Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Мариан Белицкий Шумеры. Забытый мир

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|
<p>Эти сокровища притягивали словно магнит

Читатель, несомненно, обратил внимание на то, что между учёными, искавшими следы месопотамской, а следовательно, и шумерской культуры, и даже между государствами, которые эти учёные представляли, в середине XIX в. разгорелось соперничество за обладание как можно более обширной, богатой и уникальной коллекцией месопотамских древностей. Это стало делом чести для музеев столиц крупных государств. Правительства и государственные музеи, проводившие научные исследования, охотно субсидировали археологические экспедиции. За сокровищами устремились дипломаты, военные и служащие компаний; им удавалось собрать некоторое число исторических памятников и документов. Однако этот ажиотаж принёс немалый вред науке, потому что участники экспедиций были заняты главным образом поисками таких предметов, которые могли произвести впечатление на публику. Характер ведения поисков в тот период, варварское обращение с бесценным археологическим материалом, слабость археологии как науки, отсутствие специалистов и разработанной методики исследований — всем этим можно объяснить то множество пробелов, которое существует в наших знаниях о шумерах.

К середине XIX в. в Лувре уже содержится множество памятников вавилонской и ассирийской культуры, привезённых в основном Ботта. Французские исследователи кружат по Месопотамии. Где только они не ведут поиски! Лишь в местах шумерских поселений они появляются довольно редко. Посетители музеев хотят видеть новые экспонаты; правительства из соображений престижа — ведь это стало чуть ли не вопросом национальной чести! — охотно ассигнуют деньги; учёные, занимающиеся проблемами языка, истории и культуры, с нетерпением ждут новых текстов.

В 1872 г. французским вице–консулом в Басре был назначен страстный поклонник древности, археолог–любитель Эрнест де Сарзек. Основываясь на данных Опперта, который в 1851–1855 гг. прошёл из конца в конец всю Месопотамию и ознакомился с районами, где велись археологические раскопки, де Сарзек в качестве объекта для поисков выбирает холмы Телло, надеясь найти там нечто «необычайно интересное». От своего приятеля купца Асфара вице–консул немало слышал о статуях и кирпичах с надписями, которые местные жители находили в этих холмах. И всё же, отправляясь в марте 1877 г. в сопровождении архитектора де Севеланжа в пустынные, никем по–настоящему не обследованные места, де Сарзек не был уверен — он сам это подчёркивает — в правильности своего выбора. Однако счастье сопутствовало ему. Заручившись поддержкой местного шейха, де Сарзек начинает копать и сразу же убеждается в том, что эти холмы действительно «подлинные сокровищницы древности». Удачи следуют одна за другой: город, где велись раскопочные работы, с упадком государства шумеров утратил своё значение, и в последующие эпохи здесь редко селились люди, поэтому уже под верхними слоями песка начинают попадаться старинные кирпичи с надписями, обломки сосудов, глиняные конусы, сплошь покрытые клинообразными письменами. А у подножия одного из холмов лежал фрагмент большой статуи, на плечах которой красовались искусно выполненные классические по форме клинописные знаки. Эта находка и решила вопрос о месте поисков. Земля щедро раскрывает перед исследователями свои тайны, раскопки дают богатейший материал, но из–за жары и отсутствия воды в середине июня приходится прервать работы. Новый раскопочный сезон де Сарзек открывает в феврале. За четыре месяца ему удаётся закончить раскопки дворца, обследовать фундамент платформы и изучить план города.

В руинах обнаружены фрагмент каменной плиты, известной в науке под названием «Стелы коршунов», и нижняя часть найденной в предыдущем сезоне статуи. Когда де Capзеку стало известно, что этим изваянием всерьёз заинтересовался Ормузд Рассам, путешественник и археолог, ученик и друг Лэйярда, он хотел вывезти его. Но сделать это не удалось: основание статуи оказалось слишком тяжёлым.

На следующий год в Телло приехал Рассам и проработал там несколько недель. Он тоже не смог вывезти статую, но в его руках оказалось множество табличек и надписи правителя Гудеа. Кроме того, было сделано несколько пробных раскопов.

Открытие Телло навсегда связано с именем де Сарзека. Этот замечательный археолог вновь приехал туда в 1880 г. и в течение последующих двадцати лет руководил десятью экспедициями, во время которых были найдены голова огромной статуи Гудеа, семь его менее крупных скульптурных портретов, недостающие фрагменты Стелы коршунов Эаннатума, множество статуэток и фигурок из бронзы. Де Capзеком были раскопаны величественные и великолепно отделанные храмы, жилые дома, «архив», где хранились десятки тысяч табличек самого различного содержания, в том числе судебные протоколы, на основании которых было детально изучено шумерское законодательство. Раскопанные культурные слои раскрыли историю города и последовательные этапы его строительства. В нижних слоях кроме кирпичей и предметов домашнего обихода обнаружили изделия шумерских ремесленников первой половины III тысячелетия до н. э.

Вскоре после того, как в Телло начались археологические работы, учёные отождествили найденный город с шумерским Лагашем.

Сейчас легко говорить об этих находках, но чего они стоили де Сарзеку! Конкуренты с завистью и неприязнью следили за его успехами. Не обошлось даже без интриг — была сделана попытка восстановить местное население против французской экспедиции. Но де Сарзек — не только археолог, но и дипломат (с 1888 г. он — консул, аккредитованный в Багдаде) — не оставался в долгу у своих противников. Сломить его смогла только болезнь. В 1900 г. де Сарзек слёг. И  хотя после длительного лечения ему удалось ненадолго подняться, продолжать раскопки он уже не мог.

Наука многим обязана де Сарзеку. Обнаруженные им надписи дали возможность Опперту, Гейзе и Амио доказать существование языка шумеров. На основе его материалов в результате систематических изысканий были подробно изучены отдельные периоды истории Шумера, в особенности эпоха первого расцвета Лагаша (XXIV в. до н. э.) и второй расцвет этого города–государства (шумерский Ренессанс, годы царствования третьей династии Ура — XXI в. до н. э.).

После де Сарзека руководство работами в Телло взял на себя Гастон Крос. В 1903–1909 гг. им были организованы четыре экспедиции, получены ценные материалы о шумерском зодчестве и обследовано кладбище под так называемым холмом «Н». В 1929–1931 гг. Анри де Женуяк дошёл до культурных слоёв, соответствующих эпохам Джемдет–Насра, Урука и Эль–Обейда. В экспедициях Женуяка принимал участие Андре Парро, который впоследствии возглавил работы. Среди открытий Парро следует назвать гробницы преемников Гудеа.

Трудно перечислить все археологические открытия, благодаря которым стало возможно изучение языка, истории, культуры и быта народа и государства, на протяжении тысячелетий пребывавших в забвении. Это заняло бы слишком много места. Поэтому назовём лишь некоторые.

Настойчивости и энергии немецкого археолога Роберта Кольдевея, который вслед за Гильпрехтом больше года провёл в Фаре, мы обязаны открытием города Шуруппака, в руинах которого были найдены различные предметы и всевозможные таблички, в том числе содержащие списки богов, чиновников, перечни строений и многое другое. Пожалуй, ещё более значительным следует считать открытие, сделанное Кольдевеем тремя годами раньше. В 1887 г. Кольдевей начал раскопки двух холмов неподалёку от Телло. На выбор места работ повлияло то обстоятельство, что именно в районе Телло де Сарзеком были сделаны необычайно интересные находки. Под холмами близ Телло Кольдевей надеялся найти не менее ценные памятники старины. Холмы Сургул и Эль–Хибба возвышались над пустыней более чем на 10 м. Прорыв в Шургуле десятиметровую вертикальную шахту, археологи обнаружили захоронения, которые затем стали попадаться всюду, где бы они ни копали. Погребения выглядели необычно: в них покоились полуобуглившиеся останки, в большинстве случаев завёрнутые в циновки; часть пепла и сожжённых костей находилась в урнах. Рядом лежали топоры и пучки стрел, золотые украшения и изделия из глины. В сосудах хранились финики, зерно, маслины, вино. Гробницы разделялись проходами–улочками, настолько узкими, что по ним трудно было передвигаться. Было ясно, что археологи открыли город мёртвых. Загадка Сургула до сих пор ждёт разрешения.

Более обильный материал дали раскопки холма Эль–Хибба; здесь были раскопаны стены храма, в котором, по–видимому, воздавали почести повелительнице подземного царства Эрешкигаль.
Голова божества из Телль–Асмара

В числе важнейших археологических открытий следует назвать ещё несколько. В 1902 г. немецкий учёный Вальтер Андрэ открыл Умму, а в 1903 г. — Адаб, где впоследствии вели поиски другие археологи, в частности американцы Бенкс и Пирсон. В 1919 г. по инициативе уже известного нам по раскопкам в Уре Г. Р. Халла начались работы в Телль–эль–Обейде, которые продолжаются и по сей день. Здесь были обнаружены следы наиболее древней месопотамской культуры. С 1925 г. велись раскопки в Джемдет–Насре, где Стефен Лэнгдон открыл материальные свидетельства более позднего по сравнению с эпохой Эль–Обейда периода истории культуры древнего Двуречья. В 1930–1936 гг. американский учёный Генри Франкфорт при раскопках в Телль–Асмаре обнаружил руины Эшнунны; позднее, в 1935–1937 гг., он открыл Телль–Аграб. С недавнего времени датская экспедиция ведёт исследования на одном из островов архипелага Бахрейн, который, по–видимому, был перевалочным пунктом на пути шумеров к берегам Тигра и Евфрата.

Много тайн ещё хранят пески Месопотамской равнины. Но благодаря усилиям многих поколений исследователей — учёных, искателей приключений и просто людей, глубоко интересующихся прошлым человечества, шагающих в одиночку, с рюкзаком за плечами или оснащённых современной техникой, бредущих наугад или вооружённых знаниями и опытом предшественников, — благодаря труду десятков и сотен неутомимых археологов мы можем сегодня составить представление о том, что происходило в Двуречье четыре–пять тысячелетий назад, можем подробно рассказать о царях и жрецах, о ремесленниках и крестьянах, о жизни и занятиях шумеров и о превратностях их судьбы.

<p>Глава II. Крупицы тысячелетней истории

Человеку, побывавшему сегодня в Южном Ираке, в той его части, которую, словно две руки, с двух сторон обнимают Тигр и Евфрат, между 33 и 31 градусами северной широты, трудно поверить, что пять–шесть тысячелетий назад здесь был один из самых многолюдных и, как полагают, самый цивилизованный уголок нашей планеты. Сейчас эти места, пустынные, с бесчисленными топями и болотами в поймах рек, выглядят в высшей степени неприглядно. Солнце с безоблачного неба излучает зной; сильные ветры гонят тучи песка; скудные дожди выпадают редко; лишь на короткое время, весной, жёлто–бурая пустыня расцвечивается зеленью трав и яркой пестротой цветов. Угрюма эта земля. Однако именно здесь возник очаг цивилизации на земле — древнейшая из известных культур, древнейшее из открытых до сих пор государств.

<p>Древнейшее население Двуречья

Данные археологии говорят о том, что в VI и V тысячелетиях до н. э. сначала в Северной, а затем и в Южной Месопотамии существовали осёдлые поселения, жители которых занимались не только охотой, рыболовством и собирательством, но также земледелием. И в северной и в южной частях Двуречья возникали как близкие друг другу, так и существенно различающиеся между собой культуры. До нас дошли следы этих культур: изделия из камня и глины, сосуды с характерным для каждой из них способом орнаментации, орудия труда, охотничье оружие, украшения, фигурки и статуэтки, отражающие древнейшие верования.

Наши сведения о народах, которые некогда жили на этой территории, создавали здесь древнейшие культуры и основывали первые поселения, очень скудны. К числу наиболее древних поселений принадлежит открытое в 1948 г. экспедицией Роберта Брейдвуда поселение в Калат Джармо, возникшее, по–видимому, в VII тысячелетии. Оно находилось приблизительно в 50 км к востоку от города Киркук, в северной части Месопотамской равнины, между реками Нижний Заб и Дияла. Брейдвуд и его сотрудники опубликовали материалы, из которых явствует, что Джармо было осёдлым поселением. Так в эпоху неолита был сделан решающий шаг — переход от кочевого образа жизни к осёдлости. Глиняных сосудов здесь не обнаружено — должно быть, их ещё не умели делать. Зато найдено множество глиняных фигурок животных, благодаря которым стало известно, что жители Джармо уже одомашнили собак, свиней, коз и овец. Между камнями, служившими жерновами, сохранилось зерно. Однако, поскольку каменные мотыги не обнаружены, учёные полагают, что жители Джармо ещё не умели обрабатывать землю, а лишь собирали дикорастущие злаки. Глиняные статуэтки богини–матери свидетельствуют о существовании уже зачатков религии. Методом радиокарбонного анализа, при помощи которого современная археология определяет возраст находок, установлено, что поселение в Джармо возникло не позднее 4750 г. до н. э. Через два года после открытия, сделанного Брейдвудом, неподалёку от Джармо было раскопано ещё одно поселение подобного типа. Существует предположение, что жители Двуречья пытались вести оседлый образ жизни и в более ранние периоды. Об этом свидетельствуют, например, раскопки в Барда Балка.

Несколько более молодой по сравнению с культурой Джармо является культура Хассуна, получившая название от города близ Мосула, открытого в 1943–1944 гг. экспедицией Иракского музея. Здесь уже нашли и глиняные сосуды с расписным орнаментом, и каменные сельскохозяйственные орудия. Дома жителей Телль–Хассуна, вначале примитивные, из одного помещения, впоследствии расширяются: двор окружают сразу несколько строений. Обнаруженные здесь орудия труда и предметы повседневного обихода свидетельствуют о том, что жители этого поселения быстро осваивали ремесло и искусство украшения сосудов. За короткое время они научились изготовлять большие глиняные сосуды для хранения зерна, складывать специальные печи для выпечки хлеба и многое другое.

Подобные поселения обнаружены и в других районах Месопотамии, например в нижних культурных слоях Ниневии и в Арпачии. Более того, предметы материальной культуры, найденные в поселениях, расположенных на большом расстоянии от Месопотамии, например в Сирии, тоже обнаруживают сходство с глиняными изделиями из Телль–Хассуна. Эти пока ещё весьма скромные и спорные свидетельства культурной общности, охватывающей пространство от Тигра до берегов Средиземного моря, безусловно, представляют одно из важнейших открытий послевоенного времени.

Не следует забывать: речь идёт о каменном веке, когда человек ещё не знает металла, мир вокруг дик и непонятен, лишь немногие участки земного шара заселены, а расстояние в 200–300 км представляется огромным и преодолеть его труднее, чем спустя 10–20 столетий тысячи километров, разделяющие страны с многочисленным населением. И тем не менее люди познают мир, завоёвывают, заселяют новые территории, принося с собой традиции уже созданной ими ранее культуры. Всё это необходимо помнить, чтобы понять процессы и события, связанные с появлением шумеров на берегах Тигра и Евфрата.

Но пока ещё шумеры не появились на месопотамской сцене. Другие доисторические культуры возникают и расцветают в долине Двуречья. Населяющие этот район народы осуществляют очередной — после перехода от кочевого образа жизни к осёдлости — скачок в развитии цивилизации и культуры. Кончилась эпоха неолита, представителями которой были жители Джармо и Телль–Хассуна. Около середины V тысячелетия народы Передней Азии вступают в халколит — медно–каменный век. Первые следы этой новой культуры мы находим в северной части Месопотамии, на берегах притока Евфрата — Хабура. Здесь, в Телль–Халафе, неподалёку от которого сейчас находится оживлённая железнодорожная ветка Бейрут–Багдад, в 1911 г. начал археологические раскопки барон Макс фон Оппенгейм. Это произошло спустя 12 лет после того, как местные жители сообщили ему о том, что, по их мнению, Телль–Халаф скрывает руины очень древнего поселения. Собираясь хоронить на холме покойника, они убрали верхние слои нанесённого ветром песка и наткнулись на каменные изваяния животных с человеческими головами. Испуганные люди в панике разбежались.

Проведя несколько экспедиций перед Первой мировой войной и в 1927–1929 гг., Оппенгейм добрался до самых глубоких слоёв. Изумительной красоты расписные лепные сосуды, по мнению специалистов, являются наиболее совершенными из всех изделий подобного рода, выполненных в древности. Трудно представить себе, каким образом древним мастерам удалось добиться такой законченности формы без помощи гончарного круга. Сосуды изящно украшены чёрным и оранжево–красным орнаментом в виде геометрических фигур и изображений птиц, животных и людей, покрыты глазурью и обожжены в специальных закрытых печах при высокой температуре, благодаря чему напоминают изделия из фарфора. Такие же закрытые гончарные печи, в которых регулировалась температура, обнаружены в Каркемише, Тепе–Гавра и других доисторических поселениях. Печи, а также сходство самих гончарных изделий, найденных в этих поселениях, свидетельствуют о несомненной общности культуры их жителей.

Не будем подробно описывать бесценные сокровища доисторических эпох. Их немало находили прежде и продолжают находить. Постараемся коротко, в общих чертах, рассказать о глубоком прошлом той страны, где спустя тысячелетие возникло царство шумеров. Археологические материалы свидетельствуют о том, что здесь имели место процессы, сыгравшие огромную роль в истории цивилизации: здесь возникали, наслаивались друг на друга различные культуры, создавались всё более многочисленные поселения, жители которых совершенствовали орудия труда, производили разнообразные изделия, умели обрабатывать землю и строить.

Следы осёдлой жизни этого древнейшего, архаического периода истории Двуречья сосредоточены в северной части Месопотамской равнины. Нас же интересует главным образом её южная часть, побережье Персидского залива, который в древности занимал гораздо большую территорию, простираясь на северо–запад почти на 120 км. Воды залива подходили к Эреду, Телль–эль–Обейду и Уру, а Тигр и Евфрат не сливались в одно русло при впадении в залив.

Здесь, в местах появления на исторической арене шумеров, осёдлые поселения стали возникать несколько позднее. При раскопках в Уре, которые велись после Второй мировой войны, в самых глубоких слоях были обнаружены следы поселений второй половины V тысячелетия. Существует некоторое сходство в отделке глиняных сосудов, найденных в ранних слоях Эреду, и сосудов из Телль–Халафа, но различий между ними значительно больше. Глиняные изделия обнаружены непосредственно над «девственным» слоем, т. е. над чистым песком. Точно такие же изделия встречаются в более поздних слоях, и лишь над шестым слоем к ним примешивается керамика другого типа, известная по раскопкам в Телль–эль–Обейде.

В Эреду найдены не только сосуды, орудия, оружие и предметы повседневного обихода, но и руины небольшого храма, построенного из высушенного на солнце кирпича и относящегося к наиболее раннему периоду истории поселения. Этот храм, первый из четырнадцати (если не семнадцати) доисторических святилищ, возводившихся один за другим на одном и том же месте следующими друг за другом поколениями зодчих, считается древнейшим в этом районе земного шара. В более поздних археологических слоях учёные наткнулись на следы жилых домов — хижин из тростника, снаружи и изнутри облепленных глиной. Тростниковые стены истлели, но их отпечаток на глине пережил тысячелетия, и сейчас можно видеть, как строили свои жилища древнейшие обитатели побережья Персидского залива.

Поселение Телль–эль–Обейд, некогда располагавшееся на берегу Евфрата, который сейчас изменил своё русло, возникло, по–видимому, на рубеже V и IV тысячелетий до н. э. Обнаруженные здесь глиняные зеленоватые сосуды украшены тёмно–коричневым или чёрным геометрическим орнаментом. Изображения животных или людей в орнаменте встречаются редко. Зато в большом количестве найдены глиняные фигурки людей и животных. Эль–обейдские сосуды выделывались вручную, иногда на медленно вращавшемся гончарном круге, приводимом в движение при помощи рук. Дома строились из тростника, обмазанного глиной, или из высушенных на солнце больших глиняных глыб. Мозаика из конусов не только украшала стены, но и предохраняла их от размыва дождевой водой. Телль–эль–Обейд, по–видимому, представлял собой большое и многолюдное поселение. На окраине Эреду, расположенного неподалёку от Эль–Обейда, раскопано кладбище. В могилах — а их больше тысячи — рядом с останками людей найдены обейдские керамические изделия.

Влияние обейдской культуры простиралось далеко за пределы южной части долины Двуречья. Поселения с культурой такого типа, имеющей сходство не только керамических изделий и орудий, но и способов погребения, обнаружены в окрестностях Мосула. Учёные выявили признаки общности культур Эль–Обейда и некоторых поселений, расположенных на Иранском нагорье и даже в долине реки Инд. Эти наблюдения тем более важны и интересны, что имеются свидетельства контактов между жителями Телль–эль–Обейда и обитателями этих далёких районов земного шара. Так, в эпоху культуры Эль–Обейда население Южной Месопотамии изготовляло бусы из лазурита и украшения из зелёного полудрагоценного камня амазонита. Эти камни в Двуречье не добывались, а ввозились: амазонит — из центральных районов Индии или Забайкалья, а лазурит — из Центральной Азии. Следовательно, торговые связи древнейшего населения Южной Месопотамии были географически очень широки.

<p>На сцену выступают «Черноголовые»

Большинство учёных утверждают, что именно в этот период, в эпоху расцвета культуры Эль–Обейда, т. е. во второй половине IV тысячелетия, в Месопотамии появляются шумеры — народ, который в более поздних письменных документах называет себя «черноголовыми». Откуда и когда, в какую эпоху пришли шумеры — вот главная, трудная и, как утверждают многие исследователи, неразрешимая загадка. Мнения учёных по этим вопросам чрезвычайно противоречивы и совпадают теперь, пожалуй, лишь в одном: шумеры — народ пришлый.

Как происходило завоевание Месопотамии, откуда, когда, каким путём «черноголовые» пришли в Двуречье и какова их роль в создании древнейших месопотамских культур? Чтобы раскрыть перед читателем всю сложность этой проблемы, прервём ненадолго рассказ об истории отдельных месопотамских культур и займёмся вопросом о происхождении шумеров.

Бесспорно одно: это был народ, этнически, по языку и культуре чуждый семитским племенам, заселившим Северную Месопотамию приблизительно в то же время или немного позднее. Говоря о происхождении шумеров, не следует забывать об этом обстоятельстве. Многолетние поиски более или менее значительной языковой группы, родственной языку шумеров, ни к чему не привели, хотя искали повсюду — от Центральной Азии до островов Океании.

Проблема происхождения шумеров возникла сравнительно недавно. Ещё в двадцатые годы было принято считать, что шумеры — исконные жители Двуречья, творцы древнейших культур Месопотамии. Этой точки зрения придерживался, в частности, один из наиболее заслуженных исследователей истории Двуречья, — Генри Франкфорт. Казавшееся чересчур смелым утверждение американского учёного Э. А. Шпайзера, что шумеры появились в долине Тигра и Евфрата в эпоху более поздних культур, не было тогда поддержано авторитетными учёными. И лишь позднейшие раскопки дали дополнительный материал в пользу гипотезы Шпайзера, сделав её более убедительной и увеличив число её сторонников. Установить родственные связи шумерского языка с другими языками, как мы уже говорили, пока не удалось. Судить о расовой принадлежности шумеров тоже пока невозможно, поскольку имеющийся в нашем распоряжении антропологический материал недостаточен. Тем не менее Шарлотта М. Оттен на основании предварительного анализа останков из эль–обейдских захоронений в Эреду взяла на себя смелость признать шумеров кавказским народом. С этим весьма рискованным утверждением перекликается гипотеза Виктора Христиана, пытавшегося найти сходство между шумерским и кавказскими языками. Тот факт, что в древнейшую эпоху на территории Месопотамии существовали культуры различного типа, как сходные, так и непохожие одна на другую, бесспорно, означает, что здесь жили различные группы народностей. Высокоразвитая культура в этом районе явилась в известной степени итогом общих усилий обитавших здесь племён и народностей, хотя в своей окончательной форме сложилась главным образом под влиянием наиболее сильной этнической группы — шумеров.

Многое говорит за то, что шумеры пришли в Месопотамию с юга, со стороны Персидского залива. Необходимо отметить, что большинство известных нам древнейших городов шумеров имеет нешумерские названия. А поскольку эти города возникли в глубочайшей древности, напрашивается вывод, что нешумерские названия — это названия дошумерские. Таким образом, у нас появился ещё один довод, подтверждающий гипотезу о вторжении иноязычного народа на территорию, издавна заселённую племенами со своей собственной языковой традицией. Всё это даёт основание для самых противоречивых предположений. Одни учёные утверждают, что в Месопотамию пришёл народ, принёсший с собой чрезвычайно высокую цивилизацию. Другие считают, что завоеватели представляли собой примитивную, но агрессивную этническую группу, которая, покорив новую страну, позаимствовала культуру исконных жителей, обогатив её элементами собственной, и довела эту культуру с течением времени до наивысшего расцвета.

Попытки реконструировать древнейшую историю шумеров не помогли отыскать их родину. Возможно, это было Иранское нагорье, или же далёкие горы Центральной Азии, или Индия.

Большинство аналогий, по Христиану, тянется к Тибету и Ассаму. В своих рассуждениях учёный опирается на труды Георга Бушана о тибето–бирманской культуре и её близости к другим первобытным культурам, а также на гипотезу, согласно которой тибето–бирманцы пришли в Азию ещё в эпоху неолита, по–видимому, с островов Южных морей.

Предположение о том, что шумеры пришли в Двуречье морским путём, волнует умы многих учёных. Об этом мы будем говорить дальше. Пока же остановимся на фантастически смелой идее Христиана о параллелизме Тибет — Шумер, идее, основанной главным образом на сопоставлении обычаев населения этих районов земного шара. Гипотезу Христиана поддерживает польский лингвист Ян Браун, считающий, что шумерский язык имеет много общего с языками тибето–бирманской группы.

Коль речь зашла о гипотезах, приведём ещё одну, с большой осторожностью сформулированную английским учёным Гэддом. Его заинтересовало утверждение ряда исследователей об одновременном появлении (приблизительно в первые века III тысячелетия до н. э.) в Египте и Шумере некоторых сходных обычаев и элементов культуры. Исходя из того, что между Шумером и Египтом уже в очень раннюю эпоху существовали контакты, в чём нам ещё предстоит убедиться, можно было бы предположить возможность миграции шумеров морским путём и таким образом объяснить одновременное появление одинаковых и загадочных нововведений в культуре и обычаях обеих стран. Шумеры, достигшие вначале Персидского залива, а позднее берегов Красного моря, могли прийти из Индии, неся с собой, например, культуру Кулли Южного Белуджистана или культуру какого–либо другого района Юго–Восточной Азии.

Гипотеза Гэдда, названная им «фантазией» и сформулированная, как мы уже говорили, с большой осторожностью, звучит, однако, так же заманчиво, как многие другие предположения. Но пересказ последних занял бы здесь слишком много места и окончательно запутал бы читателя, которому и без того ясно, насколько сложна и трудноразрешима рассматриваемая нами проблема.

Оставим на время поиски родины шумеров, подождём, пока сами учёные найдут верное решение, и подведём итоги тому, что нам сейчас известно.

По всей видимости, страна, откуда пришли шумеры, находилась где–то в Азии, скорее всего в горной местности, но расположенной таким образом, что её жители смогли овладеть искусством мореплавания. В этом мнения большинства исследователей более или менее совпадают. Свидетельством того, что шумеры пришли с гор, является их способ постройки храмов, которые возводились на искусственных насыпях или на сложенных из кирпича или глиняных блоков холмах–террасах. Едва ли подобный обычай мог возникнуть у обитателей равнин. Его вместе с верованиями должны были принести со своей прародины жители гор, воздававшие почести богам на горных вершинах. И ещё одно доказательство: в шумерском языке слова «страна» и «гора» пишутся одинаково.

Мнения учёных относительно того, каким путём шумеры пришли в Месопотамию, в основном тоже совпадают. Если они, как предполагают некоторые исследователи, действительно спустились с Иранского нагорья или пришли из более отдалённых горных районов, их путь пролегал через Индию, к морю, а оттуда на запад. Может быть, до них дошли слухи о стране на берегу моря, между устьями двух рек, или они просто плыли наугад в поисках земель, где можно поселиться.

Итак, многое говорит за то, что шумеры пришли в Месопотамию морским путём. Во–первых, они прежде всего появились в устьях рек. Во–вторых, в их древнейших верованиях главную роль играл Энки — мудрый, добрый бог, чей «дом» — Абзу — находился на дне океана. И, наконец, едва поселившись в Двуречье, шумеры сразу же занялись организацией ирригационного хозяйства, мореплаванием и судоходством по рекам и каналам.

Как же всё это было?

Вёсла с силой ударяются о воду. Море кроткое, тихое, ласковое. Вдали вырисовывается затянутая мглой линия берега. Не там ли, в этой дымке, совсем уже близко земля, которую они искали столько мучительных дней? Вода меняется — теперь она уже не такая прозрачная, но и не такая солёная. Гребцам становится труднее работать вёслами: они гребут против течения. Вода несёт с собой ил и делает менее солёной морскую воду. Огромные лодки с людьми и их добром тянутся длинной вереницей. Измучены гребцы, устали их жёны и дети. Много дней прошло с тех пор, как они покинули гостеприимный остров, который в воображении их потомков превратится в райский остров Дильмун. Может быть, напрасно они уехали оттуда? Может быть, надо было там построить свои жилища и остаться навсегда? В лодках немало людей, которые ропщут, жалуются на злую судьбу, на трудности путешествия, на своих вождей. Но если они хотят достигнуть цели, они должны подчиняться приказам, держаться вместе и терпеливо сносить невзгоды, голод, жажду, усталость. Впрочем, кто знает, что их там ждёт: каких людей, каких животных они встретят, какие трудности им предстоит преодолеть. Пресная вода живым потоком вливается в морскую гладь — это надежда. Сильнее налечь на вёсла? Дно лодки врезается в речной ил. Первым на берег сходит жрец. Он приносит жертву доброму богу, который привёл их сюда, и во имя этого бога принимает во владение неведомую землю, чтобы усталые путешественники могли жить на ней и трудиться во славу бога и к его радости…

А как всё это происходило на самом деле? К сожалению, мы не знаем, откуда пришли шумеры и сколько их было.

Для того чтобы продемонстрировать читателю, сколь противоречивы бывают порой позиции учёных, приведём ещё одну гипотезу. Её автор — выдающийся чешский ассириолог Б. Грозны. В 1943 г. Грозны опубликовал работу, в которой высказал предположение, что миграция шумеров в Месопотамию осуществлялась двумя волнами и что пришли они из Центральной Азии или даже с Ближнего Востока через Центральную Азию. Первая волна, по его мнению, прибыла на место в эпоху Эль–Обейда, вторая — на несколько сот лет позднее, в эпоху Урука.

<p>Вопросы, на которые нет ответа

Воздержимся от дальнейшего нагромождения гипотез, теорий и точек зрения, потому что предполагать можно всё что угодно, хотя древние шумеры, как сказал один из специалистов, не могли одновременно жить повсюду и внезапно появиться в Месопотамии только для того, чтобы спустя пять тысяч лет заставить учёных ломать над этим голову.

Остановимся на наиболее распространённой точке зрения: первые шумеры, появившиеся в Месопотамии, составляли небольшую группу людей. Думать о возможности массовой миграции морским путём в то время не приходится. Обосновавшись в устьях рек, шумеры овладели городом Эреду. Это был их первый город. Позднее они стали считать его колыбелью своей государственности. По прошествии ряда лет шумеры двинулись в глубь Месопотамской равнины, возводя или завоёвывая новые города. Этот пришлый народ подчинил себе страну, не вытеснив — этого шумеры просто не могли — местного населения. Напротив, они восприняли многие достижения местной культуры, и то, что мы сегодня называем шумерской культурой и цивилизацией, безусловно, является общим достоянием многих народов, обогащённым и развитым пришельцами, создавшими в Двуречье большое и могущественное государство.

Спор учёных — отнюдь не оконченный — о времени появления шумеров в Месопотамии непосредственно связан с вопросом о доле их участия в формировании месопотамских культур. Мы уже говорили о различных точках зрения на этот счёт. В настоящее время на основе археологических материалов принято считать, что, придя в Месопотамию (скорее всего это произошло в эпоху Эль–Обейда), шумеры застали здесь высокоразвитую культуру. В этом мнения большинства учёных совпадают. Что же касается дальнейших событий, то о них высказываются самые противоречивые суждения. Некоторые исследователи утверждают, что с приходом шумеров начался период упадка, оскудения культуры, обусловленный насильственной ломкой обычаев, традиций, техники и пр. Предположение о насильственном уничтожении культуры Эль–Обейда, на смену которой пришли культуры Урука и Джемдет–Насра, созданные одними шумерами или, возможно, при их активном участии, в последнее время решительно оспаривается сторонниками теории «мягкого завоевания» и «сплава культур» в Месопотамии.

Нельзя не отметить, что все эти рассуждения не имеют под собой твёрдой почвы, так как основаны лишь на анализе гончарных изделий. Сравнивая форму, способ изготовления, характер отделки и орнаментации этих изделий и пр., учёные определяют последовательность возникновения отдельных культур и их взаимозависимость, хронологию тех или иных явлений, делают выводы о том, какая из двух культур, столкнувшихся в определённый период, одержала верх и подчинила себе другую. Эта далеко не новая методика не может считаться бесспорной. И всё же, поскольку наука не располагает более совершенными методами датировки событий и явлений столь отдалённой эпохи, приходится довольствоваться тем, что есть. Это одна из причин того, почему исследователи так часто меняют свои суждения. Земля открывает нам всё новые тайны, которые заставляют нас пересматривать прежние взгляды. В результате сдвигается хронология, появляются народы, дотоле неизвестные, считавшиеся более поздними или более примитивными.

Археологический материал, обнаруженный в нижних слоях Эреду, Эль–Обейда и Ура, позволяет восстановить не только древнейшую, доисторическую стадию жизни гипотетических шумеров, но и более поздние культурные периоды — периоды Урука и Джемдет–Насра.

Ж. Оатс в своём опубликованном в 1960 г. труде по доистории Эреду и Ура решительно отстаивает мысль о «преемственности керамики доисторических эпох». Изучив большое количество гончарных изделий, исследовательница установила общность ряда декоративных мотивов и т.п., тем самым доказав преемственность культур начиная от эпохи Телль–эль–Обейда. Не менее убедительным доказательством следует считать общие для отдельных культур, начиная с культуры Эль–Обейда, особенности культовых сооружений (центральный двор святилища, окружённый вспомогательными помещениями; стоящий свободно жертвенный стол; предметы культа, закопанные поблизости от алтаря; украшения на фасадах храмов). Храм, раскопанный в VI слое Эреду, мало отличается от храма эпохи Урука, построенного несколькими столетиями позднее. Культура Эль–Обейда имеет и другие общие черты с культурами, которые принято считать доисторическими, шумерскими. Это ритуальные сосуды, принесение рыбы в жертву богам, терракотовые кадильницы, использование символа змеи.

Проблема храмового зодчества заслуживает особого внимания. Ж. Оатс утверждает, что обнаруженный в VI слое Эреду храм стоял на платформе, под которой видно не менее пяти прямоугольных сооружений, образующих ступени той же платформы. Воздвигая новый храм, жители Эреду не только использовали развалины старого, но и поднимали уровень платформы так, чтобы стены старого храма оказались в пределах нового сооружения. Это заставляет думать о существовании устойчивых религиозных верований и о том, что последующие поколения стремились уберечь от разрушения и сохранить более ранние культовые здания. «Трудно предположить, — пишет Оатс, — что традиция сохранила бы местоположение храма, его культовое назначение и архитектурную форму начиная с эпохи Эль–Обейда вплоть до шумерских времён, если бы в течение этого периода произошли сколько–нибудь существенные изменения в структуре народа». Возвращаясь к анализу керамики, исследовательница с особой настойчивостью подчёркивает отсутствие каких–либо следов «иноземного вторжения» или изменений, которые нельзя было бы объяснить нормальным и естественным развитием культуры. Таким образом, один из основных аргументов в пользу отсутствия преемственности культур Двуречья — «резкое изменение стиля керамических изделий» — оказывается ошибочным, основанным на ложных предпосылках.

Аналогичное суждение высказал выдающийся археолог, много времени и труда посвятивший изучению культуры Эреду, Сетон Ллойд. Отрицательного мнения о теории резких перемен придерживается и Паллис, которому значительно больше импонирует концепция преемственности керамики и других элементов культуры. На той же позиции стоит иракский археолог Бенам Абу Эс–Сооф, руководивший растопочными работами в районе Самарры, где несколько лет назад было обнаружено доисторическое поселение Телль–эс–Сауан.

Итак, поиски более ранних следов пребывания шумеров в Месопотамии снова зашли в тупик. Казалось, побеждает мнение, согласно которому они появились здесь в конце эпохи Эль–Обейда (утверждения о более позднем приходе шумеров в Двуречье, в эпоху Урука или даже Джемдет–Насра, звучат всё реже). Но на основе нового археологического материала и после тщательного пересмотра старого рождаются новые гипотезы, новые предположения.

Проследим за дальнейшим ходом размышлений Ж. Оатс, тем более что они касаются проблем, которые в данный момент интересуют нас больше всего: происхождение шумеров и их приход в Месопотамию. Исследовательница считает эти вопросы нерешёнными, хотя и допускает возможность прихода шумеров с Иранского нагорья. Прежде всего, по её мнению, остаётся открытым вопрос о том, как соотносятся культуры Эреду и Шумера. Вполне возможно, что наиболее глубокие пласты Эреду не являются древнейшими (того же мнения придерживаются Сетон Ллойд, Фуад Сафар и др.) и под болотами, под слоем чистого, принесённого во время разливов рек песка ждут своих исследователей ещё более древние поселения.

Ж. Оатс воздерживается от окончательных выводов и высказывается весьма осторожно, называя свои суждения «предположениями», «догадками». Из её предположений следует, что в эпоху Эль–Обейда шумеры не были однородны ни с этнической, ни с культурной точек зрения. Для этого времени скорее можно говорить о культуре, которая лишь позднее в результате смешения и ассимиляции стала однородной. Это сосуществование разнородных элементов нашло отражение и в керамике, и — что более важно — в разнообразии способов погребения умерших в Уре и Эреду в эпохи Эль–Обейда и Урука. Различные позы покойников — от вытянутой до согнутой наподобие эмбриона, — возможно, связаны с различиями в представлениях о смерти и загробной жизни или с обычаями, исчезнувшими в более поздний период в процессе формирования общей, единой для данного народа культуры. Можно как–то объяснять эти перемены, но утверждать, будто на место одного народа со сложившимися верованиями и обычаями пришёл другой, опрометчиво.

Что касается Ж. Оатс, то она не принимает теорию сосуществования и последующего слияния доисторических месопотамских культур, в результате чего образовалась культура шумеров. Не удовлетворяет её и концепция иноземного происхождения шумеров. Факт «вторжения», даже если считать, что оно произошло в эпоху культуры Эреду или Эль–Обейда, представляется ей маловероятным.

Ж. Оатс допускает, что в формировании «обейдско–шумерской» культуры ведущую роль могли сыграть племена, жившие среди болот на юге Месопотамии. В пользу этого предположения говорит традиция жертвоприношений, совершавшихся в храмах Эреду и в более поздний период в Лагаше. Археологический материал, найденный при раскопках в храмах Эреду и Лагаша (а по последним данным, и в других городах–государствах), свидетельствует о том, что жители Месопотамии приносили в жертву богу Энки не зерно или мясо, что было бы естественно для земледельцев и скотоводов, а рыбу! Впрочем, не одна Ж. Оатс обратила внимание на это обстоятельство. В последние годы в ряде исследований сообщается о распространённости в шумерском искусстве мотива «рыбочеловека».

Это, может быть, слишком пространное отступление, посвящённое предположениям и размышлениям Ж. Оатс, ещё раз показывает, в каком лабиринте блуждают специалисты–шумерологи, жаждущие отыскать прародину шумеров. Читателя, который надеялся найти в этой книге однозначный ответ на вопросы, когда и откуда шумеры пришли в Месопотамию, ждёт такое же разочарование, какое постигло автора несколько лет назад, когда он начал искать его в десятках книг и сотнях научных публикаций. Кажется, С. Н. Крамер, неутомимый исследователь и популяризатор знаний о шумерах, в одном из своих докладов сказал: «Что касается происхождения шумеров, то мы знаем только то, что мы ничего не знаем».

Если же мы станем на ту точку зрения, что шумеры действительно пришли в Южную Месопотамию из какой–то другой страны, нам придётся признать, что этот народ, прибывший скорее всего морским путём, был жизнеспособный и энергичный, с жадностью впитавший культуру местного населения и, в свою очередь, щедро обогативший его своими собственными культурными достижениями; что он появился, по–видимому, вначале на юге Двуречья и, закрепившись на берегах Персидского залива, двинулся на завоевание всей страны; что всё это произошло не позднее второй половины IV тысячелетия, ибо к началу III тысячелетия в Месопотамии уже появились культуры, признанные шумерскими. Это были культуры Урука и Джемдет–Насра, ими заканчивается архаическая стадия культурной жизни Месопотамии и открывается история государств шумеров. Периоды культур Урука и Джемдет–Насра, по мнению Хартмута Шмёкеля, охватывают 3000–2600 гг. до н. э., однако хронология, в особенности относящаяся к истории шумеров древнейшего периода, крайне неточна и является ещё одним предметом споров учёных.

Условимся считать конец IV тысячелетия началом истории Шумера. К сожалению, письменные документы этой эпохи ещё не поддаются полному прочтению.

Реконструкция этих эпох опирается главным образом на археологический материал.

<p>Всё началось в Эреду

Вот что гласит «Царский список»:

После того как царственность низошла с небес,

Эреду стал местом царственности…

В этом городе, расположенном на берегу пресноводной лагуны, у самого Нижнего моря (Персидский залив), собрались усталые путешественники. Захватив город, они не разрушили его. Он служил им перевалочным пунктом. Записанный через несколько веков миф рассказывает, что здесь находился дворец бога Энки, воздвигнутый на дне океана. Ни один бог, кроме Энки, не имел туда доступа. В первозданном океане построил добрый Энки город Эреду и вознёс его над поверхностью вод так, что он «засиял, подобно высокой горе». Омываемый пресными водами, этот город являлся собственностью бога Энки, который охранял его и его жителей. Это был священный город. Паломники продолжали посещать его и после того, как в небесной иерархии произошли перемещения и бог Энки отошёл на второй план, уступив первенство своему брату Энлилю. На протяжении нескольких веков жители Южной Месопотамии строили здесь святилища. И шумеры воздвигли в этом месте свой первый храм, пока ещё небольшой и скромный, не отличавшийся ни совершенством архитектуры, ни богатством украшений.

Необычная судьба выпала на долю расположенного поблизости от Эреду Эль–Обейда, где имелся старинный храм и где, как предполагают археологи, было запрещено находиться простым смертным. По всей видимости, здесь жили только жрецы, обязанные заботиться о храме и принимать на вечный покой знатных людей из Эреду, Ура и других городов. Судьба этого города, погребённого под холмом Эль–Обейд (его шумерское название не установлено), по мнению некоторых учёных, свидетельствует о резких переменах, происшедших после вторжения шумеров в его хозяйственной и общественной жизни, но, однако, не коснувшихся его религиозных традиций. По–видимому, напуганные вторжением автохтоны бежали из города, и он остался без жителей, но завоеватели отнеслись с уважением к традиционным верованиям исконного населения.

Путь продвижения шумеров на север точно неизвестен. В упоминавшемся уже «Царском списке» перечислены города Бадтибира, Ларак, Сиппар, Шуруппак, которые после Эреду и до потопа являлись столицами Шумера. Археологические раскопки в этих городах пока ещё не дали достаточного материала для изучения древнейших периодов истории Шумера. А поскольку реконструкция событий той эпохи возможна только на основе археологического материала, нам придётся отказаться от намерения следовать за шумерами по пути их предполагаемой экспансии и ограничиться теми данными, которые имеются в нашем распоряжении.

Итак, перенесёмся в шумерский город Урук, библейский Эрех, неподалёку от которого сейчас находится населённый пункт Варка. Археологические исследования, проводившиеся здесь преимущественно немецкими экспедициями, выявили, что на рубеже IV и III тысячелетий на этом месте было крупное поселение. Поскольку здесь были обнаружены остатки архитектурных сооружений и характерные для целой эпохи изделия, период, к которому они относятся, назвали периодом культуры Урука. Хотя Урук, о котором мы ещё не раз будем говорить (расположен приблизительно в 75 км к северо–западу от Эреду), в «Царском списке» фигурирует не на первом месте, его раскопки, в особенности IV–VI слои, говорят о том, что этот город очень рано стал играть роль одного из главных политических, экономических и религиозных центров Шумера. Археологический материал свидетельствует также о стремительности, с какой росли культура и могущество государства шумеров. Раскопанный среди развалин Урука небольшой участок мостовой из необработанных известняковых блоков представляет собой древнейшее каменное сооружение Месопотамии. Здесь же обнаружено древнейшее, если не самое древнее, искусственное возвышение, на каких в Двуречье строились храмы. Стоявший на нём храм бога Ана, сложенный из известняковых блоков, археологи назвали «Белым святилищем». Внушительные размеры (80 x 30 м), совершенство архитектурной формы, сводчатые ниши, обрамляющие внутренний двор с жертвенным столом, стены, ориентированные на четыре стороны света, лестницы, ведущие в алтарь, — всё это делало храм настоящим чудом архитектурного искусства даже в глазах искушённых археологов. Храм бога Ана не единственное крупное культовое сооружение столь ранней эпохи в Уруке. Комплекс храмов, названный шумерами Эанна и посвящённый богине Инанне, культ которой в этих местах со временем вытеснил культ бога Ана, не намного моложе. Так называемый храм «Д» в этом комплексе, имевший 80 м в длину и 50 м в ширину, с двором в форме буквы Т в центре и стройными колоннами, — ещё одно воплощение архитектурного гения шумеров. В шумерских храмах имелись десятки помещений, в которых жили со своими семьями князья–жрецы, энси, правители, державшие в своих руках верховную светскую и духовную власть, жрецы и государственные чиновники. Здесь же располагались административно–хозяйственные учреждения города и храма.

Другие шумерские города той эпохи с точки зрения материальной культуры и архитектуры мало отличались от Урука. В центре каждого из них на искусственной платформе возвышался храм в честь бога–покровителя — владыки и повелителя города, всюду тот же метод укладки стен, такие же ниши и свободно стоящий жертвенный стол и пр. Тождество материальной культуры, религиозных верований, общественно–политической организации различных шумерских городов–государств не подлежит сомнению. Однако это отнюдь не доказывает их политической общности. Напротив, скорее можно предположить, что с самого начала экспансии шумеров в глубь Месопотамии возникло соперничество между отдельными городами — как вновь основанными, так и завоёванными. Сохраняя культурную и религиозную общность, а также тождественную хозяйственно–политическую структуру общества, шумеры вместе с тем создали из отдельных городов самостоятельные, нередко жестоко враждующие между собой государства. Отголоски этих войн, которые велись ещё на заре истории Шумера, дошли до нас в строках эпических поэм, сложенных в более поздние века, когда описываемые в них события превратились в легенды, а живые люди — в богоподобные существа.

Однако отложим на время вопрос о соперничестве между городами–государствами и об их общественно–политическом устройстве и вернёмся к материальной культуре той эпохи. Не прекрасные сосуды и не великолепная архитектура (мы поговорим о них позже) привлекают особое внимание исследователей, а возникшая в это время письменность. Именно в тех культурных слоях Урука, о которых идёт речь, были обнаружены первые таблички с пиктографическим письмом. В Эрмитаже хранится один из древнейших памятников письменности — плитка с пиктографическими значками, высеченными, как полагают советские учёные, около 2900 г. до н. э. В настоящее время в музеях Европы, Азии и Америки имеется уже около четверти миллиона шумерских табличек и фрагментов. Изучена и обследована лишь небольшая их часть. Известно, что по крайней мере 95% этих документов представляют собой тексты хозяйственного содержания: описи инвентаря, счета, расписки, отчёты, сведения о жертвоприношениях и храмовом имуществе. На этом основании учёные пришли к выводу, что письменность в Шумере возникла в связи с хозяйственными потребностями и особенностями экономики. Шумерские города–государства нуждались в точном учёте всех материальных ценностей, расходов и доходов. Появившаяся благодаря достаточно прозаическим, будничным потребностям шумерская письменность быстро прошла несколько фаз развития и довольно скоро заметно усовершенствовалась. Первоначальные рисунки предметов, малопригодные для обозначения сложных понятий, были заменены значками, передававшими звуки речи. Так возникло фонетическое письмо. Древнейшие таблички, в большом количестве найденные в так называемом слое Урук IV, представляют собой пиктограммы, изображающие человека, части его тела, орудия и пр. Эти «слова» говорят о людях, о животных и растениях, об орудиях и сосудах и т.д. Из них мы узнаём, что у шумеров были плуги, повозки, корабли, возы на полозьях, различные орудия и утварь. Позднее пиктограммы стали заменяться идеограммами, смысл которых не совпадал со значением рисунка. Знак ноги, например, стал обозначать не только ногу, но и различные действия, связанные с ногой. Первоначально таких значков, в которых уже нелегко было разгадать прототип–картинку, насчитывалось около 2000. Очень скоро их число сократилось почти на две трети; одним и тем же знаком стали передавать одинаково звучавшие или однокоренные слова (например, слова, обозначавшие орудие пахоты и пахоту). После этого уже оставалось сделать всего один шаг, чтобы знаки приобрели чисто звуковое значение — возникло слоговое письмо. Однако ни шумеры, ни народы, заимствовавшие у них систему письма, не сделали следующего шага — не создали алфавитного письма.

Создали шумеры и системы счисления — десятеричную и шестидесятеричную. При помощи соответствующих символов они научились обозначать как очень большие величины, так и самые малые дроби. Мягкой, пластичной глины было сколько угодно под руками. Под лучами солнца она быстро высыхала, превращаясь в камень. Не было недостатка и в тростнике, из которого делались палочки для письма. Может быть, этим объясняется страсть к письму, так владевшая шумерами, да и их преемниками в Месопотамии? Шумерские писцы выдавливали клинописные знаки вначале на небольших (4–5 см в длину и 2,5 см в ширину) и «пузатых» глиняных табличках. Со временем они становятся крупнее (11 х 10 см) и более плоскими.

Попытки хотя бы приблизительно датировать время возникновения письменности у шумеров ведут к таким же запутанным и ожесточённым спорам, как и вопрос об их происхождении или времени появления в Месопотамии. Предметом дискуссии является, например, датировка упомянутого выше письменного документа — камня с пиктографическими знаками. Однако, поскольку в археологических слоях, относящихся приблизительно к 2900 г. до н. э., мы уже находим много табличек с идеографическим письмом вместо рисуночного, можно сделать вывод, что с момента возникновения древнейших записей прошло по меньшей мере 200–300 лет. Заметим, кстати, что вокруг этой проблемы родилось множество малоубедительных и даже фантастических гипотез. Если допустить, что письменность шумеров не могла развиться за слишком короткий срок — а они пришли в Месопотамию незадолго до эпохи Урука, — то возникает предположение, что шумеры владели искусством письма ещё на своей прародине. Такая гипотеза существует. Может быть, они писали вначале на дереве, а позднее, уже в Месопотамии, лишившись этого «писчего материала», нашли новый — глину?

Едва ли стоит сомневаться в существовании определённой зависимости между широко распространёнными в Шумере цилиндрическими печатями и пиктографическим письмом. Встречающиеся уже в ранних археологических слоях и ещё не слишком многочисленные в период Урука IV, эти печати в период Джемдет–Насра получили самое широкое распространение. В них воплотились великолепный художественный вкус и замечательное мастерство шумерских резчиков. Цилиндрические печати периода Урука имеют 8 см в высоту и 5 см в диаметре. Оттиск такой печати длиной 16 см рассказывает нам сейчас об очень многом. Здесь и картины быта, и отголоски давно забытых верований. Через пятьдесят веков мы находим запечатлённое в камне дыхание той эпохи.

Археологический материал, относящийся к этому времени, необычайно богат и выразителен. Благодаря ему учёные смогли с большой достоверностью восстановить внешний облик шумерских городов–государств, их хозяйственно–политическую структуру, занятия жителей и религиозные верования. Раскопки рассказывают о том, как набирало мощь государство шумеров, как развивались их ремесло, торговля, зодчество. Поражает и восхищает темп культурного и экономического развития Шумера. Как мало понадобилось времени, чтобы вместо облепленных глиной тростниковых хижин появились огромные постройки, чтобы безжизненные, затопляемые во время разливов рек или, наоборот, безводные и пустынные районы превратились в цветущие сады, поля и луга, изрезанные сетью ирригационных каналов, которые служили также и для судоходства. Даже при самом беглом обзоре достижений шумеров в области материальной культуры в эпоху Урука поражаешься необычайной жизнеспособности этого народа и многообразию его талантов. Это был народ строителей, художников, хороших организаторов и т. д.

Экспансия шумеров, отголоски которой запечатлены в позднейшем эпосе, вела на север. Соперничавшие между собой города–государства всячески старались укрепить свою мощь. Процветает торговля, растёт сеть ирригационных каналов, расширяются площади орошаемых земель, развиваются религиозные культы — один из важнейших элементов духовной жизни шумеров, считавших, что люди созданы богами и являются их собственностью, а поэтому должны служить богам и умножать их богатство и благосостояние. Шумерские города–государства ревниво оберегают свою территорию, независимость, внимательно следят за успехами друг друга, готовы в любой момент напасть, захватить, подчинить. То и дело вспыхивают войны за власть. Предпринимаются даже попытки захватить господство над всем Шумером, в чём мы убедимся позднее.

За короткое время после вторжения в Двуречье в социальной структуре шумерского общества произошли кардинальные перемены. В эпоху Урука это было уже общество, разделившееся на богачей и бедняков. Этому древнейшему классовому обществу, по–видимому, было не чуждо примитивное рабство.

<p>Урук, год 2900 до н. э.

Что представлял собой шумерский город–государство Урук 2900–х годов до н. э.? Посмотрим на этот город (который, по–видимому, именно в это время захватил гегемонию над всем Шумером и сделался подлинным центром страны) глазами немецкого учёного Хартмута Шмёкеля, который в книге «Ур, Ассирия и Вавилон» нарисовал такую картину:

«На долину Евфрата опускаются короткие сумерки. С лугов, покрытых зелёной, сочной травой, возвращаются храмовые стада. Их погоняют нагие пастухи. Медленно бредут сытые, отяжелевшие животные. Лишь молодняк — шаловливые козлята и ягнята — нарушает чинный строй. До чего хороши стада! Вдоволь будет молока, много шерсти отнесут работники на склады храма, когда наступит время стрижки. Немало потрудятся и пряхи, работающие в храмовых мастерских. Овцы, козы, коровы входят в широкие ворота Урука. Их гонят в хлева и овчарни храма Инанны. Сейчас пастухи поручат стада скотникам, а сами пойдут на склад за ежедневной порцией хлеба и пива.

На улицах города, в жилых районах, движение, шум, суета. Кончился знойный, душный день. Настала пора долгожданной вечерней прохлады. Вдоль глухих глиняных стен, однообразие которых нарушают лишь небольшие проёмы, ведущие внутрь домов, возвращаясь из своих мастерских в храме, шагают кузнецы и гончары, оружейники и скульпторы, каменщики и резчики. Женщины несут воду в высоких кувшинах. Они спешат домой, чтобы поскорее приготовить ужин для мужей и ребятишек. Тут и там в толпе прохожих можно увидеть воинов… Медленно, словно боясь уронить своё достоинство, идут по улице жрецы, дворцовые чиновники, писцы. Нарядные модные юбочки делают их заметными в толпе. В социальной иерархии они стоят значительно выше ремесленников, работников, земледельцев и пастухов. Шумные, озорные мальчишки после бесконечно длинного дня изнурительной учёбы в храмовой школе писцов побросали наконец свои таблички и с беззаботным смехом провожают караван ослов, которые несут корзины с товарами с кораблей, только что разгруженных на пристани.

Вдруг откуда–то издалека доносится крик, потом другой, третий… Крики приближаются… Толпа расступается, образуя широкий коридор, люди смиренно склоняют головы: по направлению к храму едет энси. Вместе со своей семьёй и придворными он весь день работал на строительстве нового оросительного канала и теперь после трудового дня возвращается во дворец, который находится рядом с храмом. Воздвигнутый на высокой платформе, опоясанной широкими, ведущими на самый верх лестницами, этот храм является гордостью жителей Урука. Вдоль его внутреннего двора длиной 62 и шириной 12 м протянулись одиннадцать залов. А внизу, в хозяйственных помещениях, там, где находятся кладовые, амбары и склады, жрецы приводят в порядок таблички с зафиксированными на них жертвоприношениями, с утра совершёнными в храме, все поступившие в казну доходы минувшего дня, которые ещё более увеличили богатство бога — владыки и повелителя города. А энси, князь–жрец, правитель Урука, — лишь слуга бога, на чьём попечении находятся принадлежащие богу земельные угодья, богатства и люди».

Не будем вдаваться в подробности нарисованной Шмёкелем картины. Достаточно того, что мы получили общее представление об обычном дне, точнее, вечере шумерского города, о его внешнем облике, о царившей в нём атмосфере и занятиях жителей. Всё это в равной степени может относиться к Эреду, Уруку и другим крупным шумерским центрам, гостями которых мы ещё будем в ходе нашего повествования.

А сейчас нам предстоит на короткое время покинуть Месопотамию. Дело в том, что, поселившись в долине Двуречья, весьма бедной полезными ископаемыми, шумеры оказались вынуждены вступить в широкий товарный обмен с соседями. Их контакты не ограничивались соседними областями — Эламом и Луристаном, они простирались гораздо шире. Археологи обнаружили следы влияния культуры Урука на культуру стран района Средиземного моря — Сирии, Анатолии и др. Даже туда добрались караваны шумерских купцов, привозивших свои изделия и вывозивших сырьё и минералы, которых не хватало в Месопотамии.

При раскопках в Египте в слоях, относящихся к эпохе Нагада II, соответствующей культуре Урука IV, были обнаружены привезённые из Шумера предметы роскоши, сосуды с ручками, пестики. Кроме того, здесь были найдены нехарактерные для этого района цилиндрические печати. Обращает на себя внимание тот факт, что на сланцевой плитке древнейшего (легендарного) правителя Верхнего и Нижнего Египта Менеса присутствует типичный шумерский мотив, восходящий к эпохе Урука, — фантастические животные с длинными переплетёнными шеями. В египетском искусстве более позднего времени нередко используются и другие мотивы, известные по шумерским рельефам, древнейшим печатям и табличкам (например, полульвы–полуорлы, лев, набрасывающийся на овцу, и др.). Наиболее интересной в этом смысле находкой является знаменитая рукоятка кинжала, вырезанная из слоновой кости и обнаруженная при раскопках в Джебель–эль–Араке, неподалёку от Абидоса, в Верхнем Египте. Рукоятка относится к эпохе Джемдет–Насра (около 2800 г. до н. э.). На одной её стороне представлены традиционные мотивы: Думузи с двумя львами, собаки, дикие козы, лев, набрасывающийся на овцу, пастухи, погоняющие стадо. Более интересна другая сторона — с изображением сцен сражений как на море, так и на земле. На основе анализа человеческих фигур и конструкции лодок некоторые учёные сделали вывод, что на рукоятке из Джебель–эль–Арака изображена битва, разыгравшаяся между шумерами, прибывшими в Египет по Чермному морю, и местным населением. Подобное предположение может показаться чересчур смелым, но факт, что в те отдалённые времена шумеры действительно добирались до Египта и оказали определённое воздействие на формирование египетской культуры, едва ли подлежит сомнению. Гипотеза, согласно которой не только иероглифическое письмо возникло благодаря шумерам, но и сама идея создания письменных знаков родилась в Египте под их влиянием, имеет своих сторонников.

Существует ещё одна неразрешённая проблема — проблема двух стран, часто упоминающихся в шумерских мифах: Маган и Мелухха. Эти чрезвычайно богатые заморские страны фигурируют уже в сказаниях о легендарных временах, по–видимому частично совпадающих с периодами Урука и Джемдет–Насра. Маган — это, по мнению многих исследователей, район Омана, расположенного на юго–западном побережье Персидского залива. Мелухха — таинственная страна, которую одни отождествляют с Нубией, другие — с Сомали. Во всяком случае, большинство учёных склонны считать, что в глубокой древности шумеры совершали далёкие морские путешествия и что Африка, в особенности территория, расположенная вблизи Красного моря, не была для них неведомой землёй.

Строительство крупных городов с бьющей ключом хозяйственной жизнью, великолепной архитектурой и бурно развивающимися ремёслами, возникновение письменности и создание систем счисления, овладение техникой строительства ирригационных каналов и связанный с этим расцвет земледелия, садоводства и животноводства, расширение торговли, развитие мореходства — вот в нескольких словах достижения того периода истории Шумера, который назван (по месту важнейших археологических находок) периодом Урука.

Следующий период, датируемый большинством учёных 2800–2600 гг. до н. э., получил название от города Джемдет–Наср, расположенного примерно в 35 км к северо–востоку от Киша. Археологи Стефен Лэнгдон и Эрнест Маккей обнаружили здесь не только предметы, характерные для целой эпохи, — великолепные глиняные сосуды с чёрно–жёлтым орнаментом на тёмно–красном фоне, большое количество изделий из металла, но и, что особенно важно, первые признаки использования сплава меди с оловом. А это означает, что в период Джемдет–Насра Месопотамия вступила в бронзовый век.

Не следует думать, будто открытое в Джемдет–Насре поселение сыграло особо важную роль в истории Шумера. Название периода — понятие условное, принятое наукой только для констатации того факта, что именно здесь была идентифицирована культура данной эпохи. Памятники же этой эпохи следует искать прежде всего в крупных городах, в археологических слоях, соответствующих периоду Джемдет–Насра. Таких памятников открыто много. Они свидетельствуют о быстром распространении культуры предшествующего периода, а также о дальнейшем её развитии и совершенствовании. Здесь уже встречается значительно больше табличек и цилиндрических печатей, многие из которых имеют не только огромную познавательную, но и художественную ценность. Приглядимся повнимательнее к ним.

Вот перед нами оттиск печати: высокая фигура бородатого мужчины в длинном, до колен, одеянии, в опоясывающей лоб повязке. Это энси. Он опирается на воткнутое остриём в землю копьё. Перед ним на коленях, сложив руки, вероятно в мольбе, стоит жрец, за его спиной — три связанных пленника. Рядом с ними — обнажённые стражники с палицами в руках. Нетрудно догадаться, что резчик, живший около 2800 г. до н. э., запечатлел в этой сцене победу какого–то шумерского правителя над врагами.

Перевернём эту анонимную, но довольно выразительную страничку из истории Шумера и рассмотрим печать, скорее всего созданную в конце эпохи культуры Урука и названную исследователями «Процессия на корабле». В центре небольшой, с двумя гребцами лодки, нос которой украшен пучками растений, стоит жрец в длинном одеянии, с повязкой на голове. Руки его сложены как для молитвы. Позади жреца — что–то вроде культового стола, перед ним — лестничный алтарь на спине быка. Алтарь украшен двумя пучками растений, которые считают символом богини Инанны. Вполне возможно, что на этой цилиндрической печати из лазурита высотой 4,3 см и диаметром 3,5 см шумерский мастер увековечил какой–то важный культовый обряд.

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog http://ufoseti.org.ua