Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Мариан Белицкий Шумеры. Забытый мир

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|

Вернёмся на триста лет назад. Мы в Лагаше. Идёт 2350 год до н. э. После периода процветания и славы, когда правители этого города–государства властвовали над всем Шумером, наступили тяжёлые времена. Властолюбивые, рвущиеся к новым завоеваниям, ненасытные правители Лагаша довели своих подданных до полной нищеты. Подати растут, налоги увеличиваются, никто не уверен в завтрашнем дне. Богачи притесняют бедняков. У сборщиков налогов слишком длинные и цепкие руки. Всё, даже богатства храмов, захвачено царями. И тогда (как пишет автор уже известной нам надписи)

…Когда бог Нингирсу, витязь бога Энлиля, Уруинимгине царство Лагаша передал… власть его установил. Божественные решения прежние он [т. е. Уруинимгина] к ним [т. е. людям] приложил, слово, которое царь его Нингирсу ему сказал, он установил.

Первый царь–реформатор в истории человечества, Уруинимгина, «восстановил свободу» и силой установленных им законов сделал так, что ни один «жрец снабжения в сад матери бедняка не вхаживал», сделал так, что, если «сын бедняка закинет сеть, никто не заберёт его рыбу».

Он приказал детей Лагаша от… грабежа, убийства, разрушения дома освободить (букв, «очистить»), право их создал. Чтобы сирота [и] вдова мужу, силу имеющему, не предавались, с богом Нингирсу Уруинимгина слово это установил.

Как много общего в этих словах со словами вступления к кодексу Ур–Намму! И хотя у нас нет прямых оснований считать, что Уруинимгина из Лагаша составил свод законов, мы можем с полным правом утверждать, что он был законодателем и поборником справедливости, и притом скорее всего первым в истории Шумера.

На основании прочитанных документов — надписей царей, мифов, эпических сказаний и пр. — создаётся впечатление о шумерах как о народе, приверженном правде, добру и справедливости, истине и добродетели, закону и порядку и осуждающем всё, что этому противоречит. Это, правда, проявлялось не столько в их повседневном поведении, о котором мы, по существу, не так уж много знаем, сколько в официальных декларациях царей, настойчиво подчёркивавших тот факт, что именно они устанавливают законы, укрепляют порядок, согласие и справедливость в стране, защищают слабых от притеснений сильных, бедных от произвола богатых, искореняют преступников, воров и угнетателей. Приведённые выше фрагменты гимна Нанше (текст этого документа, давно уже найденного в Ниппуре, был составлен на основании девятнадцати табличек и фрагментов и прочитан лишь в 1951 г.) выдвигают эту богиню в число главных богов древнего Шумера. Она изображена в этом гимне как покровительница слабых, утешительница вдов и сирот, защитница обездоленных. Более того, в её власти «превратить сильных в слабых». А это могут только главнейшие боги. Законодательная деятельность правителей Лагаша, которому покровительствовала богиня Нанше, была особенно активной и распространяла своё влияние на другие города Шумера.

Итак, шумерские цари были владыками, законодателями и судьями. О том, что в далёком прошлом правитель Шумера выполнял и функции судьи, свидетельствуют мифы — самые древние документы. В них, например, бог войны и охоты, сын Энлиля Нинурта, именуется «судьёй». В мифах обиженные приходят с жалобами к правителю, который должен помочь восстановить справедливость. В одном из мифов говорится:

Как Баба [богиня–покровительница города Лагаша]

старается быстрее донести просьбы к царю,

Как Нинурта, владыка, сын Энлиля, изрекает приговоры…

В другом мифе Нинурта, празднуя победу над злым демоном Асагом, «судит» те силы, которые помогали Асагу, и тем самым упрочивает своё положение «судьи». В роли «судей» выступают и Уту, и другие божества–покровители различных шумерских городов.

Однако оставим небеса и мифы и вернёмся на землю в ту эпоху, когда число подданных шумерских царей возросло и круг их обязанностей расширился настолько, что они уже не могли выполнять функции судей.

Шумеры уважали и чтили традицию. Они неохотно меняли однажды установленное и были убеждены, что созданная ими на протяжении тысячелетней истории цивилизация существовала вечно в неизменной, ниспосланной богами форме. Не будем оспаривать наивных представлений шумеров о ходе истории. Но не согласиться с ними — и не столько с ними, сколько со специалистами–шумерологами — относительно того, что известные по документам последних веков III тысячелетия обычаи основаны на уходящей в глубь столетий традиции, мы не можем. То же следует сказать о законодательстве и судопроизводстве.

Итак, верховным судьёй в городах–государствах Шумера был царь. И хотя правители теперь практически не вершили суд, а судебный процесс от имени энси согласно традиции и действующим законам вели специально назначенные для этого судьи, в определённых случаях без санкции энси приговор не мог быть исполнен. Например, как явствует из текстов, относящихся ко времени царствования Уруи–нимгины, правители города Лагаша постановили, что решение о разводе может войти в силу только после утверждения его царём или его наместником. Такая традиция существовала в некоторых городах, в случаях продажи свободного человека в рабство.

Приговор, вынесенный или утверждённый энси или царём, считался окончательным и обсуждению не подлежал. В одной из надписей Гудеа говорится: «Месть и проклятие богов обрушатся на того, кто осмелится нарушить приговор владыки». Среди многочисленных судебных документов эпохи третьей династии Ура, когда система судопроизводства достигла наивысшего развития, попадаются судебные протоколы с пометкой: «Судебное постановление утверждено царём».

<p id="_Toc204068959">Благодаря судебному архиву в Лагаше

Обнаруженные в Лагаше судебные документы представляют собой бесценный материал не только для юристов, но и для социологов, историков, этнографов. Знаменитый «Холм табличек» оказался неисчерпаемой сокровищницей текстов самого разнообразного содержания, в том числе судебных протоколов и приговоров. По–видимому, в Лагаше находился судебный архив — хранилище этих документов. Архивное дело тоже имело в Шумере длительную и славную традицию. Протоколы и документы, приведённые в порядок и систематизированные, были сложены не как придётся, а в определённой последовательности, согласно установившемуся обычаю. При раскопках обнаружены не только юридические документы, но и, как бы мы их сейчас назвали, «картотеки», содержавшие перечни документов, расположенных в соответствии с датами их написания.

Судебные протоколы и тексты приговоров, как правило, начинались словом «дитилла», что означает «решённое дело», «окончательный приговор». Этот термин, известный нам главным образом по документам эпохи третьей династии Ура, несомненно, существовал много раньше. Скорее всего, он использовался уже в глубокой древности. Традиция сохранила его надолго: это шумерское слово, написанное по–аккадски, мы встречаем в табличке эпохи Нарам–Суэна.

Первый шумерский судебный документ, начинающийся словом «дитилла», был прочитан, переведён и опубликован в 1900 г. Ж.–В. Шейлем. Три года спустя одиннадцать подобных текстов опубликовал Ш. Виролан. Сейчас в нашем распоряжении имеется перевод нескольких сотен таких табличек, что в большой степени является заслугой немецкого учёного А. Фалькенштейна.

Большинство известных судебных текстов было обнаружено в Лагаше, хотя дела, о которых в них идёт речь, слушались не только в этом городе, но и в ряде других шумерских городов и селений. Почти все известные «дитилла» восходят к эпохе третьей династии Ура. Фалькенштейн обратил внимание на непонятную, но любопытную деталь: тексты, относящиеся ко времени царя Ур–Намму или к первым двадцати годам правления его сына Шульги, встречаются крайне редко. Это касается не только судебных документов, но и хозяйственных. Последние годы правления Шульги, время царствования Амар–Зуэна, Шу–Суэна и первые три года правления Ибби–Суэна оставили большое количество табличек. Затем число документов, как судебных, так и хозяйственных, резко сокращается. Едва ли можно предположить внезапную и кратковременную вспышку увлечения документацией, которая сменилась падением интереса шумеров к этому делу. Ряд исследователей считают, что археологам и историкам предстоит искать другие архивы. Но где? Коллекция судебных документов Лагаша была раскопана в 1894 г. в южной части так называемого «Холма табличек» (там же хранились и административные документы, относящиеся ко времени правления этой династии), т. е. в том месте, где находилась канцелярия энси. Хранившиеся здесь документы касались городов «провинции» Лагаш. Вполне возможно, что существуют другие архивы, которые ждут своих исследователей.

Согласно табличкам из Лагаша, судебные процессы вели профессиональные судьи — один, два, а то и три или четыре. Сохранился документ, в котором названы имена семи судей, принимавших участие в судебном разбирательстве. Чаще всего в протоколах упоминается имя губернатора города — энси и всегда — машкима. В чём заключались функции машкима, не вполне ясно. Это не было профессией, потому что, как сообщают таблички, в роли машкима выступает то виночерпий, то солдат, то носильщик трона божества, то писец, то музыкант. Как правило, машкимы принадлежали к высшим социальным слоям. По мнению некоторых исследователей, они назначались в случае надобности царём, энси, наместником (иногда губернатором) для ведения предварительного следствия. Другие учёные полагают, что машкимы являлись своеобразными «общественными посредниками», пытавшимися согласно воле правителя или его уполномоченного уладить дело полюбовно. По–видимому, в зависимости от обстоятельств и характера дела машкимы выступали то в той, то в другой роли.

Предполагают, что истец подавал свою жалобу машкиму. Если полюбовно решить спор не удавалось или дело оказывалось слишком запутанным и серьёзным, его передавали в суд, профессиональным судьям — дику. В день судеб ного разбирательства вызывались истец и ответчик, а также свидетели, дававшие показания под присягой, «во имя царя». Состав суда, как бы мы теперь сказали, не был постоянным. Количество дику зависело от социального положения сторон, от важности дела и от каких–то ещё неясных для нас факторов. Известен случай, когда судебная коллегия состояла из семи человек. В этом деле в качестве ответчика выступал чиновник по имени Уршага, одолживший огромную по тем временам сумму денег — 100,5 сикля серебра. Уршага пообещал своему кредитору Наммаху отдать своего раба и его семью, но недоделал этого, заявив, что подобного уговора между ними не было. Наммах выиграл этот процесс.

При вынесении приговора судьи либо опирались на действующие юридические постановления, либо основывались на прецедентах. После того как приговор был записан, ни судья, ни судейская коллегия не вправе были его изменить. В противном случае им грозила отставка. В небольших поселениях, если дело разбиралось машкимом или судебной коллегией, состоявшей из простых чиновников, осуждённый имел право апеллировать к высшей инстанции, кроме тех случаев, когда решение суда было утверждено царём.

За исполнением судебного решения — виновный чаще всего приговаривался либо к денежному штрафу, либо к полной или частичной конфискации имущества — следил судья. Исполнителями были чиновники, функции которых напоминали функции полицейских.

Шумерские судебные протоколы представляют огромный интерес для учёных и любителей истории, но их прочтение, даже если текст сохранился хорошо и переведён точно, связано сегодня с большими трудностями. Дело в том, что эти документы составлены в предельно лаконичной форме. Современному читателю хотелось бы увидеть в них нечто большее, чем сухая констатация фактов при полном отсутствии каких–либо деталей или подробностей ведения процесса. Что же касается древних шумеров, то для них смысл этих документов был абсолютно ясен и не вызывал ни малейших сомнений. Так мы сегодня читаем какое–нибудь коротенькое сообщение в газете.

Шумерский протокол судебного заседания, как правило, составлялся следующим образом: вначале давалась информация о том, что послужило причиной возбуждения судебного дела, затем излагалось содержание жалобы истца и давалась характеристика судебного дела, после этого шли показания или присяга сторон и, наконец, перечислялись имена судей, машкима, энси; заканчивался документ датой судебного разбирательства.

Теперь, когда мы представляем себе в общих чертах особенности шумерского законодательства и правосудия, мы можем поговорить о шумерской судебной практике и о делах, подвергавшихся судебному разбирательству. Начнём с дел, протоколы которых начинаются словом «дитилла». Сюда относятся дела, связанные с семейными отношениями — браком, усыновлением, разводом, обеспечением жены, расходами по разводу, нарушением супружеской верности, а также куплей–продажей, ссудами, подарками, освобождением детей рабов, выкупом или освобождением «условно свободных» и т. п.

Но сначала несколько общих замечаний о том, что представляла собой шумерская семья. Главой семьи считался отец, чьё слово имело решающее значение. Отцовская власть была миниатюрной копией власти царя или энси, а возможно, она отражала отношения между богами и их подданными. Как в семье бога, так и в семье человека мать имела большой вес. Шумерские семьи не были особенно велики: в среднем двое–четверо детей. В актах раздела имущества редко фигурирует больше шести наследников. Шумеры любили детей. Заботиться о них они считали своей святой обязанностью и продолжали выполнять её даже тогда, когда ребёнок превращался в подростка (вспомним наставления писца своему непутёвому сыну). На особом положении находились жрицы. Если жрецы могли обзаводиться детьми, то жрицы, обязанные радовать своей любовью мужчин, были лишены такой возможности. Им приходилось бросать своих детей. Случалось, что младенцев оставляли в корзинах на берегах рек или прямо на воде. Опираясь на легенду, связанную с рождением основателя династии Аккада Саргона, которого якобы нашли в корзине, исследователи сделали вывод, что его мать была жрицей. Но не только жрицам приходилось расставаться со своими детьми. Так же поступали и бедняки, не имевшие средств на содержание ребёнка. Люди, нашедшие ребёнка, могли усыновить его. Юридически подтверждённое усыновление обязывало ребёнка впоследствии заботиться о приёмных родителях.

<p id="_Toc204068960">Браки и разводы

Вопрос о вступлении молодых людей в брак решался их родителями. Они давали совет, а чаще просто выбирали невесту для сына или жениха для дочери. Если две семьи желали породниться, обряд бракосочетания совершался, когда дети были ещё совсем маленькими. О том, что часто к браку относились как к выгодной для обеих сторон сделке, говорят многочисленные официальные брачные контракты, супружеские соглашения и т. п.

Дитилла. Нинмар, сын Лу–Нанны, явился и сделал следующее заявление: «Во имя царя, Лудингирра, сын Гузани, должен жениться на моей дочери Дам–Гуле». Арад, сын Урламмы, и Уршид, сын Лу–Нанны, принесли присягу. Лудингирра женился на Дам–Гуле. Нинмар явился вторично и сделал следующее заявление: «Во имя царя. Мой сын Шибкини должен жениться на Нинзагзу, дочери Гузани». Они воззвали к имени богини Нинмах и [к имени] царя и подтвердили положение вещей. Шибкини, пастух, женился на Нинзагзу.

Так две семьи заключили соглашение, и в результате этого союза произошло весьма важное для них объединение имущества.

А вот типичный образчик брачного контракта, завершающегося принесением присяги перед судьями. Документ относится к шестому году царствования Шульги:

Дитилла. На Шашунигин, дочери Уршехегины, пастуха волов, Урнанше, сын Башишараги, женился. Перед судьями надлежащую присягу во имя царя они принесли. Уригалима, сын Суму, был [при этом] судебным исполнителем. Лу–Шара, Ур–Сатарана [и] Лудингирра были судьями в этом [деле]. Год, когда Шу–Суэн, царь Ура, большую стелу для Энлиля [и] Нинлиль воздвиг.

Хотя, как правило, решающее слово в вопросе о браке принадлежало родителям, которые руководствовались материальными соображениями и желанием обеспечить будущее своих детей, случались и браки по любви, когда молодые люди сами выбирали себе спутника или спутницу жизни. В этом убеждают шумерские пословицы. Например: «Женись на девушке, которая тебе приглянулась», — говорит мать сыну. О том, что юноша мог жениться по собственному выбору, говорит поучение отца, который не советует сыну брать в жёны жрицу.

Заключение брачного контракта родителями жениха и невесты налагало на последних определённые обязательства, и, если одна из сторон их нарушала, дело передавалось в суд, который либо принуждал строптивого к выполнению договора, либо назначал компенсацию в пользу потерпевшего.

Так, Гемелама, женщина ловкая и энергичная, подала в третьем году царствования Шу–Суэна жалобу на Лу–Нингирсу, который отказался выполнить свои обязательства по отношению к её дочери и стать её зятем. Однако её ждала неудача, так как свидетели показали, что отец Лу–Нингирсу был уже связан брачным договором с другим человеком, Лугудеа, на чьей дочери должен был жениться его сын. Суд счёл жалобу Гемеламы необоснованной и постановил, чтобы женой Лу–Нингирсу стала не дочь Гемеламы, а дочь Лугудеа.

Иначе закончилось дело, которое рассмотрела та же коллегия судей два года спустя.

Отец жениха, нарушив взятое на себя обязательство, женил своего сына на другой. Суд счёл прежнюю невесту пострадавшей и назначил ей большую компенсацию.

Таким образом, шумерское законодательство, касавшееся семейных отношений, было достаточно либеральным и вместе с тем решительно становилось на защиту прав личности независимо от пола пострадавшего.

К концу III тысячелетия нормой был моногамный брак, где муж и жена были почти равноправными партнёрами. Почти — потому что, например, при отказе жениха от вступления в брак он возвращал полученные при помолвке подарки и терял те деньги, которые были выплачены отцу невесты при помолвке. Если же разрыв происходил по инициативе невесты или её родителей, отвергнутый жених получал от них вдвое большую компенсацию.

Когда девушка выходила замуж и вступала «в дом мужа», она приносила с собой приданое. Оно оставалось её собственностью, перед смертью она по своему усмотрению делила его между детьми. Если умирала бездетная женщина, часть принадлежавшего ей имущества возвращалась её отцу.

Не все браки оказывались счастливыми. Как говорилось в шумерской пословице:

Счастье — в женитьбе, а подумав — в разводе.

Среди судебных документов немало текстов, посвящённых бракоразводным делам. Удовлетворяя иск о разводе, суд назначал пострадавшей стороне денежную компенсацию. Иногда суд лишь утверждал полюбовное соглашение расстающихся супругов, иногда обязывал неподатливого мужа выплатить компенсацию, а иногда…

Дитилла. Лу–Уту, сын Нибабы, отослал от себя Геме–Энлиль. Геме–Энлиль предстала [перед ним и] сказала ему: «Клянусь царём! Дай мне –?– сиклей серебра, и я не буду подавать на тебя жалобу». Лу–Уту Юсиклей серебра выплатил, [о чём] Дугеду [и] Унила, земледелец, присягу принесли…

То, что в этом документе нет судебного постановления, означает, что жалоба жены, согласившейся на полюбовное решение спора и принявшей деньги, была отклонена.

Согласно тексту другого судебного протокола, муж имел право прогнать от себя жену, не выполнявшую своих супружеских обязанностей:

Дитилла. Лу–Баба, сын Элаля, прогнал Нинмизи, дочь Лугальтиды, пастуха. В том, что Элаль сказал Лугальтиде: «Твоя дочь должна выйти замуж за моего сына» — и что Нинмизи тем не менее в качестве его жены на его [Лу–Бабы] ложе не пришла, поклялся Лу–Баба. Ур–Баба [был при этом] судебным исполнителем. Энси был Урлама.

Нинмизи не была присуждена компенсация, поскольку её несостоявшийся муж заявил под присягой, что она не выполняла своих супружеских обязанностей.

В древнейшие времена измена жены, возможно, не считалась слишком большим проступком. Может быть, играла роль свобода, которой пользовалась женщина до вступления в брак. Девушки в древнем Шумере, как и юноши, могли свободно выбирать себе партнёров. Лишь к концу III тысячелетия (не исключено, что это произошло под влиянием семитских народов) неверность жены стала рассматриваться как преступление; её ждала смертная казнь через утопление. Другие же традиционные права и привилегии женщин продолжали сохраняться. Так, женщины могли руководить собственными предприятиями (знаменитая легендарная царица Ку–Баба была корчмаркой; собственные дела вели жёны правителей Лагаша), имели власть над детьми. Специальная оговорка в брачном контракте могла оградить жену от кредиторов мужа, с которыми он вёл дела до вступления в брак. Без согласия жены муж не мог распоряжаться её имуществом. Но вместе с тем оба супруга в одинаковой степени несли ответственность по тем обязательствам, которые взяли на себя, будучи супругами. У жены могли быть собственные рабы, не подчинявшиеся мужу. Если в доме не было взрослого сына, жена в отсутствие мужа распоряжалась их общим имуществом.

После смерти мужа жена получала свою часть наследства, которое делилось поровну между нею и детьми. Если же в семье был один сын, почему–либо лишённый отцом наследства или утративший право участвовать в дележе отцовского состояния, жена становилась единственной наследницей всего имущества. Один из судебных документов рассказывает именно о таком случае. Вдова некоего Кагины, претендовавшая на часть наследства своего покойного свёкра по имени Калла, подала жалобу в суд. Свидетели показали под присягой, что, во–первых, Калла назначил своей единственной наследницей жену, а во–вторых, сноха Каллы не жила в доме свёкра. Это означало, что Кагина, сын Каллы, вошёл в дом истицы в качестве «мужа дочери–наследницы». Тем самым он стал наследником не отца, а тестя, и его жена не имела права требовать своей доли наследства, оставленного Каллой. Здесь снова перед нами предписание, строго регламентирующее право собственности, охраняющее имущество семьи от дробления, а наследство — от незаконных претендентов.

Вдова имела право снова выйти замуж, но в этом случае она лишалась своей доли наследства покойного мужа. Её часть наследства доставалась детям от первого брака.

Таким образом, шумерское законодательство в какой–то мере ограничивало власть мужа над женой. Зато дети целиком находились во власти родителей. Отец и мать могли лишить наследства сына или дочь, могли проклясть своего ребёнка, выгнать его из города, продать в рабство. В судебном архиве Лагаша обнаружен документ о продаже матерью дочери:

Дитилла. Этамузу, дочь Лу–Уту, Уршугаламма, повар, купил за четыре с половиной сикля серебра от Ату, супруги Лу–Уту. Этамузу заявила Уршугаламме: «Я не являюсь твоей рабой». В том, что Уршугаламма Этамузу купил и цену за неё честно уплатил, Ур–Баба, садовник, и Игитур являются свидетелями. Ату, её мать, перед Алламу [судьёй] и Луэбгаллой [судьёй] подтвердила, что Уршугаламма дочь её, Этамузу, у неё купил.

Отец мог продать в рабство не только детей, он мог, если только это не было чётко оговорено в брачном контракте, при определённых обстоятельствах продать свою жену или передать её кредитору на три года в качестве уплаты за невозвращённый долг.

В то время как жена должна была сохранять супружескую верность, муж имел право заводить себе наложниц. Этот обычай, по–видимому, вёл начало от тех времён, когда в интересах общества мужчине вменялось в обязанность оставлять после себя как можно более многочисленное потомство. Таким образом, институт наложниц первоначально возник на основе определённых общественных потребностей, а не как привилегия мужчин. Надо сказать, что присутствие в доме наложниц доставляло мужчинам немало хлопот.

Если жена оказывалась бесплодной, муж мог отослать её в дом родителей вместе с приданым и назначенной судом денежной компенсацией. Если же отец жены, предвидя такую возможность, оговорил в брачном контракте получение развода сложными для выполнения условиями, муж мог, не разводясь, взять в дом вторую жену. Новая жена, невзирая на то что брак был официально оформлен, не получала равных прав с первой. Муж нёс полную ответственность за обеспечение первой жены и охранял её привилегии. Новая жена должна была прислуживать первой, «мыть ей ноги и носить её стул в храм». Случалось, что новая жена приходила в дом с разрешения первой. В этом случае заключалось соглашение, подобное тому, какое составила одна шумерская супружеская пара на пятом году царствования Шу–Суэна:

Дитилла. Лаллагула, дочь Эли, жреца гуда, вдова, вышла замуж за Уригалиму, сына Лугальигихуша, жреца гуда. Лаллагулу, которую [позднее] поразил демон Асаг, обратилась поэтому к Уригалиме [и] сказала: «Женись на Геме–Бабе, дочери Луказаля, жреца гуда, а я должна получать причитающиеся мне ячмень и шерсть». Он перед судьями поклялся именем царя не нарушать [этого договора]… [здесь отсутствуют три строки] мину шерсти Уригалима обязан будет давать Лаллагуле [в течение всей её жизни]. Урлама, сын Каллы, [был при этом] судебным исполнителем…

Иначе говоря, Лаллагула, заболев какой–то болезнью, по–видимому женской, посоветовала мужу взять новую жену. При этом он должен был обеспечивать свою прежнюю жену всем необходимым в течение всей её жизни. Уригалима согласился и поклялся перед судьями, что не нарушит обещания. В этом судебном постановлении учёные видят образец, на основе которого Хаммурапи сформулировал 148–ю статью своего кодекса: «Если человек взял жену — а её схватила проказа (?) — и он захочет взять другую, (то) он может взять, но свою жену, которую схватила проказа (?), он не должен оставить, она может жить в его доме, который он построил, и, пока она жива, он должен её содержать».

Легко представить себе атмосферу такого дома с двумя жёнами. И первой жене, и мужу двух женщин жилось, по–видимому, не очень сладко. В итоге в Шумере утвердился обычай вместо новой жены брать наложницу. Наложницу могла найти сама жена, например из числа своих рабынь. Интересно, что, родив ребёнка, эта женщина становилась свободной. Правда, это не касалось наложниц, взятых мужем из числа своих рабынь. «Наложница госпожи», родив ребёнка и став свободной, не получала, однако, таких же прав, какие имела законная жена. Если недавняя рабыня начинала слишком гордиться своим материнством, её прежняя госпожа могла снова продать её вместе с ребёнком, прогнать из дома и города или принудить своего мужа сделать это.

Описанный обычай был повсеместно распространён и узаконен. Об этом говорят не только шумерские клинописные таблички, но и тот факт, что он был принят у других народов. Так, в Библии содержится рассказ о том, как Сара, потеряв способность рожать Авраму детей, дала ему в качестве наложницы свою служанку Агарь. Вот что рассказывает об этом Книга Бытия:

Он вошёл к Агари, и она зачала. Увидев же, что зачала, она стала презирать госпожу свою. И сказала Сара Авраму: в обиде моей ты виновен; я отдала служанку мою в недро твоё; а она, увидев, что зачала, стала презирать меня; Господь пусть будет судьёю между мною и между тобою. Аврам сказал Саре: вот служанка твоя в твоих руках; делай с нею что тебе угодно. И Сара стала притеснять её, и она убежала от неё [Книга Бытия XVI, 4–6].

Муж, которому жена дала наложницу, не имел права приводить в дом ещё какую–либо женщину. Если же он это делал или если, взяв вторую жену, не заботился о первой, первая могла уйти из дома, забрав с собой всё своё имущество и потребовав через суд компенсацию.

Как мы уже говорили, все дети имели право наследовать имущество после своих родителей, а родители могли лишить наследства кого–либо из детей, разумеется если для этого имелись веские причины. Между братьями нередко возникали конфликты из–за наследства, что нашло отражение в пословице «Братья в гневе уничтожили наследство отца».

Согласно старинному обычаю, принятому, например, у древних иудеев, сын мог при жизни отца потребовать выделения своей доли наследства. В этом случае в суде оформлялся соответствующий документ и сын уже не мог претендовать на участие в дележе отцовского наследства после смерти отца, даже если состояние отца в результате каких–то удачных сделок существенно увеличилось. Приданое матери после её смерти также делилось между детьми.

Дочери, как правило, имели равные права наследования с сыновьями. Если девушка становилась жрицей, она получала свою часть наследства при жизни родителей.

Членами семьи являлись не только дети от законной жены, но и от наложницы, с той лишь разницей, что признание законных прав ребёнка наложницы зависело от воли отца. Однако признание отцовства ещё не ставило ребёнка наложницы в равное положение с детьми законной жены. Что касается приёмных детей, то закон стоял на страже их интересов. Усыновление, как мы уже говорили, было широко распространено в Шумере: в семью принимались и найденные дети, и дети, добровольно отданные бедняками. Составлявшийся в суде специальный документ гарантировал равные права приёмного ребёнка с остальными детьми в семье. Как рассказывает один из документов девятого года царствования Шу–Суэна, царский министр Ирнанна вёл процесс по делу о девочке, которую «взял на воспитание» некий Акалла. Поскольку Акалла умер, обязанность заботиться о ребёнке перешла к двум его дочерям. Однако те не пожелали выполнять свой долг. Родственники девочки подали жалобу в суд, и дочерям Акаллы пришлось заботиться о ребёнке.

Приёмный отец мог прогнать от себя усыновлённого ребёнка, но в этом случае последний имел право на часть движимого имущества отца. Если приёмный сын отказывался от своего второго отца или, найдя настоящих родителей, пытался вернуться к ним, его клеймили и продавали в рабство.

<p id="_Toc204068961">Уголовные дела

Наряду с рассмотренными выше будничными, бытовыми, до некоторой степени формальными делами шумерские суды занимались и уголовными преступлениями: кражами, мошенничествами, убийствами. Обратимся к этой «изнанке жизни», отображённой в судебных документах, в особенности в тех, интерпретация которых в связи с хорошей сохранностью текста оставляет минимальные возможности для каких–либо сомнений.

Итак, на восьмом году правления царя Амар–Зуэна (2038 г. до н. э.) человек по имени

Наннакиага, сын Лугальадды, донёс энси города… что его обворовали. Тот [энси] послал с ним Ур–Мами в качестве машкима. Наннакиага отвёл его к тому человеку, которого он подозревал в совершённом преступлении. Однако не было установлено, что это именно он совершил кражу…

Как много интересной информации содержится уже в первых коротких фразах этого документа! Мы узнаём, что жалоба была подана непосредственно энси, что назначенный правителем машким сам вёл следствие по этому делу, что следствие не обнаружило виновника кражи. В следующей, не приведённой здесь, сильно повреждённой части этой таблички говорится о том, что предполагаемый преступник предстал перед судом.

Трудно сказать, как обстояло дело в действительности: то ли машким при всём старании не сумел справиться со своей задачей, то ли обвинение было необоснованным. Текст второй половины таблички слишком повреждён, чтобы можно было строить какие–либо предположения. Мы помним, что машкимы выполняли функции судебных исполнителей, так сказать, «на общественных началах». Неудивительно, что ведение следствия могло представлять для них известные трудности. Не ставя под сомнение ни способностей, ни тем более честности Ур–Мами, мы тем не менее приведём протокол «процесса о ста восьмидесяти овцах», из которого следует, что в Шумере и среди машкимов встречались люди, нечистые на руку.

Это дело слушалось в городе Умма, на десятом месяце шестого года правления царя Шу–Суэна.

Некий Наба требовал, чтобы человек по имени Сула–лум вернул ему овец — предмет их длительного спора. В этой распре судебным исполнителем был некий Турамили. Дело ещё не было решено, когда Наба умер. Через какое–то время его сын подал жалобу губернатору, требуя, чтобы ему вернули отцовскую отару. Энси поручил ведение следствия другому. В ходе следствия Сулалум хитрил, утверждал, будто овец было не сто восемьдесят, а всего тридцать и что их куда–то угнал пастух. Вскоре выяснилось, что пятнадцати овцам «было позволено уйти» в отару Турамили. Последний же заявил, что эти овцы были его собственностью и что он только поручил Сулалуму пасти их. По–видимому, на этом следствие закончилось, и машким передал дело в суд. Свидетели, вызванные в суд в соответствии с шумерской судебной процедурой, дали показания, противоречившие и тому, что говорил Сулалум, и тому, что утверждал Турамили. По их словам, овцы принадлежали Набе.

Показания свидетелей подтвердили не только вину Сулалума, но и вину Турамили, который ещё при жизни Набы был посредником в этом споре. Судебное разбирательство установило, что машким Турамили подкуплен Сулалумом. Дальнейший текст повреждён, и приговор суда нам неизвестен. Несомненно одно: суд прежде всего определил меру наказания машкиму Турамили. Ему пришлось вернуть взятку в троекратном размере. Кому был вручён этот штраф, к сожалению, неизвестно.

Судебные протоколы из Лагаша рассказывают о процессах, связанных с кражей крупного рогатого скота, овец, а также различного имущества. Сохранился даже документ, рассказывающий о судебном разбирательстве по делу о краже лука. Все эти документы проливают свет не только на особенности шумерского судопроизводства, но и на повседневную жизнь и заботы древних шумеров. Шумерские юридические документы, как и другие письменные источники, рассказывают о том, что составляло богатство шумерского земледельца или скотовода, какие сельскохозяйственные культуры выращивали древние шумеры и какими владели профессиями. Возьмём для примера машкимов. На основании судебных протоколов установлено более десяти профессий, представители которых могли быть назначены машкимами. В их числе писцы, глашатаи, надсмотрщики, воины, музыканты, царские гонцы, виночерпии, носители трона божества и др. Судебные документы больше, чем какие–либо другие тексты, дают возможность судить о существовавших в Шумере социальных отношениях.

Не будем приписывать всем машкимам то, что мы узнали о продажном судебном исполнителе Турамили. Это лишь мелкий штрих, характеризующий обычаи древнего Шумера и показывающий несовершенство человеческой природы. Значительно более интересные и важные данные о том далёком времени мы находим в других судебных документах, в тех, где речь идёт о положении рабов в Шумере. Прежде чем мы перейдём к судебным протоколам, которые можно объединить под общим названием «дела о непризнании принадлежности раба его хозяину» — а дела эти заслуживают особого внимания, — обратимся к документу, к сожалению неполному, касающемуся «процесса о краже одежды»:

Дитилла. Лухувава, рабыня Ур–Бабы, лекаря, украла платье Бази, сына Шешшеш, однако потом вернула. «Лугальдурду, раб Бази, дал мне его», — сказала она. В том, что [он] не давал ей платье, Лугальдурду присягнул в храме Нинмара. Лухувава была отдана Базе, сыну Шешшеш, в качестве рабыни. Сигтуртур, жена Ур–Бабы, лекаря, и Гуахуш, [его] сын, находились в том месте, где был оглашён приговор [и где] была принесена присяга.

Содержание сохранившейся части этого документа не требует особых пояснений. Дело относилось к числу самых простых. Следует отметить любопытную деталь: рабыня была отдана пострадавшему в качестве компенсации. Очевидно, в Шумере хозяин нёс ответственность за проступки своих рабов. Интересно и то, что при разборе дела в суде присутствовали члены семьи владельца обвиняемой. Их присутствие, коль скоро этот факт отмечен в протоколе, по–видимому, объяснялось не простым любопытством. К сожалению, на основе одного этого документа трудно установить, как именно отвечали хозяева за проступки своих рабов.

<p id="_Toc204068962">Раба защищал закон

А теперь обратимся к судебным документам, которые явились предметом особенно пристального внимания юристов, историков и социологов.

Умер Куда, воин царской гвардии, по происхождению аморей. Когда закончилась траурная церемония — погребальный обряд и принесение жертвенных даров, в доме усопшего начали делить его имущество. Собрались все наследники и члены семьи того, кто ушёл «в страну без возврата». Пришёл и аморит по имени Урлама, царский гонец, которому правитель поручил проследить за дележом наследства. Ведь покойный был царским слугой, и при разделе его имущества следовало распределить между его сыновьями и обязанности отца по отношению к царю. Кроме того, нужно было определить, какую часть подати каждый из них будет выплачивать. Короче говоря, и подданные не должны быть в обиде, и дворец не должен пострадать. И тут выступил раб Ахума, который в присутствии царского посланца и всей семьи умершего заявил: «Я не раб». Ему не поверили, и Ахума был отдан одному из сыновей Куды — Урбагаре.

Это произошло в предпоследнем году правления царя Шульги. Ахума не смирился. Через шесть лет, в пятом году правления царя Амар–Зуэна, этот раб предстал перед судом. В судебных архивах города Лагаша сохранился следующий протокол судебного заседания:

Дитилла. Ахума, сын Лумарза, показал: «Я не раб Куды, царского воина». В том, что он был рабом Куды, в том, что при дележе имущества Куды между сыновьями куды этот раб достался Урбагаре, в том, что Ахума тогда заявил: «Я не раб Куды», однако хозяином этого раба стал Урбагара, — в этом присягнули Урлама, царский посланец, и Урбагара, сын Куды, царского воина. Ахума был закреплён за Урбагарой в качестве его раба… сын Аллы был при этом машкимом. Алламу, Луэбгала и Лудингирра были судьями на этом процессе. Год, когда вступил в должность верховный жрец богини Инанны.

Правда ли, что Ахума не был рабом, или он просто пытался освободиться от власти наследника Куды, трудно сказать. Во всяком случае, это был, по–видимому, человек сильной воли и большого упорства, потому что на пятом году царствования уже Шу–Суэна снова состоялся судебный процесс, в результате которого суд вынес следующее решение:

Дитилла. Ахума, раб Куды, царского воина, предстал перед судьями и заявил: «Я не раб». В том, что он три года прожил в доме Куды, в том, что после смерти Куды, пятнадцать лет назад он был отдан Урбагаре — в этом присягнул Сипакагина, сын Куды. В том, что Ахума при разделе имущества Куды заявил: «Я не раб», — в этом присягнул Урлама, царский посланец, который занимался разделом имущества Куды между его наследниками. Ахума, признанный рабом, был отдан Урбагаре, сыну Куды. Урсагуба, брат Ахумы, присутствовал при вынесении приговора. Урлама, сын Луму, был при том машкимом. Лушара, Луэбгала и Ур–Сатарана были судьями на этом процессе. Год после того года, когда были воздвигнуты стены Марту.

Какова была дальнейшая судьба Ахумы, выступил ли он ещё раз со своим сакраментальным заявлением: «Я не раб» — неизвестно. Пятнадцать лет длилась распря между рабом и его господином. Интересная деталь: раб в Шумере имел право обращаться в суд, подавать жалобу на своего хозяина! Триста лет спустя один из законов кодекса Хаммурапи (§ 282) устанавливал другой порядок; рабу, который отказывался от своего господина, отрезали ухо. Последующие поколения рабовладельцев вели всё более решительное наступление на права рабов, так что в Древнем Риме раб уже стал вещью, существом, лишённым каких–либо прав. Как далеки от этого шумерские законы, гуманность которых, пусть продиктованная экономическими соображениями, не подлежит сомнению.

Дело раба Ахумы не было чем–то исключительным. Об этом говорит множество табличек из судебных архивов в Лагаше. Так, раб Харнабубу предстал перед судом города Умма и, сославшись на то, что его отец был освобождён, отрицал право своего господина считать его своим рабом. На шестом году царствования Шу–Суэна некий Шешкала произнёс в суде уже знакомую нам сакраментальную фразу: «Я не раб Урсахарабабы». Приглашённые Урсахарабабой свидетели подтвердили под присягой, что Шешкала является сыном Урламы и что последний в качестве раба получал от управляющего хозяйством отца Урсахарабабы паёк в виде зерна и шерсти. На этом основании суд отклонил жалобу Шешкалы.

«В год после того года, когда был разрушен город Симурум», т. е. на четвёртом году правления царя Шу–Суэна, в городе Нина слушалось дело женщины по имени Папа, заявившей, что ни она, ни её дочь, ни некая Гемегигунна не являются рабынями своих хозяев. История этого процесса очень любопытна и заслуживает того, чтобы о ней рассказать. Из текста судебного протокола мы узнаём, что рыбак Урмеш обокрал рыбака по имени Шульги–лугаль. Совершив кражу, Урмеш бежал, пострадавшему же в виде компенсации были отданы в рабство жена, дочь и рабыня преступника. Это было совершено во имя закона и согласно решению суда. Между тем Шульги–лугаль, попав в затруднительное финансовое положение, взял у Лугалимаха и Лумагуры какую–то сумму денег под залог этих трёх женщин. Оба кредитора Шульги–лугаля, являвшиеся, в свою очередь, должниками некоего Лугула, решили отдать своему кредитору этих трёх женщин в качестве рабынь. Вот тут–то у Папы, по–видимому, лопнуло терпение. Это ли сыграло роль, или имелись какие–то другие причины, во всяком случае, Папа предстала перед судом, отрицая право Лугула на неё, её дочь и рабыню. Судебная коллегия из двух судей вызвала свидетелей. После выяснения обстоятельств, при которых три женщины попали в рабство, суд подтвердил право собственности на них Лугула.

На основе приведённых судебных документов может создаться впечатление, будто подобные жалобы рабов никогда не давали положительного результата. На самом деле это не так. На третьем году царствования Шу–Суэна четверо судей рассматривали сложное дело Урсагубы, которого считали своим рабом два брата — Лу–Баба и Лу–Нингирсу, сыновья человека по имени Ух. Суд установил, что Урсагуба когда–то действительно был рабом Уха, однако сыновья последнего освободили его, применив формулу: «Он должен быть признан сыном человека». Таким образом, сыновья Уха не только превратили раба в свободного человека, но и признали его внебрачным сыном своего отца. С момента произнесения приведённой формулы бывший раб получал право, так же как его братья, наследовать имущество их отца. По–видимому, сыновья Уха через какое–то время раскаялись в своём поступке, возможно, им стало жаль имущества, которое они должны были отдать своему сводному брату, но, как бы то ни было, процесс закончился не в их пользу. Свидетели подтвердили, что Урсагуба был освобождён. На основании этих показаний, данных под присягой, судьи признали Ур–сагубу и его детей людьми «свободными».

Что можно сказать о рабовладении и положении рабов в Шумере на основании судебных документов и других письменных памятников?

В начальный период истории Шумера рабы были немногочисленны и, как правило, принадлежали к этнически чуждым группам. С течением времени количество рабов растёт. Наряду с храмовыми и царскими рабами появляются рабы, принадлежащие частным лицам. Шумеры начали покупать рабов, которые считались «движимым имуществом», ещё до того, как возникла купля–продажа земли. Стоимость раба в эпоху господства аккадской династии не превышала стоимости рабочего скота — вола или осла. Рабовладелец распоряжался жизнью раба. Беглого раба после поимки заковывали в кандалы. С другой стороны, раб, необходимый в хозяйстве считался почти членом семьи. Хозяин заботился о его здоровье, т. е. работоспособности. Не следует забывать также о том, что иногда родители отдавали в рабство своих детей на какое–то время в качестве компенсации за неоплаченный долг. Хозяин нёс ответственность за жизнь и здоровье такого раба.

Документы конца III тысячелетия убедительно свидетельствуют о том, что раб в Шумере находился в лучшем положении, чем в других странах. Одно то, что раб мог пытаться изменить своё социальное положение или выступать против своего господина, говорит о многом. Вспомним ещё раз слова из «Гимна Гудеа»: в день праздника раб становился равным своему господину.

Многочисленные судебные протоколы свидетельствуют о том, что в древнем Шумере нередко совершались попытки нарушить закон. Например, отцы дважды продавали своих детей. В этих случаях решать вопрос о том, кому принадлежит раб, должен был суд. Так поступил некий Ур–Сатарана, продавший купцу Лушеде за 2,5 сикля серебра свою дочь Ишагу. Девушка прожила в доме Лушеды восемнадцать лет, как вдруг явился писец Намхани с требованием, чтобы ему выдали Ишагу так как он заплатил за неё её отцу. Суд установил, что Ур–Сатарана дважды продал свою дочь, вследствие чего «был признан преступником». К сожалению, мы не знаем, какое он понёс наказание.

<p id="_Toc204068963">Как они вершили правосудие

Существуют свидетельства того, что продать в рабство свободного человека можно было только с согласия правителя или его наместника. Это правило предположительно касалось только продажи родителями взрослых детей и не распространялось на случаи продажи малолетних.

Эту главу мы начали изложением процесса об убийстве, совершённом через сто лет после падения Шумера. Значит ли это, что в самом Шумере не было убийств или что такие дела не рассматривались в шумерских судах? Разумеется, нет. Однако сложилось так, что среди расшифрованных и опубликованных до настоящего времени табличек с протоколами судебных заседаний дел об убийствах очень мало. И всё же мы закончим наш рассказ о законодательстве, судопроизводстве и обычаях шумеров в эпоху третьей династии Ура описанием тех документов, в которых речь идёт об этом тягчайшем преступлении.

Перед нами документ, касающийся права собственности на раба в связи с совершившимся убийством:

Дитилла. То, что Кули, сын Ур–Эанны, убил Бабаму, музыканта, было установлено перед великим наместником. Поскольку и Кули был убит, его имущество, и его жена, и его дочь были переданы сыновьям Бабаму. Комиссаром при этом был Лугирсу. На пятый год жена и дочь Кули бежали от сыновей Бабаму, однако сыновья Бабаму их схватили. Потом они отрицали перед судьями то, что они являются рабынями. Лугирсу, судебный исполнитель великого наместника, дал свои пояснения. Жена и дочь Кули были отданы сыновьям Бабаму в качестве рабынь…

Первая часть протокола — изложение обстоятельств, предшествовавших событиям, которые явились предметом судебного разбирательства, — вызвала много споров среди учёных. Кули убил музыканта Бабаму и был убит сам. Как это следует понимать? Некоторые исследователи, например один из ведущих специалистов по судебным текстам, Б. Зигель, утверждают, что Кули был приговорён и казнён за совершённое им преступление. Другие, в частности А. Фалькенштейн, тщательно изучивший огромное количество протоколов из архивов Лагаша, отрицают возможность казни по приговору суда. Фалькенштейн и другие считают, что, если бы смерть Кули явилась результатом приведения в исполнение судебного приговора, это было бы оговорено в описываемом протоколе. Смерть Кули не явилась следствием совершённого им преступления. Поскольку преступник не мог сам рассчитаться за содеянное, сыновья убитого в качестве компенсации получили имущество умершего убийцы, а также его жену и дочь. Таким образом, правосудие восторжествовало. Нельзя предполагать здесь и кровавую месть со стороны семьи убитого: в этом случае имущество и семья убийцы не были бы отданы наследникам убитого.

Приведём ещё два документа, содержащие отголоски убийств, совершённых четыре тысячи лет назад. Из этих документов мы можем почерпнуть интересные сведения о процедуре дознания. В одном из сводных документов, содержащих краткое изложение нескольких протоколов расследований, проведённых властями в небольших селениях и переданных на рассмотрение судьи, читаем:

Сагиша, жена Лугальмеа, показала: «Урдумузида убил Лугальмеа, моего мужа». Урдумузида представил свидетелей, что он этого человека не убивал.

Из этого документа явствует, что шумерским законодателям было известно понятие «алиби». Жаль, что мы не знаем, чем закончилось это судебное разбирательство! Хотя можно не сомневаться, что, если свидетели Урдумузиды подтвердили под присягой невиновность обвиняемого, он не понёс наказания.

«Вещественное доказательство», «самооборона» — эти понятия также были известны шумерским законодателям. Об этом свидетельствует следующий фрагмент только что цитированного сводного документа:

Гузани убил Кали. Гузани был допрошен. Он показал: «Сначала Кали ударил меня вот этим крюком». Он доказал, что произошла словесная перебранка.

На основании этого краткого протокола предварительного следствия можно сделать следующие, весьма правдоподобные выводы: Гузани, по–видимому, продемонстрировал ведущему следствие машкиму крюк, которым его ударил убитый. Убийца не только представил вещественное доказательство, но и убедил следствие — по–видимому, с помощью свидетелей, — что его противник, раздражённый перебранкой, набросился на него, вследствие чего убийце пришлось обороняться.

«Судебная хроника» Лагаша — это расцвеченное всеми красками зеркало повседневной жизни шумеров эпохи третьей династии Ура. Она повествует о заботах и печалях, надеждах и неудачах, драмах и трагедиях людей, создавших четыре тысячи лет назад высокоорганизованное общество. Из постановлений и приговоров шумерских судей складывается мозаика человеческих судеб, они раскрывают перед нами интимнейшие и вместе с тем общечеловеческие проблемы, в них реализуются декларации богов и царей о справедливости и защите слабых, об охране порядка. Юридические документы древнего Шумера рассказывают нам о высоком уровне шумерской юрисдикции, об уважении к законности, о заботе об общественном порядке, при котором каждый человек имеет строго определённые обязанности и гарантированные права, на страже которых стоит государство. Покровительница правосудия богиня Нанше, которая могла «утешить сироту, утешить вдову, превратить сильного в слабого», имела все основания гордиться тем, как, исполняя волю великих и всемогущих богов, выполняя предписания царей, вершили суд шумерские судьи.

<p id="_Toc204068964">Послесловие

Предлагаемая вниманию читателей книга польского журналиста М. Белицкого «Забытый мир шумеров» затрагивает широкий круг вопросов: здесь и история открытия древних цивилизаций Междуречья, и политическая история шумерских городов–государств, религия и литература шумеров, их частная жизнь, обычаи и право. Автор приводит большое количество оригинальных шумерских текстов и даёт живые зарисовки сцен из жизни древних обитателей Месопотамии. Читатель сам сумеет оценить занимательность и литературные достоинства этой книги. Вместе с тем книга не свободна от ряда упущений и недостатков, которые неизбежны в работе неспециалиста, берущегося осветить такой сложный и практически необозримый материал. И наиболее существенные из них нельзя обойти молчанием.

Прежде всего, по–видимому, надо более подробно остановиться на так называемой неолитической революции — в книге этот термин встречается несколько раз. Неолитическая революция — это процесс перехода первобытно–общинных племён от ведения присваивающих форм хозяйства (т. е. охоты, рыболовства и собирательства) к производящим (скотоводству и земледелию), протекавший на Ближнем Востоке и Балканах в X–VIII тысячелетиях до н. э. Переход к земледелию был вызван кризисом охотничьего хозяйства, наступившим в результате увеличения населения. Иначе говоря, охотники верхнепалеолитического периода на определённом этапе оказались не в состоянии прокормиться традиционными способами ведения хозяйства (охотой) и вынуждены были искать иные пути получения продуктов питания[32]. Переход к земледелию начался там, где условия для этого были наиболее благоприятными. Один из таких районов первоначального земледелия — предгорья Загроса, изобилующие дикорастущими злаками, с множеством мелких ручьёв, которые сравнительно легко можно было использовать для орошения полей. Именно здесь и возникают древнейшие на территории Месопотамии земледельческие поселения; освоение долин крупных рек, требовавшее усилий больших коллективов, известных знаний и агрикультурных навыков, стало возможным лишь значительно позже. Поэтому на первом этапе ведущая роль принадлежала раннеземледельческим общинам Северной Месопотамии, но после освоения плодородной долины Евфрата земледельческие культуры южной части Двуречья обогнали «северян» в своём развитии.

Вопрос о времени появления шумеров в Междуречье и об их прародине до сих пор остаётся нерешённым. Автор приводит мнения различных учёных; последние исследования в этой области не только не принесли окончательного решения, но ещё больше затруднили его. Определённо о присутствии шумеров в Двуречье можно говорить начиная лишь с периода культуры Урук. Эта культура во многих отношениях представляется прямым продолжением традиций, заложенных в эль–обейдский период. Значит ли это, что шумеры уже и тогда жили в Месопотамии? Ответ на такой вопрос, по–видимому, будет получен не скоро: связать ту или иную археологическую культуру с каким–либо определённым этносом вообще очень трудно, а иногда и просто невозможно.

Влияние культур Урука и Джемдет–Насра вышло далеко за пределы Месопотамии, но, говоря об этом, автор, на наш взгляд, несколько увлекается и переоценивает роль шумеров в формировании египетской культуры. Действительно, в Египте было найдено немало типичных месопотамских печатей эпохи Джемдет–Насра, а египетские мастера переняли ряд традиционных мотивов древнемесопотамского изобразительного искусства и некоторые строительные приёмы, но это, пожалуй, и всё. Как происходило это заимствование, насколько частыми и прямыми были контакты между обитателями Двуречья и Египта, неизвестно. Едва ли в них были вовлечены значительные группы людей. Что же касается приводимой М. Белицким трактовки изображения на рукояти ножа из Джебель–эль–Арака как сцены сражения «между флотом шумеров, прибывшим в Египет по Чермному морю, и местным населением», то она совершенно неубедительна, если не сказать фантастична.

Коснувшись проблемы контактов шумеров с другими народами и странами, необходимо отметить, что в настоящее время многие учёные отождествляют загадочную страну Мелухху не с восточным побережьем Африки, а с Западной Индией. Данные археологии свидетельствуют о весьма оживлённых связях между городами Двуречья и центрами индской цивилизации — Мохенджодаро и Хараппой. Высказывалось предположение, что отголоском древнего названия «Мелухха» является заимствованное санскритом слово mleccha, которым в классических индийских текстах называли неариев.

И ещё одно «географическое» замечание. В прежней литературе, учебниках и популярных работах утверждалось, что в древности Персидский залив вдавался в сушу гораздо дальше, чем теперь. Южную Месопотамию считали морским заливом, который был заполнен илом, принесённым Тигром и Евфратом. Специальные исследования, однако, показали, что береговая линия Персидского залива не особенно изменилась за последние семь–восемь тысяч лет. Южномесопотамская равнина постепенно опускается, и речные наносы сдерживают наступление моря, которое иначе уже покрыло бы значительную часть Южного Двуречья.

Как уже было отмечено, широкое привлечение древних текстов — сильная сторона книги М. Белицкого. Однако истолкование, которое даёт им автор, не всегда можно признать удовлетворительным. М. Белицкий недостаточно, на наш взгляд, учитывает специфику различных источников и порой слишком прямолинейно подходит к их интерпретации. Проводимые им сопоставления шумерских мифологических и литературных сюжетов и мотивов с библейскими и античными звучат иногда почти пародийно (см., например, сравнение Энки, съедающего «семь растений», с Адамом и Евой, вкушающими от древа познания добра и зла). Впрочем, подобного рода ошибки встречаются не только в популярных работах, и здесь, по–видимому, следует дать некоторые дополнительные объяснения.

Начнём с «Царского списка», этого важнейшего источника для реконструкции самого древнего периода истории Шумера. Первое, что бросается в глаза при знакомстве с этим текстом, — сроки правления царей, живших до потопа и сразу после потопа. Неужели древние составители «Списка» сами не понимали невероятности многотысячелетних правлений царей? И чем можно объяснить эти «хронологические экстазы» шумерских и вавилонских мудрецов?

Ответ, вероятно, надо искать в особенностях восприятия времени древними и в их представлениях о своём прошлом. Шумеры, по–видимому, считали, что в давние времена действовали другие законы: люди были другие и годы были иные. Читатель, наверное, обратил внимание на то, что сроки правления царей в «Царском списке» постепенно уменьшаются по мере приближения к «современности», т. е. к началу II тысячелетия до н. э., когда и был создан «Список». Если первый царь до потопа царствовал 28 000 лет, то первый царь после потопа — «всего» 1200, а затем идут уже вполне реальные цифры. В прошлом, как его представляли себе шумеры и вавилоняне, можно выделить три периода: исторического времени, периферийного и мифического. Историческое время — это прошлое, о котором народ сохраняет относительно достоверные сведения, куда ведут твёрдые генеалогические и династические линии, — словом, время, которое воспринимают так же, как то, в котором живут. Периферийное время (термин М. И. Стеблина–Каменского) — это прошлое на краю родовой памяти, воспоминания о котором смутны; последовательность и связь событий люди уже плохо представляют. Это время необыкновенного, чудес, время действия эпических героев. И, наконец, мифическое время — время, лежащее за пределами родовой памяти, время богов.

Время богов, очевидно, «качественно» отличается от времени героев, а последнее — от времени обычных людей, точно так же как они сами отличаются друг от друга. Любопытная подробность: венгерские исследователи Лукач и Бегите показали, что если сроки правления первых царей после потопа разделить на 60, а более поздних — на 10 или 6, то получаются реальные цифры. К этому мы прибавим, что практически все числа, встречающиеся в первой части «Царского списка» (до потопа), кратны 360; так сказать, день был за год. Следует помнить, что числа 6, 10, 60, 360, 3600 были для шумеров «круглыми» числами.

Едва ли эту загадку «Царского списка» можно считать решённой, но, по–видимому, объяснение нужно искать именно здесь, в особенности восприятия шумерами времени и в их числовой символике. С символикой чисел мы сталкиваемся и в других шумерских текстах. Встречающиеся в них числа не всегда следует понимать в прямом смысле, в особенности когда это круглые числа. Так, когда Уруинимгина говорит о том, что он властвовал над Юсарами (10 x 3600) человек, а Гудеа — над 60 сарами, то это не статистические данные, которые можно использовать для расчётов, а скорее всего обозначение огромного числа людей вроде нашей «тьмы» (этимологически тюркское tuman = 10000).

Особую сложность для исторической интерпретации представляют мифологические и литературные тексты. Историческая действительность отображается в них в причудливо преломлённом свете; изображение её подчинено законам жанра, да оно и не является целью создателей произведения. Приведём один лишь пример. В эпической поэме «Гильгамеш и Ака» рассказывается о борьбе между этими двумя царями Урука и Киша. Казалось бы, можно сделать неоспоримый вывод, что эти два царя были современниками. Однако мы имеем дело с эпосом, которому присущи определённые структурные особенности. В эпической поэзии событийное время сжимается, целая эпоха нередко конденсируется в один эпизод; эпос полон анахронизмов, подвиги одного героя или исторического лица часто приписываются другому и т.д. В русском героическом эпосе татарское нашествие изображается как единовременное столкновение татар под предводительством некоего Калана (во многих былинах даже само имя Батыя не сохранилось) с киевским князем Владимиром (давно умершим к тому времени) или его богатырями, которое закончилось разгромом и изгнанием татар. Историческая картина, восстановленная на основании одних только былин, была бы бесконечно далека от истины. Поэтому «данными» литературных текстов исследователи пользуются очень осторожно, проверяя их свидетельствами источников другого рода. Таких свидетельств в пользу синхронизма Гильгамеш — Ака пока нет; при всей вероятности такого синхронизма он остаётся лишь предположением. Едва ли можно признать удачными и попытки автора найти в шумерских мифах прямое отражение земных дел. Истолкование мифа о путешествии Нанны в Ниппур как описание поездки царя Ура в Экур звучит весьма наивно.

Свою специфику имеют и царские надписи. В большинстве случаев такие надписи не выставлялись на всеобщее обозрение, а замуровывались в фундамент и стены храмов или дворцов; адресованы они были богам и далёким потомкам, которые будут перестраивать эти здания, — словом, это нечто подобное современным «письмам в будущее». И реальность в них предстаёт не такой, какой она была на самом деле, а какой её хотел бы видеть правитель. На наш взгляд, М. Белицкий, разбирая содержание надписей Уруинимгины и Гудеа, не учитывает в должной мере этой «специфики жанра».

Говоря о толковании древних текстов в данной книге, нам придётся сделать ещё одно уточнение. Читатель, вероятно, запомнил красочно описанный автором процесс по делу об убийстве Лу–Инанны. Рассказывая о нём, М. Белицкий следовал крамеровской трактовке текста протокола, согласно которой жена убитого была оправдана. Однако Т. Якобсен на основании других, более поздних копий протокола установил, что казнена была и жена Лу–Инанны — Ниндада. В той копии, которую исследовал С. Н. Крамер, писец пропустил строку; предпоследний же абзац, очень важный для истолкования текста, Т. Якобсен переводит несколько иначе, чем Крамер.

Здесь нам хотелось бы предостеречь читателя от весьма распространённой ошибки — слишком буквального понимания переводов текстов. И дело не только в исключительной сложности и недостаточной изученности шумерского языка. Перевод с любого языка, а в особенности с древних, редко бывает адекватен оригиналу; при художественном, поэтическом переводе часто приходится передавать лишь смысл, заменять образы и т. д. Часто слово в переводе несёт иную эмоциональную нагрузку, вызывает иные ассоциации, чем в оригинале. Так, Гудеа во сне видит себя в образе осла. У современного читателя это вызывает улыбку, шумеры же считали осла благородным животным. Многие шумерские понятия и термины могут быть переданы на русский язык лишь весьма приблизительно, и об этом следует постоянно помнить.

Заканчивая наш обзор, отметим, что в книге есть и некоторые мелкие огрехи. Большая часть таких описок и ошибок была устранена при редактировании. Мы также позволила себе опустить некоторые чересчур смелые догадки и гипотезы автора. Кроме того, датировки в русском переводе книги несколько отличаются от тех, которые даются в польском оригинале. В настоящее время для истории Месопотамии III–II тысячелетий до н. э. существует несколько систем датировок. Каждая из них имеет право на существование, но с тем, чтобы избежать разнобоя в учебных пособиях и популярных изданиях, отечественные ассириологи решили придерживаться одной из них — системы Смита — Струве. Имена собственные даны в новом, уточнённом чтении (Уруинимгина вместо Урукагина, Амар–Зуэн вместо Бур–Син и т. д.). Переводы ряда шумерских текстов были сверены с оригиналами, однако в большинстве случаев использовались переводы, содержащиеся в книге С. Н. Крамера «История начинается в Шумере». Мы также сочли целесообразным заменить библиографию на европейских языках списком литературы по истории древней Месопотамии на русском языке.

Начало книги (с. 5–36) переведено Я. О. Немчинским. Внезапная кончина прервала эту работу.

И. С. Клочков

<p id="_Toc204068965">Послесловие

Книга польского журналиста Мариана Белицкого посвящена древнейшей (наряду с египетской) мировой цивилизации — цивилизации шумеров. Она охватывает очень широкий круг вопросов и даёт достаточно полное представление о древнем шумерском обществе. От проницательного взгляда автора не ускользнул ни один важный аспект этой проблемы.

Много внимания уделено истории изучения самих шумеров и их культуры. Читатель встретит здесь рассказ об открытии одной из самых древних систем письменности на земле, которая возникла ещё в IV тысячелетии до нашей эры. Он также познакомится с различными точками зрения на проблему происхождения загадочного народа шумеров. Эта проблема и в настоящий момент далека от своего окончательного решения. Очень образно и ярко обрисована здесь политическая история Шумера. Наиболее значительный раздел книги посвящён богам и религиозным представлениям шумеров. И это не случайно. Автор совершенно правильно уловил основу мировоззрения древних, согласно которому именно боги управляют миром. Этот аспект даёт ключ к более глубокому постижению всех остальных сторон жизни Шумера. Много внимания в книге уделяется бытовой повседневной жизни шумеров. Следует отметить, что тематика повседневного быта этого давно исчезнувшего народа, за редким исключением, не получила должной разработки в книгах других авторов. Белицкий заполнил эту лакуну. Отдельный раздел детально освещает юридическую сторону жизни шумерского общества.

Автор этой книги не является ни профессиональным историком, ни археологом. И тем не менее Белицкий блестяще владеет материалом и досконально знает проблему. По этой причине книга, представленная на суд читателей, написана живым и доступным языком, и в то же время содержит в себе значительную научную ценность. К этому добавим, что сам автор крайне заинтересован тематикой того, о чём он повествует. Именно увлечённость Белицкого делает его произведение особенно интересным.

Несмотря на то что Белицкий не является профессиональным учёным и представителем фундаментальной науки, многие его выводы, как уже было сказано, имеют научную ценность. Можно согласиться с мнением автора, согласно которому нет ничего удивительного в том, что не археологи, а именно лингвисты доказали факт существования народа шумеров. Так как сделать это можно было только, расшифровав клинописные знаки и тем самым оживить язык, вышедший из употребления более трёх тысяч лет назад. На основе данных археологии, имеющей дело только с вещественными памятниками, очень трудно судить о том, к какому народу принадлежали оставившие их люди. Лингвисты же сделали так, что клинописные тексты на глиняных табличках стали не только вещественными историческими памятниками, но и письменными источниками, спустя тысячелетия открывшими современному человечеству интереснейший и удивительный, но долго пребывавший в забвении мир шумеров. Именно на основе содержащихся в клинописных табличках сведений можно более определённо говорить об этнической принадлежности тех, кто оставил после себя эти археологические памятники, и даже судить о том, кем и как осознавали себя сами эти люди.

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog http://ufoseti.org.ua