Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Войтех Заморовский Тайны хеттов

0|1|2|3|4|

При этом, однако, Грозному не повезло: несмотря на то что город на голубом Дунае каждому обещал исполнение всех его сокровенных желаний (по крайней мере, если верить словам известного вальса), в нем не нашлось ни одного профессора ассириологии! Другие об этом не сожалели, но… Выдающийся семитолог доктор Д.Г. Мюллер, на лекции которого по ассириологии Грозный записался, почти целиком посвятил свои интересы и занятия арабскому языку; ассирийский он читал по расписанию лишь один час в неделю, а практическим занятиям по нему отводил всего час в месяц. Грозному, таким образом, пришлось изучать ассирийский самостоятельно. Это относилось и к шумерскому языку — родоначальнику более поздних вавилонского и ассирийского языков, — с той только разницей, что шумерский не читался вообще. Тем активнее посещал он другие лекции, обращаясь за помощью к профессорам: к уже упоминавшемуся Д. Г. Мюллеру — при изучении арабского языка и южноаравийского сабейского; к Э. Селлину — при изучении еврейского языка; к Г. Бикелю — при изучении арамейского и сирийского языков; к М. Биттнеру — при изучении новоперсидского; к Й. Карабаку — при изучении древнеарабского; к А. Гофнеру — при изучении современного арабского языка; к Л. Рейнишу и И. Кралю — при изучении древнеегипетского; к К. Байеру — при изучении древнеперсидского; к Л. Шоедру — при изучении санскрита и других языков Индии.

Когда много лет спустя кто-то спросил Грозного, как ему удалось овладеть дюжиной мертвых языков и полудюжиной живых, он ответил теми же словами, что и К.М. Чапек-Ход молодому К. Чапеку на вопрос, как пишутся романы: «Сидя, молодой человек!»

В этих фантастических занятиях давно умершими языками — языками с самыми неожиданными грамматическими особенностями, различиями в лексике и синтаксическими каверзами, — пожалуй, самое удивительное то, что Грозный видел в них не цель, а средство, необходимое средство для правильного понимания литературных памятников, которые являлись ключом к политической, экономической и культурной истории древнего Востока. Этим он создавал лишь базу, исходный рубеж для дальнейших занятий. «Я хотел помимо восточной филологии, которая была моей основной специальностью, посвятить себя также истории древнего Востока, которая притягивала меня с какой-то магической силой».

И с таким же терпением, терпением не страдальческим, а деятельным, несокрушимым, целеустремленным, он одновременно изучает палеографию, изучает дипломатию, изучает герменевтику,[3] изучает археологию, изучает историю народов Востока, «каждого в отдельности и всех вместе», изучает…

«Весьма скромно питаясь», он заканчивает в полагающиеся четыре года свои занятия и 29 июля 1901 года получает диплом доктора философии.

Для большинства студентов с получением академического звания учеба оканчивается, для Грозного же — сказать «начинается» уже нельзя — она продолжается. Но продолжается уже на более высоком уровне. Он еще два года назад знал, в каком пойдет направлении, правда, при условии… Но если остальные студенты рассматривают звание доктора как нечто такое, что позволяет им претендовать на пожизненную службу, почему бы ему на том же основании не попросить хотя бы о годичной стипендии?

Он обратился к профессору Мюллеру. Старый надворный советник любил своего ученика и уже в то время, когда читал его диссертационное сочинение «Южноарабские наскальные надписи», представлявшее собой не обычную компиляцию, а творческий разбор недавно найденных сабейских надписей, принял соответствующие меры. Господа в имперско-королевском министерстве по делам церкви и образования качали головами, ведь протеже не относится к числу лояльных студентов (в официальных бумагах он ставил долготу над буквой «ы» в своем имени!), но тем не менее сказали: посмотрим, что тут можно сделать.

Что именно — это вскоре увидел и Грозный. Уже через месяц — срок, в условиях Вены совершенно небывалый, в Вене в те времена поторапливался один лишь Дунай — он получил официальное уведомление в том, что ему назначается единовременное пособие в размере 250 золотых «для дальнейшего углубления научных знаний».

А это означало — Берлин! «Так осенью 1901 года я уже сидел как ученик у ног Делицша».

Профессор Делицш принял венского стипендиата с радушием, присущим большим людям. Он улыбнулся, услышав признание, будто все, что Грозный до сих пор узнал, — всего-навсего пробелы в его невежестве. «В сущности, все мы, ассириолога, самоучки», — заметил Делицш в утешение ученику. Высокий, худощавый, словно неуверенный в своих силах молодой поэт, вечно повторяющий свое «мы», великий Делицш принял его в цех, в лоно этого самого «мы», которое не имело ничего общего с «плюраль маестатис»!

Затем Грозный представился профессорам Захану и Барту, двум крупнейшим немецким семитологам, повезло ему и с Винклером — прославленный ассириолог в то прохладное осеннее утро 1901 года был чисто случайно в хорошем расположении духа.

Делицш спрашивает Грозного, над чем он хотел бы работать в его семинаре. Грозный просматривает список тем: «Объяснение храмовых текстов из…», «Анализ обрядов во время ежегодных торжеств в честь богов…» — и тут взгляд его соскальзывает на никем еще не разработанную, никем еще не тронутую тему: Он размышляет. Как-никак, экономика — первооснова, люди сперва должны есть, одеваться, иметь жилище, а уж потом все остальное… А деньги в экономике — то же, что в теле…

— Если позволите, господин профессор, — «Деньги в древней Вавилонии»!

Вы скажете, что мы приписываем Грозному марксистский образ мыслей? Нет, Грозный никогда не был марксистом, никогда не читал слов Маркса о решающей роли экономического базиса, о том, что материальные условия общества определяют всю общественную и культурную надстройку. Просто он подходил к проблематике древней истории научно, и потому в первом же труде, тема которого была избрана им добровольно, сосредоточил внимание на вопросе, являющемся с марксистской точки зрения наиболее существенным.

Он исследовал литературные источники, а также собственно вавилонские тексты, особенно пункты о штрафных санкциях в вавилонских хозяйственных договорах, общеэкономическая и финансовая терминология которых была совершенно не изучена. Грозный «по-новому истолковал 94 прежде непонятные термины и заслужил одобрение Делицша, благодаря чему смог опубликовать свой труд под названием «Деньги у вавилонян».

Эта небольшая по объему работа вышла потом в четвертом томе сборника ассириологических исследований Делицша, и оригинальность подхода к теме и новые выводы сразу же привлекли к Грозному внимание ученого мира. И что было особенно характерно для того времени, имя чешского ученого приходит в Чехию — хотя и для узкого круга специалистов — через Берлин.

Однако следует дополнить излишне скромную характеристику значения этой работы, данную выше. Скромную потому, что автором ее был сам Грозный. Труд чешского ученого выдержал испытание в процессе полувекового прогресса науки, и мировая специальная литература ссылается на него по сей день!

Но деньги — еще не все, даже в древней Вавилонии. За ними стоит труд, и в древней Вавилонии — прежде всего труд сельскохозяйственный. Десятки веков назад этот кран представлял собой цветущий сад, изборожденный тысячами каналов искусственного орошения, и своим зерном, как и другими плодами земли, кормил миллионы людей. Население одного лишь города Вавилона, по самым минимальным сведениям древности, превышало население всей Месопотамии конца XIX века нашей эры. Эта безлюдная пыльная пустыня с одинокими холмами, нанесенными ветром над развалинами некогда славных городов, была краем, куда библейская традиция не без оснований помещала рай. Что послужило причиной страшного превращения? Войны, завоеватели — безусловно. НО не было ли в конечном итоге виной всему разорение сельского хозяйства, ликвидация условий для обновления человеческой жизни, которая пускает ростки даже после самого страшного военного смерча? И Грозный снова доискивается первопричины. Он изучает месопотамское сельское хозяйство, важнейшую отрасль тогдашней экономики, предоставляя вавилонянам, ассирийцам и их предшественникам в междуречье Евфрата и Тигра — шумерам — возможность самим рассказать о нем. Так возникал труд, который после 12 лет накопления материала, прерываемого поездками в другие районы, а также немалыми жизненными трудностями, получил название «Злаки в древней Вавилонии».

Несколько слов об этой книге на 250 страницах, выпущенной в 1913 году, может быть, сейчас и нарушат хронологический принцип, но не будут противоречить систематичности изложения. Грозный дал определения различным злакам, которые взращивали в Месопотамии 40–50 веков назад, и оценил их экономическое значение. Важнейшей среди них была пшеница двузернянка, именуемая в шумеро-аккадских текстах bututtu. Он выяснил, как выращивали лен, кунжут (по-аккадски samassamu), чечевицу, фасоль, горох; из фруктовых деревьев — финиковые пальмы («360 способов использования которых… воспевались в специальном гимне»), яблони, фиговые деревья, а также виноградную лозу.

«До 1913 года не было известно, что у древних шумеров и вавилонян также существовало пиво и что приготавливали его из солода. До тех пор полагали, что кроме виноградного вина этим народам было известно лишь вино из фиников, именуемое по-вавилонски sikaru. Лишь в 1913 году я показал в своей работе «Злаки в древней Вавилонии», что уже с древнейших времен шумеро-вавилоняне знали пиво и солод и что этот напиток у них был весьма распространен. Дело в том, что я обнаружил в храмовых описях, восходящих к XXV–XXIV векам до нашей эры, стариннейшие рецепты изготовления различных сортов пива. Интересно, что вавилоняне знали и пиво густое, и пиво черное, и пиво красное. Эти рецепты являются самыми древними из существующих рецептов изготовления пива».

Даже половины этих открытий и выводов, касающихся древнейшей истории Востока, другому хватило бы для членства в Академии, но все они вместе не имели и половины того значения, которое имел этот труд Грозного в целом.

Где есть злаки, там должен быть и плуг или хотя бы мотыга; из высокоразвитых культур древности эти орудия не были известны лишь среднеамериканским народам майя и ацтекам, ведь их «злаком» была кукуруза. И Грозный установил, что шумерское название мотыги mar (по-вавилонски marru) встречается и в древнеегипетском, в котором мотыга или заступ также называется m[a]r. То же самое он установил и относительно шумерского названия bututtu: пшеницу двузернянку египтяне называли b[u] t[u] t. Но шумерская культура была намного старше египетской, археологические находки свидетельствовали о том, что в древнейшие времена Месопотамия опережала Египет на полтысячелетия![4]

Какие выводы делал из этого Грозный, особенно когда установил подобные соответствия и у названий целого ряда других сельскохозяйственных культур, инструментов (даже плуга и сохи), напитков, блюд, а также соответствия из области зодчества, ваяния, плотницкого дела, гончарного и связанного с обработкой металлом? Те же, что и читатель: что египтяне переняли эти названия вместе с предметами, которые они обозначают, от шумеров или шумеро-вавилонян. Это открытие, разумеется, произвело переворот в науке. Раньше, наоборот, считали, что первыми, кто возделывал пшеницу, первыми, кто применял, если даже не изобрел, плуг и прочие орудия, были египтяне. И уже будучи семидесятилетним ученым с мировым именем, Грозный гордился этим открытием времен своей молодости: «…я пересмотрел вопрос о взаимоотношениях культур древнеегипетской и шумеро-вавилонской. В результате, путем самого скрупулезного анализа множества хозяйственных документов древних шумеров и вавилонян, мне удалось доказать зависимость древнейшей египетской культуры от культуры шумеро-вавилонской».

Морис Метерлинк когда-то сказал, что тот, кто пишет о термитах, возвышает их над муравьями, а автор книги об осах склонен признавать за ними качества, которые он не желает замечать у пчел. Так и многие египтологи встали на защиту приоритета «своей культуры». Однако доводы Грозного «под тяжестью неопровержимых улик» возобладали в мировой науке. Но произошло это много позднее…

Тогда, в 1901 году, в Берлине Грозный находился еще в самом начале пути, который привел его к этой большой работе, на той стадии, когда ученый еще только ищет, собирает и оценивает материал, не зная, как он его использует и сможет ли использовать вообще. Весьма ценные сведения о сельском хозяйстве могли дать, например, религиозные тексты: перечни пожертвований натурой, названия жертв, храмовые описи и, разумеется, стихи, посвященные богам природы, «милостью которых только и всходит из земли вместо желудя колос тучный». Наряду с остальным Грозный принялся за изучение «Гимнов в честь бога Ниниба» и, как и надлежит подлинному ученому, штудировал их основательно в оригинале. Он сравнивал их двуязычные тексты на шумерском и вавилонском языках, постоянно наталкиваясь на несоответствия. С трудностями ему пришлось столкнуться уже в связи с самим именем этого бога природы: существует ли вообще в вавилонской мифологии бог Ниниб? Он обращается к профессору Делицшу с просьбой о консультации. Долго сидят эти два человека над текстами, на этот раз уже как равный с равным, потому что перед лицом проблемы в науке исчезает авторитет титула.

— Вопрос не решить, пока не будут опубликованы другие гимны, — говорит профессор Делицш, и он прав.

— А где находятся неопубликованные оригиналы? — спрашивает Грозный.

— В Лондоне.

— Не мог бы я съездить взглянуть на них?

Тугой на ухо Делицш заставляет повторить вопрос и после паузы отвечает:

— Я дам вам рекомендацию!

Неделю спустя после их разговора — это было в мае 1902 года — Грозный впервые увидел море. Потом на свинцовом горизонте появились белые утесы Дувра. И когда по прошествии двух месяцев они снова пропали из виду, Грозный испытал удовлетворение от того, что дни и ночи, проведенные в унылом здании Британского музея, не прошли даром. Он снял копии с еще не изданных фрагментов и сравнил их с опубликованным шумеро-вавилонским текстом. Он обнаружил, во-первых, «что их героем является бог Нинурта, определяющий судьбу отдельных минералов» (тем самым Грозный покончил с несуществовавшим Нинибом), и, во-вторых, «что это отнюдь не гимн, а фрагмент обширного эпоса, от которого уцелели две большие поэмы».

Реконструированные тексты Грозный переписал, перевел и снабдил обстоятельным филологическим комментарием (для Нинурты он еще тогда же предложил прочтение Нин-раг). В 1903 году берлинское Переднеазиатское общество издало их под названием «Шумеро-вавилонские мифы о боге Нинраге (Нинибе)». И каким бы второстепенным ни казалось нам значение этой работы — как с точки зрения интересов современного человека, так и в свете дальнейших открытий Грозного, — случилось то, что не часто случается с трудами подобного рода: в 1914 году она вышла вторым изданием!

<p>Чудесное место, хотя и без жалованья

Однако научные успехи в те времена были одно, а возможности научной работы — совсем другое. Грозный уезжал из Берлина, не зная, на какие средства он будет существовать. Выплата пособия была прекращена, штатные ассистентские места оказались занятыми, не говоря уже о том, что ассистентского жалованья не хватало даже на жизнь впроголодь. Что делать человеку с исключительными познаниями, относящимися к XX веку до нашей эры, в начале XX века нашей эры?

На сей раз речь шла не о деньгах древней Вавилонии, а о деньгах и существовании в современной Австро-Венгрии и в первую очередь об устройстве своей жизни. Постараться найти место в Колине, который расположен хотя и на прекрасной равнине, но далеко от крутых вершин науки? Обучать в гимназии предметам, которыми он не занимался с гимназических лет? Исчезнуть, как Прашек, и заниматься где-нибудь ориенталистикой на досуге, лишь для развлечения, как другие гоняют голубей? Вправе ли он отказаться от своей цели — а, собственно, какой цели? Назовем это лучше увлечением, мечтой, страстью: исследовать историю древнего Востока, идти за фаустовским «неведомым, которое влечет», проникать в то, чего мир еще не ведает, познавать для себя и для мира!

Во всей империи было единственное место, где он мог продолжать заниматься ориенталистикой, где были библиотеки со специальной литературой и музейные коллекции памятников материальной культуры. Таким местом была Вена. Но получит ли он там работу?

Он получил ее. Не без труда и после настойчивого вмешательства своих бывших профессоров. Он стал практикантом венской университетской библиотеки и был доволен, что получил доступ ко всем книгам, что все новинки проходили через его руки. «Чудное место, — пишет он в сентябре 1902 года Ю.В. Прашеку, — хотя я пока без жалованья, но зато вечерами свободен».

Целых 16 лет прослужил Бедржих Грозный в венской университетской библиотеке. В первый год он не получал жалованья. Он никогда не рассказывал, на что жил в это время и какова приблизительно была калорийность его ежедневного рациона. После всех мытарств он был занесен в список состоявших на жалованье и продвигался по служебной лестнице обычным черепашьим шагом государственных служащих по разряду просвещения. В 1909 году он получил наконец штатное место и звание библиотекаря, после чего отважился на женитьбу. Барышня Власта Прохазкова очень скоро поняла, что жизнь с этим «несколько непрактичным» человеком не всегда легка; однако их сорокатрехлетнее супружество показало, что у великих людей не обязательно должны быть «невыносимые» жены, что это скорее предрассудок, чем статистически доказанный факт. Начало карьеры Грозного было не из удачных. От неоплачиваемого практиканта требовали, чтоб он вел себя тише воды ниже травы и при каждом случае выражал восторг по поводу того, что он вообще существует. Но Грозный проявил «неслыханную дерзость» — в конце 1903 года он подал прошение о «внеочередном отпуске с целью научной экспедиции в Святую землю». Надворный советник Хаас, директор библиотеки, ипохондрик, который никогда не улыбался и даже похоронные обряды считал за увеселение, просьбу с вышеприведенной мотивировкой отклонил и в наказание перевел Грозного в абонемент. Это были страшащие всех «галеры»: сотрудники не покладая рук таскали там корзины с книгами, которые они перед тем, как выдать читателям, должны были быстро просмотреть и зарегистрировать. «Работа каменщиков на строительстве Вавилонской башни вряд ли была более спешной и изнурительной». Грозный выдержал и это, а потом пришло «указание свыше».

За этим указанием стоял профессор Э. Селлин, семитолог и знаток Библии, у которого Грозный еще на богословском факультете занимался еврейским языком. В 1903 году он возвратился из успешной экспедиции в Палестину, где на горе Таанак нашел помимо прочего четыре клинописные таблицы. Он вспомнил о своем ученике и поручил ему расшифровать их. Грозный успешно справился с этой задачей, он перевел таблицы, истолковал и прокомментировал их, опубликовав потом всю работу в «Сообщениях Венской академии наук» («Клинописные тексты с Тааннека», 1904). Теперь ему предстояло сопровождать Селлина в новой палестинской экспедиции в качестве ассириолога, чтобы непосредственно на месте раскопок переводить клинописные тексты, найти которые они надеялись.

«Горя желанием узнать эти для нас, европейцев, загадочные края», он собрался в дорогу. Упаковал ассириологическую литературу, в которой, как ему казалось, он будет нуждаться, и не без колебаний распаковал ее снова, вынув все книги, «за исключением нескольких совершенно необходимых»; нужно было освободить место для предметов личного пользования, которые ему посоветовал прихватить с собой Селлин. Наконец наступил день, когда Грозный со своим профессором сел в вагон первого класса Восточного экспресса, и тот помчал его, до крайности взволнованного, на юго-восток. Основной мыслью, которая занимала Грозного, была разница в стоимости билета первого и третьего класса. Он мог бы безбедно жить на нее по крайней мере два месяца!

«Среди восточного великолепия, которым так и брызжет Стамбул», он отыскал Оттоманский музей; Грозный пришел в восторг от его коллекций и дал себе слово во что бы то ни стало вернуться сюда еще раз. Свое намерение он осуществил лишь десять лет спустя, но это относится уже к другой главе.

«Утром мы переправились на пароходике из Галаты на азиатский берег Стамбула, в квартал под названием «Хайдар-паша»… Затем долго ехали вдоль моря по очень живописной местности… На прибрежных склонах расположены виллы стамбульских богачей, окруженные прекрасными садами и парками… Плодородная, заботливо возделанная земля, черешневые, абрикосовые, тутовые деревья, кое-где обширные поля мака… Потом ландшафт приобретает совершенно иной характер, поля и сады уступают место просторным пастбищам, необработанной, порою каменистой земле, а кое-где и болотам. Мы проезжаем типично малоазиатскую местность, которая большей частью представляет собой пустынную степь без поселений и почти без всяких следов человеческой деятельности. Лишь местами пасутся одинокие стада ангорских коз или овец, да кое-где немного оживляют однообразный ландшафт аисты, бродящие в вязкой трясине и взмахивающие своими могучими крыльями».

Это цитата из более поздней работы Бедржиха Грозного, так как о своем первом путешествии «по следам тысячелетий» он не оставил никаких записей, во всяком случае таких, которые давали бы читателю возможность наглядно представить места, по которым он проезжал, и то, какими глазами он на них смотрел. А из личной переписки и опубликованных статей видно, что наряду с природой он замечал и «крайнюю примитивность жизни» населения тех мест, и «вообще низкий уровень всей тамошней жизни, которая во многом напоминает наше европейское средневековье». Это относится как к Турции, так и к Сирии, Палестине и Египту.

Путешествие очень обогатило Грозного: ученый, который до сих пор узнавал Восток лишь по письменным документам в сумерках кабинета, впервые увидел его воочию при ярком солнечном свете. Кроме того, он прямо на местности познакомился с техникой и методами археологической работы, что 20 лет спустя очень ему пригодилось. Но это опять-таки уже другая глава. Здесь же скажем только, что новые раскопки Селлина на горе Таанак были успешны, хотя и не привели к перевороту в науке. Здесь, как и ожидалось, были найдены клинописные тексты, которые Грозный перевел и тоже издал в «Сообщениях Венской академии наук» («Вновь найденные клинописные тексты с Тааннека», 1905). Когда этот труд увидел свет, Грозный уже по-прежнему работал на старом месте в библиотеке и «в свободные вечера» готовил вступительную лекцию, которую он прочел в Венском университете в октябре 1905 года «как приват-доцент семитских языков с собственным взглядом на изучение клинописных текстов».

Об этой его первой лекции дает нам свидетельство академик Ян Рипка, создатель чехословацкой иранистики. В то время он был студентом первого курса философского факультета Венского университета и законспектировал лекцию Грозного, «так как ему импонировало смелое «ы» в чешском имени молодого приват-доцента». В аудитории № 16, откуда открывался прекрасный вид на Рингштрассе, собралась примерно дюжина любопытных. Среди них был Виктор Христиан, впоследствии ставший профессором ассириологии в том же университете; Гарри Торчинел, впоследствии профессор-семитолог в Иерусалимском университете; и Георгиец Какабадзе, впоследствии профессор истории в Тбилисском университете. Однако доцент говорил на чистейшем немецком языке, и Рипка засомневался, действительно ли перед ним соотечественник. Грозный запомнил имя студента, и, когда однажды в библиотеке ему в руки попалось его требование, он подозвал его к окошку и предложил встретиться. «Тайна, которая окружала личность молодого ассириолога, тотчас объяснилась».

Экстраординарный профессор — в полном смысле слова

Вскоре после получения Грозным звания приват-доцента была предпринята попытка перевести его в Пражский университет. Инициатива исходила от профессора Голла, метод интерпретации исторических источников которого мы принимаем настолько же уважительно, насколько не соглашаемся с его толкованием чешской истории. Профессор Голл уже знал Грозного — правда, только заочно, по его труду о деньгах в древнем Вавилоне. Но даже этому аристократу среди чешских профессоров и депутату Венского парламента не удалось добиться создания в Карповом университете кафедры ориенталистики или истории древних веков. Грозный остается в Вене.

Он работает в библиотеке (дни напролет), работает над «Злаками» (в свободные вечера), читает лекции в университете (бесплатно) и пишет статьи в немецкие ассириологические журналы (тоже бесплатно). Это статьи по филологии, хронологии древних вавилонских династий, анализ ассиро-вавилонских мифов и переводы текстов так называемого обелиска Маништусу, одного из древнейших юридических документов мира. Вавилонский царь Маништусу правил с 2335 по 2321 год до нашей эры, то есть примерно за полтысячелетия до первого в истории великого кодификатора бытовавших правовых норм Хаммурапи. Это был кровавый завоеватель, и следует обратить внимание на то, как характеризует его захватнические походы Грозный: «Он переправляется на судах через Персидский залив и разбивает мощную коалицию 32 царей, захватывая иранские серебряные рудники и каменоломни, где добывался дорогостоящий камень. Тут-то и проступает экономическая подоплека шумеро-аккадских завоевательных походов: нехватка всех видов сырья на наносных равнинах Вавилонии».

Не распыляется ли Грозный, занимаясь этими различными и не связанными друг с другом проблемами? Только на первый взгляд. В действительности же каждая из этих статей представляет собой уже готовый отшлифованный камень для большой мозаики, план которой существует пока лишь в голове творца. Уже в то время молодой ученый ставит перед собой смелую, грандиозную цель: написать «Древнейшую историю Передней Азии», задуманную им как широкое полотно, где могла бы быть прослежена история экономики, политики и культуры древних народов, не только «каждого в отдельности», но и «всех вместе» в их взаимосвязях! То, что он в пору своей доцентуры выпустил лишь первый том, то есть проделал подготовительную работу для этого большого синтетического труда, не пошло во вред самому труду. Грозный никогда не терял из виду конечной цели, упорно накапливал материал и лишь 40 лет спустя отважился приняться за свой капитальный труд, будучи, как он говорил, «лучше подготовленным».

Было прямо что-то роковое в том, что все годы упорного труда и научных достижений изобиловали неудачами, разочарованиями и ударами, причиной которых не всегда было неумение Грозного устраивать свои личные дела.

Даже по прошествии 14 лет службы, будучи 6 лет женатым и отцом двух дочерей, он получал меньшее жалованье, чем холостой служащий венского газового завода, живший по соседству с ним в Гринцинге. Надежды на пражскую профессуру не сбылись. В 1913 году он получил предложение из Лейдена участвовать в конкурсе на место профессора только что созданной кафедры ассириологии в тамошнем университете. Он отослал оттиски своих работ и засел за голландский, так что без труда смог прочитать потом вежливое письмо, сообщавшее, что место получил голландский претендент Тиери. Вскоре после этого умер профессор Мюллер. Казалось, что может быть естественнее, если осиротевшую кафедру получит его преемник и единственный крупный ассириолог в Австро-Венгрии? Однако «сверху» пришло указание резервировать место за учеником Грозного

Христианом! Прошло два года, прежде чем ему предложили хотя бы пластырь на эту рану: его милостиво произвели в «экстраординарного профессора со служебными обязанностями» — титул хотя и длинный, но имевший еще продолжение: «без права на оклад».

И все же материальное положение Грозного в ту пору, когда ему присвоили звание экстраординарного профессора, экстраординарного со всех точек зрения, значительно улучшилось. Он получил жилье, питание, одежду за казенный счет, а его непосредственным начальником был уже не угрюмый имперский надворный советник Хаас, а «деликатный» имперский обер-лейтенант Каммергрубер.

<p>Исполнитель замысла Винклера

Грозный, разумеется, был постоянно в курсе всех новинок, касавшихся древнего Востока. После находок в Богазкёе он ожидал, что за решение хеттской проблемы возьмется прежде всего сам Винклер. Когда же не последовало никаких попыток расшифровать таблицы, он решил обратиться к Вайднеру в Берлин, к Бёлю в Гронинген и даже к самому великому Винклеру. Шла Весна 1910 года, и эта не совсем точная дата является все же первой установленной датой, когда имя чешского ученого соединилось с именем забытого и вновь открытого древнего народа, образовав нерасторжимое единство — Грозный и хетты.

Полученные ответы его удовлетворили: оба ученых уже работают над проблемой, трудится над ней и профессор Вебер. Винклер же ответил очень сердечным письмом и предложил Грозному сотрудничество. А это что-нибудь да значило! Но Грозный видел, что хеттская клинопись в надежных руках, и полностью отдался своей работе «Злаки в древней Вавилонии».

Большой труд закончен, напечатан, поступил в продажу, но о дешифровке хеттских клинописных текстов никаких вестей. Зато появляется нечто иное.

Это было письмо от Германского восточного общества. Поскольку со смертью Винклера «надежда на то, что высокочтимый первооткрыватель сам издаст столь важные для познания древней истории всей Передней Азии тексты, была утрачена… наше Общество оказалось перед необходимостью издать в автографическом виде и в транскрипции все доступные нам клинописные тексты из Богазкёя». В связи с этим Общество вежливо осведомлялось, не пожелал ли бы господин приват-доцент д-р Грозный сотрудничать в этом издании. Подписал письмо «заместитель председателя Германского восточного общества, статс-секретарь имперского Министерства финансов Макс фон Тильман».

Грозный охотно согласился. В феврале 1914 года он получает «официальный, юридически оформленный договор на издание хеттских надписей», а также информацию о положении дел: в Берлине находится лишь часть Богазкёйского архива, «основная масса текстов, исчисляемая примерно 20 тысячами фрагментов, хранится в Оттоманском музее в Стамбуле… Еще при жизни Г. Винклера было поручено Э.Ф; Вайднеру скопировать берлинские тексты, а в январе 1914 года господин д-р Фигулла выехал в Стамбул, чтобы просмотреть тамошние тексты и По возможности скопировать их». Зависит целиком от доброй воли господина доцента д-ра Грозного, когда он пожелает присоединиться к вышеупомянутому д-ру Фигулле и отправиться в Стамбул…

Все это было очень заманчиво: снова увидеть волшебный город над Золотым Рогом и осуществить публикацию наследия Винклера! Но только это отнюдь не целиком зависело от доброй воли господина доцента! Хотя председатель Германского восточного общества был по профессии финансист, он как-то упустил из виду вопрос оплаты поездки Грозного. «Эти важные господа относятся к ученым, как Гёте к Эккерману». Понадобилось два месяца, прежде чем необходимые средства были выделены из бюджета Министерства по делам церкви и просвещения.

9 апреля 1914 года Грозный приезжает в Стамбул и в расчете на долгое пребывание привозит с собой жену. Он решает «жить не в Европе» и снимает маленькую квартиру в Моде — на азиатском берегу этого города, расположенного на двух континентах. Затем он изо дня в день переправляется на каюке — небольшой лодке — из Азии в Европу, на другую сторону, и в Оттоманском музее переписывает вместе с Фигуллой надписи. По вечерам он возвращается, заплывает на километр в море — «ничто так не помогает работнику умственного труда оставаться в форме, как плавание», — и уже дома переписывает тексты латинскими буквами. «Такое упражнение не повредит».

<p>С чего начать?

Сколь загадочен, необычен, не похож ни на один из восточных этот хеттский язык! Разумеется, прочитать его можно без труда, ведь тексты выполнены образцовой аккадской клинописью, но среди огромного множества таблиц — ни единой билингвы, ни одной опорной точки! Грозный, знаток дюжины языков древнего Востока, понимает хеттский язык хуже, «чем ученик приходской школы латынь требника, принадлежащего пану священнику…».

Блуждая с женой по живописным улочкам европейского и азиатского Стамбула, одинаково красивым и наяву и на открытках, но невыносимым для того, кто приехал из чистенького городка на Лабе и живет здесь продолжительное время; восхищаясь архитектурой храма св. Софии или сокрушаясь по поводу безвкусной мешанины венского барокко и коринфских колонн, поддерживающих арку ворот Дольма-Бакче; слушая ученых коллег из музея, превозносящих свободную жизнь в Турции после устранения Абдул-Хамида; стоя на галерее башни Леандра и вспоминая стихи Мюссе и Байрона; поглощая за ужином вареники с абрикосами, — Грозный не переставал размышлять о тайне хеттского языка.

Незнакомые слова незнакомого языка не дают ему покоя, они перекатываются в нем и громыхают, как сорвавшееся с места орудие в трюме «Клеймора» из романа Гюго «Девяносто третий год», который как раз читает госпожа Грозная.

— Этот язык можно объяснить, только исходя из него самого, — отвечает он на вопрос, слышал ли он, что произошло в Сараево. — Но как?…

Однако престарелый монарх подписал манифест «Моим народам», и Грозный уразумел — началась война, и жена должна вернуться домой.

— Неужели ты думаешь, что в моем положении я могу одна ехать в переполненных поездах?

Будущий отец взглянул на нее:

— Что ж, поедем вместе, только я перепишу еще несколько таблиц, штук двести, от силы триста.

В конце августа он получил предписание от консульства немедленно вернуться. Он тщательно упаковал свои тетради, «с таким количеством материала уже можно кое-что сделать. Нет неразгадываемых языков, есть лишь неразгаданные…»

Четыре дня и три ночи ему потом казалось, что колеса экспресса неумолчно твердят: с чего начать? с чего начать?

С чего начал Шампольон? С чего начал Гротефенд? С чего начал Роулинсон? Но ведь тут дело особого рода…

<p>Глава пятая. КАК РАСШИФРОВЫВАЮТСЯ НЕИЗВЕСТНЫЕ ЯЗЫКИ И НЕИЗВЕСТНЫЕ ПИСЬМЕНА
<p>Четыреста видов письма

В 1914 году перед Грозным стояла проблема не расшифровки неизвестного письма, а расшифровки неизвестного языка, запечатленного знакомыми письменами. На первый взгляд эта проблема казалась более легкой, чем дешифровка письма и языка древних египтян и вавилонян. Но, несмотря на это, решить ее долго не удавалось — и не каким-нибудь восторженным дилетантам, а ученым, вооруженным всеми средствами филологической науки и опытом расшифровки египетских иероглифических и вавилонских клинописных текстов. «Именно это и выводило из себя больше всего!».

Расшифровка этих неизвестных письмен неизвестного языка — египетский и вавилонский языки уже более двух тысячелетий были мертвы и забыты — явилась одним из величайших достижений человеческого духа и в то же время одним из наиболее захватывающих этапов научного поиска. Уже одно это вызывает желание отклониться от нашей темы, но мы устояли бы перед искушением, если бы для объяснения метода Грозного не требовалось хотя бы кратко упомянуть о методах предшествующих исследователей и о некоторых особенностях восточного письма.

К тому же этим мы облегчим главу о расшифровке хеттского языка и избежим пространного введения к ней, которое в противном случае было бы необходимо.

В начале этого экскурса в отличие от Библии стоит не слово, а буква. Определение буквы мы опустим, но напомним, что существует три принципиально различных типа письма: предметное, рисуночное и буквенно-звуковое. Мы различаем около четырехсот видов письма (если оставить в стороне всевозможные предшествующие и переходные). Подавляющее большинство их относится к прошлому, и сейчас из них используется лишь около двух десятков.

На самой низшей ступени стоит письмо предметное, к нему относится так называемое узелковое письмо древних персов, китайцев и перуанцев, где слова и фразы выражаются различными по величине узлами на шнуре и расстоянием между ними, или, скажем, руны древних германцев (а возможно, и славян), то есть различные сочетания палочек с отметками, позднее обозначавшиеся и графически.

Предметное письмо до сегодняшнего дня существует в Африке, например у западноафриканского племени иебу. Примечательно, что ихароко — жгуты из прутьев и ремешков с подвешенными на них предметами — выражают и абстрактные понятия. Так, в письме, воспроизведенном на рисунке, говорится (по X. Иенсену и К. Вейле, а главным образом по объяснениям самих иебу, поскольку методику чтения своего письма они европейцам не открыли): «Течение болезни неблагоприятно. Единственная наша надежда на бога». В то же время отлично известен метод, при помощи которого читается письмо северносибирской юкагирки (представительницы национальности, на языке которой в конце прошлого века говорило всего лишь около 400 человек). Из комбинации шнуров, палочек, перьев и орнамента (см. рисунок) адресат читал: «Уходишь! Ты любишь русскую, которая преграждает путь ко мне. Пойдут дети, и ты будешь радоваться им. Я же буду вечно грустить и думать лишь о тебе, даже когда придет другой мужчина, который меня полюбит». Североамериканские индейцы еще в прошлом веке употребляли «ленточное письмо» — пояса вампум. На ленты из кожи и других материалов нанизывались разноцветные раковины вампум. В 1682 году таким вампумом индейцы племени лени-ленапе закрепили договор с Вильямом Пенном, основателем Пенсильвании, и даже позднее объединенные племена из района Великих озер домогались признания своих прав на свободное рыболовство в «ленточном» послании, направленном Конгрессу США.

Более высокая ступень письма — письмо рисуночное. По его древнейшим видам трудно установить, просто ли это рисунки (хотя и сильно стилизованные) или же настоящее письмо. Принцип его весьма прост: кружок с лучами означает солнце, волнистые линии — воду и т. д. Дальнейшей ступенью такого чисто пиктографического письма является письмо идеографическое. Оно выражает уже некоторые понятия, но главным образом слова. Например, две ноги означают «ходить», человек с длинной бородой или палкой означает «старость» и т. п. Общим признаком и одновременно отличием этого типа письма от звукового является отсутствие связи между письменным изображением и произношением. Скажем, мы можем совершенно спокойно читать их по-словацки, хотя тексты начертали древние охотники за бизонами из Альтамиры в Северной Испании или шумерские жрецы еще до «всемирного потопа».

Образцы предметного письма. Слева — «ароко» нигерийских иебу, справа — юкагирское любовное письмо

Чтобы быть настоящим письмом в нынешнем понимании этого слова, рисуночное письмо должно располагать постоянными знаками. В процессе подобной фиксации знаков существенную роль играл материал, на который и которым они наносились. Материал оказывал также решающее влияние на вид письма. В Месопотамии с незапамятных времен писали на дощечках из мягкой глины, на которых знаки либо прорезались, либо вдавливались. Так возник вид письма, называемый нами клинописным на основе того впечатления, какое оно производило на его открывателей в новое время. Первоначально закругленные части знаков постепенно упрощались и выравнивались, превращаясь в прямые линии, в различные комбинации борозд, которые с одной стороны были глубже и шире, с другой — мельче и уже. Там, где для письма употреблялись папирус и тростник, как, например, в Египте, изображения, вначале выбитые на камне, принимали более простые и округлые «рукописные» формы.

Дальнейшей ступенью развития — прошли тысячелетия, прежде чем человечество достигло ее, — явилось разделение изображения и звука, «обособление знака», с тем чтобы он выражал не предмет, а слово, которым данный предмет называется. Фонетизация знаков была процессом чрезвычайно сложным, она вела к созданию характерных знаков для целых слов, для части слова, для слогов и, наконец, для отдельных звуков. При этом дело часто доходило до так называемой акрофонизации знаков, то есть при письме исходили из первоначальных изображений, например волнистая линия означала не только слово «вода», но и первую букву этого слова — «в». К немалому огорчению дешифровщиков письма, особенно письма Ближнего Востока, в письме оказались просто-напросто элементы ребуса (как если бы мы, например, слово «стоять» передали при помощи цифры 100 и знака ъ, называвшегося в старой русской азбуке «ять»).

И еще одно обстоятельство усложнило дело: во многих из этих видов письма в обычных словах, за исключением имен собственных, опускались гласные. Читатель должен был их угадывать по различным сочетаниям согласных.

Возникали еще и другие проблемы и любопытные способы их решения. Например, в древнеегипетском письме изображение руки обозначало букву «а», квадрат — «р», полукруг с диаметром — «t». Эти три знака (и их можно уже назвать письменами) обозначали слово dpt или, после дополнения его гласными, — depet. Это слово, однако, имело два значения: во-первых, оно означало «корабль», а во-вторых, «аппетит» («вкус») (вроде нашего слова «край», которое означает и территорию и предел). Чтобы читатель не путал эти слова, древние египтяне прибавляли к ним отличительные или, скорее, определительные знаки, так называемые детерминативы: если речь шла о корабле, к слову пририсовывали стилизованный челн, и даже с гребцом, если речь шла об аппетите — высунутый язык, что было не менее красноречиво. В различных видах месопотамского письма детерминативы ставились перед словом и, поскольку они были однозначны, в некоторых случаях попросту дублировали слова, выполняя примерно ту же функцию, что и наши сокращения. Знаки, которые обозначают целые слова, целые понятия, а иногда и имена собственные, называются идеограммами или, менее часто, логограммами. В аккадском языке их было примерно столько же, сколько у нас транспортных знаков, на которые они похожи и по своему значению.

Египетские и месопотамские виды письма, которые использовались на самой заре истории, а говоря точнее, пять тысяч лет назад, уже в значительной степени были фонетизированы. При этом в египетском письме не обозначались гласные (за исключением имен). В Египте, где существовало множество наречий, пропуск гласных, в произношении которых отчетливее всего проявлялись местные различия, означал усиление государственного и культурного единства. Зато в этих видах письма было гораздо больше согласных.

Например, в иероглифическом египетском языке существует по два знака для «h», «k», «ch» и «s». Какова была разница в их произношении, этого сейчас мы твердо не знаем. Кроме того, существовали и слоговые знаки, чтение которых доставляло, по крайней мере дешифровщикам, гораздо больше трудностей, чем прочтение сочетаний в латинском письме (например, в немецком языке для обозначения нашего звука «ш» используется соединение букв «sch»).

Безусловно, эти типы египетского и месопотамского письма были довольно громоздки, даже если отбросить сложность их знаков. Но, несмотря на это, они явились огромным шагом вперед и необходимой ступенью к высшему типу письма, годного для индоевропейских и многих других языков, — к фонетическому письму, где, по крайней мере в принципе, для каждого звука существует особый знак.

Эта полная вокализация письма является исторической заслугой греков, которые позаимствовали из финикийского письма (самого примитивного семитского алфавита) большинство согласных и использовали звонкие согласные, отсутствующие в греческом языке, для обозначения гласных. Из такого греческого письма развилось, как известно, с одной стороны, латинское со всеми его позднейшими сочетаниями букв и диакритических знаков, а с другой — славянско-кирилловское.

Такое изложение, разумеется, очень упрощено, но для наших нужд этого пока достаточно. Читатель, который глубже заинтересуется предметом, найдет подробную информацию в сочинениях X. Йенсена, Ф. Мильтнера и И. Чихольда, указанных в списке литературы.

«Слишком запутанная и научно неразрешимая проблема»

Ни один вид древнего письма не пользовался таким вниманием общественности и ученых — и в то же время не был столь непроницаем и загадочен, — как египетские иероглифы. Это было письмо таинственной империи на берегах Нила, основанной пять тысячелетий назад, письмо блистательной культуры, которая достигла вершин в то время, когда люди в Европе находились на переходной стадии от дикарства к варварству. Древнеегипетская культура совершенно выветрилась из сознания современных европейцев, и на рубеже XVIII и XIX веков ее нужно было заново открывать.

Это открытие связано с именем французского генерала, бывшего в то время не у дел, которому Европа казалась кротовой норой, тогда как «на Востоке, где живет шесть миллионов людей, можно создавать великие империи и делать великие революции». Он добился того, что правительство выделило ему 38 тысяч солдат (столько же, сколько было у Александра Великого, когда он отправился покорять мир), и 19 мая 1798 года отплыл из Тулона на 328 кораблях, чтобы именем Республики, торжественно принявшей на себя обязательство не вести захватнических войн, завладеть бывшей житницей Рима, потом Индией и вообще всем миром.

Но на борту бонапартовских судов находились не только солдаты, но и ученые и художники: естествоведы, историки, археологи, математики, геологи, живописцы. После 44 дней плавания, улизнув из-под самого носа английского адмирала Нельсона, Бонапарт пристал к египетским берегам в Александрии и оказался лицом к лицу с армией мамелюков во главе с египетским регентом Мурат-беем. И 21 июля прозвучали знаменитые слова: «Солдаты, сорок веков глядят на вас!». Ими Бонапарт закончил свою речь перед армией накануне сражения, которое вошло в историю как «Сражение у пирамид». Восточную храбрость перевесили европейское оружие и наполеоновская тактика, и уже через три дня трехцветный флаг с девизом «Свобода, Равенство, Братство» развевался над каирской цитаделью. «Египет был открыт для Европы…»

Известно, что эта авантюра окончилась катастрофическим разгромом французских армий, которые так долго побеждали, что сами оказались побеждены. 19 августа 1799 года Бонапарт тайком бежал из Египта, отказавшись от своих агрессивных замыслов. Но непреходящим результатом его похода явились открытия «ученых в штатском», которые, двигаясь по пятам за наступающей армией, немедля набрасывались на египетские памятники, чтобы срисовать, обмерить, а если можно, то и увезти оригинал или снять с него гипсовый слепок. Правда, большая часть их добычи не попала во Францию: англичане, которые помогали «освобождать Египет» от французов (в интересах турок, а главное, в своих собственных), сочли, что это противозаконный грабеж, и во имя справедливости сами прибрали к рукам драгоценные трофеи. Но даже того, что французам удалось спрятать или привезти в дубликатах, хватило, чтоб заполнить репродукциями 24 фолианта, изданных в 1809–1813 годах под названием «Описание Египта».

Не было прежде труда о памятниках мертвых культур, который произвел бы больший фурор, чем этот. С величайшей тщательностью здесь был собран и опубликован богатейший материал: зарисовки египетских строений и скульптур, пейзажей, животных, растений и прежде всего длинных иероглифических надписей. Изумленная Европа поняла, что не знает об этом краеничего. И труды других участников экспедиции Бонапарта (в первую очередь «Путешествие по Верхнему и Нижнему Египту» с великолепными реалистическими иллюстрациями бывшего королевского дипломата, а впоследствии императорского смотрителя французских музеев Вивана Денона) разожгли к Египту такой интерес, что он уже никогда не потухал.

Эти труды показывали Египет, но не объясняли его. Памятники его были тут как на ладони. Но о его истории не говорилось ни звука. Тогдашние египтяне, жившие под знаком «феллахского вне историзма», не знали о ней ничего. Европейцы знали лишь то, о чем говорила Библия и что было зафиксировано античными авторами, главным образом Диодором, Страбоном и первым путешественником-европейцем, побывавшим в Египте, «отцом истории» Геродотом, который посетил этот край 25 веков назад и уже тогда не мог обнаружить истоков его истории. Древний Египет могли объяснить нам лишь древние египтяне. В древности они были самыми большими любителями писать и оставили после себя бесконечное множество письменных памятников на папирусах, а стены их храмов были буквально испещрены письменами. Если бы кто-нибудь задался целью переписать надписи в храме Эдфу, ему при восьмичасовом рабочем дне понадобилось бы 25 лет! Но была одна «загвоздка» — египетское письмо никто не мог прочитать!

Ученые всего мира, которые познакомились с ним по «Описанию Египта» и «Путешествию» Денона, разводили руками, хотя ключ к разгадке был уже в их руках. И ученые об этом знали!

Дело в том, что 2 августа 1799 года, роя окопы возле крепости Ар-Рашид, примерно в 7 километрах к северо-западу от Розетты в устье Нила, неизвестный солдат нашел плоский базальтовый камень величиной с крышку письменного стола. На камне была «трехъязычная надпись»: сверху — иероглифы, посредине — какое-то иное письмо, внизу — греческое. Нижний текст можно было прочесть без труда, он содержал благодарность египетских жрецов фараону Птолемею V Епифану за оказанное им благодеяние и относился к 196 году до нашей эры. Оканчивался он — с реконструированным дополнением, поскольку нижний угол плиты был обломан, — такими словами: «[Да будет эта надпись начертана на плите] из твердого камня священным, народным и греческим письмом и установлена…»

Таким образом, надпись подтверждала, что два верхних текста аналогичны греческому и выполнены двумя разновидностями египетского письма, о которых упоминает и Геродот: иероглифическим (священным) и демотическим (народным). Следовательно, это была билингва — стоило найти египетские эквиваленты, и Розеттская плита была бы прочтена. А с ее помощью и все другие надписи!

«Стоило найти египетские эквиваленты…» Но как? Тексты не были равновелики (в верхней, иероглифической, надписи тоже было обломано несколько строчек; о том, что их ровно 15, никто тогда знать не мог), и опереться было не на что. Прошло 20 лет сосредоточенной работы ученых над Розеттской плитой — над оригиналом в Лондоне, над копией в Париже и записями во всем мире, — но никто не мог сказать, как прочесть это загадочное письмо. То же относится и к другой, позднее найденной билингве — обелиску с нильского острова Филэ. Шведский ориенталист Д. Окерблад в 1802 году заявил: «Мы давно уже отчаялись когда-либо расшифровать египетские иероглифы». Более десяти лет спустя подобным же образом высказался крупнейший в то время востоковед с мировым именем француз С. де Саси: «Это слишком запутанная и научно неразрешимая проблема».

Никто не знал, что означают отдельные иероглифические знаки: буквы, слоги или целые предложения. Никто не знал, в каком направлении эти надписи читаются. Никто не знал, на каком языке выполнены эти надписи. Несомненно, это был египетский язык, но каково его словесное содержимое, грамматические правила, к какой группе языков он принадлежит? А то, что об иероглифах было известно, ученых лишь сбивало с толку. В книге «Иероглифика», автором которой был египетско-греческий жрец Гораполлон, живший в III–IV веках нашей эры, то есть тогда, когда иероглифическое письмо было уже мертво, черным по белому говорилось, что иероглифы — это рисуночное письмо, и весьма убедительно объяснялись некоторые его знаки. Однако иероглифы не являлись рисуночным письмом, хотя большинство его знаков и представляет собой настоящие рисунки. Ученые, которые придерживались Гораполлона, оказались там, куда попадает всякий, кто некритично опирается на источники, на первый взгляд даже самые авторитетные, — в тупике.

Но в нашу задачу входит не описание полуторатысячелетней истории ошибок при расшифровке иероглифов, а история их прочтения. История человека, который первым избежал ложного пути и прочел Розеттскую плиту. А после нее и надписи на гранитных стенах храмов и на папирусах…

<p>Как Шампольон расшифровал египетские иероглифы

Когда Жан Франсуа Шампольон расшифровал египетские иероглифы, ему было 32 года, 25 из которых ушло на изучение мертвых языков Востока. Родился он в 1790 году в небольшом городке Фижаке на юге Франции. В достоверности сведений, изображающих его как вундеркинда, у нас нет оснований сомневаться. О том, как он научился читать и писать, мы уже говорили. В 9 лет он в совершенстве владел греческим и латынью, в 11 — читал Библию в еврейском оригинале, который он сличал с латинской Вульгатой и ее арамейской предтечей, в 13 лет (в это время он уже учится в Гренобле и живет у своего старшего брата Жака, профессора греческой литературы) он принимается за изучение арабского, халдейского, а потом и коптского языков; в 15 берется за персидский и изучает сложнейшие тексты самой древней письменности: авестийские, пехлевийские, санскритские, а «для того, чтоб рассеяться, и китайские». В 17 лет он становится членом академии в Гренобле и в качестве вступительной лекции читает там предисловие к своей книге «Египет в царствование фараонов», написанной по греческим и библейским источникам.

Впервые он соприкоснулся с Египтом, когда ему было 7 лет. Брат, который намеревался принять участие в экспедиции Наполеона, но не имел необходимой протекции, рассказывал о Египте как о сказочной стране. Два года спустя в руки мальчику случайно попал «Египетский курьер» — как раз тот номер, где сообщалось о находке Розеттской плиты. Еще через два года он приходит посмотреть на египтологическую коллекцию префекта Исерского департамента Фурье, который был с Наполеоном в Египте и, кроме всего прочего, исполнял там обязанности секретаря Египетского института в Каире. Шампольон обратил на себя внимание ученого, когда Фурье в очередной раз инспектировал их школу; префект пригласил мальчика к себе и буквально обворожил своими коллекциями. «Что означает эта надпись? А на этом папирусе?» Фурье вертел головой. «Никто не может это прочесть». «А я прочту! Через несколько лет, когда вырасту!» Это не позднейшая выдумка, Фурье записал слова мальчика как курьез задолго до того, как Шампольон действительно расшифровал иероглифы.

Из Гренобля Шампольон уезжает в Париж, который он рассматривает лишь как «промежуточную станцию на пути в Египет». Господин де Саси удивлен его планами и восхищен его способностями. Юноша знает Египет и говорит по-арабски так, что коренные египтяне принимают его за соотечественника. Путешественник Сомини де Маненкур не верит, что он там никогда не был. Шампольон учится, живет в невероятной нищете, голодает и не принимает приглашений на ужин, так как у него лишь одна пара дырявых башмаков. Нужда и боязнь угодить в солдаты принуждают его в конце концов возвратиться в Гренобль — «увы, нищим, как поэт!».

Он получает место в школе, где еще учатся его однокашники, преподает им историю. При этом он работает над историей Египта (на основе греческих, римских и библейских источников) и коптским словарем («он день ото дня толстеет, — записывает Шампольон, дойдя до тысячной страницы, — а его создатель — наоборот»). Так как на жалованье ему не просуществовать, то он пишет еще пьесы для местных любителей. И как убежденный республиканец 1789 года сочиняет сатирические куплеты, высмеивающие монархию, они направлены против Наполеона, но после битвы при Ватерлоо их распевают, имея в виду Бурбонов. Когда же Наполеон на 100 дней возвратился с Елены, Шампольон поверил его обещаниям либерального правления без войн. Его даже представляют Бонапарту — брат Жана Франсуа ревностный сторонник старо-нового императора, — и тот в походе, цель которого — снова завоевать трон, находит время поговорить с ним о своих планах касательно Египта. Этой беседы, а также «антибурбонских» куплетов достаточно, чтобы завистливые коллеги из Академии отдали Шампольона под суд, который в пору, когда «приговоры сыпались как манна небесная», объявляет его изменником и обрекает на изгнание…

Шампольон возвращается в родной Фижак и находит в себе силы приготовиться к решительному наступлению на тайну иероглифов. В первую очередь он проштудировал все, что за последние две тысячи лет было написано об иероглифах в самом Египте. Оснащенный таким образом, но не скованный в своих действиях, он приступил к собственно изучению египетского письма и в отличие от других ученых начал с демотического, то есть народного, письма, которое он считал самым простым и одновременно наиболее древним, полагая, что сложное развивается из простого. Но тут он ошибался; применительно к египетскому письму дело обстояло как раз наоборот. Долгие месяцы продвигался он в строго намеченном направлении. Когда убеждался, что попал в тупик, начинал все сызнова. «Эта возможность испробована, исчерпана и отвергнута. Больше к ней незачем возвращаться. А это тоже имеет свое значение».

Египетские иероглифы. Имена — Птолемей и Клеопатра, — послужившие исходным пунктом при дешифровке Шампольона

Так Шампольон «испробовал, исчерпал и отверг» и Гораполлона, а заодно и ложные взгляды всего ученого мира. Из Плутарха узнал, что в демотическом письме насчитывается 25 знаков, и начал их искать. Но еще до этого он пришел к выводу, что они должны отображать звуки (то есть что египетское письмо не является рисуночным) и что это относится также к иероглифам. «Если б они были неспособны выражать звуки, на Розеттской плите не могло бы быть имен царей». И те из царских имен, «которые, судя по всему, должны были звучать так же, как в греческом», он принял за отправную точку.

Тем временем, действуя подобным же образом, то есть сопоставляя греческие и египетские имена царей, пришли к некоторым результатам и другие ученые: швед Окерблад, датчанин Цоега и француз де Саси. Дальше других продвинулся англичанин Томас Юнг — он установил значение пяти знаков! Кроме того, он открыл два особых знака, которые не являются письменами, но обозначают начало и конец имен собственных, ответив тем самым на вопрос, который поставил в тупик де Саси: почему в демотических текстах имена начинаются с одних и тех же «письмен»? Юнг подтвердил уже ранее высказывавшееся предположение, что в египетском письме, за исключением имен собственных, гласные опускаются. Однако ни один из этих ученых не был уверен в результатах своей работы, а Юнг в 1819 году даже отказался от своих положений.

На первом этапе Шампольон расшифровал некоторые знаки Розеттской плиты путем сравнения с текстом какого-то папируса. Этот первый шаг он сделал в августе 1808 года. Но лишь 14 лет спустя он смог представить ученому миру неопровержимые доказательства, они содержатся в «Письме господину Дасье относительно алфавита фонетических иероглифов», написанном в сентябре 1822 года, а позднее были приведены в лекции, прочитанной в парижской Академии. Ее содержание составляет объяснение метода расшифровки.

На Розеттской плите сохранилось в общей сложности 486 греческих слов и 1419 иероглифических знаков. Это значит, что на каждое слово приходится в среднем по три знака, то есть что иероглифические знаки не выражают законченных понятий, — иными словами, иероглифы не являются рисуночным письмом. Многие из этих 1419 знаков, кроме того, повторяются. Всего на плите оказалось 166 различных знаков. Следовательно, в иероглифическом письме знаки выражают не только звуки, но и целые слоги. Стало быть, египетское письмо — звуко-слоговое. Имена царей египтяне заключали в особую овальную рамку, картуш. На Розеттской плите и обелиске из Филэ имеется картуш, содержащий, как доказывает греческий текст, имя Ptolemaios (в египетской форме Ptolmees). Достаточно сравнить этот картуш с другим, содержащим имя Kleopatra. Первый, третий и четвертый знаки в имени Ptolemaios совпадают с пятым, четвертым и вторым знаками в имени Kleopatra. Итак, известно уже десять знаков, значение которых бесспорно. При их помощи можно прочесть и другие имена собственные: Alexander, Berenike, Caesar. Разгадываются следующие знаки. Становится возможным прочитать титулы и другие слова. Можно уже, следовательно, составить целую иероглифическую азбуку. В результате такого рода расшифровки устанавливается соотношение между иероглифическим письмом и демотическим, а также между ними двумя и еще более загадочным третьим, иератическим (жреческим), которое употреблялось лишь в храмовых книгах. После этого, разумеется, можно составить алфавит демотического и иератического письма. А греческие билингвы помогут перевести египетские тексты…

Шампольон все это проделал — колоссальный труд, который явился бы проблемой и для ученых, работающих с электронно-счетными устройствами. В 1828 году ему удалось увидеть собственными глазами землю на берегах Нила, о которой он мечтал с детства. Попал он туда в качестве руководителя экспедиции, имевшей в своем распоряжении два судна, хотя по-прежнему оставался «изменником», который так никогда и не получил амнистии. За полтора года Шампольон исследовал все основные памятники империи фараонов и первый правильно определил — по надписям и архитектурному стилю — давность многих из них. Но даже здоровый климат Египта не излечил его туберкулеза, которым он заболел в студенческие годы, живя в холодной квартире и терпя нужду в Париже. По возвращении этого самого знаменитого ученого своего времени, гордости Франции, не оказалось средств на лечение и усиленное питание. Он умер 4 марта 1832 года в возрасте 42 лет, оставив по себе не только славу ученого, расшифровавшего египетские иероглифы, и автора первой грамматики и словаря древнеегипетского языка, но и славу основоположника новой науки — египтологии.

«Заведомо проигранное» пари учителя Гротефенда

В отличие от египетских иероглифов старая ассиро-вавилонская клинопись была забыта уже в классической древности. Геродот, например, еще помещает в своем труде «перевод» иероглифической надписи на Великой пирамиде, содержавшей сведения о расходах на ее строительство, но из своего путешествия по Месопотамии он возвращается лишь с известием, что «существуют ассирийские письмена» (assyria gramata). Однако клинопись играла в древности гораздо более значительную роль, чем иероглифы.

Это был наиболее распространенный вид письма на Ближнем Востоке. Им пользовались от восточного побережья Эгейского и Средиземного морей до Персидского залива в течение трех тысячелетий — дольше, чем пользуются латинским письмом! Клинописью зафиксировано имя первого известного в мировой истории правителя: имя Ааннипадда, сына Месанниадда, царя первой урской династии, которая правила примерно в 3100–2930 годах до нашей эры и которая по вавилонским «Царским сводам» являлась третьей династией после всемирного потопа. Но характер этой надписи не оставляет сомнений в том, что ко времени ее возникновения клинопись прошла уже многовековой путь развития. Самые поздние из найденных до сих пор клинописных надписей восходят к временам последних персидских правителей из династии Ахеменидов, империю которых сокрушил в 330 году до нашей эры Александр Великий. Первые образцы клинописи, письма еще более загадочного, чем египетское, привез в Европу итальянский путешественник Пьетро делла Балле в первой половине XVII века. Хотя эти образцы не были точными копиями в нашем представлении, но в них содержалось слово, которое спустя 150 лет сделало возможным их расшифровку. Следующие тексты привез на рубеже XVII и XVIII веков немецкий врач Энгельберт Кемпфер, первым применивший термин «Шегае cuneatae», то есть «клинопись»; после него — французский художник Гийом Ж. Грело, спутник знаменитого путешественника Шардена, и голландец Корнелий де Брейн — сделанные им копии до сих пор поражают своей безукоризненностью. Столь же точные, но гораздо более обширные копии привез датский путешественник, немец по происхождению, Карстен Нибур (1733–1815). Все тексты были из Персеполя, резиденции персидского царя Дария III, дворец которого сжег Александр Великий «в состояний опьянения», как отмечает Диодор, «когда он терял власть над собой».

Сообщения Нибура, поступавшие в Западную Европу с 1780 года, вызвали большой интерес ученых и общественности. Что это за письмо? И вообще письмо ли это? Может, это лишь орнаменты? «Это выглядит так, будто по мокрому песку проскакали воробьи».

А если это письмо, то на каком языке из «вавилонского смешения языков» выполнены привезенные фрагменты? Филологи, ориенталисты и историки многих университетов изо всех сил старались решить эту проблему. Их внимание еще не отвлекал заново открытый Египет. Наибольших результатов достиг сам Нибур, у которого было преимущество ученого, ведущего исследование прямо на месте: он установил, что персепольские надписи неоднородны, в них различаются три вида клинописи и что один из этих видов явно звуковой — он насчитал в нем 42 знака (в действительности их всего 32). Немецкий востоковед Олуф Г. Тихсен (1734–1815) опознал в часто повторяющемся наклонном клинописном элементе разделительный знак между словами и пришел к выводу, что за этими тремя видами клинописи должны стоять три языка. Датский епископ и филолог Фридрих Х.К. Мюнтер даже установил в своем «Исследовании персепольских надписей» (1800) время их возникновения. На основании обстоятельств, при которых были сделаны находки, он пришел к заключению, что они относятся ко временам династии Ахеменидов, то есть самое позднее ко второй трети IV века до нашей эры.

И это все, что к 1802 году было известно о клинописи. В правильности этих выводов мы убедились много позднее, тогда же они терялись во множестве ошибок и неверных предположений. При этом зачастую выражалось недоверие даже к тому немногому, что было известно.

Развитие клинописного письма (по Пёбелю). Первый знак слева от последнего справа отделяют 1500- 2000лет

Вот при таких обстоятельствах геттингенский учитель Георг Фридрих Гротефенд и побился об заклад со своим другом Фиорилло, секретарем геттингенской библиотеки, что расшифрует это письмо. Да настолько, что его можно будет читать! Правда, при условии, что он получит в свое распоряжение хоть какие-нибудь тексты.

Не прошло и полугода, как свершилось невозможное — Гротефенд действительно прочитал клинопись. Это невероятно, но двадцатисемилетний человек, единственным развлечением которого были ребусы, а жизненные идеалы сводились к зауряднейшей карьере школьного учителя, увенчавшейся впоследствии местом директора лицея в Ганновере, действительно не помышлял ни о чем, кроме как выиграть «заведомо проигранное» пари. Вот чем располагал Гротефенд (вернее, чем он не располагал).

Во-первых, он даже не знал, на каком языке эти надписи, поскольку в Месопотамии за последние две-три тысячи лет сменили друг друга многие народы и языки.

Во-вторых, он и понятия не имел о характере этого письма: звуковое ли оно, слоговое или отдельные знаки его выражают целые слова.

В-третьих, ему не было известно, ни в каком направлении читается это письмо, ни в каком положении должен находиться при чтении текст.

В-четвертых, в его распоряжении не было ни одной надписи в оригинале: он имел лишь не всегда точные копии с записей Нибура и Пьетро делла Балле, которые по условиям пари достал для него Фиорилло.

В-пятых, в отличие от Шампольона он не знал ни одного восточного языка, ибо был филологом-германистом.

И, наконец, для клинописных текстов — по крайней мере на той стадии изучения — не существовало своей Розеттской плиты, своей билингвы.

Но наряду с этими минусами у него были также и плюсы: привычка работать методически, интерес к письму в 1799 году, вскоре после окончания Геттингенского университета, Гротефенд издал книгу «О пасиграфии, или универсальном письме» — и, наконец, желание выиграть пари.

Таким образом, это был человек совсем другого толка, чем Шампольон, в то время еще одиннадцатилетний школьник, и перед ним стояла совершенно иная, хотя и не менее трудная, задача, а потому и действовал он совершенно иным образом.

Сначала он выяснил технологию неизвестного письма. Клинописные знаки должны были наноситься каким-то острым инструментом: вертикальные линии проводились сверху вниз, горизонтальные — слева направо, на что указывало постепенное ослабление нажима. Строки, по-видимому, шли горизонтально и начинались слева, как и при нашем способе письма, ибо в противном случае писец смазывал бы уже написанное. И читали это письмо, очевидно, в том же направлении, в каком оно и писалось. Все это были принципиальные открытия, теперь сами собою разумеющиеся, но для того времени явившиеся своего рода колумбовым яйцом.

Затем он проверил и признал справедливым предположение Нибура о том, что это письмо «алфавитное», поскольку знаков в нем было относительно мало. Принял он и гипотезу Тихсена насчет того, что повторяющийся наклонный элемент представляет собой разделительный знак между словами. И только после этого Гротефенд приступил к дешифровке, решив, за неимением другого выхода, исходить не из филологии, а из логики; сравнивая между собою знаки, определять возможные их значения.

Это были надписи, ничем не отличавшиеся друг от друга, но ведь в надписях некоторые слова часто повторяются: «Это здание построил…», «Здесь покоится…» В надписях, сделанных по велению правителей — по обстоятельствам находки он заключил, что они принадлежат именно правителям, — обычно стояло в начале имя и титул: «Мы, божией милостью, X, царь» и т. д. Если это предположение верно, говорил он себе, то вполне вероятно, что какая-либо из этих надписей принадлежит персидскому царю, потому что Персеполь был резиденцией и персидских царей. Их имена нам известны, правда в греческой версии, но она не может значительно отличаться от исходной. Лишь позднее выяснилось, что греческое Dareios по-персидски звучало Darajavaus, греческое Xerxes — Hsyarasa. Известны и их титулы: царь, великий царь. Мы знаем также, что обычно подле своего имени они ставили имя своего отца. Тогда можно испробовать такую формулу: «Царь Б, сын царя А. Царь В, сын царя Б».

Потом начались поиски. Нет нужды останавливаться на том, как он нашел эту формулу, сколько терпения и усидчивости понадобилось для этого. Это нетрудно представить. Скажем только, что он ее нашел. Правда, в текстах она встречалась в несколько ином виде: «Царь Б, сын А. Царь В, сын царя Б». Это означает, что царь Б не был царского происхождения, поскольку подле имени его отца (А) нет царского титула. Как объяснить появление у некоторых персидских царей подобных преемников? Какие это были цари? Он обратился за помощью к античным и современным историкам… впрочем, предоставим ему самому рассказать нам о ходе своих рассуждений.

«Это не могли быть Кир и Камбиз, поскольку имена в надписях начинаются с разных знаков. Не могли быть это и Кир с Артаксерксом, потому что первое имя по отношению к количеству знаков в надписи слишком кратко, а второе слишком длинно. Оставалось предположить, что это имена Дария и Ксеркса, которые настолько соответствовали характеру надписи, что не приходилось сомневаться в правильности моей догадки. Об этом говорило и то, что в надписи сына приводился царский титул, тогда как в надписи отца такого титула не было…»

Прочтение имен Дария, Ксеркса и Гастаспа в Персепольских надписях, предложенное Гротефендом, и их прочтение в наши дни

Так Гротефенд раскрыл 12 знаков или, точнее говоря, 10, решив уравнение со всеми неизвестными!

После этого можно было ожидать, что доселе безвестный учитель привлечет к себе внимание всего мира, что ему будут оказаны самые высокие академические почести, что склонные к сенсации толпы будут приветствовать его восторженными рукоплесканиями — ведь эти десять знаков были ключом к древнеперсидскому языку, ключом ко всем месопотамским клинописям и языкам…

Но ничего подобного не произошло. Не могло же быть дозволено сыну бедного сапожника, не бывшему членом Академии, предстать перед почтенным ученым синклитом знаменитого геттингенского Научного общества. Впрочем, Научное общество было не прочь заслушать доклад о его открытиях. И тогда его прочитал профессор Тихсен, прочитал в три приема — так мало ученые мужи интересовались результатами труда этого «дилетанта» — 4 сентября, 2 октября и 13 ноября 1802 года. Тихсен позаботился также об издании тезисов «К вопросу о расшифровке персепольских клинописных текстов» Гротефенда.

Однако издать полный текст этой работы Геттингенский университет отказался под предлогом, что автор не является востоковедом. Какое счастье, что от этих господ не зависела судьба электрической лампочки или сыворотки против бешенства, ведь Эдисон тоже не был инженером-электриком, а Пастер — врачом! Лишь через три года нашелся издатель, который выпустил в свет сочинение Гротефенда в качествеприложенияк «Идеям о политике, средствах передвижения и торговле крупнейших народов древнего мира» Геерена.

Гротефенд прожил достаточно долго (1775–1853), чтобы дождаться сенсационного известия, которое в 1846 году под саженными заголовками распространила печать всего мира: клинописные тексты прочитал англичанин Г. К. Роулинсон.

<p>Вторичная дешифровка клинописи

Генри Кресвик Роулинсон (1810–1895) был прямой противоположностью Гротефенду, еще в большей степени, чем Гротефенд — Шампольону. Лишь метод, при помощи которого он расшифровал персидские клинописные надписи, а посредством них и другие системы клинописного письма, в принципе соответствовал методу Гротефенда.

Нельзя с уверенностью утверждать, будто Роулинсон мошеннически присвоил открытие Гротефенда. Более чем правдоподобно, что он узнал о нем позднее, когда самостоятельно расшифровал больше знаков, чем Гротефенд; однако этот столько раз обсуждавшийся вопрос, пожалуй, сейчас уже не решить. Даже в технике есть немало открытий, которые были сделаны двумя и даже тремя учеными независимо друг от друга; из множества примеров приведем хотя бы один: Попов — Маркони — Мургаш. Гораздо важнее то, что Роулинсон не только нашел ключ к расшифровке персидских клинописных надписей, но и полностью их расшифровал и перевел, чем — как и другими своими работами — в значительной степени способствовал дешифровке клинописи древних ассирийцев и вавилонян.

По сравнению с Гротефендом Роулинсон в своей работе по дешифровке находился в неизмеримо более выгодном положении — он имел возможность опереться на немалые частичные результаты, которых за многие десятилетия после расшифровки Гротефенда добились француз Эжен Бюрнуф, норвежец Христиан Лассен, ирландец Эдвард Хинкс, англичанин Эдвин Норрис, а еще до них — датчанин Расмус X. Раек. Всем этим исследователям удалось установить, хотя и не всегда точно, значение некоторых клинописных знаков. Основное же преимущество Роулинсона заключалось в том, что работал он прямо на месте.

«У меня было железное здоровье, избыток молодых сил, я был проникнут необычайным жизненным оптимизмом, отличался во всех видах спорта», — пишет он в своей автобиографии. Трудно уместить в нескольких строках события этой жизни. В 16 лет по окончании учебы в Илинге, где он одинаково хорошо овладел латынью и боксом, а также искусством наездника, Роулинсон поступает на службу в армию Ост-Индской компании и 17 лет от роду отправляется в звании кадета в Индию. Во время многомесячного плавания он издает журнал и знакомится с сэром Джоном Малкольмом, английским губернатором в Бомбее, который пробуждает в нем интерес к истории древнего Востока. В 19 лет Роулинсон — поручик в полку бомбейских гренадеров, в 23 года он в качестве агента британской разведывательной службы уезжает в Персию, в 25 лет он уже майор персидской армии (и сотрудник Интелидженс сервис), в 29 становится для разнообразия дипломатом и как «английский агент по особым поручениям» (таков его официальный титул) подавляет во главе персидской кавалерии восстание против английского господства в Кандагаре. В 33 года он снова в Бомбее на посту британского генерального консула. В 1844 году Роулинсон перебирается в Англию, становится членом парламента и, разумеется, правления Ост-Индской компании. На Восток он возвратился еще один раз — в должности английского посла в Тегеране.

Этот человек, который начал свою карьеру как солдат, а окончил ее в качестве дипломата, причем неизменно делая одно и то же — служа акционерам Ост-Индской компании, — при всей загруженности нашел достаточно времени для занятия тем, что было его коньком, — изучением клинописи. При исполнении своих воинских (и других) обязанностей в персидской армии он обнаружил на высокой одинокой скале неподалеку от Бехистуна, по дороге, связывающей Хамадан с Вавилоном, по которой уже тысячелетия тому назад громыхали военные повозки ассирийцев и персов, странный рельеф. В бинокль он разглядел, что это скульптурная группа, окруженная со всех сторон клинописными надписями. Поскольку рельеф находился на почти отвесной скале высотой около 50 метров над пропастью, он приказал установить лебедку и спустился с вершины скалы, чтобы скопировать его. Для подобной исследовательской работы между небом и землей нужна была известная смелость, но смелостью людей типа Роулинсона нас не удивишь.

А вот что и в самом деле удивляет в человеке подобного толка, так это муравьиное прилежание, с каким Роулинсон принялся исследовать необозримый хаос клинописных знаков, чтобы найти опорную точку — титул и имя царя. И фортуна, которая сопутствовала ему во всей его изобилующей приключениями жизни, не отвернулась от него. В самом начале одной надписи (правда, это начало нужно было еще найти) стояло: «Возвещает царь Дарайавауш: Я, Дарайавауш, могущественный царь, царь царей, царь персидский, царь [многих] земель, сын Виштаспы, внук Аршамы, Ахеменид».

Сразу вот так, разумеется, Роулинсон надпись не прочитал или, во всяком случае, не перевел. Но после того как он нашел первый титул царя и следом за ним разгадал имя Дария, а потом проверил родословную Дария по Геродоту — в греческом варианте, — ключ к расшифровке был у него в руках. В отличие от Гротефенда он мог его сразу же применить на деле, в его распоряжении была длинная надпись. С тем же жаром, с каким он реорганизовывал персидскую армию для британских нужд, Роулинсон принялся за изучение специальной литературы. И хотя ученые часто противоречили друг другу, политический агент, призванием которого и было играть на противоречиях, чувствовал себя как рыба в воде. Он доверялся то одному, то другому методу прочтения, тут добавлял знаки, там изымал, всегда проверяя собственные звуковые эквиваленты чужими, а чужие — своими. Он установил, что разгаданное Гротефендом значение 10 знаков совершенно правильно, что объяснение большинства из 33 знаков, предложенное Бюрнуфом, неверно, что из восьми знаков, фонетическое значение которых определил Лассен, 6 могли быть использованы во всех случаях, а два — лишь в некоторых, и т. д. Но эти частности интересуют нас лишь с точки зрения метода расшифровки Роулинсона. Пользуясь им, Роулинсон уже на первых порах прочитал и установил в общей сложности 200 различных имен и географических названий, что давало возможность дешифровать тексты полностью.

Дешифровать… Что именно? Среднюю группу текстов на Бехистунской скале, которые, как выяснилось, были написаны на древнеперсидском языке, последнем и до сих пор наиболее изученном языке, пользовавшемся клинописным письмом. Письмо это было фонетическое и напоминало наше алфавитное. В 1846 году Роулинсон опубликовал результаты своей работы. В книге «Персидские клинописные знаки в Бехистуне» он поместил копии этих надписей, полностью переписав и переведя их латынью — языком, наиболее употребительным среди ученых всех стран.

Усилия, затраченные на копирование Бехистунской надписи протяженностью 18 метров, не пропали даром: дальнейшее исследование показало, что надпись эта выполнена не только тремя системами письма, но и на трех языках — помимо древнеперсидского на вавилонском и новоэламском! И еще — что надписи абсолютно идентичны; на скале оказалась не билингва — заветная мечта всех исследователей, — атрилингва!

Собранный Роулинсоном богатый материал позволил ему и другим ученым, в первую очередь его соотечественникам Норрису, Хинксу и Тэлботу, а также датчанину Вестергаарду и французу, немцу по происхождению, Опперту, расшифровать две другие системы письма на Бехистунской скале. То были по существу слоговые системы с многочисленными идеограммами, перед которыми ученые почти — но именно почти — капитулировали. Слоги в них составлялись из гласных и согласных, которые сами по себе значили одно, а в сочетании — другое. Приведем хотя бы один пример: имя известного нововавилонского царя Навуходоносора (604–562 годы до нашей эры) звучало при правильном слоговом чтении как Набу-кудурри-усур, а при самостоятельном прочтении отдельных знаков — как Анакшадушиш! Верхом этой полифонии было то, что в третьей системе отдельные знаки изменяли свое звуковое значение, кроме того, один и тот же слог мог писаться различными способами и даже означать многосложное слово. Например, слог «ли» мог писаться пятью способами, а знакмог читаться как «ут», «ту», «там» или «пар», «пир», «лах», «лиш», «хиш» или означать слово «мамшу» (солнце). Дело осложнялось еще тем, что между словами не ставились разделительные знаки! Можно ли поверить в то, что такое письмо существовало? Существовало. И было расшифровано!

Расшифровка этих видов письма и языков в результате коллективных усилий ученых многих национальностей свидетельствует о том, что для науки нет неразрешимых проблем. Наибольшую помощь здесь оказали находки Лэйярда и Рассама, раскопавших библиотеку Ашшурбанипала, где среди множества сочинений на темы врачевания, волхования, математики, религии, истории и прочие были обнаружены буквари, словари и пособия для писцов. Настоящие буквари и тетради для упражнений (даже с исправлениями учителей), настоящие ассиро-вавилоно-шумерские словари с устойчивыми оборотами, формулами и записями идеограмм по принципу звукового письма, а также с объяснением грамматической структуры языка! И все это на обожженных глиняных таблицах, зачастую хранящих еще отпечатки пальцев, по которым можно установить возраст ученика, передавшего свои знания ученым нашего столетия.

Наконец, еще один вопрос — какое значение имела дешифровка этих видов письма и языков? Чем пускаться в долгие рассуждения, лучше скажем, что одна только Бехистунская надпись дала нам об истории древней Персии сведения более подробные и достоверные, чем все античные авторы, вместе взятые. Кроме того, благодаря этой дешифровке мы осведомлены в ассиро-вавилонской истории лучше, чем греки, которые были современниками ее заключительного акта.

Как ни похожа на роман история прочтения египетского древнеперсидского или ассиро-вавилонского письма, как ни поразительно это свидетельство безграничных возможностей человеческого духа, приходится признать, что это еще не все!

<p>«Теперь мы эти письмена больше не расшифровываем, мы их читаем»

Ассириология, как и египтология, превратилась в самостоятельную отрасль науки, которой посвятили себя сотни ученых во всех крупнейших университетах и академиях мира. Эти ученые постепенно специализировались в отдельных областях, вследствие чего возникло новое направление «сравнительного изучения клинописей». А сравнение различных систем клинописного письма, которым пользовались народы Передней Азии, показало, что основа у всех была общей. Даже самые древние ассиро-вавилонские клинописные таблицы свидетельствовали о том, что это письмо — продукт длительного развития. Какой вывод сделали из этого ученые? Клинописью еще до ассирийцев и вавилонян пользовался другой, более древний народ, у которого они потом ее переняли, разумеется, не механически, а приспосабливая к своим нуждам и развивая дальше. Ассириологи «предсказали» существование этого народа, точно так же как Гершель предсказал существование неизвестной планеты, а Менделеев — ряд неизвестных элементов; Жюль Опперт дал этому народу даже имя — шумеры.

Таким образом, шумеры должны были быть тем «пра-народом», который использовал, а возможно, и изобрел клинопись. Однако о нем ничего не знали, археологи не находили никаких следов его существования. И когда уже казалось, что эта теория «чересчур смела», то, что представлялось горстке ученых «обнадеживающей рабочей» гипотезой, стало фактом — шумеры были открыты.

В 1877–1881 годах французский консул Эрнест де Cap-зек выкопал возле холма Телло в Южной Месопотамии любопытные археологические памятники: скульптурные изображения, которые по своему стилю совершенно отличались от древневавилонских и своим строгим лаконизмом (не хочется говорить — примитивностью) доказывали, что они намного древнее даже самых древних изо всех известных нам до сих пор памятников. В руках или на коленях черных диоритовых царей и жрецов были списки, испещренные клинописью, очевидно, той самой, изначальной, из которой развилось вавилонское и ассирийское клинописное письмо. Позднее, в 20-е годы нашего века, англичанин Леонард Вулли открыл в Уре, в Южной Месопотамии, памятники правителей, покоившихся под слоем песка и глины толщиной в несколько метров, который могло нанести лишь большое наводнение, — возможно, то самое, о котором говорится в эпосе о Гильгамеше и позднее почти теми же словами в Библии. Существование шумеров было доказано.

Что же касается взаимосвязей письма шумеров и ассиро-вавилонского письма, как и других типов письма древнего Востока, то пусть об этом расскажет Бедржих Грозный:

«Вавилонское письмо — самое древнее письмо мира. Египетское иероглифическое письмо возникает приблизительно в начале или непосредственно перед началом царствования первой египетской династии, около 3000 года до Рождества Христова. Ввиду существовавшего в то время довольно тесного культурного общения между Передней Азией и Египтом не исключено, что на возникновение египетского иероглифического письма оказало воздействие письмо вавилонское… Начиная с урукской эпохи, то есть с 3200 года до Рождества Христова, вплоть до Рождества Христова клинопись применяется не только в самой Вавилонии, но в некоторые эпохи почти по всей Передней Азии. Ею пользуются ассирийцы, хурриты, хетты и жители Ханаана. В измененном виде клинопись бытовала также в Урарту — Армении и в более позднем Эламе, тогда как аморитяне (или финикийцы?) и персы изобретали собственную клинопись…

Вполне вероятно, что урукские тексты писаны уже по-шумерски. Относительно надписей джемтет-насрской эпохи [3100–2900 годы до нашей эры] это уже установлено. Следовательно, шумеры являются изобретателями вавилонской клинописи, которую первыми заимствуют у них вавилоняне-семиты, аккадцы…»

Это цитата из последнего большого труда Бедржиха Грозного «Древнейшая история Передней Азии, Индии и Крита» (1949). И если мы посетим любой кабинет клинописи в любом университете мира (ближайший к нам находится в Праге' на Целетной улице, 20, куда перевезен и бывший кабинет академика Грозного) и, рассматривая копии и оригиналы месопотамских клинописных текстов на глиняных таблицах, спросим, как эти письмена расшифровываются, мы получим тот же ответ, что и в египтологическом кабинете по поводу иероглифов:

— Теперь мы эти письмена больше не расшифровываем, мы их читаем.

<p>Глава шестая. МЕТОД ГРОЗНОГО
<p>Фантазия, укрощаемая критичностью

Центр тяжести всей работы Шампольона, Гротефенда и Роулинсона составляла расшифровка неизвестногописьма. Когда же они в принципе решили эту сложнейшую проблему и перешли к расшифровкеязыка, на котором были написаны тексты, перед ними стояла задача более простая, чем перед Грозным, когда он оказался лицом к лицу с хеттским языком.

Напомним: Шампольон располагал дословным греческим переводом иероглифической надписи, а у Роулинсона было много опорных точек в виде имен собственных и географических названий, взаимосвязь которых угадывалась без труда, что позволило выявить следующие слова и их перевод. Вавилонские и эламские надписи на Бехистунской скале поддавались переводу на основе древнеперсидского варианта. Для их расшифровки, как и при чтении ассирийских и шумерских текстов, в распоряжении исследователей были потом словари и грамматики ниневийской школы писцов. Все это нисколько не умаляет заслуг этих ученых, но у Грозного ничего подобного не было. Никаких билингв, которые позволили бы ему применить метод Шампольона, Никаких опорных точек и словарей, которые допускали бы возможность действовать наподобие Роулинсона. Не мог он опереться и на частичные открытия других ученых — их просто не было.

Перед ним стояла задача объяснить незнакомый язык, исходя из него самого. Речь тут шла не о пресловутом решении уравнения с двумя неизвестными. Скорее другое выражение характеризует его положение: «создавать на пустом месте».

Метода для этого не существовало. «Если нет метода, его нужно создать!».

Спустя ровно 30 лет с того дня, как он нашел окончательный ответ на жгучее «С чего начать?», с которым в конце августа 1914 года уезжал из Стамбула, Грозный дал интервью редактору пражского журнала «Новы Ориент» (журнал вышел в январе 1946 года). В этом интервью он объяснил свой метод:

«Мой рабочий метод в общем прост, как колумбово яйцо… Прежде всего и главным образом все зависит от большого упорства, я бы сказал даже упрямства, с которым я подхожу к каждой научной проблеме. Я считаю, по крайней мере в отношении своей области — филологии и истории древнего Востока, — что неразрешимых научных проблем нет. Каждая, пусть самая загадочная, восточная надпись или текст должна иметь свой простой смысл, которого всегда можно в конце концов доискаться. Я не отступаюсь, пока наконец не доберусь до этого смысла. Я читаю надпись сто, двести, триста раз подряд, пытаясь найти малейший намек, ту самую опорную точку, опершись на которую, подобно Архимеду, можно было бы выявить хотя бы общий смысл текста.

При таком изучении мне очень помогает то обстоятельство — прошу не считать нескромностью эту констатацию простого факта, как и вообще этот разговор о моем методе, — что уже в молодости, в гимназические и студенческие годы, а также в пору дальнейших занятий я познакомился со всеми языками и разновидностями письма древнего Востока. Правда, в разной степени, поскольку изучение одной только клинописи требует в наши дни всей человеческой жизни. Тем не менее каждым из этих языков я овладел настолько, что разбираюсь в их элементах и в случае необходимости могу быстро в них ориентироваться.

За всю свою жизнь я прочитал бесконечное количество древневосточных текстов и настолько усвоил их интонацию, их содержание и вообще дух древнего Востока, что, вероятно, с легкостью мог бы сам писать подобные тексты.

Подготовленный таким образом, я принимаюсь за каждый загадочный древневосточный документ с твердой решимостью не привносить туда ничего от себя, полностью ему подчиниться, я бы сказал, поддаться ему, полностью с ним отождествиться, рассматривать его как некий независимый текстовой индивидуум, в образ мыслей которого я должен безоговорочно и целиком вжиться. Это слепое, почти мистическое отношение к древневосточным текстам очень помогает мне при их толковании. Когда имеешь возможность сравнивать детали древневосточного материала, нетрудно потом найти даже в самом загадочном восточном тексте какую-нибудь зацепку, слово или имя, или какой-нибудь знак, который заставит отозваться в памяти, может быть, и очень далекие, но уже знакомые языки, тексты, письмена. Потом, как правило, хватает малейшего намека, чтобы определить круг тем данной надписи, а затем, выясняя деталь за деталью, установить смысл всей надписи. Мне всегда это немного напоминает проявление фотографической пластинки. Пройдет довольно много времени, прежде чем перед вами появится крохотная точка — первый признак изображения. Потом все явственнее и явственнее проступают его контуры, пока оно не проступит целиком во всех своих подробностях…

Правда, в нашем деле имеет значение не только доскональное знакомство с научным материалом, но и известные комбинаторные способности, игра воображения, интуиция, ясновидение. Мои научные противники иногда упрекают меня за буйство фантазии и дерзкие гипотезы, за «романтизм». Но они не учитывают, что, с другой стороны, мою фантазию очень укрощает свойственная мне критичность. Хочу подчеркнуть, что я вовсе не цепляюсь за свои гипотезы. Я с радостью и большим удовлетворением жертвую своими самыми прекрасными гипотезами, как только дальнейшее изучение приводит меня к подлинно научной истине. Только к ней и стремлюсь я в моих работах».

Этих сведений вполне достаточно для того, чтобы составить общее представление о методе Грозного. Теперь посмотрим, как ученый поступал конкретно при дешифровке хеттских текстов.

<p>Словари, составляемые по окончаниям

Не часто исследователь продвигается к цели по неизученной местности напрямик и не часто прямой путь является наикратчайшим. Поэтому нельзя не удивляться тому, как мало использовал Грозный «право на блуждания», неотъемлемое право каждого ищущего. Даже то, что он сам поначалу считал окольным путем, в конце концов быстрее приводило его к цели.

Его образ действий дает блестящий пример научной осмотрительности и методичности, а также смелости и того «упорства, даже упрямства», без которых еще никто не достиг чего-либо значительного.

Первые шаги после визита вежливости, нанесенного руководителям Оттоманского музея, привели Грозного к экспозиции, вернее, в подвал, где он намеревался получить представление о количестве материала, который ему надлежало обработать. Фрагментов и целых таблиц из Богазкёйского архива насчитывалось около 20 тысяч. Это поразительное увеличение их числа объяснялось не столько новыми находками, сколько способом их транспортировки в товарных вагонах «для обычных грузов».

Установив количество таблиц, Грозный поставил перед собой следующую задачу: возможно точнее определить место, где они были найдены, чтобы получить хотя бы самое общее представление о характере надписей. Если, скажем, они найдены в каком-нибудь храме, то можно предположить, что это религиозные тексты; если на каком-нибудь складе, то, возможно, речь идет о хозяйственных записях.

Учитывая характер археологических методов, которыми велись раскопки в Богазкёе, приходилось рассчитывать главным образом на память Макриди.

Второй задачей было классифицировать таблицы по месту их нахождения и возможным взаимосвязям.

Современный исследователь, узнав, в каком состоянии находится материал, пожалуй, упаковал бы свои чемоданы и вернулся в командировавший его университет, чтобы организовать комиссию экспертов и выработать с ней долгосрочный план работ. Грозный же отправился в ближайший канцелярский магазин, купил несколько ученических тетрадей и решил не терять ни минуты. «Я принялся за эту работу без всякого предубеждения, не имея ни малейшего понятия о том, к каким результатам она приведет».

Таблицы, которые ему предстояло обработать, были привезены главным образом из трех мест: во-первых, с западного склона Бююккале, из городского акрополя, в основном из развалин находившегося там большого дворца, их раскопали в 1906–1907 годах, частично — в 1912 году (группа А); во-вторых, из нескольких комнат восточного крыла крупнейшего строения в Богазкёе, которые О. Пух-штейн принял первоначально за храм; Э. Майер позднее определил, что это царский дворец; таблицы были найдены там в 1907 году (группа Б); в-третьих, со склона между акрополем и этим дворцом, где их нашли в 1906–1907 и 1912 годах (группа В).

Грозный сосредоточился прежде всего на группе Б (Фигулла — на А), в которую входили крупнейшие и наиболее сохранившиеся таблицы.

«Осмотр и очистка фрагментов, поиски и склеивание относящихся друг к другу кусков было делом нелегким и отнимало много времени, — пишет он в «Предварительном сообщении», — но результаты этой работы — реставрированная таким образом таблица — щедро вознаграждали исследователя за приложенные усилия».

Затем вместе с Фигуллой он начал снимать копии с реставрированных таблиц. Многие из них нельзя было прочитать полностью: недоставало части текста или до неузнаваемости были стерты знаки. Проблему разночтения знаков оба ученых разрешали, насколько это было возможно, тут же, на месте и в дружеском согласии. А когда звонок извещал о закрытии музея, Грозный возвращался домой, в Азию, чтобы продолжить работу.

В первую очередь он переписывал слова с таблиц латинскими буквами и выявленные словесные фонды расписывал потом на отдельные карточки из картона. Карточки он располагал в алфавитном порядке, а затем систематизированные таким образом слова заносил в словарь — в первый словарь хеттского языка, словарь, где наличествовала пока лишь левая половина, но зато справа оставалось свободное место, потому что оптимизм Грозного был безграничен. «Нет неразгадываемых языков!»

Много раз боролся он с искушением написать на правой стороне разгаданное выражение, ведь хеттское harmi звучит так же, как harmi в древнеиндийском, где это слово означает «есть»; daai напоминает славянское «дай, давай» или латинское dare («давать»); хеттское para звучит в точности как греческое para, что означает «прочь»… «Обдумай первую строку, начало важно!» — повторяет он вместе с Фаустом, стоявшим перед подобной, но во много раз более легкой проблемой при переводе Библии с еврейского языка. Грозный боролся с искушением потому, что, во-первых, значение слов невозможно разгадать изолированно, вне связи с контекстом, и, во-вторых, эти одинаково звучащие слова относятся к индоевропейским языкам, а откуда мог взяться индоевропейский язык в сердце Малой Азии три тысячелетия назад?!

Итак, Грозный оставляет пустой правую сторону своего словаря и «чувствует, что необходимо продолжать поиски». Может быть, попробовать пойти в противоположном направлении?…

В противоположном направлении? Именно! И он начинает составлять словарь незнакомых слов a tergo, по окончаниям.

Можно себе представить, что это была за работа… Но на той стадии это был единственный способ найти свою «точку опоры», разгадать грамматические формы неизвестного языка. Пусть Грозный и не знал, какое понятие скрывается за тем или иным словом, пусть он не знал, какое слово является существительным, какое — глаголом, какое — местоимением, но ведь для того он и проделывал все это, чтобы узнать! Тогда на берегах Мраморного моря эта работа не привела ни к чему. Сотни карточек были исписаны такими группами слов: i-ya-mi, i-ya-si, i-ya-zi, i-ya-u-e-ni, i-ya-at-te-ni, i-ya-an-zi. Но однажды в Вене он разместил их, и отнюдь не случайно, так:

Он вывел спряжение хеттского глагола iyauwaar в настоящем времени, зная уже, что он означает «делать».

И у этого глагола были те же самые окончания, что и у древнеиндийского yami («есть») или греческого tithemi («класть»)!

Меньше чем через год после возвращения в Вену Грозный понял, что нелегкий путь через словари a tergo вел прямо к цели. Правда, тогда в Стамбуле он не мог этого предполагать. Хаос клинописных знаков был еще более необозрим, чем кривые улочки в районе порта, где невозможно ориентироваться даже по шпилю Галатской башни, если вас и отделяет от нее не более ста шагов.

Тогда он стал искать иной путь, более простой. Он нашел его в идеограммах, как мы уже говорили, в клинописных знаках, означающих целые слова, целые понятия, а иногда и имена собственные. Эти идеограммы, по крайней мере их большинство, были характерны для всех видов аккадской клинописи, которая в основном позаимствовала их еще из шумерского письма. Каждую идеограмму вавилоняне читали по-своему, ассирийцы — по-своему, хетты — тоже по-своему, но знак был один. О том, как такие знаки-идеограммы произносились в хеттском языке, Грозный тогда еще ничего не знал, но совершенно безошибочно определил их значение. Подобно тому как человек, не владеющий ни одним из иностранных языков, отлично понимает, что значит, например, «1963» во французском, немецком, английском или каком-либо другом тексте, хотя и не знает, что французы пишут это так: mille neuf cent soixante-trois (a произносят примерно «мийнёфса суаса труа»); немцы — neunzehnhundertdreiundsechzig) и т. д. Больше того, этот человек поймет такое число и в тексте, написанном не латинскими буквами, а например кириллицей.

Переписывая хеттские таблицы, Грозный увидел, что «таких идеограмм, слава Богу, много». Хотя у них и были совершенно непонятные окончания, тем не менее… Он нашел идеограммы для царя (шумерское LUGAL), для человека (шумерское LU), для города (шумерское URU) и другие. К сожалению, пока вне контекста, который вызвал бы в нем «какой-либо отклик, хотя бы и глухой».

Однако он верил, что ему удастся связать их контекстом, что счастье ему улыбнется — счастье, которое нужно завоевать, что ему поможет случай — случай, который подвертывается лишь подготовленным. Он вновь и вновь исследует тексты в своих стамбульских тетрадях, «сто, двести, триста раз…»

А потом настал великий день.

<p>«Сейчас хлеб будете есть, воду потом будете пить»

В последнее августовское воскресенье 1915 года взгляд ученого остановился на фразе:

Из всего этого он понял лишь одно «слово»: клинописный знак, который на аккадском языке произносился как NINDA и означал (вернее, мог означать) «хлеб».

Когда он потом переписал эту фразу в упрощенном виде и клинописную идеограмму для «хлеба» заменил словом NINDA, получилось следующее:

nu NINDA-an ezateni wadar-ma ekuteni

А теперь дадим ученому возможность самому изложить ход своих мыслей, обратимся к уже упоминавшемуся «предварительному сообщению», название которого гласило: «Решение хеттской проблемы».

«Сначала в этом предложении мне было известно значение лишь идеограммы, то есть словесного знака NINDA, который в клинописи означает «хлеб». В — an я установил на основании других мест окончание хеттского четвертого падежа единственного числа мужского рода. В предложении, где речь шла о хлебе, можно было также предполагать наличие эквивалента для «есть». Это следовало и из сравнения группы e-iz-za-at-te-ni с латинским edo, древневерхненемецким ezzan, немецким essen и т. д., означающими «есть». Другие места делали возможным предположение, что te-ni является окончанием второго лица глагола множественного числа настоящего времени действительного залога, имеющим также значение будущего времени. Таким образом, e-iz-za-at-te-ni, которое читается как ezzateni, означает «едите». Само собой напрашивалось сравнение хеттского пи с древнеиндийским пи, греческим пу, древневерхненемецким пи, немецким nun, чешским пупі («ныне», «теперь»). После этого нетрудно было заметить, что следующее предложение wa-a-tar-ma e-ku-ut-te-n(i?) параллельно первому, только что разъясненному. И wa-a-tar, параллель к NINDA-an, «хлебу», могло скорей всего означать тоже какую-то незамысловатую пищу. Тотчас возникала аналогия с английским water, древнесаксонским watar, немецким Wasser и т. д., которые означают «вода». Из этого, следовало тождество: хеттское wa-a-tar — «вода». E-ku-ut-te-n(i?) опять-таки могло означать глагол второго лица множественного числа настоящего времени. А раз в качестве объекта предполагалась «вода», то в силу параллели с первым предложением было весьма вероятно, что ekutteni означает «пьете». Привлечение похожих и родственных по значению слов из других индоевропейских языков повлекло за собой сравнение хеттского eku — «пить» с латинским aqua — «вода» (ср. нововерхненемецкое Ache). Параллель e-iz-za-at-te-ni и e-ku-ut-te-ni с edo и aqua была подкреплена также другими местами, где стоят рядом a-da-an-na и a-ku-wa-an-na, что, по-видимому, означает «есть (и) пить». A-da-an-na мы сравниваем прежде всего с древнеиндийским adanam («еда», «корм»), a a-ku-wa-an-na — с латинским aqua («вода»). Хеттское окончание та, вероятно, должно иметь значение «потом» и его можно сравнить с греческим тёп, та. Перевод приведенной выше фразы будет, следовательно, таков (при этом контекст требует будущего времени): «Сейчас хлеб будете есть, воду потом будете пить».

Фраза действительно означала это. Она была первой, которой отозвался людям нашего века хетт, живший три тысячелетия назад.

С хлебом и водой вышел Грозный на широкую, уходящую вдаль дорогу, чтобы до конца раскрыть тайну оживающего языка хеттов.

После соответствующего сравнения он перевел:

«Сперва я сравнил e-es-mi с индоевропейским esmi, древнеиндийским asmi, старославянским есмъ, греческим eimi («быть»). Следовало ожидать, что функцию подлежащего в предложении с esmi будет выполнять местоимение первого лица единственного числа. Из сравнения хеттского u-ug-ga с латинским ego вытекало, что это местоимение — «я».

SALAnnannas, как показывает детерминатив SAL, — женское имя».

Теперь кроме двух существительных, означающих два основных вида пищи человека, Грозный выявил и три важнейших глагола: «быть», «есть» и «пить». Неплохой результат более чем годичного труда!

Ничто не окрыляет так, как успех. С жаром принялся Грозный за фразу, которая привлекала его несколькими идеограммами. Он прочитал ее: «Когда люди городов земли Египетской услыхали об уничтожении города Амка на (этой) земле, их охватил страх». Затем он принял во внимание угрозу его величества: «А если что непотребное содеете против меня, то и я, ваше солнце, зло причиню вам!» И словарь Грозного быстро обогащается самыми обиходными словами: «война», «калека», «завоевание», «пленение», «угроза», «пленные»… «Когда же этот лексикон будет выражать лишь исторические категории, когда же войны исчезнут, как чума, как кровная Месть, как дуэли?!»

Пацифист в форме рядового солдата готовится к решающему наступлению. Он готовится к нему по всем правилам военной стратегии: расшифровывает донесения хеттских военачальников, читает секретную корреспонденцию хеттских дипломатов, а затем штурмует последние укрепления, ограждающие последние тайны хеттского языка. Он берет их приступом во имя науки, во имя человечества.

Одновременно с открытием тайны Хеттского царства Грозный приподнимает завесу и над его общественным устройством. К своему величайшему изумлению, он обнаруживает, что хеттские правители в отличие от всех известных правителей древнего Востока были не абсолютными монархами, а чем-то вроде конституционных монархов, как говорит он, модернизируя исторические категории. Кроме них существовал «государственный совет», тулия, а также «народное собрание», панкус. Но больше всего удивило Грозного своей гуманностью хеттское законодательство.

Уже первые статьи хеттского свода законов показывали, что это совершенно особое законодательство во всей истории древнего Востока. В то время как египетские, еврейские, ассирийские, вавилонские своды законов отличались величайшей свирепостью (скажем, более двух третей законов о наказании из кодекса Хаммурапи стереотипно повторяют: «…тот будет умерщвлен», а принцип «око за око, зуб за зуб» соблюдается здесь буквально), меры наказания в хеттском законодательном праве — по крайней мере для свободного населения — были чрезвычайно мягки. И уже совсем по-современному хеттское право различает, совершено ли преступление умышленно или нет: например, убийство, «умерщвление человека», совершенное преднамеренно, карается вдвое строже, чем убийство, в котором «повинна лишь рука обвиняемого».

Грозный продвигался вперед, преодолевая труднейшие и каверзнейшие препятствия. Приведем для примера — не боясь риска, что какой-нибудь читатель этот раздел вообще пропустит, а другой прочитает его дважды, чтобы в полной мере уяснить, какие же проблемы тут вставали, — приведем хотя бы одну статью хеттского свода законов, расшифровку которого Грозный опубликовал еще в своем «Предварительном сообщении». Вот этот текст, переписанный латинскими буквами, и дословный его перевод.

Размер шрифта обусловлен здесь тем, что строчными буквами напечатаны хеттские слова, а заглавными — идеограммы. Но этим не исчерпывается сложность текста. Слово «мужчина» в оригинале выражено шумерской идеограммой LU (как вариант Грозный приводит еще детерминатив AMEL). EL.LUM — «свободный» написано по-аккадски. KAT.ZU (по нынешней транскрипции SU.ZU) — «его рука» написано комбинированно: слово «рука» (SU) написано по-шумерски, а притяжательное местоимение «его» (ZU) — по-аккадски (то же самое, как если бы мы в словацком тексте написали — seine manus, прибегая к комбинации немецкого и латинского языков). Точно так же в основе словосочетания «его нога» лежит шумерская идеограмма для «ноги» GIR (Грозный приводит еще и SEP), к которой добавлено аккадское притяжательное местоимение (в данном случае SU). Слова «20 (10) сиклей серебра» написаны по-шумерски. Грозный поставил после них вопрос, поскольку не был уверен в правильности их прочтения; однако позднее достоверность расшифровки этих слов, так же как и слов kar-ma-la-as-sa-i, была подтверждена. Слова, напечатанные строчными буквами (tak-ku, na-as-ma и др.), написаны аккадским письмом на хеттским языке по фонетическому принципу.

Сколько всего должен знать хеттолог, чтобы только прочесть хеттский текст, не говоря ужео переводе! Приходилось ли когда-нибудь Шерлоку Холмсу разрешать подобные головоломки?! Не было ли попавшее в руки детям капитана Гранта письмо, размытое соленой морской водой, гораздо понятнее и разборчивее? Приведенная статья не была выбрана умышленно как пример трудности прочтения, этообычныйи к тому же прекрасно сохранившийся хеттский текст, который Грозный дешифровал и перевел уже на первом этапе своей работы.

<p>Самое удивительное открытие

Однако сюрпризы этим не исчерпывались. И самый большой был еще впереди — хеттский язык оказался индоевропейским языком!

Индоевропейское происхождение языка указывало и на индоевропейское происхождение народа, который на нем говорил. Откуда же, однако, взялся в Малой Азии индоевропейский народ, создавший своеобразный политический уклад, своеобразное законодательство, своеобразную культуру еще во времена догомеровской и даже домикенской Греции? Пока на этот вопрос ответа нет…

Поразительное открытие Грозного, разумеется, не было результатом случайного озарения. Напомним, что подобную идею высказал еще в 1902 году Й.А. Кнудтсон, но впоследствии под давлением критики со стороны всех филологов и историков он отказался от нее. Когда Грозный принимался за дешифровку хеттского языка, он разделял общепринятую во всем ученом мире точку зрения, что хеттский язык — язык семитский. Ведь и участвовать в работе по изданию наследия Винклера его пригласили как семитолога. Грозный разделял эту точку зрения, но — и это главное — не делал на нее ставки. Без всяких предрассудков, «готовый пожертвовать даже самой восхитительной гипотезой», ученый продолжал работать, и, когда убедился, что факты не укладываются в общепризнанную теорию, он не провозгласил «тем хуже для фактов», но пришел к выводу, что, «кажется, эта теория несостоятельна».

При этом теория о семитском происхождении хеттов строилась не на песке. Одним из сильнейших аргументов был физический облик хеттов. Он предстал перед нами, запечатленный в реалистических рельефах на стенах карнакского Рамессеума (около 1250 года до нашей эры), на гробнице фараона Харемхеба (около 1310 года до нашей эры), а также в многочисленных скульптурных изображениях, найденных на местах раскопок хеттских памятников в Малой Азии. Для хеттов характерны крупный загнутый книзу нос и скошенный лоб; их расовый тип абсолютно не индоевропейский, а ярко выраженный семито-армянский.

Однако вскоре этот аргумент был опрокинут документами, касающимися политического и военного уклада хеттов. Опрокинут исключительно просто и решительно, но об этом позднее.

К мысли, что хеттский язык относится к группе индоевропейских языков, Грозный впервые пришел, составляя свои словари на основе окончаний. Сперва хеттские окончания показались ему невероятными, но потом он разгадал слово wadar («вода») и вывел схему его склонения, и тут он увидел, что в мире науки нет ничего невероятного.

Первый и четвертый падежи хеттского слова «вода» совпадают — wadar. Однако во втором падеже вопреки ожиданиям семитологов появляется форма не wadaras, a wedenas. Третий и шестой падежи — wedeni, седьмой — wedenit. «Удивительное склонение, — констатирует он, — в нем происходит чередование суффиксагс суффиксомп- явление, с которым мы встречаемся и в других индоевропейских языках. Например, греческое слово, обозначающее воду, hydor, во втором падеже принимает форму hydatos, которое возникло из первоначального hydntos (ср. также, например, латинское femur — второй падеж feminis)…»

Подобное родство с индоевропейскими языками Грозный выявляет потом и в спряжении глаголов, и в склонении местоимений. И, наконец, особенно наглядно оно дает себя знать в лексике. В «Древнейшей истории Передней Азии, Индии и Крита» (на страницах 108–109) автор приводит ряд примеров, доказывающих индоевропейский характер хеттского языка, в чем может убедиться даже тот, кто не является по профессии филологом-востоковедом, а имеет лишь классическое школьное образование.

«Следующими доказательствами явились причастия на nt, как, например, хеттское humanza, родительный падеж — humandas — «целый», образованное наподобие латинского ferens — ferentis — «несущий». Целый ряд хеттских местоимений оказался также индоевропейского происхождения. Например, хеттское ug (а) — «я» напоминает латинское ego; хеттское amugg (а) — «меня» напоминает греческое emege; хеттское zig(a) — «ты» напоминает греческое sege — «тебя»; хеттское mis — «мой» напоминает латинское meus; хеттское tis — «твой» напоминает латинское tuus; хеттское kuis — «кто» — латинское quis; хеттское kuit — «что» — латинское quia; хеттское kuis kuis — «любой» — латинское quisquis; хеттское kuiski — «кто-нибудь» — латинское quisque; хеттское kuitki — «что-нибудь» — латинское quidque и т. д.

Из хеттских слов, которые уже на первый взгляд можно принять за индоевропейские, приведем следующие: хеттское patar — «крыло», древневерхненемецкое fedara, нововерхненемецкое feder — «перо»; хеттское dalugasti — «длина», «протяженность», праславянское *dlbgostb; хеттское nebis — «небо», чешское nebe, nebesa; хеттское mekki — «много», греческое megas — «большой»; хеттское wassuwar — «одежда», латинское vestis — «одежда»; хеттское esmi — 1л. ед. ч. глагола «быть», индоевропейское esmi, чешское jsem; хеттское spandti — «совершаю жертвоприношение», греческое spendei; хеттское kittari — «лежит», греческое keitai и т. д.

Эти примеры, число которых можно легко умножить, доказывают, что хеттский язык — язык индоевропейский и по характеру некоторых своих звуков относится к западноиндоевропейской группе языков «кентум».

К группе «кентум» принадлежат языки, в которых числительное 100 произносится с коренным «к», например греческий, латинский и романские языки, кельтский и все германские. Другая группа называется «сатем», потому что числительное 100 произносится через «с»; сюда относятся все языки славянские, балтийские, иранские, индийские, а также армянский и албанский.[5]

И Грозный еще точнее определяет место хеттов в семье индоевропейских народов. Хеттский язык непосредственно примыкает к итало-кельтским языкам, прежде всего к латинскому, и является также родственным славянским языкам.

«Выходит, древние хетты приходились нам дядюшками!»

<p>Говорили ли хетты по-хеттски?

«Однако Богазкёйский архив хеттских владык, тайна которого благодаря этой дешифровке была раскрыта, продолжал преподносить сюрприз за сюрпризом. Дело в том, что в нем сохранились немногочисленные тексты на неведомом языке, который совершенно отличался от индоевропейского хеттского и который вопреки этому называли в древности hattili «по-хеттски», то есть «языком города Хатти», иначе — хаттийскимязыком, илихеттским! В религиозных текстах, написанных на индоевропейском хеттском языке, мы повсюду наталкиваемся на иноязычные литии, молитвы и заклинания, о которых там говорится, что они — на языке hattili, то есть на хаттийском языке. Следовательно, мы можем констатировать, что во время хеттских богослужений некоторые песнопения звучали на хаттийском языке. Но в отдельных литургических текстах хаттийские литии переведены на индоевропейский хеттский язык».

Этот незнакомый язык, открытый Грозным при чтении хеттских текстов, был, по-видимому, более древним языком, которым пользовались во время богослужений, так же как католики различных национальностей — латынью. В этом отношении все было ясно и тем не менее…

Что это был за язык и какой народ говорил на нем?

Был ли он уже давно мертв или еще жил одновременно с хеттским?

Структура этого языка показывает, что он не являлся ни индоевропейским, ни семитским. К какой же группе он в таком случае принадлежал?

Ответы на эти вопросы лишь приблизительны; весьма вероятно, что это был язык коренного населения Хеттского царства; возможно, что в период расцвета государства хеттов он был уже мертв; не исключено, что он был родствен северо-восточно-кавказским языкам.

Но это уже, собственно, вопросы второстепенные. Поскольку этот богослужебный язык назывался хаттийским, или хеттским, то как же тогда назывался тот индоевропейский язык, который мы называем хеттским? Или — на каком языке говорили хетты?

Предоставим слово опять Бедржиху Грозному:

«Так пришли к парадоксальному выводу, что хаттийским, или хеттским, языком следует, по сути дела, называть тот более древний, не индоевропейский малоазиатский язык, а индоевропейский хеттский язык, язык первооснователей Хеттской империи, назывался, вероятно, иначе.

В одном хеттском тексте этот язык обозначается словом nasili, в котором я сначала усмотрел притяжательное местоимение 1-го лица множественного числа, подобное латинскому nos, то есть «наш» в смысле «в нашем языке», «по-нашему»… Правильное объяснение названию индоевропейского хеттского языка nasili я дал позднее, обратив внимание на одну старинную хеттскую надпись, автором которой был хеттский царь Анниташ XVIII (?) века до Р. Хр. Этот царь вскоре после вторжения индоевропейских хеттов в Малую Азию объединил отдельные малоазиатские царства или княжества в единую могущественную империю. Одновременно он перенес свою резиденцию из города Кушшар в город Нешаш, вероятно, позднейшую Ниссу, которую он великолепно отстроил. Нешаш явилась первой столицей империи, созданной индоевропейскими хеттами. Учитывая эти обстоятельства, можно предположить, что, подобно тому как название языка hattili произошло от города Хатти, язык индоевропейских завоевателей был назван по имени города Нешаш — nasili — «по-несийски», то есть языком несийским (чередование гласных а-е в хеттском языке довольно распространено). Это предположение подтвердилось другой надписью, в которой индоевропейский хеттский язык назван nesummili — «по-несийски», что еще явственнее связано с названием города Нешаш.

Итак, нешиты, или неситы, — вот подлинное название индоевропейских хеттов».

Швейцарский филолог Эмиль Форрер в 1919 году высказал предположение, что этот язык правильнее называть канесским, по имени города Канес, и предложил употреблять не «хетты», «хеттский язык», а «канесане», «канесский язык», но это предложение было отвергнуто научным миром.[6] Древнеевропейские, египетские, вавилонские и «новоевропейские» наименования Chatti, Heth, Het (из которых потом возникло немецкое Hethiter, английское и французское Hittites и т. д.) уже слишком прижились, чтобы можно было что-то изменить. Кроме того, название, предложенное Форрером, само по себе спорно. Сейчас ученые всего мира, за малым исключением, признают, что установленное Грозным имя хеттов верно или по крайней мере весьма правдоподобно. Однако решено оставить традиционное название — хетты, — за сохранение которого ратовал и сам Грозный.

Ни к чему создавать искусственные осложнения путем замены одного названия для хеттского языка другим. Достаточно тех хлопот, которые доставляет нам Богазкёйский архив. Ведь кроме упоминавшихся там нашлись тексты еще на нескольких языках, о которых также дошли сведения со времен Хеттского царства.

Прежде всего это лувийский язык порабощенных крестьян, по всей видимости, индоевропейского происхождения.[7] Затем — хурритский, сейчас уже достаточно изученный неиндоевропейский, вероятно, родственный языку населения Урарту, древней Армении. И, наконец, палайский, видимо, индоевропейский, на котором говорили жители города и области Пала. Если прибавить к этому еще вавилонский язык как язык дипломатии и ассирийский как деловой язык ассирийских купцов (а также древних колонистов), то можно говорить о «Восьми языках Богазкёйского архива», так назвал свою работу, вышедшую в 1919 году, Форрер.

Однако пора уже выбраться из этого лингвистического столпотворения. Хетты остаются для нас хеттами, хотя сами они называли себя неситами; и говоря об их языке, мы употребляем название хеттский, а не несийский. А коренных жителей Хеттского царства, язык которых употреблялся впоследствии лишь при богослужениях, мы называем хаттийцами или, что еще точнее, протохеттами.

<p>Решение хеттской проблемы

«Решение хеттской проблемы» — так назвал Грозный свое «предварительное сообщение», которое он опубликовал в 56-м номере «Известий Германского востоковедческого общества в Берлине», вышедшем в декабре 1915 года. И это название полностью соответствовало действительности.

Первое сообщение о дешифровке хеттского языка ученый сделал 24 ноября 1915 года, выступив в берлинском Обществе по изучению Передней Азии; вскоре после этого, 16 декабря 1915 года, он повторил ту же лекцию в венском археологическом обществе «Эранос Виндобонензис». Одновременно с «Предварительным сообщением», вышедшим на немецком языке, Грозный написал небольшую статью для «Вестника чешской Академии наук, литературы и искусства», которая увидела свет перед самым Рождеством 1915 года. Статья называлась «Открытие нового индоевропейского языка».

Настоящую серьезную монографию он выпустил в 1917 году в лейпцигском издательстве Гинрихса. Судя по предисловию, Грозный закончил ее в сентябре 1916 года. Название монографии — «Язык хеттов, его структура и принадлежность к семье индоевропейских языков».

«Грозный на 246 страницах представил здесь поистине самую полную дешифровку мертвого языка изо всех когда-либо предлагавшихся, — написал К.В. Керам в 1955 году. — Здесь почти отсутствовали гипотезы, это уже не было нащупыванием пути, тут предлагались результаты».

0|1|2|3|4|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog http://ufoseti.org.ua