Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Мариан Белицкий Шумеры. Забытый мир

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|

Особенно много замечательных произведений искусства шумерских резчиков этого периода найдено при раскопках в Уре и Уруке. Здесь и печати, и таблички, и небольшие статуэтки из глины, лазурита, перламутра, алебастра, металла. Появляются инкрустации. Например, в фигурке отдыхающего телёнка пятна на шкуре инкрустированы лазуритом. Наряду с мелкими предметами встречаются крупные рельефы на жертвенных сосудах, вазах и каменных плитах. В слое Урук III, соответствующем периоду Джемдет–Насра, обнаружена базальтовая стела высотой 80 см с изображением правителя во время охоты на львов. Рельеф состоит из двух частей, расположенных одна под другой. Вверху бородатый охотник–князь, в круглой шапочке, вонзает копьё в бросившегося на него льва; внизу тот же правитель выпускает стрелу из сильно натянутого лука.

Среди находок в Уруке обращает на себя внимание двадцатисантиметровая ваза для жертвенных приношений из желтоватого известняка, которая использовалась во время храмовых торжеств. У основания вазы представлены довольно живо фигуры львов и быков, а выше, ближе к горлышку, — два стоящих на задних лапах льва.

Реалистическое, почти натуралистическое изображение животных в шумерском искусстве того времени сочеталось с довольно небрежным выполнением человеческих фигур. Художник, с фотографической точностью передававший каждую деталь, каждый мускул животного, почти не интересовался подробностями анатомического строения человека. Главными для него были лишь выразительность жеста и движения, достоверность показа эмоционального состояния.

На раскопанной в Уруке изящной, прекрасной формы культовой вазе из алебастра высотой в 1 м художник изобразил множество сцен, отражающих жизнь, обычаи и обряды шумеров. Рельефные украшения на этой вазе расположены тремя горизонтальными рядами, нижний из которых, в свою очередь, состоит из двух частей: над животворными водами буйно колосятся хлеба, а над ними пасутся стада тучных коров и телят. Средний ярус заполняют идущие друг за другом обнажённые люди, в руках у них кувшины с молоком и вазы с зерном и всевозможными плодами. Это народ. Он несёт в кладовые храма плоды своего труда в полях, садах и на лугах. Верхний и самый широкий ярус рассказывает о приношении даров и жертв. Богиня Инанна, которую можно узнать по характерному символу из тростника, принимает дары от своих почитателей. Судя по размеру ног (остальная часть изображения разрушена), непосредственно перед ней стоит энси. Он первым воздаёт почести богине. За правителем следуют знатнейшие жрецы. В глубине, как бы за спиной богини, видны большие сосуды, до краёв наполненные плодами, а также овцы, бык, коза и маленькие фигурки людей — может быть, это слуги богини, а может быть, жрецы, охраняющие её богатства. Разве не о самом главном в жизни шумеров, не о том, что обусловило их расцвет и могущество, рассказывает эта собранная из осколков ваза? Животворные воды, которые текли по вырытым людьми каналам и скапливались в водохранилищах, позволяли шумерам собирать с полей, лугов, садов и огородов богатые урожаи. Бесчисленные стада давали в изобилии молоко и шерсть. И всё это — они были убеждены — принадлежало не им, а божеству, чьей собственностью являлись и они сами. Они всё отдавали богу, получая от него свою долю через энси, наместника бога на земле и посредника между ним и людьми. Шумеры верили: только смиренное служение богам, только следование всем их предначертаниям, передаваемым через энси, может обеспечить благорасположение и защиту могущественных сил, которые создали вселенную и управляют ею и жизнью людей.
Дама из Урука

Среди находок, относящихся к этому периоду, наибольшее восхищение вызывает так называемая «Дама из Урука» — лицо женщины из алебастра. Это пленительно–прекрасное лицо поражает каким–то необыкновенным спокойствием и задумчивой сосредоточенностью. Под резко очерченными глубокой бороздой бровями две огромные сливовидные глазные впадины, некогда заполненные перламутром, остатки которого сохранились в одной из них. В молчании сомкнуты тонкие губы, но маска — а это скорее всего была маска, которая либо украшала статую богини, либо во время культовых обрядов закрывала лицо жрицы, исполнявшей роль богини, — говорит с нами через тысячелетия о чувстве прекрасного, о гармонии, жившей в душе этого народа, об огромном художественном вкусе шумеров и о красоте их женщин. «Дама из Урука» явилась причиной горячих споров между ассириологами и египтологами. Первые утверждают, что она красивее своей соперницы Нефертити, хотя и старше её на полторы тысячи лет; египтологи же отстаивают право прекрасной египтянки называться самой красивой женщиной древности. Как разрешить этот смешной спор, если учесть, что претендентки разделены двумя тысячами километров, почти двумя тысячами лет и каждая из них прекрасна по–своему? Но вот наконец я своими глазами увидел в Иракском музее в Багдаде одиноко стоящую на постаменте подлинную «Даму из Урука» и остолбенел. Я забыл о сотнях интереснейших экспонатов — и тех, что уже видел, и тех, которые ещё предстояло осмотреть. Существовало только это много раз виденное на всевозможных фотографиях, хорошо знакомое по описаниям таинственное лицо, созданное пять тысяч лет назад. Глядя на него, я понял, отчего на протяжении стольких веков так волнует «Джоконда» Леонардо да Винчи. Лицо «Дамы из Урука» — да простит мне читатель этот взрыв личных чувств — с его едва уловимой и всё же каким–то образом переданной художником улыбкой, с его как бы отсутствующим, но вместе с тем таким проникновенным взглядом, несмотря на то что глазные впадины пусты, будет сопровождать меня до конца моей жизни. Это лицо поведало мне о прошлом человечества, о шумерах, о человеческой душе. В этом куске алебастра воплотились торжество жизни и нетленной красоты над всем, что бренно и преходяще.

О культурном, экономическом и политическом развитии Шумера свидетельствуют не только те изделия, которые современному человеку кажутся произведениями искусства. Характер росписи глиняных сосудов также говорит о многом. Известно, что классификация керамики основывается на особенностях орнаментации глиняных изделий. В архитектуре символом эпохи Шумера стал небольшой изящный кирпич, названный немецкими археологами Riemchenziegel. Шумерские храмы урукского периода поражают не размерами (они не внушительны), а совершенством архитектуры и великолепием отделки. Пример тому — храм Инанны в Уруке.

Политическая экспансия шумеров продолжается; возникают новые города–государства: Шуруппак, Эшнунна, Киш и менее значительные населённые пункты с меньшим количеством жителей, такие, например, как Джемдет–Наср. Благодаря совершенствованию системы управления хозяйством растёт богатство шумерских городов–государств, а вместе с ним углубляется социальное расслоение; меняются религиозные представления шумеров, расширяется пантеон их богов и, по–видимому, усиливаются раздоры и учащаются войны между отдельными городами–государствами. Отголоски этих войн можно найти в позднейшем эпосе и мифах, рассказывающих о тех далёких временах, когда люди были как боги, а боги — как люди, временах, ставших не только для нас, но и для самих древних шумеров легендой, предысторией.

А теперь познакомимся поближе с памятником шумерской письменности, названным учёными «Царским списком», который вызвал множество самых разнообразных домыслов и толкований. Вначале к этому тексту отнеслись как к историческому документу, затем ему было отказано в какой–либо познавательной ценности (особенно это относилось к частям, посвящённым древнейшим периодам истории Шумера), и, наконец, лишь благодаря систематическим и кропотливым исследованиям, а также в результате сопоставлений этого памятника с другими шумерскими документами и с данными археологии его признали весьма сложным, требующим большой осторожности и известной доли критицизма, ключом к самым древним пластам истории Шумера.

Из труда по истории Месопотамии, написанного по–гречески вавилонским учёным и жрецом бога Мардука Беросом, жившим в IV–III вв. до н. э., в годы царствования Антиоха I, известно, что вавилоняне делили историю на два периода — до потопа и после потопа. Он сообщал, будто десять царей до потопа правили страной в течение 432 000 лет, а первые цари после потопа тоже царствовали по нескольку тысяч лет. Его «Царский список» воспринимался как легенда. Учёные, однако, надеялись найти подлинник этого документа и материалы, которыми пользовался жрец–«историк». Эта надежда подкреплялась тем, что в ходе археологических раскопок открывались эпохи всё более древние, далёкие от вавилонской.

Усилия учёных увенчались успехом: среди многочисленных клинописных табличек удалось обнаружить несколько фрагментов древних списков царей. О том, насколько велик был интерес ко всем этим материалам, свидетельствует хотя бы тот факт, что почти все выдающиеся исследователи–шумерологи посвятили их изучению по нескольку работ. Их основная задача заключалась в том, чтобы как можно более точно реконструировать текст при помощи сопоставления отдельных табличек и объединения дополняющих друг друга фрагментов. Особенно тщательно изучил этот документ Торкильд Якобсен, расшифровавший в нём большинство неясных мест.

Шумерский «Царский список» был скомпилирован не позднее конца III тысячелетия до н. э., в эпоху правления так называемой третьей династии Ура, а может быть, и несколько раньше. Составляя известный нам вариант «Списка», переписчики, несомненно, пользовались династическими списками, которые на протяжении столетий велись в отдельных городах–государствах. Не исключено, что имевшиеся в их распоряжении списки иногда также представляли собой компиляции, т. е. в них перечислялись правители не только данного города, но и зависимых городов или таких, от которых он сам зависел. Вполне вероятно, что шумерские переписчики–компиляторы, создавшие версию, дошедшую до наших дней, сами не всё понимали в трудах своих предшественников — в династических списках или в существовавших уже, по–видимому, промежуточных компиляциях — прототипах «Царского списка». Работа писцов, составителей известного нам «Списка», носила в значительной степени механический характер: в тексте встречаются обороты, вышедшие из употребления несколько поколений назад, некоторые знаки содержат ошибки — то ли оригинал был испорчен, то ли писец не сумел разобрать смысла. По всей видимости, имело значение и то обстоятельство, откуда родом был писец и для какого правителя он составлял свой труд. Иначе как объяснить тот факт, что та или иная из перечисляемых династий вдруг оказывалась более древней, чем другие, которые на самом деле были древнее её? Очевидно, переписчик хотел таким образом подчеркнуть особую важность своего родного города или города правителя, которому он служил. Что поделаешь: шумерские писцы не были ни историками, ни летописцами в нашем понимании. Их целью было прославить свой город или народ. Поэтому нет ничего удивительного в том, что легенда превращалась в историю, а история — в легенду.

Любопытно, что не только до потопа цари жили и царствовали неправдоподобно долго. Представители первых династий после потопа тоже правили по нескольку тысяч лет и уж никак не меньше столетий. Может быть, таким образом подчёркивалась принадлежность этих сказочно–легендарных правителей к богам? Надо сказать, что к большинству из них действительно относились как к богам или полубогам. Следует ли считать, что тексты исторического характера с включёнными в них легендами совершенно лишены всякой познавательной ценности?

Обратимся к вопросу о всемирном потопе (шумерскую легенду об этом событии мы расскажем позднее). Обнаруженный Леонардом Вулли трёхметровый слой чистого песка без каких–либо следов человеческой деятельности, внезапно прерывающий культурные слои Ура, является бесспорным доказательством того, что около середины IV тысячелетия здесь имел место мощный катаклизм, охвативший обширную территорию — по тем представлениям, огромную, чуть ли не весь мир. В городах, расположенных дальше к северу, толщина слоя чистых речных отложений не так велика, как в Уре: около полутора метров в Уруке, около полуметра в Кише. На основании этих данных Вулли составил карту территории, захваченной потопом. Более поздние исследования показали, что многие города Месопотамии сохранили следы наводнений, происходивших в разное время: обнаруженные слои чистой земли относятся к различным периодам. Это открытие нанесло удар сторонникам идеи общемесопотамского всемирного потопа. Однако проблема великого наводнения, увековеченного месопотамской традицией, продолжает существовать. Учёные утверждают, что во время самой грандиозной из этих катастроф поселения, расположенные на более возвышенных местах, уцелели. А раз уцелели населённые пункты, уцелели и люди, которые сохранили и передали последующим поколениям память о катастрофе. Если предположить, что во время наводнения, затопившего Ур в Эль–Обейдскую эпоху, шумеров здесь ещё не было, то крупные наводнения следующего периода (Джемдет–Насра) происходили уже при них. Об одних они слышали, другие пережили сами. Несомненно одно: в этой заимствованной и распространённой Ветхим Заветом шумерской легенде заключено зерно исторической правды. И в легенде о Зиусудре — шумерском Ное (Зиусудра был сыном шуруппакского царя Убартуту) — содержатся какие–то отголоски подлинных событий.

Итак, в Шуруппаке в эпоху Джемдет–Насра, т. е. в то время, когда шумеры уже могли владеть этим городом, произошло (геологически подтверждённое) сильное наводнение. Шумерам, искусным мореплавателям, не представляло особых трудностей построить корабль, чтобы покинуть залитый водой район. Почему не предположить, что из их числа выделился энергичный вождь — жрец, князь или просто бесстрашный мореход, который вместе со своими близкими пустился в плавание по бурным волнам? Многие поколения передавали из уст в уста рассказ о страшной катастрофе и об отважном мореходе. Человеческое воображение рождало всё новые подробности, расцвечивало прозу фактов поэтическими деталями, дополняло необыкновенными происшествиями, а последующие поколения верили, что в те далёкие, легендарные, овеянные тайной времена они непременно должны были случиться. Разумеется, для историка неопровержимым доказательством существования конкретного человека являются лишь документально подтверждённые следы его деятельности. Только при их наличии он может сказать: такой–то человек жил и действовал в такую–то эпоху. Зиусудра же, подобно другим героям шумерских мифов и царям, правившим до и после потопа, существует только в легендах, в «Царском списке». Мы можем лишь предположить, что они когда–то существовали в действительности. Рассчитывать на то, что когда–нибудь будут найдены конкретные подтверждения их существования, не приходится: ведь речь идёт о времени, когда письменных документов ещё не было и только человеческая память фиксировала те или иные события, тех или иных людей.

Какое–то время учёные считали мифическими, легендарными всех древнейших правителей после потопа, не только тех, чьё царствование длилось 1500, 900 или 400 лет, но и тех, чьё царствование укладывалось в рамки нормальной человеческой жизни. «Царский список» не вызывал доверия также из–за того, что в нём отсутствуют имена правителей, существование которых не подлежит сомнению, правителей, оставивших свои археологические «визитные карточки».

Кроме того, в «Царском списке» содержится немало исторических неточностей. Так, когда внезапно ожила фигура одного из шумерских царей, основателя так называемой первой династии Ура, Месанепады (его имя содержится в надписи, найденной экспедицией Вулли в руинах Телль–эль–Обейда, которая рассказывает о строительстве храма в честь богини Нинхурсаг), стало ясно, что этот человек действительно жил и царствовал, но было это не в незапамятные времена, как об этом сообщается в «Царском списке», а значительно позже. Подобного рода неточности явились причиной ещё большего недоверия к тексту «Царского списка», хотя одновременно возрос и критико–аналитический интерес к этому бесценному памятнику шумерской письменности. Путём сложных и кропотливых изысканий — о некоторых из них речь пойдёт ниже — учёные нашли наконец решение головоломки: как разместить отдельные одновременно царствовавшие династии, о которых в «Царском списке» говорится, будто они следовали одна за другой.

«Царский список» сообщает, что после потопа царство было в Кише и что в течение 24 510 лет здесь правили 23 царя. После этого

Киш был поражён оружием;

Его царство в Эанну было перенесено.

Эанна, как помнит читатель, — это название храма в Уруке. Значит, речь идёт об этом городе. Здесь последовательно в течение 2310 лет царствовали 12 царей. Когда Урук «был поражён оружием», царство переместилось в Ур, где династия из четырёх царей правила в течение 177 лет. Затем власть переходит к Авану, городу в стране Элам, где три царя находились у власти 356 лет. После этого на исторической арене вновь появляется Киш, где вторая династия из восьми царей властвовала 3195 лет. Следующей столицей царства был Хамази (город, по–видимому расположенный в горах, недалеко от Киркука, который упоминается также и в других текстах, но скорее всего не сыгравший, за исключением этого единственного случая, никакой роли), где один (?) царь занимал трон 360 (?) лет. После того как Хамази «был поражён оружием», царство было перенесено в Урук (вторая династия — один (?) царь — 60 (?) лет), затем в Ур (вторая династия — четыре царя — 116 лет), затем в Адаб (один царь — 90 лет), и, наконец, столица оказалась в Мари (речь идёт о соседнем с Шумером государстве), где шесть царей правили в течение 136 лет. Затем столицей царства снова становится Киш, где третья династия представлена царицей, правившей 100 лет, затем Акшак (шесть царей — 99 лет), снова Киш (четвёртая династия — семь царей — 491 год) и в третий раз Урук, где единственным и последним правителем перед завоеванием Шумера Аккадом в течение 25 лет был Лугальзагеси.

Если сложить годы правления всех царей, перечисленных в «Списке», получится ошеломляющая цифра — 30 000 лет. Это полностью подтверждает мнение учёных о том, что компиляторы механически перечисляли одну за другой одновременно царствовавшие династии, в каждом из династических списков, которыми они пользовались, древнейшим царям, как реальным, так и вымышленным, легендарным, приписывался сверхъестественный возраст, тогда как время правления более поздних, чьё существование, с точки зрения переписчика, было «исторически доказано», указывалось нормальное, соответствующее действительности. Исследователи полагают, что весь этот период, представленный перечисленными выше династиями, занял не более 500–700 лет.

При чтении «Царского списка» прежде всего обращает на себя внимание то обстоятельство, что в нём подчёркивается важное значение Киша (заметим, что археологические материалы не дают для этого оснований). Может быть, династические списки, составлявшиеся в этом городе, обладали особенно богатой традицией или же имелись какие–то другие, неизвестные нам причины, но, так или иначе, город Киш и его правители оказались в центре внимания переписчиков.

Нельзя обойти и другой, более важный вопрос, возникающий при рассмотрении «Царского списка», — это вопрос о войнах, которые велись между отдельными городами–государствами. Словно мрачный рефрен повторяются в «Царском списке» слова: такой–то город «был поражён оружием».

Не будем перечислять всех названных в «Царском списке» представителей древнейших династий, тем более что шумерские писцы, как правило, сообщают лишь имена и время правления. Правда, в отдельных случаях наряду с этими лаконичными сообщениями мы находим и кое–какие конкретные «данные», своеобразные «биографические справки». По мнению Якобсена и некоторых других исследователей, авторы компиляции помимо династических списков пользовались какими–то другими источниками (например, доступными и известными им царскими надписями). А может быть, они вносили в свои труды сведения, почерпнутые из мифов. Как бы то ни было, «биографические справки» в «Царском списке» помогают отделить легенду от «истории» и с многих точек зрения заслуживают внимания.

Мне хочется ещё раз напомнить читателю, что я отнюдь не утверждаю, будто всякий легендарный царь, именуемый богом или приравниваемый к богам, является исторической личностью. Я лишь считаю, что за персонажем из легенды может стоять реальный прототип. Эту возможность нельзя исключить даже при отсутствии доказательств, разумеется если нет опровергающих подобное предположение данных, тем более что имеется немало мифических персонажей, которые впоследствии оказались реальными людьми. И не только в истории шумеров.

В качестве тринадцатого правителя первой династии Киша «Царский список» называет Этану.

Этана, пастух, тот, кто вознёсся на небеса,

тот, кто объединил все страны,

стал царём и царствовал 1560 лет…

В этом коротком, словно взятом из сказки отрывке для историка наиболее интересны слова «стал царём». Эта формула употребляется в «Царском списке», как правило, в связи с основателями династий. Исходя из того, что она применена к Этане, Якобсен делает вывод, что этот правитель положил начало чему–то новому, необычному. По–видимому, существовало традиционное представление о том, что Этана был основателем династии. Что же касается его предшественников, названных в «Царском списке», то они скорее всего вымышлены компиляторами. Характерно, что эти не названные царями предшественники Этаны носят «звериные» имена семитского происхождения (Калбум — «собака», Калумум — «ягнёнок», Зукакипу — «скорпион»), связанные с магией и восходящие к эпохе формирования шумерской народности, к эпохе первобытнообщинного строя.

Для историков и исследователей шумерской культуры не менее интересен оборот: «тот, кто объединил все страны». Может быть, в этих словах выразились лишь благие пожелания позднешумерских историков и мыслителей, осознавших важность объединения страны, а может быть, они имеют отношение к первым попыткам консолидации ещё немногочисленных, но уже раздробленных сил, к попыткам создания единой государственной организации.

И, наконец, чрезвычайно заинтересовавшее историков культуры сообщение о «вознесении» Этаны на небо. Объяснение этого образа следует искать в поэмах и мифах как шумерских, так и аккадских. Согласно мифам, Этана задумал достать магическую траву, чтобы помочь рожающей жене. На крыльях могучего орла он взмыл высоко в небо. Когда орёл поднялся на такую высоту, откуда не видно было земли, объятый страхом Этана разжал руки и стал падать. Здесь текст обрывается… В этом мифе звучат мотивы, которые известны нам по более поздним легендам, например по легенде об Александре Великом. Он поднялся в небо на крыльях двух могучих голодных птиц, перед которыми на вытянутом копье он держал мясо. Вот какие удивительные ассоциации возникают в связи с коротеньким упоминанием о легендарном шумерском царе, пожелавшем взлететь на небо.

А вот что говорится в «Царском списке» о предпоследнем правителе этой династии (первой династии Киша. — Ред.):

Энмебарагеси,

тот, кто захватил в качестве трофея

оружие страны Элам,

стал царём и царствовал 900 лет…

Шумерологи спорят о том, как перевести этот отрывок: «оружие которого завоевало страну Элам» или «который при помощи оружия завоевал страну Элам». В любом случае смысл этих слов ясен: Энмебарагеси победил Элам.

Характерно, что и по отношению к этому правителю используется формула «стал царём», которая чётко выделяет его и ставит в особое положение.

После Энмебарагеси в течение 650 лет царствовал его сын Ака. Запомним это имя, потому что вскоре нам предстоит ближе познакомиться с этим легендарным правителем.

Киш был поражён оружием;

Его царство в Эанну было перенесено, —

рассказывается дальше в «Царском списке». Здесь, в Уруке,

Мескиаггашер,

Сын Уту, стал верховным жрецом

и царём и царствовал 324 года.

Таким образом, как сообщает «Царский список», основатель первой династии Урука был сыном бога солнца Уту, брата богини Инанны, культ которой получил широкое распространение именно в этом городе. Обратим внимание ещё на одно обстоятельство, упомянутое в приведённых выше строках: Мескиаггашер был одновременно верховным жрецом и царём. Может быть, в этих словах отражено положение дел в Шумере, где, как мы уже знаем, светская и духовная власть находилась в руках энси, или же они указывают на то, что правители Урука подавили своих конкурентов из других городов–государств. Загадочно звучат следующие слова, посвящённые этому правителю:

Мескиаггашер вошёл в море и вышел из него из–за гор.

Мы не знаем ни одного литературного произведения, в котором бы фигурировал Мескиаггашер, поэтому остаётся только предположить, что этот рассказ иллюстрирует верования шумеров и их представления об устройстве вселенной. Мескиаггашер — сын бога солнца, и его путешествие повторило ежедневный путь этого светила, которое вечером якобы опускается в море на западе, ночью проходит свой путь под землёй, а на следующий день, на рассвете, снова выходит из–за гор на востоке, чтобы явить миру свой светлый лик.

Энмеркар, сын Мескиаггашера,

царь Урука, тот, кто построил Урук,

стал царём и царствовал 420 лет.

В то время, когда отец Энмеркара пришёл к власти — по традиционным представлениям, он, несомненно, являлся основателем династии, так как был прямым потомком бога Уту, — города Урука ещё не было. Существовал только храм Эанна, вокруг которого строилось поселение. Эта гипотеза, предложенная Арно Пёбелем и принятая большинством исследователей, представляется наиболее убедительной. Кстати, и археологический материал подтверждает, что самым древним объектом в Уруке является храм. Итак, Энмеркар строит город. Говоря «строит», мы вовсе не имели в виду некое сверхъестественное действие правителя, как это бывает в связи с другими героями шумерских мифов. (В одном из вариантов «Царского списка», опубликованном Пёбелем, эта строчка звучит так: «тот, при котором был построен Урук».) Скорее всего, здесь содержится намёк на традиционное личное участие князя в строительстве города, известное нам по другим источникам.

<p>Эпос об Энмеркаре

Легендарный второй правитель Урука был одним из любимейших шумерских героев. С. Н. Крамер отмечает, что из девяти обнаруженных и расшифрованных шумерских героических поэм две посвящены Энмеркару, две — Лугальбанде (причём в одной из них опять–таки фигурирует Энмеркар) и пять — Гильгамешу. Забегая вперёд, скажем, что все три героя являются представителями первой династии Урука.

Попытаемся вслед за Крамером, который скопировал, прочитал и интерпретировал начертанный на глиняных табличках клинописный текст, разобраться в содержании героической поэмы об Энмеркаре, названной американским исследователем «Энмеркар и правитель Аратты». Она, несомненно, существовала в устной традиции уже несколько столетий до того, как была записана в начале II тысячелетия. Поэма об Энмеркаре — древнейшее произведение этого жанра в шумерской литературе. О том, насколько популярна она была, свидетельствует, в частности, тот факт, что обнаружено 20 табличек (и фрагментов) с её текстом. Самая полная из них — табличка, содержащая более 600 строк текста, разделённого на 12 столбцов, — хранится в Музее Древнего Востока в Стамбуле.

Велик и прекрасен Урук, велик и прекрасен Куллаб (Куллаб — пока ещё не идентифицированный город), расположенный поблизости от Урука и являвшийся частью этого города–государства. Некоторые исследователи считают, что это был район Урука, в котором находился храм Эанна, чем и объясняют особое отношение к нему. Эти города прекраснее, крупнее и могущественнее, чем Аратта — город, находившийся вдали от владений славного шумерского героя Энмеркара, сына бога Уту и брата богини Инанны. (Нас не должно смущать, что в эпосе Энмеркар — сын отца своего отца, а сестра его отца является также его сестрой. Ведь это легенда, у которой свои законы, а родство с богами лишь приумножает славу правителя.) Город–государство Аратта находился в Персии (Луристане) и был отделён от Урука семью горными хребтами. С самого начала существования Урука и Куллаба богиня Инанна относилась к ним более благосклонно, чем к Аратте, за что автор поэмы воздаёт ей хвалу. Однажды Энмеркар, «избранный светлым сердцем Инанны», обратился с мольбой к «своей госпоже, владычице доброй»:

О сестра моя Инанна! Сделай так, чтобы жители Аратты

Искусно выделывали золото и серебро для Урука,

Чтобы они приносили благородный лазурит, извлечённый из скал,

Чтобы они приносили драгоценные камни и благородный лазурит… (Пер. Ф. Л. Мендельсона)

Этими сокровищами жители Аратты должны украсить священный храм, который Инанна «избрала своим жилищем» и где Энмеркар будет возносить молитвы к своей богине.

Пусть Аратта подчинится Уруку,

Пусть жители Аратты

Принесут со своих высот горные камни

И построят для меня большой храм, большое святилище,

Воздвигнут для меня большое святилище, святилище богов,

Заставят признать мои божественные законы в Куллабе… (Пер. Ф. Л. Мендельсона)

Сокровища Аратты нужны не только для того, чтобы прославлять Инанну. Энмеркар намерен украсить драгоценными камнями Абзу, священный храм бога Энки в Эреду, чтобы он сверкал, «подобно светлой горе». Вот о чём просит царь богиню:

Когда я, находясь в Абзу, буду петь гимны,

Когда я принесу божественные законы из Эреду,

Когда я прославлю благородный сан владыки подобно…

Когда я возложу на себя корону в Уруке, в Куллабе,

Да будет… большого храма перенесено в гипар,

Да будет… гипара перенесено в большой храм,

И пусть народ взирает на это с восхищением,

И пусть Уту смотрит на это радостно! (Пер. Ф. Л. Мендельсона)

Намерения Энмеркара благородны, угодны богам. Ведь только ради их блага и славы хочет он подчинить себе Аратту, богатую строительным камнем и всевозможными металлами, которых так не хватает его родному городу. Выслушав слова Энмеркара, Инанна велит ему последовать её совету: послать в Аратту мудрого и красноречивого гонца, «великие слова мудрой Инанны как приказ пусть он понесёт!» Она обещает Энмеркару, что жители Аратты преклонят колени перед её царственным братом.

Энмеркар выбрал подходящего гонца, передал ему вещие слова божественной Инанны, приказал подняться на вершины и спуститься с гор на дорогу, ведущую в Аратту, и, представ перед царём Аратты, повторить полные угроз и заклятий его слова.

И вот посланец Энмеркара отправляется в путь и строго выполняет все наказы своего господина, которые тот получил от богини Инанны.

Устрашённый мощью великих гор,

Он пошёл по дороге, попирая прах.

Он преодолел пять хребтов, шесть хребтов, семь хребтов.

Он поднял взор и приблизился к Аратте,

Радостно вступил он на площадь дворца Аратты,

Восславил могущество своего царя

И почтительно передал слова, заключённые в его сердце. (Пер. Ф. Л. Мендельсона)

Вот что сказал посланец Энмеркара правителю Аратты:

Твой отец, мой царь, послал меня к тебе,

Господин Урука, господин Куллаба, послал меня к тебе.

После такого возвышенного вступления на вопрос правителя Аратты о цели его прихода посланец Энмеркара в ещё более изысканных выражениях описывает могущество своего господина. Он называет его «великим драконом Шумера», «овном, чья царственная мощь достигает крепостей горной страны». Подробно описав величие и могущество Энмеркара, гонец излагает суть его послания:

Я обращу в бегство жителей этого города, и они

разлетятся подобно птицам, покидающим своё дерево,

Я обращу их в бегство, и они улетят, как улетает птица в другое гнездо.

Я опустошу её [Аратту], как место…

Я разрушу без всякой пощады город,

И Аратта покроется пылью, как город, проклятый богом Энки.

Да, я разрушу город, и он обратится в ничто! (Пер. Ф. Л. Мендельсона)

Произнеся эти угрозы, посланец передаёт требование Энмеркара: подчиниться Уруку и заплатить дань. Однако правитель Аратты тоже объявляет себя любимцем Инанны и говорит, что святая Инанна, «царица небес и земли», «владычица всех божественных законов», покровительствует Аратте. Поэтому он отказывается уступить Энмеркару. Тогда гонец заявляет, что именно Инанна, которую Энмеркар сделал «госпожой Эанны» в Уруке, обещала Энмеркару господство над Араттой.

Правитель был удручён и огорчён глубоко,

Он не знал, что ответить, он долго искал ответ,

Он взглянул себе под ноги омрачённым взглядом и нашёл ответ. (Пер. Ф. Л. Мендельсона)

Повреждённый кое–где текст на табличке затрудняет понимание некоторых мест, которые явно противоречат друг другу. Так, в одном месте правитель Аратты предлагает решить вопрос поединком двух воинов, представляющих каждый свою страну, а в другом он готов подчиниться Энмеркару, поскольку Инанна лишила его своей милости, «взяла назад своё слово», но при условии, что тот пришлёт ему много зерна.

Выслушав ответ своего посланца и совершив ряд магических обрядов, Энмеркар обращается за помощью и советом к богине мудрости «всеведущей Нидабе». Затем он нагружает зерном вьючных животных и отправляет их в путь через семь гор. Караван ведёт посланец Энмеркара, которому поручено произнести речь, прославляющую могущество и славу Энмеркара, и потребовать у правителя Аратты сердолик и лазурит.

Из этого и следующего фрагмента поэмы явствует, если мы правильно понимаем текст, что во второй и в третий раз гонец везёт уже не устное распоряжение своего царя, а табличку с записанными на ней требованиями Энмеркара.

Правитель Аратты принимает гонца на площади перед своим дворцом. Народ Аратты, обрадованный тем, что получил зерно, согласен дать Энмеркару сердолик и поручить своим старейшинам построить ему храм. Однако правитель Аратты возражает. Провозгласив, в свою очередь, собственное могущество и славу, он буквально словами из послания Энмеркара ставит ему такие же точно условия: требует от него сердолик и лазурит.

Узнав об этом, Энмеркар вновь обращается за советом к богам и различным оракулам и совершает всевозможные магические обряды, среди которых особо важную роль играют манипуляции с тростником сушима, который он переносит «из света во тьму» и «из тьмы на свет», а когда «проходит пять лет, проходит десять лет», срезает этот тростник.

Затем царь Урука в третий раз отправляет посланца в Аратту. Однако на сей раз вместо ответа он вручает ему свой скипетр. Вид этого символа власти почему–то приводит в трепет правителя Аратты. Охваченный ужасом, правитель Аратты совещается со своим шатамму (советником) и горько жалуется на тяжёлое положение, в которое поставила его город немилость Инанны. Тем не менее, хотя он поначалу и был склонен выполнить требования Энмеркара, позднее по неизвестным нам причинам он меняет своё решение и снова предлагает Энмеркару выбрать «человека поединка», который должен помериться силами с его «человеком поединка». Таким образом «станет ясно, кто сильнее».

В ответ на это Энмеркар в четвёртый раз отправляет своего посланца в Аратту. Он принимает вызов правителя Аратты, но продолжает настаивать на том, чтобы ему были присланы золото, серебро и драгоценные камни для храма богини Инанны в Уруке. В противном случае он грозит сровнять Аратту с землёй.

В этом месте мы находим в эпосе вторичное упоминание о какой–то записи. Как полагают исследователи, Энмеркар, опасаясь, что его гонец не сможет повторить слишком длинное послание, вручает ему табличку с текстом.

Пока гонец дожидается ответа правителя Аратты, к тому приходит на помощь шумерский бог дождя и грозы Ишкур, который приносит в Аратту дикорастущую пшеницу и ещё какие–то зёрна (возможно, бобы). При виде пшеницы павший духом правитель Аратты воспрянул духом и заявил, что Инанна вовсе не отвернулась от Аратты и «свой дом из лазурита не покинула». Из–за пропусков в этой части эпоса и в особенности из–за повреждений в следующей невозможно понять, как развивались дальнейшие события, завершившиеся в конце концов тем, что народ Аратты всё–таки принёс в дар богине золото, серебро и лазурит и сложил всё это во дворе храма Эанна в Уруке.

Вторая поэма об Энмеркаре также повествует о переговорах между правителями Урука и Аратты. Долгое время был известен лишь довольно большой, почти в 100 строк, начальный фрагмент и отрывок в 25 строк, завершающий поэму. Однако настойчивые поиски неутомимых исследователей шумерских текстов увенчались успехом: во время раскопок 1951–1952 гг. в Ниппуре американской экспедицией были обнаружены две таблички, существенно восполнившие пробелы в тексте. Хотя интерпретация отдельных сюжетных линий ещё не доведена до конца, смысл этого произведения в основном уже ясен.

В отличие от первой поэмы во втором сказании об Энмеркаре правитель Аратты уже не выступает анонимно. Поэт называет его имя — Энсукушсиранна. Названы имена и других действующих лиц: «первого министра» (визиря или наместника) правителя Аратты зовут Ансиггариа, его высокого сановника, жреца «машмаша» — Ургирнунна, наместника Энмеркара — Наменнадума. Обращает на себя внимание тот факт, что поэт, согласно существовавшей в Шумере традиции, указывает время описанных в поэме событий. На основании анализа текста можно предположить, что дело происходило в те дни, когда царём всего Шумера был Эннамибарагга–Уту. Разумеется, эта попытка разместить во времени всё случившееся — не более чем поэтическая метафора, цель которой — придать повествованию характер подлинности. А может быть, Эннамибарагга–Уту — это ещё одно имя бога солнца, до сих пор неизвестное науке? Любопытно, что ни в одном из имеющихся в нашем распоряжении текстов не упоминается царь по имени Эннамибарагга–Уту. Конечно, перед нами лишь легенда, и всё же необходимо подчеркнуть, что безымянный автор, слагавший эту поэму спустя тысячу лет после описанных в ней событий, затрагивает проблему общешумерской власти. Зная, насколько строго шумерские авторы следовали традиции, трудно предположить, что поэт мог допустить столь существенные искажения. Если же это вымысел, то он должен был возникнуть задолго до появления на свет людей, записавших текст этой поэмы на глиняной табличке.

В поэме, которую мы назовём «Энмеркар и Энсукушсиранна», рассказывается о том, как правитель Аратты отправил посланца к царю Урука Энмеркару с требованием, чтобы тот признал его гегемоном и «переселил» богиню Инанну в Аратту. Возмущённый Энмеркар с презрением выслушивает вызов своего противника и в пространном послании, объявив себя любимцем богов, заявляет, что Инанна останется в Уруке. Кроме того, он требует, чтобы Энсукушсиранна признал себя вассалом Урука. Тогда правитель Аратты созывает своих старейшин, чтобы выслушать их мнение о том, как ему поступить. Предложение подчиниться Уруку он с негодованием отвергает. На помощь правителю Аратты приходит жрец «машмаш», который говорит, что готов переплыть «реку Урука», чтобы покорить все страны, «верхние и нижние (т. е. северные и южные), от моря до кедровых гор» и возвратиться к Аратту с доверху нагруженными кораблями. (Эти слова скорее всего — анахронизм: в те легендарные времена сеть ирригационно–судоходных каналов в лучшем случае только начинала создаваться и до Аратты, даже если она находилась где–то в верхнем течении Диялы, никакие корабли не могли дойти.) Обрадованный Энсукушсиранна даёт жрецу 5 мин золота, 5 мин серебра и всё необходимое дорожное снаряжение.

По прибытии в Урук — в тексте нет описания этого путешествия — «машмаш» входит в священный хлев, где стоят корова и козёл богини Нидабы. Там он беседует с коровой:

— О корова, кто пьёт твои сливки, кто пьёт твоё молоко?

— Нидаба пьёт мои сливки,

Нидаба пьёт моё молоко,

Моё молоко и сыр…

Приносят, как подобает, в большие пиршественные залы, в залы Нидабы.

Я хотела бы давать свои сливки… из священного хлева,

Я хотела бы давать своё молоко… из овчарни,

Верная корова, Нидаба — возлюбленное чадо Энлиля… (Пер. Ф. Л. Мендельсона)

«Машмаш» уговаривает корову не давать больше своё молоко и сливки божественной Нидабе. Жрецу удаётся уговорить и козла Нидабы, и в результате все хлева и овчарни Урука приходят в запустение. Великое горе охватило рыдающих пастухов, которых покинули их помощники. В этот момент появляются два пастуха богини Нидабы — Машгула и Урэдинна, «сыновья одной матери». Они выслушивают совет бога Уту и с помощью Матери Сагбурру расстраивают злые козни жреца.

Они вдвоём [Машгула и Урэдинна] бросили владыку в реку,

Но «машмаш» вызвал из воды большую рыбу «сухур».

Тогда Мать Сагбурру вызвала из воды птицу…

Птица… схватила рыбу «сухур» и унесла её в горы.

Второй раз они бросили владыку в реку,

Но «машмаш» вызвал из воды овцу с ягнёнком.

Тогда Мать Сагбурру вызвала из воды волка,

Волк схватил овцу и ягнёнка и унёс их на широкую равнину.

В третий раз они бросили владыку в реку,

Но «машмаш» вызвал из воды корову с телёнком.

Тогда Мать Сагбурру вызвала из воды льва,

Лев схватил корову с телёнком и унёс их в заросли тростника.

В четвёртый раз они бросили владыку в реку,

Но «машмаш» вызвал из воды дикого барана.

Тогда Мать Сагбурру вызвала из воды барса,

Барс схватил дикого барана и унёс его в горы.

В пятый раз они бросили владыку в реку,

Но «машмаш» вызвал из воды молодую газель.

Тогда Мать Сагбурру вызвала из воды зверя «гуг»,

Зверь «гуг» схватил молодую газель и унёс её в чащу леса. (Пер. Ф. Л. Мендельсона)

Потерпевшего поражение жреца охватывает ужас: он «почернел с лица, ибо замысел его не удался». Мать Сагбурру осыпает его насмешками, издевается над его глупостью. Он умоляет её отпустить его с миром в Аратту и обещает за это петь там гимны в её честь. Но Мать Сагбурру не желает его слушать, убивает «машмаша» и бросает его труп в Евфрат.

Напуганный таким оборотом дела и неудачей своего «машмаша», Энсукушсиранна отправляет в Урук гонца, который передаёт Энмеркару слова своего господина:

О ты, любимец Инанны, ты один достоин славы,

Инанна правильно избрала тебя для своего святого лона.

От нижних [земель] до верхних ты один властитель, а я лишь иду за тобой,

С самого зачатия я не был равен тебе, ты — мой «старший брат»,

Я никогда не смогу с тобою сравниться! (Пер. Ф. Л. Мендельсона)

В третий раз мы встречаемся с Энмеркаром в поэме, главным героем которой является Лугальбанда, преемник Энмеркара в Уруке. Текст этого произведения запутанный, трудный для понимания. Оказавшись в далёкой стране Забу, Лугальбанда горячо желает вернуться в свой родной город Урук. Ради этого он старается завоевать расположение и добиться поддержки могущественной птицы Имдугуд, которая определяет судьбы людей и всего живого и выносит каждому окончательный приговор. Её решения никто и ничто не в силах изменить. Однажды, воспользовавшись отсутствием Имдугуд, Лугальбанда приближается к её гнезду и щедро одаривает её птенцов жиром, мёдом и хлебом, подкрашивает им лица и надевает на головы короны «шугурра». Увидев, какие божественные почести оказаны её детям, Имдугуд обещает помощь и покровительство тому, кто это сделал, будь то бог или человек. Лугальбанда предстаёт перед могущественной птицей, и та восхваляет его доброе имя, называет героем, благословляет в путь, предсказывая благополучное путешествие, и даёт ряд советов, которые он должен сохранить в тайне. Друзья Лугальбанды, узнав, что он отправляется в Урук, предостерегают его. Это дорога, с которой нет возврата, говорят они. Ни одному человеку не удалось преодолеть высокие горы и переправиться через ужасную реку Кур. Иными словами, путь из Забу в Урук пролегал через царство мёртвых.

Неустрашимый Лугальбанда не послушался друзей. Воспользовавшись добрыми советами Имдугуд, он преодолевает трудности и всевозможные препятствия и благополучно добирается до Урука.

А в это время правитель Урука Энмеркар пребывает в глубокой скорби: люди Марту осадили Урук и грозят захватить его. Никто из подданных Энмеркара не решается пойти в Аратту, чтобы передать сестре Энмеркара, богине Инанне, его просьбу о помощи. За это трудное и опасное дело берётся Лугальбанда. Он обещает в одиночку совершить это трудное путешествие и сохранить от всех тайну. После множества приключений, преодолев семь горных хребтов, герой приходит в Аратту и передаёт богине слова Энмеркара. В советах Инанны своему брату Энмеркару почти ничего невозможно понять: в них нет ни слова о военной помощи; Инанна говорит о каких–то необыкновенных рыбах, о кувшинах, о мастерах по обработке металла и камня, которых он должен пригласить в свой город. Но каким образом всё это поможет Энмеркару — неясно.

<p>Герои ищут металлы, строительный камень и пр.

Таковы три поэмы, в которых фигурирует правитель Урука Энмеркар. Вполне возможно, что в этих произведениях отразились реальные события, имевшие место в период археологической культуры Урука (IV–III тысячелетия до н. э.). Это подчёркивает и весьма осторожный в выводах Хартмут Шмёкель. Вот что он пишет: «Может быть, это и в самом деле облечённый в форму легенды рассказ о каком–то из шумерских правителей эпохи Урук IV».

Героические сказания об Энмеркаре, несомненно, возникли в различные эпохи. Поэма «Энмеркар и правитель Аратты», по–видимому, древнейшая из них. Она наиболее строга по форме и менее других загружена сказочно–поэтическими образами, особенно по сравнению со второй поэмой, которая содержит мотив, известный по многим сказкам и мифам, созданным спустя многие тысячелетия, — мотив борьбы между злыми и добрыми волшебниками, которые сражаются друг с другом при помощи заколдованных зверей, птиц и т.д. Во всех трёх поэмах повествуется о соперничестве между Уруком и Араттой. Об Аратте поэт рассказывает как о государстве, славящемся своими богатствами — всевозможными металлами и строительным камнем, но бедном продуктами сельского хозяйства. Известно, что в Двуречье не было ни строительного камня, ни месторождений металлов и шумерам приходилось всё это привозить издалека. Поэтому естественно, что торговля являлась решающим фактором существования и развития отдельных городов–государств и всей страны. Археологические данные показывают, что торговый обмен осуществлялся уже на заре истории Шумера, в те времена, когда из каменных блоков возводились первые святилища.

Анализируя состояние шумерской экономики и проблему сырья, необходимого для её развития, автор «The History of Маn» Карлтон Кун выдвинул предположение, что шумерам к моменту их появления в Месопотамии были уже известны такие металлы, как золото и серебро, и они уже открыли секрет выплавки бронзы. В нашем распоряжении имеется множество доказательств очень раннего использования шумерами металлов. По мнению Карлтона Куна, ввозившееся в Шумер олово скорее всего добывалось в горных районах Кавказа, в Северном или Восточном Иране. Сирию он исключает по следующим соображениям: если бы шумеры знали о существовании сирийских месторождений олова, это было бы известно и египтянам, в эпоху Древнего царства вывозившим из Сирии кедровое дерево. Итак, древнейшие торговые пути, по которым в древний Шумер поступали металл, строительный камень и ценные минералы, вели на север или восток. (Так, широко применявшийся в Шумере обсидиан ввозился из Армении, лазурит — из Ирана или Афганистана. Известняковые блоки доставлялись из Аравийской пустыни, с отрогов Заїра или из Луристана.)

Проблема сырья, и прежде всего материалов, необходимых для строительства и украшения храмов — «домов бога», была одной из центральных проблем, которые пришлось решать шумерам уже в первые годы формирования их государства. Это и нашло отражение в их первой эпической поэме. Ведь конфликт между Уруком и Араттой возник именно из–за того, что шумеры хотели получить у Аратты необходимые им строительный камень, драгоценные металлы и минералы. Если опустить в рассказе об Энмеркаре и правителе Аратты сказочную оболочку и естественные во всяком поэтическом произведении сюжетные напластования, то перед нами возникнет сухой и деловой отчёт о переговорах, связанных с обменом товарами. Шумеры вывозили в далёкий Луристан хлеб, а ввозили строительный и отделочный камень. Отношения между партнёрами по торговле не всегда складывались благоприятно. Наверняка каждый из них пользовался случаем, чтобы надуть другого. Может быть, легенда закрепила как раз такую попытку мошенничества со стороны правителя Аратты, который, получив из Урука хлеб, отказался заплатить за него камнем, в связи с чем состоялся обмен угрозами? (Здесь, как и после других подобных догадок, опирающихся на тексты шумерских эпических сказаний, поставим знак вопроса.) Но разве подобает поэтам слагать стихи о поспоривших купцах? Это было бы недостойным занятием. Поэтому приходилось прозаическим событиям придавать поэтический, героический ореол.

Что касается истоков шумерской эпической поэзии, возможны и другие толкования, одно из которых наиболее полно и чётко изложено Крамером. В своих рассуждениях Крамер опирался на разработанную рядом учёных, и прежде всего английским исследователем М. Чадвиком, теорию так называемого «героического века». Согласно этой теории, эпические сказания о героях, созданные разными народами и в разные периоды, отнюдь не являлись лишь плодом воображения поэтов. В них отразились важнейшие общественно–политические процессы того времени. Создатели теории «героического века» на многочисленных примерах показывают, что в героическом эпосе находят отображение события, происходившие в эпоху переселений народов, нашествий нецивилизованных, варварских племён на высокоразвитые государства, создания новых обществ и государств на развалинах прежних, погибших. Наиболее известные примеры: вторжение ахейцев в Грецию, арийцев в Индию, завоевания германцев в Европе. Как ни далеки во времени и пространстве эти три «героических периода», они, как подчёркивает Чадвик, отличаются одними и теми же характерными особенностями: сходным общественным строем и политической организацией, аналогичными элементами культа антропоморфных божеств, тождественными эстетическими концепциями и т. д. Каждая из этих героических эпох рождала поэтические по форме героические сказания, которые восхваляли многочисленных правителей маленьких государств, воспевали необычайные подвиги героев. Эти поэмы, предназначавшиеся для пения или торжественной декламации во время пиров и застолий при княжеских и царских дворах, являлись достоянием всего народа. По прошествии веков они были записаны с изменениями, сокращениями и дополнениями и таким образом сохранились для последующих поколений. В древнейших прототипах, на столетия опередивших письменные версии, отразилось стремление прославить завоевателей, поставить варваров в один ряд с высокоцивилизованными народами, на которых они обрушили свою военную мощь.

Насколько справедлива эта теория и в какой мере она помогает понять и интерпретировать определённые исторические процессы — это вопрос, выходящий за рамки наших рассуждений. Мы заговорили о гипотезах Чадвика и других историков лишь потому, что Крамер, выдающийся исследователь, переводчик и интерпретатор шумерских эпических поэм, распространил концепцию «героического века» и на Шумер. Исходя из анализа эпических поэм, как описанных выше, так и тех, с которыми мы познакомимся в последующих главах, Крамер утверждает, что «героический век» Шумера совпал с эпохой переселения этого народа. При этом он исходит из предположения, о котором говорилось выше, что шумеры прибыли в Месопотамию, когда там уже существовало достаточно сильное государство, стоявшее на более высоком уровне цивилизации. Шумеры, поселившиеся на окраинах этого государства (согласно одной из теорий, часть шумеров прибыла морским путём, а другая — сухопутным; первая, по–видимому, осела в Южной Месопотамии, а вторая — на северных и северо–восточных границах Двуречья), стали служить наёмниками. Когда пришельцы научились у местных жителей военному искусству, переняли некоторые достижения культуры, они вторглись в глубь их государства и, завоевав его, создали собственные небольшие города–государства, рвущиеся к обогащению, к захватам новой добычи и новых земель. Всё это отразилось в поэтических сказаниях того времени, составивших шумерский героический эпос.

О чём бы ни говорили различные гипотезы, всех их объединяет одно — желание проникнуть в тайну происхождения шумеров и их появления в Месопотамии. Что же касается героической поэзии шумеров, то как в поэмах об Энмеркаре и Лугальбанде, так и в сказаниях о Гильгамеше нельзя не видеть отражения определённых исторических событий, среди которых ведущее место занимали торговля, дружеские связи и вооружённые столкновения шумеров с другими, подчас весьма отдалёнными странами и народами. В этих поэмах содержится также немало сведений о жизни и обычаях древнего Шумера. Например, мы узнаём из них о зависимости всех политических мероприятий от ворожбы, предсказаний, о существовании такого института, как совет старейшин, — пережитка родового строя, о практическом использовании письма. (Вспомним, что в первой поэме об Энмеркаре содержится указание на то, что именно в связи с торговым конфликтом возникла необходимость записать очередное послание Энмеркара. Вспомним, кстати, и о дикорастущей пшенице, которую бог Ишкур принёс правителю Аратты, — разве не звучит это как ироническое напоминание о том, что жители Аратты ещё не умели обрабатывать землю, тогда как шумеры уже были превосходными земледельцами?)

Но вернёмся к «Царскому списку». После Энмеркара и Лугальбанды (о последнем говорится, что он царствовал 1200 лет) к власти пришёл «божественный Думузи», с которым мы познакомимся ближе, когда перейдём к анализу религии шумеров (с именем этого правителя связан культ умирающего и воскресающего бога, принятый во многих религиях).

Когда Думузи после 100 лет царствования был низвергнут своей божественной супругой Инанной в шумерский Аид — Кур, «страну без возврата», правителем Урука стал Гильгамеш — отец которого был демоном–лиллу — верховный жрец «Куллабы», царствовавший 126 лет.

О Гильгамеше мы ещё не раз будем говорить. Сейчас остановимся лишь на его необычном происхождении: его отцом был демон, стоящий высоко в иерархии этого рода сверхъестественных существ. Согласно шумерским верованиям, подобные демоны могли являться к женщинам и тайно их оплодотворять. Матерью Гильгамеша, по–видимому, была почитавшаяся в Куллабе богиня Нинсун. Об этом говорится в некоторых источниках, в частности в надписи царя Утухенгаля.

Сын Гильгамеша царствовал уже только 30 лет. Время правления остальных шести представителей первой династии Урука тоже укладывается в нормальные временные рамки (от 6 до 36 лет). Учёные предполагают, что подобная резкая перемена объясняется тем, что события и люди этого периода, не столь отдалённого для авторов первых династических списков, были им лучше известны. Шумеры, которые не имели представления об истории, не говоря уже о доистории (в нашем понимании), тем не менее понимали различие между древнейшими полулегендарными правителями и их позднейшими преемниками.

<p>Ошибки копировальщиков и необычайные открытия учёных

Здесь мы ещё раз прервём изучение «Царского списка» и познакомимся с одним из наиболее ярких эпизодов в истории изучения Шумера. Долгое время все перечисленные в «Царском списке» династии считались легендарными. Исследователи не допускали и мысли о том, что хоть один из названных в «Списке» правителей — даже если годы его царствования умещались в рамки человеческой жизни — мог существовать на самом деле. Смельчаков, которые решались высказывать подобные предположения, считали чудаками или безумцами. Месанепада, разумеется, тоже причислялся к категории мифических царей. И вот ;во время одной из археологических экспедиций при раскопках в Телль–эль–Обейде Леонард Вулли обнаруживает храм богини–матери Нинхурсаг. Храм вызывает восхищение. Всё в нём величественно и прекрасно: и широкие лестницы, ведущие на террасу, и великолепный портик, открывающий вход во внутренние помещения, и деревянные, обшитые листовой медью колонны, и стены, украшенные мозаикой, рельефами и барельефами, изображающими сцены охоты и культовые обряды. В щебне, скопившемся за тысячелетия во внутренних помещениях храма, обнаружены прекрасные произведения шумерского искусства: фигурки, статуэтки, украшения, среди которых оказалась небольшая бусинка с выгравированным на ней никому не известным именем «Аанепада». Кем был этот таинственный даритель, не забывший увековечить на бусине своё имя? Не он ли основал храм? Подобное предположение казалось заманчивым, но не было ли оно слишком смелым? Упорные поиски привели к результатам, которые потрясли даже привыкшего к сенсационным открытиям Вулли. Вскоре после находки бусины археологи раскопали табличку из известняка с надписью, заставившей учёных пересмотреть свои представления о том, что следует считать «легендарным» и что достоверным в истории Шумера.

Аанепада, царь Ура, сын Месанепады, царя Ура,

воздвиг сие для своей владычицы Нинхурсаг.

Поскольку имя Аанепады не значилось в царских списках, учёные заключили, что копировальщик, пользовавшийся династическим списком Ура, составляя свою компиляцию, имел перед глазами табличку с неясным текстом. Не будучи в состоянии прочитать, кто был преемником Месанепады, он приписал этому царю 80 лет правления, а внука его сделал сыном. Первоначально этот отрывок должен был выглядеть так:

…и царствовал 80 — х лет

Аанепада,

сын Месанепады,

царствовал х лет.

Эта находка не только показала, что в Шумере действительно жил и царствовал правитель по имени Месанепада, но и что в тексте «Царского списка» имеются пропуски. Вероятно, не в одном этом случае копировальщики конца III тысячелетия пользовались испорченными оригиналами или не могли прочитать более старый вариант клинописи.

Прошло несколько лет, и в Уре были найдены новые доказательства царствования Месанепады. Теперь на основании ряда надписей мы знаем, что у него была жена по имени Нинтур. Существует предположение, что сын Месанепады, Мескиагнуна (царствовавший 36 лет), имя которого в «Царском списке» следовало непосредственно за именем отца, в действительности был его вторым сыном и преемником своего старшего брата.

Итак, мы оказались в Уре, в третьей после потопа столице Шумера, городе, который принёс исследователям необычайно богатый исторический материал, открывший перед нами одну из интереснейших страниц истории этого государства. Позднее мы будем говорить о величии и роскоши этого города, о его царях и простых гражданах.

Нам уже известно, что отдельные династии («Царскому списку» в этом смысле нельзя доверять) царствовали в одно или приблизительно в одно и то же время, что каждая из них правила каким–либо одним городом–государством. Попытки захватить господство над всем Шумером, несомненно, предпринимались, но ни разу не увенчались успехом. Установить абсолютную и относительную хронологию Шумера, в особенности для первой половины III тысячелетия до н. э., неимоверно трудно. На помощь приходит шумерская литература. Исследуя тексты героических поэм и сопоставляя полученные выводы с династическими списками, шумерологи устанавливают, какие именно правители царствовали одновременно. Чрезвычайно интересной в этом смысле оказалась поэма, известная под названием «Гильгамеш и Ака из Киша».

В результате анализа этого произведения стала очевидной синхронность Гильгамеш — Ака, а это значит, что время правления первой династии Киша и первой династии Урука отчасти совпадает.

<p>Поэма о Гильгамеше, табличка из Туммаля и хронология

Прежде чем решать сложные историко–хронологические ребусы, разберёмся в содержании поэмы «Гильгамеш и Ака», познакомимся с её героями — Акой, последним правителем первой династии Киша, и Гильгамешем, пятым царём первой династии Урука. Сам факт, что оба героя стоят рядом в поэме, наводит на мысль, что они и жили одновременно, а не с интервалом в две тысячи лет, как сказано в «Царском списке». Вначале, однако, не это привлекло внимание исследователей к поэме, самой короткой в шумерской литературе (она насчитывает всего 115 строк). Восстановленная по одиннадцати табличкам, большинство из которых найдено при раскопках в Ниппуре, и записанная, как и другие тексты, в начале II тысячелетия до н. э., эта поэма, несомненно, была известна шумерам значительно раньше.

Послы Акки, сына Энмебарагеси,

Из Киша к Гильгамешу в Урук явились.

Гильгамеш перед старейшинами своего города

слово положил, речь держит. (Пер. И. Т. Каневой)

Так начинается поэма. Требования Аки, опущенные поэтом, по–видимому, носили характер ультиматума: Урук должен подчиниться власти Киша. Претензии Аки возмутили Гильгамеша. Произнеся какую–то речь, точно перевести которую не удалось, он созывает старейшин города и обращается к ним с речью:

«…дому Киша пусть мы не покоримся, оружие[м] да поразим!»

Собрание старейшин его города Гильгамешу отвечает:

«Дому Киша пусть мы покоримся, оружие[м] не поразим!»

Гильгамеш, верховный жрец Куллабы,

совершающий геройские подвиги для Инанны,

слова старейшин своего города к сердцу не принял.

Во второй раз Гильгамеш, верховный жрец Куллаба,

перед гражданами своего города слово положил, речь держит:

«Дому Киша пусть вы не покоритесь, оружием да поразим!»

Собрание граждан его города Гильгамешу отвечает: «О стоящие, о сидящие,

вместе с сыном военного вождя сражающиеся,

отправляющиеся в поход верхом на ослах, [все], кто имеет для этого силу,

к дому Киша пусть вы не склонитесь, оружие[м] да поразим!»

Урук, создание богов великих, Эанну, храм, спустившийся с неба,

части которого сделали великие боги,

великую стену, касающуюся тучи, величественный покой, установленный Аном,

ты охранял, ты — военный вождь, герой.

Завоеватель, князь, возлюбленный Аном,

его [Аки] выхода как он может испугаться?

Войско их мало, задние ряды его рассеиваются. Эти люди не подумали [?] (Пер. И. Т. Каневой)

Эти слова порадовали сердце Гильгамеша, придали ему отваги. Призвав своего друга и слугу Энкиду (с последним мы познакомимся ближе по другой поэме о Гильгамеше), он говорит ему:

Теперь мотыгу (?) сила битвы пусть заменит,

оружие битвы на бок твой пусть вернётся,

блеск славы пусть оно создаёт!… (Пер. И. Т. Каневой)

Гильгамеш уверен, что, охваченный страхом, враг будет побеждён, его мечты развеются и планы рухнут.

Не прошло пяти дней, не прошло десяти дней,

[воины] Аки, сына Энмебарагеси,

Урук окружили; разум Урука смешался. (Пер. И. Т. Каневой)

Тогда Гильгамеш обращается к воинам Урука, прося их выбрать героя, который вступит в единоборство с Акой. На призыв царя откликается воин по имени Бирхуртур: он готов отправиться к Аке, чтобы помешать его намерениям. Не успел Бирхуртур выйти за городские ворота Урука, как его схватили воины Аки. Они избили героя и лишь после этого привели к своему правителю. Далее следует несколько чрезвычайно запутанных и стилистически сложных фраз, перевод и интерпретация которых очень трудны, а они как раз и содержат ключ к пониманию дальнейших событий, в частности, почему Ака снял осаду. Наконец на городской стене появляется сам Гильгамеш. В своей речи, обращённой к врагу, он превозносит величие и славу Урука, отдавая вместе с тем дань уважения Аке. Заканчивается поэма восхвалением Гильгамеша.

Поэма «Гильгамеш и Ака» привлекла внимание учёных прежде всего тем, что в отличие от других шумерских произведений такого рода в ней говорится только о людях и полностью отсутствуют какие–либо сверхъестественные существа. Содержание её реалистично, почти без фантастического элемента. Исследователь находит в этом историко–героическом эпосе немало ценнейшей информации о шумерском обществе; например, уже в глубочайшей древности правитель города–государства обсуждал некоторые вопросы не только с советом старейшин, но и с «советом мужей города», т. е. с воинами. С. Н. Крамер придаёт этому факту огромное значение. Он считает, что здесь мы сталкиваемся с древнейшей в истории человечества «парламентарной демократией». По мнению Крамера, совет старейшин может быть приравнен к сенату, а «совет мужей» — к нижней палате парламента. В «совете мужей» заседали представители различных социальных слоёв общества («стоящие», «сидящие» и пр.), способные носить оружие. Как полагает Крамер, рассказ о шумерском парламенте нельзя считать анахронизмом, т. е. перенесением известных автору из личного опыта учреждений, понятий, институтов в эпоху, о которой говорится в поэме, поскольку в то время, когда она записывалась, подобных учреждений не было. Этот «двухпалатный парламент» имел своеобразную структуру: правитель, недовольный решением совета старейшин, мог обратиться к «совету мужей». По–видимому, совет старейшин, унаследованный от родо–племенного строя, имел меньше прав, чем «совет мужей», на который опирался и с чьей помощью создавал своё могущество правитель государства.

В поэме представляет интерес упоминание о городских стенах. То были, как мы видим, беспокойные времена. Отдельные небольшие шумерские княжества вели себя по отношению друг к другу в высшей степени агрессивно, и их правителям приходилось думать не только о нападении на соседей, но и о защите своих владений. Они старались сделать как можно более затруднительным доступ неприятеля к городу — сердцу маленького государства. Вот почему при раскопках археологи обнаруживают остатки оборонительных стен почти во всех шумерских городах. Правда, в большинстве случаев эти стены были воздвигнуты позже. Содержащийся в вавилонской, т. е. в гораздо более поздней, версии «Эпоса о Гильгамеше» рассказ о строительстве в Уруке городских стен в годы царствования Гильгамеша долгое время считался легендарным, тем более что сам Гильгамеш представлен в этом произведении полубогом–получеловеком. Между тем в 1934–1935 гг. в Уруке вела раскопки немецкая археологическая экспедиция. Археологам повезло: они увидели остатки давно разрушенных городских стен. Это были те самые городские стены, которые в 1849 г. так удивили и восхитили Лофтуса, не предполагавшего, что перед ним древнейшее оборонительное сооружение Месопотамии. Немецким учёным удалось сфотографировать то, что они увидели, и точно определить, как именно располагались городские укрепления. Это было весьма внушительное сооружение: двойная стена, окружавшая не только храм и жилые постройки, но и сады, поля, луга, тянулась на 9,5 км. В северной и южной её частях имелись ворота шириной 3,5 м с прямоугольными башнями. 800 полукруглых оборонительных башен, отстоявших друг от друга на 10 м, делали стену толщиной в 5 м почти неприступной. Последующие поколения поражались грандиозности этих сооружений, которые, в их представлении, мог построить бог или полубог. Трудно сказать, только ли при Гильгамеше проводилась эта гигантская работа, на которую, несомненно, были брошены все силы государства, или укрепления возводились и при других правителях. Важно то, что они были построены в XXVII в. до н. э., т. е. в то время, когда Гильгамеш, согласно эпосам, мог жить и царствовать в этом городе. Следовательно, не одни лишь речи отважного Бирхуртура заставили Аку снять осаду: неприступные стены, которые не могли не произвести на Аку известного впечатления, сыграли здесь не последнюю роль.

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog http://ufoseti.org.ua