончилась она вничью.

Агрессором в данном случае был Рамсес II. «Чтобы положить конец хеттским захватам», он организовал самую могущественную армию, какую когда-либо создавал Египет (она состояла из четырех колонн, названных именами главных египетских богов — Амона, Ра, Птаха и Сета, и насчитывала 20 тысяч воинов), и после длительных приготовлений, в ходе которых в Финикии были созданы опорные морские базы и пункты снабжения, двинулся весной 1296 года до нашей эры против хеттов. Цель — крупнейшая хеттская крепость в Сирии Кадеш!

Муваталлис также не терял времени даром. Он основал военный союз царей и князей из Арцавы, Нагарины, Каркемиша, Хлапы и Кадета, нанял солдат, пополнил собственную армию, и в распоряжении у него тоже оказалось 20 тысяч человек. Ядро этой армии составляли хеттские боевые колесницы — самый грозный род войск этого тысячелетия. По сравнению с египетскими они имели главным образом то преимущество, что на каждой колеснице был экипаж из трех человек: возница, лучник и щитоносец. У египтян экипаж колесницы состоял только из двух человек — лучник должен был защищаться сам. При этом хеттские колесницы были легче, подвижнее, а их возницы привыкли сражаться в составе крупных боевых соединений. Напротив, своей пехоте Муваталлис не слишком доверял: она была наскоро сформирована преимущественно из союзнических отрядов и недостаточно обучена.

Четыре армии Рамсеса двигались одна за другой по долине Оронта, и, когда в день исторической битвы они приближались к Кадету, впереди была колонна Амона (ее вел сам Рамсес); на расстоянии двух километров за нею шла колонна Ра, в семи километрах позади нее продвигалась колонна Птаха, а еще на расстоянии около десяти километров сверкали на солнце знамена бога Сета.

Не доходя до Кадеша, египетский авангард захватил несколько хеттских воинов, которые заявили, что они дезертиры, и проговорились, что хеттские войска в страхе перед могущественным неприятелем отступили далеко на север. Рамсес приказал разбить лагерь и созвал военный совет. Когда быки и кони были уже выпряжены, а воины готовились к отдыху, египетские военачальники обнаружили следы военного лагеря. Оказывается, они обосновались на том самом месте, которое совсем недавно оставили хетты. Дезертиры были подвергнуты новому допросу (мы до сих пор можем видеть на стенах Рамессеума, как их при этом били палками) и признались, что первоначальные их показания были лишь воинской хитростью. Рамсес тотчас послал гонцов к армии бога Ра, но они опоздали. Муваталлис обошел тем временем армию Амона, обрушился со своими боевыми колесницами на ничего не подозревавшую и не готовую к бою колонну Ра и одним страшным ударом полностью ее уничтожил.

Лишь несколько воинов спаслись от конских копыт и бежали вперед, к армии Амона. Но хеттские колесницы догнали их, перебили и вихрем ворвались с тыла в неукрепленный лагерь Амона. Если египетские источники говорят, что «воины бегали, как овцы», они явно говорят правду; хетты и убивали их, как овец. Только фараон оказал сопротивление врагу — по крайней мере по словам придворного историка и автора панегирика, в котором Рамсес Великий затмевает все подвиги древнего Гильгамеша и еще не родившегося Геракла.

Рамсес был всеми покинут и остался совершенно один. «Преступление моих солдат и воинов на колесницах, которые бросили меня, столь велико, что этого нельзя даже выразить словами. Но видите: Амон даровал мне победу, хотя не было рядом со мной сода и воинов на колесницах. Эта далекая страна лицезрела мою победу и мою силу, когда я был один, и никто из великих не последовал моему примеру, и ни единого возницы не было у меня под рукой». При этом «ничтожный царь страны Хатти» обратил против него отборные отряды своих воинов: «Было их всех вместе тысяча боевых колесниц, и все целились прямо в огонь» (то есть в голову Рамсеса, украшенную диадемой с изображением священного змея, извергающего из пасти пламя). «Но я ринулся на них! Я был как Монт и в мгновение ока дал почувствовать им силу своей руки. Я повергал и убивал их, где бы они ни были, и один кричал другому: «То не человек среди нас, то непобедимый Сет, в его членах — Ваал. То, что он делает, свыше сил человеческих!». Еще никто и никогда не одолевал сотен тысяч неприятелей сам, без пеших воинов и бойцов на колесницах!»

Гиперболизация, правда, входит в прямые обязанности придворного историка, но факт остается фактом: Рамсес (со своей личной стражей) пробился через ряды хеттов и направился к морю. Он потерял две армии, проиграл сражение — но сохранил свою жизнь.

Допрос хеттских пленников под Кадешем. С палками в руках изображены египетские «офицеры». Копия рельефа из карнакского Рамессеума

То, что последовало далее, Рамсес объясняет единственно прямым вмешательством своего бога — и мы также не можем назвать это иначе, как deus ex machina. Рамсес столь стремительно спасался бегством, что не сумел вовремя свернуть и избежать встречи с большим отрядом пехоты, двигавшимся сомкнутыми рядами со стороны побережья. Он уже натянул тетиву своего царского лука, когда увидел, что войско это — египетское! То был гарнизон одного из египетских опорных пунктов на побережье, понятия не имевший о проигранной битве! Рамсес принял над ним командование и на этот раз сам застал хеттов врасплох. Хеттские возницы к этому времени соскочили со своих колесниц и, как подобает победителям, собирали и делили добычу; им и мысли не приходило, что наголову разбитые египтяне могут так быстро оправиться от поражения. И на берегах Оронта завязалась новая битва, опять запахло кровью, и вновь послышался хрип умирающих. Между тем подоспела колонна Птаха. Муваталлис послал против нее 1000 боевых колесниц со свежими воинами, но, сосредоточенные на ограниченном пространстве, они утратили маневренность. Меньше было бы лучше. Египетские отряды понесли страшные потери, однако сдержали напор. Пехоту Муваталлис уже не ввел в битву (вероятно, он берег ее для защиты укреплений Кадета) и вечером действительно отошел за его стены. Рамсес воспользовался темнотой и… отступил.

Хотя битва эта никому не принесла победы, результат ее означал, что наступление египтян хетты отразили. Кто в таком случае победитель — нападающий или обороняющийся?

После битвы у Кадета Рамсес II отказался от своих планов сломить хеттское могущество, весьма охотно заключил с преемником Муваталлиса — Хаттусилисом III «договор о вечном мире и дружбе» и женился на его дочери.

Атака хеттских боевых колесниц во время битвы у Кадета. Копия египетского рельефа из карнакского Рамессеума

Скрепленный таким способом договор обе стороны в самом деле выполняли…

«И были отряды хеттов, лучники и всадники страны Хатти смешаны с отрядами египетскими. Ели и пили рядом и не косились зло друг на друга. Мир и дружба была между ними, такую встретишь лишь меж египтянами». Много ли раз с конца XIII столетия до нашей эры мог историк написать нечто подобное о войсках двух держав, причем великих держав, имеющих к тому же общие границы?

Договор с Египтом, заключенный, видимо, по инициативе хеттского царя, обеспечивал его империи мир не только на южных, но и на восточных границах. А при тогдашней ситуации это было для Хеттского царства, кажется, еще более важно. На рубеже XIV и XIII веков опять опасно возросла мощь Ассирии, и равновесие сил, всегда воздействующее как фактор мира, было серьезно нарушено. Ассирийский царь Ададнирари I разгромил государство Митанни, с которым хетты поддерживали дружеские отношения, овладел Вавилоном и впервые со времен падения династии Хаммурапи объединил под одним скипетром всю Месопотамию. Теперь он был достаточно сильным, чтобы с надеждой на успех напасть на хеттов, а мечтал об этом он уже давно. Но договор о взаимопомощи, заключенный Хаттусилисом и Рамсесом, отбил у него всякую охоту к этому.

Опираясь на союз с Египтом, хеттские цари чувствовали себя в безопасности. Пожалуй, даже в слишком большой безопасности. Преемник Хаттусилиса — Тудхалияс IV (приблизительно 1260–1230 годы до нашей эры) даже демонстративно запретил своим вассалам торговать с Ассирией и предоставил военную помощь мятежникам против ассирийского владычества в Митанни и Вавилоне (к тому же еще на довольно жестких для повстанцев условиях). Но ассирийский царь Тукульти-Нинурта I, один из самых кровавых правителей этого самого кровавого государства древности, сравнял Вавилон с землей, уничтожил митаннийских мятежников и ликвидировал армию хеттских интервентов. 28 тысячами пленных хеттов похваляется он в одной из своих надписей. И хотя по обычаю восточных владык он преувеличивает, не подлежит сомнению, что для хеттского царя это был чувствительный удар. Тот был, однако, достаточно могущественным, чтобы такой удар выдержать.

Сын Тудхалияса — Арнувандас IV (приблизительно 1230–1200 годы до нашей эры) встретился с новыми противниками — на этот раз совершенно неожиданно на западе. Назывались они «аххиява». Были ли это и в самом деле первые ахейцы, то есть греки, на малоазиатской территории? И более того — те самые «ахейцы с красивыми голенями», что девять лет тщетно осаждали Трою и добывали себе провиант походами в соседние земли? Не исключено, но с уверенностью этого утверждать нельзя, хотя греческое проникновение в Малую Азию, поэтическим выражением которого явилась «Илиада» Гомера, начинается как раз в это время. Заодно с этими «ахейцами» выступил и царь Маддуватас, до тех пор один из самых верных вассалов великого хеттского царя. Арнувандас оставил нам об этом подробное сообщение на большой клинописной табличке, озаглавленной «Преступления Маддуватаса».

<p>Натиск «народов моря» и 29-й хеттский царь

Войны на востоке и на западе значительно ослабляли Хеттскую империю, и царь ее все чаще обращается к египетской помощи (в том числе и финансовой). По косвенным упоминаниям в найденных письменных документах мы можем заключить, что, кроме того, империю ослабляли и внутренние мятежи «предводителей банд», то есть, вероятно, рабов. Несмотря на это, никто не подозревал, что, когда около 1200 года до нашей эры на хеттский трон вступил сын Арнувандаса — Суппилулиумас II, в его лице на престол взошел последний хеттский великий царь.

Трудно найти иное сравнение: подобно тому как молния, ударившая с ясного неба в столетний дуб, сжигает его дотла, так неожиданно и навечно была уничтожена Хеттская империя. С запада надвинулась высокая волна диких племен, которых мы называем «народами моря» (потому что так называли их египтяне — их этнический состав достоверно нам неизвестен), перевалила через Босфор и хлынула на восток и на юг. На юге более слабый ее напор был остановлен плотиной, возведенной Рамсесом III, и волну нашествия впитали пески Сирии, Финикии и Палестины. Зато на востоке она всей своей страшной силой обрушилась на Хеттское царство и смела его с лица земли вместе с друзьями и недругами.

0|1|2|3|4|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog http://ufoseti.org.ua