Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Мариан Белицкий Шумеры. Забытый мир

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|

Повсюду в завоёванных странах Шульги ставит своих наместников, размещает воинские гарнизоны. Губернаторами городов и провинций он назначает своих сыновей (в одной из надписей сообщается, что он даже дочь сделал правительницей Мараши) или преданных людей. Удержать в повиновении такое огромное, раздираемое внутренними противоречиями государство было нелегко. То в одном, то в другом месте вспыхивают восстания, и Шульги приходится предпринимать военные походы или посылать карательные экспедиции во все концы своей державы. Исследователь этой эпохи Вайднер сообщает, что в одной только стране Симурру за время правления Шульги произошло пять бунтов, подавленных его войсками. Последний год царствования Шульги характеризуется как «год, когда Харши и Хуммурти были разрушены».

<p id="_Toc204068903">Гимн царю Шульги

Царь Шульги был поистине могущественным правителем, который властвовал над многими странами, диктовал свою волю многочисленным царям, князьям и наместникам. Чуть не до края света простиралась его власть. Его храбрые воины готовы были в любой момент нанести сокрушительный удар по непокорным и бунтовщикам. Могущество Шульги было столь огромно, что он решил взять себе титул бога: в надписях перед его именем, как и перед именами древних шумерских богов, стоит знак — символ бога. Однако не только сознание своего могущества побудило царя принять такое решение. Приравнивая себя к богам, Шульги следовал традиции аккадских царей (после него этот обычай переняли его наследники). Этот явно пропагандистский политический акт сослужил царям–богам неплохую службу: одно дело бунтовать против царя–человека, другое — против царя–бога. Это соображение тоже, несомненно, сыграло свою роль, ибо все предпринимаемые шаги царей третьей династии Ура, якобы придерживавшихся традиции, но при этом энергично реорганизовывавших политическую и общественную жизнь, содержали рациональное зерно, были направлены на достижение определённых практических целей. Таким образом, при деификации Шульги и его преемников не последнюю роль сыграли интересы государства. В результате Шульги был окружён восторженным почитанием своего народа. В глазах шумеров и аккадцев он был равен богам. Он открыл пути во все страны, принёс народу богатство и благосостояние. Энлиль, Инанна, весь огромный пантеон шумерских богов — далеко, Шульги же — рядом. И от этого создавалось ощущение уверенности в завтрашнем дне. Царь приносил своей стране реальное благо, был её подлинным защитником и благодетелем. До нас дошёл почти полный текст гимна Шульги, записанный после падения третьей династии Ура, но составленный, несомненно, при жизни этого царя. На основании четырнадцати более или менее удачно дополняющих друг друга фрагментов и почти неиспорченных копий Адам Фалькенштейн восстановил полный текст этого замечательного литературного произведения, в котором отражены исторические события и нарисована фигура отважного и мудрого вождя.
Зиккурат Ура и реконструированные части стен дворца Шульги

Безымянный поэт превозносит до небес величие своего царя, который воздаёт хвалу самому себе:

Я царь, я в материнском чреве был уже героем,

Я дикоглазый лев, драконом порождённый,

Царь четырёх стран света,

Страж и пастырь «черноголовых»,

Герой и бог всех стран.

Дитя, рождённое Нинсун,

Священным Аном в его сердце призван,

Судьбу мою определил Энлиль,

Нинлиль любимец, — таков я, Шульги.

Путём Нинтур шагающий смиренно,

От бога Энки получивший мудрость,

Могущественный царь Нанны,

Лев Уту, пасть свою раскрывший,

Инанной избранный ради свершения побед, — таков я, Шульги.

Осёл, что гордо шествует своей дорогой,

Конь быстроногий с развевающимся хвостом,

Жеребец Шакана, любящий быстрый бег, — таков я.

Я как писец, обученный Нисабой,

Доблести и мужеству моим

Равны мои познанья,

Я соперник его вечных слов.

Влюблённый в справедливость,

Я презираю зло,

Слова вражды я ненавижу,

Я, Шульги, царь могучий, идущий впереди людей.

Я богатырь, коего тешит сила его чресл,

Одно движение стопы — и пробежал по всем дорогам,

Пути все обозначив, замки там построил,

У их подножий я разбил сады, места для отдыха там создал

И поселил надёжных там людей.

Тот, кто приходит сверху и кто приходит снизу,

Может […] не бояться,

Идущий по дороге идти может и ночью

И чувствовать себя как в укреплённом городе.

Дабы достигло моё имя дней далёких, избежав забвения,

Дабы в стране Шумер хвалу мне воздавали,

Дабы чужие страны были мне подвластны,

Я, всем владеющий, постигший быстроту, отправился

Из Ниппура на строительство в Ур,

Как будто это близко; сердце спешить велело.

Как юный лев неутомимый, я показал всем свою силу,

Короткой юбкой опоясал бёдра,

Подобно голубю, что, вспугнутый змеёй, внезапно ввысь взлетает,

Так двигал я руками,

Такие делал я огромные шаги, как птица Имдугуд, стремящаяся в горы.

Построенные мною города пришли ко мне,

И благосклонным взглядом я поглядел на «черноголовых», бесчисленных, как овцы,

Подобно стебелькам на склонах гор, к земле прижатым,

Подобно богу солнца, что людям дарит свет,

Так в Эгишнугаль вошёл я.

Храму Нанны и его хозяйствам достаток я принёс,

Зарезал скот, забил овец немало,

Велел трубить и в барабаны бить,

И весело звучать велел я барабанам.

Я, Шульги, приумноживший богатства, принёс я в жертву хлебы,

Как лев на царском троне, испугавшись,

Я пал в «высоком храме» Нингаль на колени,

Дал питьевую воду, льющуюся Долго,

Колени преклонил, хлеб для еды принёс я,

Подобно соколу Ниншаре, я взлетел

Направившись из Ниппура в свой город.

В тот день ревела буря, ураган поднялся,

Южный ветер боролся с северным,

А молнии с семью ветрами заполонили небо,

От рёва бури земля дрожала.

Ишкур рычал во глубине небес,

А ветры неба сковали воды на земле,

Крупинки града, мелкие и крупные,

Секли мне спину.

Я, царь, не устрашился, не выказал тревоги,

Как юный лев, я продолжал свой путь,

И, как осёл степей, я нёсся быстрым шагом,

Как жеребёнок, мчался я один…

Подобно Уту, вечером спешащему в свой дом,

Так я прошёл огромный путь.

И с удивлением взирали на меня солдаты храбрые мои.

В один и тот же день я праздновал эшеш и в Ниппуре и в Уре,

И с юным Уту, братом мне и другом,

В дворце, что Ан построил, напиток крепкий пил я.

Певцы мне пели, барабанам и барабанчикам вторя,

С моей невестой, девственной Инанной,

владычицей побед на небе и земле,

Я сел, вкушая яства и напитки.

Ни один судья не в силах отменить мой приговор,

Куда я обращу свой взор, туда и шествую,

И всё, что пожелает моё сердце, моим становится.

Ан возложил на мою главу истинный венец,

И скипетр я получил в святом Экуре.

На трон, излучающий свет и стоящий

На мощном фундаменте, я вступил и гордо поднял голову к небесам,

Сделал великим могущество моего царства.

Себе я подчинил чужие страны, дал людям прочность и надёжность жизни,

Во всех концах земли народ в своих жилищах

До дней далёких будет славить моё имя […] в песне

И прославлять величие моё.

Великой царской мощью вознесённый

В Эгишнугале Нанной,

Могуществом, и силой богатырской, и жизнью в радости богами одарённый,

Великой силой Нинамниром наделённый,

Я, Шульги, тот, кто разгромил все вражеские страны, кто людям дал надёжность жизни,

Кто владел «божествеными силами» неба и земли, кто не имеет равного себе,

Дитя, о ком заботится герой небес священный Нанна!

Сюжетную основу песни составляет рассказ о путешествии Шульги по случаю ежемесячного праздника полнолуния — эшеш. Погода не благоприятствует поездке царя — разражается буря с градом, тем не менее он, преодолев за один день около 150 км, принимает участие в празднествах в Ниппуре и Уре. Насколько это совпадает с реальными историческими фактами, для нас не столь уж важно. Интересно другое: многократное упоминание о скорости передвижения Шульги. Вероятно, здесь автор имеет в виду его военные походы, способность Шульги быстро перебрасывать войска с одного конца обширного государства на другой. Заслуживает внимания также сообщение о строительстве «замков» на далёких торговых путях. Гимн Шульги оперирует конкретными фактами, насыщен историческими реалиями, которые известны по другим источникам. В нём рассказывается о ряде мероприятий царя: он послал доверенных людей на отдалённые пограничные заставы, разместил там воинские гарнизоны, солдаты которых имели свои «сады», обеспечил безопасность купеческих караванов.

Царь–бог Шульги не ограничивался строительством одних только храмов. Он соорудил в Уре огромный дворец Эхурсаг, в котором разместился весь чиновничий аппарат государства. Богу — богово, кесарю — кесарево. Все те функции, которые прежде выполняла храмовая администрация, теперь перешли к царским чиновникам. Дворец контролирует все стороны хозяйственной жизни Шумера, ведёт учёт налоговых поступлений, доходов от царских поместий и мастерских, податей и дани. Продолжая начатую отцом унификацию, Шульги вводит обязательную для всего государства единую систему мер и весов, определяет точный размер пошлин и т. д.

Желая ещё больше утвердить себя в роли бога, а может быть, для поддержания традиции, восходящей к первой династии Ура, Шульги строит для себя рядом с гробницей своего отца и матери на древнем царском кладбище, на глубине Юм обширную гробницу из обожжённого кирпича — настоящий подземный «дом». Следующий после Шульги царь построил там же ещё два «дома» — для себя и своей жены. Над подземными гробницами, обнаруженными Вулли, высился мавзолей.

Хотя военные походы отнимали у царя немало времени, он, как мы видим, управлялся и с другими делами. У него даже было хобби. Обнаруженные в Пузриш–Дагане, недалеко от Ниппура, таблички привлекли к этой местности внимание учёных. Первоначально считалось, что Шульги имел здесь свою личную резиденцию, построенную на тридцать девятом году царствования. Однако исследования последних лет показали, что в этом месте находилась не резиденция, а ферма царя. В документах хозяйственной отчётности перечислены животные, которые здесь содержались. Сохранились таблички, удостоверяющие поступление на ферму в Пузриш–Дагане крупного рогатого скота, овец, коз, ягнят и других животных (в качестве налогов, даров и жертвоприношений от подданных царя). Есть и таблички расхода, из которых явствует, что ферма поставляла на царскую кухню всевозможные мясные продукты. В Пузриш–Дагане держали не только домашних животных: коров, баранов, коз, свиней, ослов, но и диких: зубров, туров, ланей, оленей и др. Молоко косули считалось любимым напитком богов и приносилось им в дар. Страстно увлекавшийся охотой царь собирал на своей ферме различные виды диких горных козлов, муфлонов, антилоп, газелей, а также кабанов и медведей. Последних, по–видимому, было много, так как мясо молодых медведей поставлялось на дворцовую кухню, а старые «несли охрану» городских ворот, что вызывало у приезжающих страх и восхищение перед царём, которому служат даже грозные дикие звери.

Перечни пойманных царём и для царя животных являются сейчас бесценным источником сведений об азиатской фауне того времени. Шульги процарствовал 48 лет. Он оставил после себя огромное, богатое, прекрасно организованное государство. Понятие «богатое» требует небольшого комментария. Не подлежит сомнению, что в результате политики Ур–Намму и Шульги противоречие между богатством и бедностью резко углубилось. Возродились храмы как экономическая сила страны. Благочестие царей — строителей храмов должно было служить примером для граждан, и без того достаточно преданных своим богам. Широкой рекой потекли в храмы жертвоприношения богам, которые совершались из самых различных побуждений: из чувства долга, ради получения помощи от храма, в порыве религиозных чувств или для того, чтобы заслужить милость небес. Интересные сведения по этому вопросу содержат таблички из архивов Ниппура, обработанные в 1910 г. Гильпрехтом и в 30–е годы Т. Фишером. Характерно, что в них нет никаких упоминаний о вывозе товаров из священного города. Зато о ввозе говорится очень много. Из Лагаша привозились рыба, ячмень, ценные минералы, орудия труда, из Гирсу — рыба и пшеница, из Ура — ячмень и фасоль (или бобы), из Уммы — ячмень и тростник, из Урубиля (города богини Нинтинугга) — кирпич. Все эти товары большими партиями доставлялись судами. Многочисленные таблички сообщают о том, что в шумерских храмах, по старинному обычаю, было развито производство самых разнообразных изделий, например в Ниппуре — изделий из шерсти — тканей и одежды. Шерсть получали от овец и коз, которые поступали в храм в виде жертвоприношений и паслись на храмовых лугах. Размах производства шерсти в Ниппуре был так велик, что его храмы превратились в настоящую сокровищницу государства.

Дворец (так принято называть всё, что находилось в непосредственном подчинении царя), несомненно, играл в экономической жизни страны не меньшую роль, чем храмы. Царю, как и храмам, принадлежали поля, луга, бесчисленные стада, корабли, ремесленные мастерские. Кроме того, наряду с «предприятиями» царя существовали «предприятия» высших дворцовых чиновников и энси — наместников и губернаторов отдельных городов и провинций. Имущественное положение царских подданных зависело от их положения в обществе. Чем ниже ступенька лестницы, на которой стоял человек, тем скромнее был его достаток.

Обогащалось и купечество. Торговля благодаря безопасности торговых путей стала прибыльным делом. Судебные документы того времени сообщают об имущественных спорах, о долговых обязательствах и даже о купле–продаже земли. Не следует забывать и о царском войске. Солдаты наживались за счёт военной добычи, часто весьма богатой, и всевозможных льгот; например, они получали от царя земельные наделы. Число богатых граждан росло, а рядом множились ряды бедняков. В некоторых документах говорится о том, как отцы вынуждены продавать в рабство свои семьи, детей, чтобы избавиться от долгов и не умереть с голоду. Правда, рабы–шумеры находились в относительно лучшем положении, чем представители других племён, взятые в плен на войне или проданные своими военачальниками. Прошли времена, когда каждый раб был на вес золота, когда о них заботились и обращались с ними «по–семейному». В результате военных походов Шульги число рабов в стране значительно увеличилось, да и традиционные шумерские нравы изменились, стали более суровыми.

<p id="_Toc204068904">Хоть они и побеждали

Итак, недовольство в государстве третьей династии Ура росло изо дня в день, создавая угрозу самому его существованию. Опасность положения ещё усугублялась тем, что в Шумере давно уже возобладали иноземные народы, главным образом семиты. Правда, Ур–Намму и Шульги в своей политике в равной мере опирались как на шумеров, так и на аккадцев. Но последние теперь оказались в большинстве. Возможно, это были не аккадцы, а какие–то другие семитские народы, говорившие на языке, близком к аккадскому.

На западные границы Шумера непрерывно совершали набеги воинственные племена Марту — амориты. Они захватили Сирию и теперь готовились расправиться с Шумером. Об этом народе рассказывает короткая легенда, посвящённая бракосочетанию бога Марту с дочерью шумерского бога Нумушды. Когда Нумушда, восхищённый героическими подвигами Марту, решает отдать ему в жёны свою дочь, её подружки приходят в отчаяние, потому что бог Марту, а значит, и народ, который он представляет,

ест сырое мясо,

всю свою жизнь не знает, что такое дом, а умерев,

остаётся непогребённым.

Эти дикие кочевники всё чаще появлялись на западных границах Шумера, нападая на плохо укреплённые города. Одновременно они всё большими группами просачивались на территорию Шумера и мирно оседали в различных городах, увеличивая численность нешумерского населения. Так в Шумере формировалась новая сила, более тесно связанная с племенами кочевников пустынь Аравии и Сирии, чем со страной, в которую эти кочевники проникли. Роскошь, в какой жили привилегированные слои шумерского общества, благосостояние коренного населения Шумера вызывают у них зависть и неприязнь. Их радуют слухи о бунтах и набегах их соплеменников и других врагов Шумера.

Задачи, которые стояли перед Амар–Зуэном, вступившим на престол в 2045 г. до н. э., были нелегки, хотя он и получил в наследство сильное и хорошо организованное государство. В конце жизни Шульги бунты участились. Отражение этого явления мы находим, например, в датировке событий: сорок седьмой год царствования Шульги характеризуется как «год, когда Кимаш был разрушен»; последний год царствования престарелого правителя, как мы уже говорили, ознаменован разрушением Харши и Хуммурти. Документы свидетельствуют о том, что Амар–Зуэн был энергичным и мужественным правителем, продолжившим политику своего отца. При нём, как и при Шульги, строились храмы и дворцы, развивались торговля и ремёсла, царь–бог назначал высших государственных и храмовых сановников. Вместе с тем, для того чтобы удержать в своих руках завоевания своего предшественника, ему приходилось вести многочисленные войны. Амар–Зуэн одержал ряд побед; в частности, он разрушил Урбиллум, который, по–видимому, взбунтовался. На отдалённых границах стояли сильные гарнизоны из шумеров и наёмников — аморитов и эламитов. Особенно много в царском войске было аморитов.

О преклонении, каким была окружена особа царя–бога, ярко свидетельствует надпись, найденная в Ашшуре, где было расквартировано войско Амар–Зуэна. Назначенный царём наместник провинции оставил документ следующего содержания:

Зарикум, наместник Ашшура, слуга, построил храм для Белатекалим, своей госпожи [богини], дабы Амар–Зуэн, могущественный царь Ура и царь четырёх стран света, жил долго.

Надо полагать, что Зарикум не являлся исключением и что доблестный воин–правитель пользовался уважением не только своих соотечественников, но и чужеземцев.

После восьми лет царствования Амар–Зуэн умер и был похоронен в подземной гробнице рядом с дедом и отцом. После него к власти пришёл Шу–Суэн, который был, если верить «Царскому списку», сыном Амар–Зуэна, а по предположениям ряда исследователей — его младшим братом. В пользу последней версии свидетельствуют, по–видимому, некоторые литературные тексты, в частности знаменитая любовная песнь царю Шу–Суэну.

История Шумера и судьба его последних правителей сейчас, по прошествии четырёх тысячелетий, наводят на грустные размышления. Последние цари Шумера были отважны, мудры, дальновидны, они одерживали победы, достигали больших успехов, и тем не менее их государство стремительно и неотвратимо клонилось к упадку. Состарилась шумерская цивилизация, одряхлела культура; обращённая в прошлое, она не могла ни устоять перед трудностями, связанными с новой социально–политической обстановкой, ни впитать в себя живительные силы нового. В результате она закоснела в своём традиционализме, оскудела и отошла в прошлое.

Всякое государство подобно прекрасному плоду, который с ожесточением разъедают черви — снаружи и изнутри. Цари Ура понимали это. Шу–Суэн, как и его предшественники, вёл непрерывные войны на протяжении всего своего кратковременного царствования (2036–2028). Не забывал он и о сооружении храмов: в последний год его царствования было закончено строительство «дома бога Шара» в Умме, на шестом году — установлена стела в честь Энлиля и его божественной супруги Нинлиль. Таким образом, в политике Шу–Суэна, как и в политике многих других правителей, мы наблюдаем два направления: с одной стороны, борьба с внешним врагом (Шу–Суэн ведёт бои на западе и на востоке), с другой — стремление найти поддержку у богов, пропаганда традиционных верований, призванных объединить коренное население страны вокруг монарха.

Древнейшие шумерские культовые обряды с их сложным ритуалом отправлялись в эти годы с особенной пышностью. Торжественный обряд «священного бракосочетания», на протяжении тысячелетий считавшийся одним из главных шумерских праздников, символизировавший вечный цикл умирания и возрождения жизни, послужил источником вдохновения для принимавших в нём участие жриц, которые создали две первые в истории культуры любовные песни. Мы приведём одну из них — песню, которую безымянная жрица посвятила богине Баба. Копия этой песни, записанная уже после падения Шумера, была найдена в Ниппуре. В 1924 г. её опубликовал Эдвард Киэра, в 1947 г. перевёл Адам Фалькенштейн, затем С. Н. Крамер. В распоряжении учёных имеется всего один экземпляр этого произведения, да и тот в значительной степени повреждённый, поэтому лакун в стихах заполнить не удалось.

Автором этой песни была скорее всего высокопоставленная жрица лукур, занимавшая в храмовой иерархии столь же высокое положение, как и упомянутая ею супруга царя — Кубатум (кстати, при раскопках в Уруке найдено жемчужное ожерелье Кубатум с надписью, в которой сообщается её имя, а также то, что она была жрицей). Занимая менее высокое положение, поэтесса не могла бы столь свободно говорить о матери и жене царя.

Она дала жизнь тому, кто чист, она дала жизнь тому, кто чист,

Царица дала жизнь тому, кто чист.

Абисимти дала жизнь тому, кто чист,

Царица дала жизнь тому, кто чист.

О моя царица с восхитительными руками и ногами, моя Абисимти

О моя царица, чья голова […] моя царица Кубатум!

О мой господин, кто волосами […] господин мой Шу–Суэн,

О мой господин, своим словом […], о сын Шульги.

За то, что я пела, за то, что я пела, господин меня одарил,

За то, что я пела песню радости, господин меня одарил:

Золотой подвесок, печать из лазурита господин мне подарил,

Золотой браслет, серебряный браслет господин мне подарил.

О господин, прекрасен твой подарок — обрати на меня свой взор!

Шу–Суэн, прекрасен твой подарок — обрати на меня свой взор!

…госпожа […] господин… […] подобно оружию…

Твой город, словно убогий, протягивает к тебе руку, господин мой Шу–Суэн,

Он простирается у твоих ног, словно молодой лев, о сын Шульги!

Мой бог, вино корчмарки сладостно,

Подобно её вину, сладостны её чресла, сладостно её вино,

Её финиковое вино […] сладостно, её вино сладостно.

О Шу–Суэн, одаривший меня своей милостью, обласкавший меня,

Ты, одаривший меня своей милостью, обласкавший меня,

Ты, одаривший меня своей милостью,

Возлюбленный Энлилем, мой Шу–Суэн,

Мой царь, бог своей земли!

Оставим пока в стороне все вопросы, касающиеся обычаев и обрядов шумеров, отражённых в этой песне. Трудно сказать, чего в ней больше: религиозного экстаза или страстной земной любви? Эту тайну четыре тысячи лет назад унесла с собой в могилу царская возлюбленная–жрица. Нас интересуют сейчас детали, позволяющие дополнить образ царя–бога. Являясь посредником между людьми и небесными силами, он сам считался божеством. Заканчивается песня словами, которые принадлежат уже не счастливой возлюбленной царя, а подданной, восхваляющей своего владыку и его божественное величие.

Наука располагает множеством свидетельств обожествления царя. Об этом говорит хотя бы тот факт, что в различных городах Шумера строились храмы в честь царя–бога Шу–Суэна. Эти храмы, воздвигавшиеся состоятельными гражданами, высокопоставленными чиновниками административного аппарата государства, ничем не отличались от храмов прежних времён, «домов богов». В руинах одного из храмовых помещений найдена следующая надпись:

Шу–Суэну, любимцу Энлиля, царю, коего Энлиль избрал в своём сердце, могущественному царю, царю Ура, царю четырёх стран света, своему богу, слуга его Лугальмагурре, начальник городской стражи наместника Ура, любимый дом построил.

Храм для царя–бога Шу–Суэна заложил также царский наместник в Эшнунне — Итуриа. Подобные «дома Шу–Суэна» раскопаны в Адабе и Лагаше. Этими сооружениями, несомненно, выражались верноподданническое отношение и благодарность царю. Одновременно они были символами его величия, призванными предостеречь и ободрить его граждан, символами скорее политическими, чем религиозными. Последнее ни в коем случае не означает, что обожествлённого царя чтили меньше, чем старых богов. К нему, как и к богам, обращались с мольбами о помощи, о долгой жизни, о заступничестве перед верховными божествами. По обычаю, к жертвоприношению прикладывалась письменная просьба к богу. В последующие годы «письма к богам» стали одним из наиболее распространённых литературных жанров. Они строились по образцу традиционной шумерской литании.

Примером может послужить просьба–молитва некоего Уршагги, гражданина Ура, к царю. Автор не называет имени царя, к которому он обращается со своей молитвой, однако нетрудно догадаться, что его адресатом был один из последних царей Ура, а может быть, царь, который уже ушёл в иной мир.

К моему царю с многоцветными глазами, носящему бороду из лазурита,

Я обращаюсь.

Золотой статуе, изваянной в добрый день,

«Сфинксу», воздвигнутому в чистой овчарне, избранному в чистом сердце Инанны,

Господину, герою Инанны, скажи:

Его приговор подобен воле сына Ана,

Его приказ, подобно словам бога, непреложен,

Его слова, подобно каплям дождя, обильно падающим с неба, неисчислимы.

Так говорит Уршагга, его слуга:

«Мой царь заботился обо мне, сыне Ура,

Потому что мой царь — это царь Ан,

Да не будет разрушен дом отца моего,

Да будет неприкосновенен фундамент дома отца моего,

Да будет это известно моему царю!»

Уршагга славит царя (исследователи полагают, что речь идёт об Амар–Зуэне или Шу–Суэне) как бога, ставя его в один ряд с Аном и Инанной, в изысканных выражениях говорит о раболепном преклонении перед владыкой, которого он просит о благополучии для себя и своей семьи.

К сожалению, божественность Шу–Суэна не мешала его врагам нападать на Шумер. Несмотря на то что царские войска одерживали победы и царь устраивал карательные экспедиции, предавал города огню, немногих уцелевших жителей обращая в рабство, соседи Шумера как на западе, так и на востоке не складывали оружия. Они устраивали набеги и, по всей видимости, захватывали те районы, которые были расположены вдалеке от охраняемых дорог, городов и фортов. За пределами собственно Месопотамии власть царя, по–видимому, распространялась только на крупные центры, дороги с прилегающими к ним землями, берега рек и каналов. В бескрайних степях и пустынях хозяйничали враждебные Шумеру племена. Чтобы защититься от них, Шу–Суэну приходилось с большей поспешностью, чем его предшественникам, строить оборонительные стены вокруг городов. Так, на пятом году своего царствования он возводит укрепления вокруг какого–то не идентифицированного наукой города Марту, расположенного в западной части его державы. При Шу–Суэне укрепляются стены Ура и Урука. Готовясь к защите от набегов западносемитских кочевников, царь приказывает построить заградительную стену в районе среднего течения Евфрата. Все эти мероприятия Шу–Суэна ясно показывают, откуда надвигалась главная, наиболее реальная и ощутимая опасность, которой дряхлый Шумер уже не в силах был противостоять.

<p>Последний царь Шумера

Ни военные походы, ни политика умиротворения по отношению к всё более агрессивному врагу уже не могут спасти государство, которое после смерти Шу–Суэна унаследовал его сын Ибби–Суэн. Двадцатипятилетнее царствование Ибби–Су–эна (2027–2003) — последний акт трагедии Шумера. До нас дошла надпись, рассказывающая о победах Ибби–Суэна, о его благочестии, о жертвоприношениях богам, о том, что он укреплял городские стены и содержал большую армию, которая принесла ему немало побед. Однако за внешним фасадом, показной мощью скрывается приближающийся крах империи. Хотя официальным языком Шумера — деловым и обрядовым — продолжает оставаться шумерский, народ говорит по–аккадски. Шумерский островок, чрезвычайно малочисленную группку людей, держащуюся одной лишь силой традиции, пытающуюся отстоять прошлое и свои интересы, заливают волны семитских влияний. Отдельные провинции начинают более или менее решительно освобождаться от господства Ура, при этом одних насильственно подавляют западносемитские племена, другие добровольно подчиняются их власти. Постепенно утрачивается единый и обязательный для всего государства способ датировки событий, существовавший со времён Ур–Намму и Шульги. Начиная с пятого года царствования Ибби–Суэна документы, составленные в северных провинциях, датируются иначе, чем в Уре, Уруке или Ниппуре: они уже не соотносятся с теми событиями, которые центральная власть считает наиболее важными и существенными. А это означает, что царь фактически утратил контроль над этими районами.

Набеги враждебных Шумеру племён, ограничение сферы влияния столицы, постоянные войны — всё это подорвало основы экономики страны. Резко сократился ввоз и вывоз товаров, подскочили цены. Сопоставление торговых табличек седьмого и восьмого годов царствования Ибби–Суэна показывает, что в стране, по крайней мере в отдельных районах, был голод, что цены поднялись в 60 раз. На восьмом году царствования Ибби–Суэна за 1 шекель серебра можно было купить всего 5 ка зерна (вместо 300 ка, равных 1 гуру, или 126 л) или 2,5 ка масла (1 л).

Легко представить себе, насколько трудным было положение этого царя. Страна в огне; неприятельские войска захватывают всё новые территории теперь уже в самом сердце Шумера; в Ларсе располагаются амориты под предводительством Напланума; Ишби–Эрра, отложившийся военачальник Ибби–Суэна, захватывает Иссин, а затем Ниппур, в его руках оказываются не только храмовые богатства, но и царская сокровищница, как предполагают сооружённая здесь ещё Шульги. Мало того, захватив священный город Ниппур, Ишби–Эрра приобретает право на титул царя Шумера.

Теперь Ибби–Суэн — царь совсем небольшого, растерзанного врагами государства. Одинокий, всеми покинутый, сознавая полную безнадёжность сопротивления, он всё–таки продолжает бороться. Хотя, по его убеждению, трагедия Шумера ниспослана богами, это не мешает ему, именующему себя богом, протестовать против приговора богов: он не складывает оружия перед более сильным, чем он, врагом.

В архивах Ниппура найдены три таблички, из них одна, сохранившаяся почти полностью, с текстом письма Ибби–Суэна к одному из его губернаторов, Пузур–Нумушде, энси Казаллу, до сих пор не идентифицированного города, расположенного к востоку от Тигра, в стране бога Нумушды. Этот текст был записан ниппурскими писцами спустя сто или двести лет после падения Ибби–Суэна. Некоторые шумерологи (Фалькенштейн, Вайднер и др.) безусловно признают подлинность письма; более осторожные исследователи полагают, что это литературный текст, служивший образцом в школах писцов для упражнений в эпистолярном искусстве. Письмо, по их мнению, содержит множество чисто литературных оборотов и огромное количество метафор, не подходящих для царя, который в отчаянии обращается к своему вассалу с мольбой о помощи. Наконец, письмо изобилует грамматическими и стилистическими оборотами, характерными для послешумерского периода. Несмотря на всё это, самые строгие критики не отрицают его исторической и фактографической ценности, считая, что имеющийся в нашем распоряжении текст представляет собой «модернизированную» в языковом отношении и литературно «доработанную» копию неизвестного нам оригинала.

Будем считать, что автором письма действительно был Ибби–Суэн, и послушаем, чего он требует от своего наместника:

Пузур–Нумушде, губернатору Казаллу, скажи: так говорит царь твой, Ибби–Суэн […]. С тех пор как я отправил к тебе отборные […] войска, я передал их в твоё распоряжение как губернатора Казаллу. Однако, если я был целиком на твоей стороне, не так было с твоими отрядами и твоим предсказанием [?]. Почему ты прислал ко мне гонца с такой вестью: «Ишби–Эрра следит за мной, и, как только он меня отпустит, я прибуду». Разве ты не знаешь, что Ишби–Эрра вернулся в свою страну? Почему же ты вместе с Кирбубой, губернатором Гиркаля, не выслал против него войска, которые я передал в твоё распоряжение? Почему ты медлишь […]? Энлиль наслал беду на Шумер. Его [Шумера] враг выходит из своей страны […], хочет захватить власть над страной (Шумером). Энлиль отдал царство недостойному человеку, Ишби–Эрре, человеку нешумерского племени. Шумер был унижен на совете богов. Отец Энлиль, приказы коего […], воистину так постановил: «До тех пор пока в Уре творится зло, Ишби–Эрра из Мари будет его [Ур] разрушать до основания, не будет давать покоя Шумеру». Если он [Ишби–Эрра] назначит вас наместниками городов, они, по слову Энлиля, перейдут к Ишби–Эрре. И потом, после того как ты […] отдашь город врагу, Ишби–Эрра не будет считать тебя своим преданным слугой. Немедленно пришли сюда [в Ур] помощь, чтобы восстановить доброе слово и положить конец лжи; дозволь им [тем, кто придёт на помощь] доказать […] его жителям. Не медли, не выступай против меня. Его [Ишби–Эрры] рука не достигнет города, человек из Мари не получит власти, несмотря на свои гнусные намерения. Потому что теперь Энлиль вывел народ Марту из их страны, эламиты пойдут со мной и схватят Ишби–Эрру. Когда страна обретёт своё прежнее место, её великолепие вновь станет известно во всех странах. Время не ждёт, не…

В этом письме звучат гнев, отчаяние и надежда покинутого всеми, одинокого царя. Те, на кого он надеялся, кому доверил своё войско, предали его, в критический момент не помогли ему, не бросились в бой, ссылаясь на то, что они со всех сторон окружены врагами. А ведь он всегда покровительствовал им, поддерживал их. Царь обвиняет своего наместника в измене, подозревает его в сговоре с врагом, стремящимся захватить всю страну. Царь сетует на то, что «Энлиль отдал царство недостойному человеку». Эти слова, несомненно, представляют собой метафору, притом весьма прозрачную: Энлиль символизирует Ниппур — город этого бога, чьи жрецы, как мы уже говорили, обладали традиционным правом назначать царя. Благочестивый царь, воспитанный в кругу цивилизации, которая приписывает воле богов всё происходящее на земле, объясняет трагедию Шумера их гневом. Всячески подчёркивая эту мысль, он тем не менее не делает из неё казалось бы, естественного и единственно посильного вывода: коль скоро боги на своём совете «унизили Шумер», нужно покориться. Угрозы, обращённые к Пузур–Нумушде и Кирбубе, если они перейдут на сторону Ишби–Эрры, доверие которого всё равно уже потеряли, звучат как бунт против богов. Признавая право богов решать судьбу его страны и обрекать её на гибель, Ибби–Суэн, однако, просит своего наместника прислать в Ур войска и не оставлять его в беде. Гордый, дерзкий, бесстрашный царь принимает «кощунственное» решение, направленное против решения богов, против людей и… против истории, — бороться. И борется до последних минут своей жизни. Ибби–Суэн — оптимист (или только делает вид, чтобы побудить к действиям своего губернатора и других союзников, которым ещё верит). Он надеется, что к нему на помощь придут эламиты, неприятельские орды будут изгнаны из Шумера, и страна вновь обретёт своё величие и блеск.

«Время не ждёт» — этими словами, после которых, по–видимому, следовал призыв «не медли», обрывается письмо Ибби–Суэна. Ни одна историческая хроника, как бы старательно она ни была составлена учёными жрецами, не могла бы так выразительно рассказать о последнем акте трагедии, разыгравшейся, на земле Шумера. Мы слышим в этом письме и звон оружия, и гордый вызов, брошенный врагам последним шумерским царём. Свою родину с её тысячелетней историей Ибби–Суэн, как некогда Лугальзагеси, защищает до конца. Он ведёт себя подобно романтическому герою, пренебрегающему реальностью, устремлённому к цели, которой он посвятил всю жизнь. Сознавая безнадёжность своего положения, он всё–таки не хочет смириться.

Однако реальность оказалась ещё более суровой и безжалостной, чем предполагал последний шумерский царь. Защищаемый им мир фактически уже не существовал. Прежние порядки, которые он пытался сохранить, были непригодны в новых условиях жизни. Они были никому не нужны, кроме него самого да горстки преданных ему шумеров. Всё теснее сжималось вражеское кольцо вокруг столицы, последнего клочка шумерской земли, где властвовал законный царь. Большинство подданных Ибби–Суэна оказалось на стороне его непримиримого врага — Ишби–Эрры. Наместники, жрецы, войска — все перешли на службу к завоевателю. Восточные соседи Шумера, на которых так надеялся Ибби–Суэн, тоже договорились с новыми хозяевами, фактически уже прибравшими к рукам всю Месопотамию.

В 2003 г. до н. э., согласно принятой нами хронологии, эламиты ворвались в осаждённую столицу. Ур пал. Последний царь Шумера «в путах удалился в Аншан».

Ур был поражён оружием;

Его царство в Иссин было перенесено… —

бесстрастно и лаконично сообщает «Царский список». Что можно прибавить к этому? Что Иссин уже не меньше десяти лет был столицей государства Ишби–Эрры, которого сговорчивые ниппурские жрецы давно титуловали «царём Шумера».

Исполнилась воля богов: гнев завоевателя обратился против завоёванного города. А царь Ибби–Суэн, чьё имя в позднейших вавилонских предсказаниях стало синонимом крушения? Действительно ли он был отправлен «в путах» в глубь Элама и нашёл там убежище? Ведь эламиты, по мнению Фалькенштейна и других исследователей, если даже и были причастны к окончательному разгрому Ибби–Суэна, не сочувствовали и Ишби–Эрре. Документы говорят о том, что вскоре после падения последнего царя Шумера Элам оказался не то в состоянии войны, не то просто во враждебных отношениях с царством Ишби–Эрры и что расквартированные в Уре войска эламитов были изгнаны из города новым правителем. К сожалению, мы до сих пор не имеем никаких сведений о том, при каких обстоятельствах был низвергнут или взят в плен Ибби–Суэн. Может быть, проиграв последнее сражение, он искал не столько пристанища для себя, сколько возможность вновь начать борьбу за власть и возрождение славы Шумера? Подобные, ни на чём не основанные надежды питал не только низложенный владыка. Гибель Шумера, крушение тысячелетнего царства явилось потрясением как для современников этих событий, так и для потомков. Рухнули древнейшие устои общественной жизни, традиции, обычаи. Но сформировавшуюся на протяжении тысячелетия культуру не так–то просто было уничтожить! Как бы продолжая дело, начатое последними царями Ура, писцы при дворах новых правителей, в храмах и школах бережно собирают памятники шумерской мудрости и искусства. Они переписывают мифы, стихи, эпические сказания, пословицы шумеров, пользуясь мёртвым шумерским языком, который в течение почти двух последующих тысячелетий сохранялся только как сакральный язык (во времена Селевкидов, в III в. до н. э., т. е. в эллинистическую эпоху, в вавилонских храмах богослужение ещё велось на шумерском языке). Народы, в послешумерскую эпоху создававшие в Месопотамии свои государства, почти полностью восприняли достижения шумерской культуры — её письменность, особенности архитектуры, систему счёта, знания в области астрономии и т. д. Спустя тысячу и более лет после падения Шумера правители Месопотамии говорили о царях Ура и Урука, Киша и Лагаша как о своих предшественниках.

О том, насколько тяжёлым потрясением явилось крушение царства Ибби–Суэна для коренного населения Шумера, рассказывает поэма «Жалобы Ибби–Суэна». В ней поэт провожает безвозвратно уходящий старый мир. Надежда, по мнению некоторых исследователей, звучащая в последних, к сожалению, плохо сохранившихся строках поэмы, не сбудется никогда. И тем не менее слова, завершающие скорбную песнь об Ибби–Суэне (будем считать, что ими поэт закончил своё произведение), как бы пророчат, обещают торжество неистребимой культуры и замечательных достижений шумерской мысли, которыми так широко пользовались последующие поколения, народы и цивилизации. Они предвидят тот восторг, какой через четыре тысячелетия охватит учёных, открывших тайну шумеров, хотя страница истории человечества, посвящённая царству шумеров, с падением Ибби–Суэна была дописана до конца.

Пусть наш рассказ об истории Шумера, о тысячелетии славы и забвения, взлётов и падений закончат строфы «Жалобы» последнего шумерского царя. К сожалению, этот текст, впервые опубликованный Лэнгдоном и затем дополненный Фалькенштейном, дошёл до нас не полностью и не весь поддаётся прочтению:

Безумный вихрь, ураган могучий поднялся,

Дабы всё вокруг разрушить,

Шумерские законы истребить,

Дабы разрушить давних дней порядок,

Изгнать из края доброго владыку,

В руины обратить дома и города.

Пустыми стали хлева и загоны,

Коров уже в коровниках не видно,

И овцы переводятся в загонах,

Лишь горькая вода течёт в каналах,

В полях хороших лишь трава растёт,

А степь рождает только «слёз траву».

Не будет мать заботиться о детях,

Дочь по имени не позовёт отец,

Жена не насладится лаской мужа,

К её коленям не сбегутся дети,

Кормилица им песен не споёт.

Унижен царства трон,

Не слышно приговоров справедливых,

Владычество Шумера удалилось

В страну чужую, коей шумерам нужно почести воздать.

Ан и Энлиль такое повелели;

На страны Ан во гневе поглядел,

В страну врагов Энлиль свой взгляд направил,

Покинула своё творение Нинту,

Иное бог Энки русло рекам проложил.

Ан и Энлиль тогда решили так,

Что Шумер…

Что выйдут люди из домов отцовских

И будут угнаны в страну чужую,

Захватит враг субаров, эламитов,

Поработит и в рабство обратит.

И свой дворец шумеров царь покинет,

Царь Ибби–Суэн пойдёт в страну Элам,

Преодолев все горные вершины,

Земли Аншан достигнет он краёв,

Как птица, чьё гнездо разорено,

И как чужой, кто в дом свой не вернётся.

Пустынны берега рек Тигра и Евфрата,

Взрастёт на них лишь дикая трава,

Ноги ничьей не будет на дорогах,

И в дальний путь никто не побредёт.

В руины обратятся города,

«Черноголовые» в своих домах погибнут,

Не обработает поля мотыгой пахарь,

И в степь стада свои не выведет пастух,

Коровы не дадут ни молока, ни масла,

А овцы не дадут потомства — о, страх великий —

[…] в загон не поспешит.

[…] табличек в конюшне…

Степная дичь исчезнет, жизнь заглохнет,

И мест для отдыха не будет у зверей,

И высохнут пруды […], названия забыты,

Тростник задушит сорная трава,

В садах не будет молодых побегов,

Засохнут плодоносные деревья.

Так царь всех стран и Ан решили,

Постановили и судьбу определили,

Никто не может отменить слов Ана,

Словам Энлиля кто не покорится?

В стране шумеров испугались люди;

Царь удалился — стонут его дети.

<p>Глава III. Боги, которые правят миром

О религии шумеров современной науке известно очень много и вместе с тем очень мало. Мы знаем имена десятков и сотен богов, прочитали множество мифов, повествующих о них, об их происхождении, взаимоотношениях, деяниях и «круге обязанностей», но само существо религии шумеров, её истоки и философская основа остаются до сих пор предметом изучения и споров. Учёные сетуют на то, что шумерские жрецы и богословы оставили после себя лишь списки богов, мифы и молитвы, а не создали чёткой системы, которая помогла бы понять основные положения религии шумеров и её философские предпосылки. Эта задача требует кропотливой работы с различными текстами, надписями и литературными произведениями. Дополнительные трудности вызывает то обстоятельство, что до нас дошли лишь немногочисленные оригиналы III тысячелетия до н. э., сохранившиеся в том виде, в каком их составили авторы. Большинство же мифов и молитв были переписаны жрецами уже после падения Шумера, когда основные положения шумерской религии были приняты, усвоены и соответствующим образом изменены нешумерскими народами, населявшими Месопотамию с давних времён или прибывшими сюда в конце III тысячелетия до н. э. Сам факт, что шумерские верования, религиозные обычаи и богов восприняли другие народы и что эти народы пользовались шумерским языком как сакральным, является бесспорным свидетельством совершенства и убедительности теологических доктрин, созданных на протяжении тысячелетия жрецами Эреду и Урука, Ниппура и Ура, Киша и Лагаша. Перед учёными стоит задача, требующая огромного труда и напряжения, — освободить первоначальные верования шумеров от более поздних наслоений, выделить в разработанной и законченной, сложившейся на протяжении многих столетий системе космологических и теологических взглядов основные положения религии древнейшей эпохи.

Для понимания образа жизни и истории шумеров необходимо изучение их верований и обычаев конца III тысячелетия. Не менее важно и проникновение в тайну верований шумеров, относящихся к началу шумерской эпохи, так как религиозные представления, в особенности у первобытных народов, дают полную картину повседневных забот, тревог и чаяний человека, иными словами, представления о небожителях с поразительной точностью отображают всё, что происходит на земле.

Известно, что шумерские жрецы, которые занимались не только теологией, но и точными науками, медициной, сельским хозяйством, административным управлением и, кроме того, вели наблюдения за небом и небесными светилами, разработали систему взглядов о происхождении вселенной и об управляющих ею законах. Мы уже знаем основу жизненной философии шумеров: боги создали людей, чтобы они им верно служили. Эти и другие представления шумеров сложились в течение длительного времени. Прежде чем мы перейдём к их описанию, попытаемся заглянуть поглубже в прошлое, в те далёкие времена, от которых письменные документы не дошли до нас. Разумеется, всё это не более чем предположения, однако они построены на основе тщательного анализа и сопоставления религии шумеров с религиями других народов и эпох.

<p id="_Toc204068906">Когда шумеры создали богов

Наш рассказ о религии шумеров мы начнём не сакраментальными словами: «Когда боги создали человека…» — а другими: «Когда люди создали богов».

Мы не знаем, откуда пришли шумеры. Тем более нам неизвестно, каких они «принесли» с собой богов и чем руководствовались, создавая основы «новой», унаследованной от предков или позаимствованной у местного населения религии. Поселившись в Месопотамии, они уже имели, по–видимому, определённые верования, отдельные черты которых, вероятно, были общими для народов эпохи энеолита. Общими не значит одинаковыми. Как подчёркивают исследователи, сходство некоторых обрядов, кажущихся нам сейчас идентичными, не более чем иллюзия.

Вот что пишет о верованиях первобытных народов, населявших Месопотамию (в том числе и шумеров), Гордон Чайлд: «Если смешение науки с теологией в те времена было неизбежно, то истоки религии Востока представляются чисто материалистическими. Культ богов имел своей целью не то, что мы называем очищением, святостью или покоем божьим, он прежде всего призван был обеспечить хороший урожай, дожди в периоды засух, военные победы, удачу в любви и делах, детей, богатство, здоровье и долгую жизнь».

Этот весьма любопытный тезис Чайлда относится к религии шумеров довольно позднего периода, когда в шумерском обществе уже существовали высокая организация и чёткое социальное расслоение, хотя «материалистические источники религии» дают о себе знать и в более ранние эпохи. Толчком, вызвавшим развитие религиозных представлений у шумеров и у других месопотамских народов, был страх, который следовал по пятам за человеком IV тысячелетия до н. э., — страх перед голодом.

Шумеры совершили великую «городскую революцию», как её называют многие учёные, в результате которой наряду с переменами в экономике произошли и перемены в духовной жизни общества. Благодаря интенсификации земледелия из земледельческого общества выделились группы людей, занятых в других отраслях хозяйства и живущих за счёт труда земледельцев. Но по–прежнему главной заботой оставалось сохранить урожай, не допустить гибели посевов от засухи или других стихийных бедствий.

<p id="_Toc204068907">Олицетворение сил природы

Самые древние из шумерских богов, списки которых, относящиеся к середине III тысячелетия, сохранились на древнейших табличках, являлись воплощениями сил природы. Боги олицетворяли собой в первую очередь наиболее конкретные явления природы. У шумеров были боги неба, моря, пресной воды, луны, солнца, ветра и др. Наряду с этими богами существовала целая плеяда богов, ответственных за рождение человека и его успехи, за урожай в целом и за отдельные сельскохозяйственные культуры. Эти боги были теснее связаны с повседневной жизнью людей, ближе им, нужнее и, если принять гипотезу Чайлда и Якобсена, старше первых. Естественно, что человек, прежде чем заняться отвлечёнными рассуждениями на тему о том, какая сила движет луной, с практической, «материалистической» точки зрения должен был попытаться проникнуть в тайну тех сил, от которых зависит созревание ячменя. Размышляя над всем этим, нам следует учесть жизненный опыт первобытного человека: движение луны представляется ему неизменным, земля же родит по–разному — то обильно, то скудно. Только влияя на неё, человек может принудить или уговорить землю приносить лучшие урожаи. Ритуальные половые обряды, которые можно наблюдать у примитивных народов и в наше время, своими корнями уходят в глубь тысячелетий. Они должны стимулировать силы плодородия. Мужчина олицетворяет собой мужское начало. Как пишет Чайлд, «он выполняет роль семени (или растительности вообще) и на какое–то время становится „царём зерна“…». К числу таких божеств у шумеров следует отнести, например, Думузи и Даму (с ними мы вскоре познакомимся ближе). Эти боги, по всей вероятности, были старше великих и прославленных богов, возглавлявших шумерский пантеон. В доисторическую эпоху превыше всего почитались силы природы, непосредственно связанные с хозяйством, от которых зависели изобилие и урожай. Лишь с течением времени, по мере накопления опыта, было установлено, какое влияние на урожай и прочее оказывают те или иные силы природы, и, исходя из этого, построена система взаимосвязи богов, а также установлен их ранг.

О бедствии, каким являлся голод, или, точнее, о страхе перед ним рассказывает множество более поздних текстов. Этот страх, подобно дамоклову мечу, висел над жителями Месопотамии и в III тысячелетии, хотя угроза голода уменьшилась благодаря тому, что люди, по крайней мере в этом уголке земного шара, научились бороться с ним. Но в IV тысячелетии всё концентрировалось вокруг этого главного вопроса. Религиозные обряды, почитание богов–покровителей отдельных поселений, а затем и городов имели одну общую цель и носили одинаковый характер, несмотря на то что боги именовались по–разному. Культовые обряды, например обряд ритуального полового акта, в котором сочетались мужчина и женщина, играющие роль богов, совершались для того, чтобы обеспечить достаток продовольствия и обильные урожаи. С этой же целью строились специальные дома–храмы, куда приносили дары полей, лугов, рек и т. д. Строили амбары–храмы все члены общины. При этом религиозный экстаз отлично сочетался с деловитостью. Инанна, входящая в группу главных богов шумерской мифологии, супруга злополучного бога Думузи (об удивительной судьбе этой пары рассказывают многочисленные мифы, к которым мы ещё вернёмся), первоначально, несомненно, являлась олицетворением женского начала, обеспечивающего плодородие земли, и одновременно покровительницей дома, где хранились плоды «божественного союза». Амбар стал центром первобытного города. Это ещё был не храм в полном смысле слова, а просто дом, в котором вместе с зерном, скотом, собранными ягодами, пойманной рыбой и пр. «жили» по–разному называвшиеся «высшие силы», которые в позднейших общешумерских мифах получили имена Думузи и Инанны.

В названиях шумерских храмов, которые, как мы знаем, с большим размахом и великолепием строились на месте прежних культовых сооружений, сохранилась память об их первоначальном назначении (например, «Мой добрый дом, где мой народ делит плоды»). О роли Инанны как олицетворения божества амбара убедительно свидетельствует её обещание, содержащееся в сказании о Гильгамеше и небесном быке. Она обещает собрать в амбаре столько зерна, что его хватит на семь лет, и народ спасётся от голода, который наступит после освобождения быка. Двери гипара в храме Эанна, где богиня дожидается своего супруга Думузи, названы «дверями амбара».

Позднее храмы–амбары уступили своё место продовольственным складам, имевшим как религиозное, так и хозяйственное назначение.

На основании лингвистического анализа учёные связывают имя Думузи с такими понятиями, как «жизнь», «здоровье». Это имя толкуется так: «тот, кто даёт стимул жизни». Инанна, по общему мнению, означает «госпожа небес».

<p id="_Toc204068908">Божество, которое умирало

Факт существования культа Думузи — Инанны в самую архаическую эпоху кажется более чем вероятным. Посвящённые Думузи обряды, несомненно, носят отпечаток очень древних церемоний, связанных с оплакиванием всего умирающего в осенне–зимний период и возрождающегося к жизни весной. Первобытные шумеры, для которых каждый бог являлся представителем силы природы, управляющей этим циклом, заставляли умирать, исчезать в аду и возвращаться к жизни не только Думузи, но и других богов. Отголосок этих верований и представлений (ход мысли древних шумеров может быть представлен так: бог олицетворяет силы природы, природа умирает, следовательно, умирает и бог; природа возрождается, возвращается к жизни и божество) звучит и в повествованиях о нисхождении Энлиля в ад, и в мифе об Энлиле и Нинлиль, и в рассказе о смертельной болезни бога Энки («Энки и Нинхурсаг»), и в легенде об уходе бога Ишкура в «страну без возврата».

Оплакивание умирающего божества относится к числу наиболее распространённых религиозных обрядов Шумера. Об обрядах, связанных с культом Думузи — Инанны, мы ещё будем говорить, а пока остановимся на скорбной песне, посвящённой исчезновению другого бога — Даму. Хотя многие учёные отождествляют Даму с Думузи (шумерские боги часто выступают под разными именами), правы, по–видимому, исследователи, которые, относя Даму к тому же кругу верований, что и Думузи, считают его, однако, самостоятельным божеством, почитавшимся, в частности, в Лагаше. Согласно трактовке Т. Якобсена, Даму был богом животворных весенних вод, питающих корни деревьев и трав. Культ Даму предположительно зародился в южной части долины Двуречья. С другими богами, например с Нингишзидой («господином хорошего дерева», богом–покровителем Гудеа), Ниназу и др., его стали отождествлять лишь тогда, когда жрецы начали упорядочивать пантеон шумерских богов. В ещё более поздний период с ним стали отождествлять умерших царей третьей династии Ура. Скорбная песнь, посвящённая Даму, рассказывает об отчаянии его матери; она ищет своего сына по всему свету. Тем временем засуха грозит смертью и уничтожением всему живому:

Над тем, кто далеко, я плачу в страхе, что он может не прийти,

Над моим сыном, который далеко, я плачу в страхе, что он может не прийти,

Над моим Даму, который далеко, над моим помазанником, который далеко,

С священного кедра, где я, мать, его родила,

Из Эанны, вверх и вниз, я посылаю стенания в страхе, что он может не прийти,

Стенания из дома господина я посылаю в страхе, что он может не прийти,

Стенания из города господина я посылаю в страхе, что он может не прийти,

Мой плач это плач о конопле — поле может её не родить,

Мой плач — это плач о зерне — борозда может его не родить,

Мой плач — это плач о большой реке — она может не дать жизни своим водам,

Мой плач — это плач о поле — оно может не дать жизни ячменным зёрнам,

Мой плач — это плач о болотах — они могут не дать жизни карпам и форелям,

Мой плач — это плач о зарослях тростника — старый тростник может не дать жизни молодому тростнику,

Мой плач — это плач о лесах — они могут не дать жизни оленям и косулям,

Мой плач — это плач о степях — они могут не дать жизни кустам тамариска,

Мой плач — это плач о садах — они могут не дать жизни вину и мёду,

Мой плач — это плач об огородах — они могут не дать жизни латуку и кардамону,

Мой плач — это плач о дворце — он может не дать долгой жизни.

Другой текст повествует о том, как мать Даму в поисках сына идёт через пустыню, отчаянно призывая его. Но Даму в тисках смерти; он не может издать ни звука, не может ответить на материнский зов:

Я не тот, кто может ответить матери, взывающей ко мне в пустыне,

Той, чей голос эхом разносится по пустыне,

Она не услышит ответа!

Я не трава — не могу для неё зацвести,

Я не воды — не могу для неё подняться в берегах,

Я не трава, прорастающая в пустыне,

Я не молодая трава, расцветающая в пустыне.

В одном из шумерских текстов фигурирует сестра Даму, которая спешит на помощь матери в её поисках. Мать, искавшая своё дитя среди бескрайних мёртвых пространств, в корнях высохших деревьев и трав, не нашла его. Его обнаружила сестра в царстве мёртвых. Однако, бессильная перед законами ада, она не может вырвать его оттуда и остаётся с ним, чтобы служить ему утешением и опорой:

Кто твоя сестра? — Я твоя сестра.

Кто твоя мать? — Я твоя мать.

День, который наступит для тебя, наступит и для меня,

День, который увидишь ты, увижу и я.

Наконец Даму разрешено вернуться к жизни. Он садится в лодку и вместе с сестрой плывёт в Ур. Но его по–прежнему сопровождает жуткий призрак смерти, и, когда лодка приближается к городу, над водами несётся предостерегающий крик:

Город Ур! На мой громкий крик

Затвори свой дом, затвори свой дом, город, затвори свой дом!

Храм Ура! Затвори свой дом, город, затвори свой дом!

Пусть твоя невеста–жрица не выходит из дома гипара,

Город, затвори свой дом!

Приведённые выше фрагменты молитв, которые возносили жители Ура и Урука, дают возможность ознакомиться не только с религиозными обрядами, связанными с культом Даму (плач — поиски бога — ожидание его возвращения), но и с древнейшими верованиями шумеров. По мнению специалистов, которые сравнительно недавно обработали и интерпретировали эти тексты, в них отразился культ Даму в его древнейшем виде, свободном от более поздних напластований. По–видимому, этот культ отражал верования первых шумерских земледельцев, поселившихся в южной части долины Двуречья. Со временем он проник и на север, где столкнулся с аналогичным культом Думузи, принадлежавшим в отличие от культа Даму к кругу верований скотоводческих племён (в шумерской мифологии Думузи — пастух; в царских списках он тоже выступает как царь–пастух). Сходство обрядов впоследствии привело к слиянию, если не полному, то по крайней мере частичному, обоих культов. Это и навело современных исследователей на мысль, что речь идёт о различных вариантах одного и того же культа. Однако новейшие открытия и исследования позволили выделить культ Даму в его первоначальном, чистом виде, что поможет дальнейшему изучению древнейших верований шумеров.

Не отразились ли в рассматриваемых обрядах ещё более древние верования и обычаи? Мы привели широко известную гипотезу Чайлда, касающуюся истоков ритуального полового акта. Чайлд рассматривает его как магический обряд, который призван помочь таинственным сверхъестественным силам, дающим людям обильный урожай. Но прежде чем собрать урожай, зерно надо закопать в землю. В сознании первобытного человека это могло представляться так: заключённая в зерне сила должна умереть, чтобы через какое–то время вновь возродиться. Чайлд пишет, что человек, исполнявший во время обряда роль «царя зерна», «подобно зерну, должен быть зарыт в землю, чтобы позднее появиться вновь; применительно к людям это означало, что он должен быть убит и заменён более молодым и сильным». Не следует понимать это буквально: в магических обрядах применялись различные приёмы, чтобы избежать убийства, его представляли символически. Мужчина, игравший роль божества, мог на какое–то время исчезнуть, а для того чтобы убедить высшие силы в подлинности происходящего, разыгрывались сцены всеобщего отчаяния, из которых шумеры переняли поиски бога и плач по поводу его исчезновения под землёй. Насколько древен культ умирающих и воскресающих богов, говорит и тот факт, что, невзирая на частичную утрату ими своего значения в период расцвета шумерской цивилизации, т. е. уже в историческую эпоху, когда в иерархии сверхъестественных сил они опустились на более низкие ступени, посвящённые им обряды и связанный с ними круг верований продолжали играть важную роль в духовной жизни шумеров.

Обряд «священного бракосочетания» на протяжении тысячелетия оставался основным обрядом шумерского культа, а в годы царствования третьей династии Ура он даже служил источником вдохновения для поэтов.

С древнейшими верованиями, восходящими к доисторической эпохе, связан и культ бога Энки. Исследователи сходятся в мнении, что какое–то время Энки являлся главным божеством шумерского пантеона. Принесена ли вера в этого бога в Месопотамию шумерами, или в образе Энки соединились древнейшие верования шумеров с верованиями автохтонного населения, жившего на берегах Персидского залива, в Эреду, Эль–Обейде и вблизи этих поселений, трудно сказать. Одно несомненно: культ этого бога был распространён чрезвычайно широко.

В шумерской мифологии бог Энки выступает как владыка водных пространств. Он, по–видимому, был богом человеческих сообществ, существовавших преимущественно за счёт рыбной ловли. В глубочайшей древности ему приносили жертвы в виде рыбы, а он должен был обеспечивать богатый улов. Когда шумеры двинулись на север и у них стали развиваться различные отрасли хозяйства, Энки, не утратив своего значения, приобрёл массу новых функций. Однако память о его прежней роли сохранилась, доказательством чего могут служить жертвоприношения в виде рыбы, которые совершались в Лагаше и после того, как уже не рыболовство, а земледелие стало основным занятием населения этого города–государства. Энки, согласно мифам, был добрым, милостивым богом, помогавшим людям в их делах. Всем, чему они научились, они были обязаны ему; он упорядочил и организовал жизнь на земле. Правда, в тот период, когда возникли эти мифы, Энки уже был третьим по значению богом в иерархии шумерских богов, но воздаваемые ему почести и круг его обязанностей указывают на то, что у шумеров жива память о его былом величии.

<p id="_Toc204068909">Богов становится всё больше

Постепенно, параллельно с развитием общественной, политической и духовной жизни росла численность шумерских богов. Познавая всё новые явления природы, люди стремились проникнуть в тайну управляющих ими сил, научиться воздействовать на них. Реальным, осязаемым явлениям придавался облик богов, которых люди представляли подобными себе, только более сильными и могущественными. Религиозные представления шумеров отражали явления и процессы повседневной жизни. Общество богов, по шумерским понятиям, было устроено наподобие общества людей, с более или менее могущественными его представителями, с теми, кто издаёт приказы и кто их выполняет. Если люди живут семьями, значит, и у богов должны быть семьи. Если слово человека, имеющего власть в обществе, — закон для остальных, значит, и у богов ничего иного быть не может. А поскольку слово бога обладает несравненно большей силой, нежели слово человека, то достаточно богу выразить свою волю, чтобы она тут же была исполнена, достаточно назвать предмет, который он хочет создать, — и предмет готов.

В развитом обществе, где уже произошло социальное расслоение и заложены основы государственности, религия перестаёт быть частным делом отдельных лиц, возносящих молитвы в кругу своей семьи. Служение богам, заботу об их «домах», посредничество между ними и смертными берут на себя лица, освобождённые от всяких других обязанностей. Расширяются функции богов, которые ещё недавно ограничивались обеспечением людей продовольствием. Одновременно с возникновением на земле иерархии людей на небесах создаётся иерархия богов.

Было бы ошибкой недооценивать ещё один момент. Действия человека обусловлены не только элементарными, инстинктивными импульсами, такими, как голод, половое влечение, страх, в нём живёт потребность к духовной жизни… С возникновением абстрактного мышления «люди развили в себе потребность в новых стимулах для своей деятельности». Этой потребности отвечала религия, роль которой в жизни примитивных народов достаточно точно охарактеризовал Чайлд: «Без духовного багажа не только целые общества клонятся к упадку, но и отдельные личности постепенно утрачивают жизненные стимулы».

Религия в качестве духовного багажа шумеров, увеличивающегося одновременно с развитием хозяйственной и политической жизни, развивалась чрезвычайно быстро.

Каждый шумерский город имел своего бога–покровителя, довольно быстро превратившегося в бога–властелина. Сотворив богов, люди попали к ним в зависимость, превратились в их слуг; не умея объяснить своего появления в мире живых существ и не в силах понять своей особой роли в этом мире, пришли к выводу, что мир и человек созданы богами. Отсюда всего один шаг до основной религиозно–философской концепции шумеров, согласно которой боги создали людей для того, чтобы те им служили. Общественно–экономические условия той эпохи способствовали рождению ещё одной доктрины, в равной мере как теологической, так и политической: шумеры утверждали, что в мире всё принадлежит богам, земные же владыки — это лишь исполнители воли богов, посредники между ними и людьми. Храмы становятся уже не местом пребывания бога, который обязан заботиться о благосостоянии всего общества, а житницей бога; всё, что в них хранится, считается теперь его собственностью. Как мы уже говорили, согласно верованиям древних шумеров, все события на земле являлись отражением того, что происходит на небесах. Война среди людей — это война между богами, которую ведут на земле их слуги. Если один город завоевал господство над другим, это означает, что бог А победил бога Б и подчинил его своей власти. Вступив в завоёванный город, победители не упраздняли культ его бога, бог этого города становился либо сыном бога завоевателей, либо его слугой. Со временем у него прибавлялись новые функции, аналогичные тем, которые выполнял бог победителей. Это одна из причин того, что боги с разными именами довольно часто имели одинаковый круг обязанностей.

Возросшее число богов (их насчитывалось уже более трёх тысяч, включая демонов), накопленные шумерами сведения о вселенной требовали разработки теологических и космологических концепций. Надо полагать, что такие концепции у шумеров существовали, хотя в их литературе не обнаружено систематического их изложения. Возможно, что они нашли какой–то особый способ изложить свои воззрения. Во всяком случае, созданная шумерскими мыслителями и богословами система представлений о проблемах земной жизни и о вселенной, о взаимоотношениях между богами и людьми оказалась настолько убедительной, что её восприняли народы, жившие в одно время с шумерами, по соседству с ними; более того, эти взгляды оказали решающее воздействие на религии, сложившиеся в более поздние эпохи. Представления шумеров о возникновении мира, о появлении человека, как и множество мифологических сюжетов, переработанных в соответствии с новыми философско–этическими концепциями, нашли отражение в Библии и дожили до наших дней. Мы ещё встретимся с ними, а сейчас попытаемся, опираясь на работы историков, и прежде всего на труды Крамера, автора наиболее полного исследования по шумерской мифологии, Якобсена, Эдцарда и др., рассказать о взглядах шумеров на мир и управляющие им силы. Необходимо учесть, что они не могли существовать в неизменном, застывшем виде на протяжении всего тысячелетия шумерской истории. Они, несомненно, менялись, как и функции богов, их роль, их влияние на ход истории. Мы попытаемся изложить нечто вроде окончательной версии, которую в готовом виде переняли последующие цивилизации.

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog http://ufoseti.org.ua