Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Святослав Романов Книга Атлантиды

0|1|2|3|

Следующим «претендентом» на роль реки Хрет могла бы стать полноводная в нижнем течении Гамбия, однако непонятно, где тогда искать озеро с обширными островами на нем.[67]

Но самое загадочное заключается в другом: ни в одном, ни в двух, ни в пяти днях пути к северу от Сенегала или Гамбии нет острова, который мы могли бы отождествить с Керном!

Ученые пытаются выйти из очередного затруднительного положения, полагая, что Керн — это один из островков близ северо-западного побережья Марокко (что противоречит удаленности его от Геракловых столпов), либо же отождествляя его с каким-либо из Канарских островов (а это невероятно, так как до прибытия к Керну Ганнон не удалялся от берега; к тому же карфагеняне знали о Канарских островах). Таким образом, Керн — таинственным образом исчезнувший остров, не оставивший никакого следа в водах близ африканского побережья…

Если, конечно, Ганнон плыл вдоль африканского побережья!

Есть несколько вещей в его описании, которые ставят под сомнение «смелую» гипотезу о том, что суда карфагенян проникли вдоль побережья Гвинейского залива до вулканической горы Камерун («Колесницы богов»).

«Неизмеримый морской залив», о котором пишет Ганнон, еще один залив, именуемый «Западным Рогом», наконец, «Южный Рог» — все это не похоже на побережье Гвинейского залива. Последний столь обширен, что вообще не мог бы быть воспринят древними мореплавателями как залив. Бухты же, имеющиеся здесь в большом количестве, едва ли дотягивают до статуса заливов. С другой стороны, дельты многих полноводных рек между Сенегалом и Камеруном почему-то оказались не отмечены в отчете Ганнона — в том числе и бескрайняя дельта Нигера.

Не отождествим ни с чем, известным нам, и остров, который Ганнон и его спутники обнаружили в Западном Роге. В районе Гвинейского залива вообще нет островов, посреди которых имелись бы соленые озера, имеющие собственные острова. Звуки флейт, кимвалов, тимпанов, которые слышали карфагеняне, намекают на какое-то священнодействие, происходившее в этом месте. Нужно учитывать и то, что те же самые звуки для античного человека могли сопровождать явление какого-либо бога: например, Диониса или Пана. На острове с солеными озерами совершалось нечто чудесное, а потому таинственное и даже страшное. Панический страх, охвативший путешественников, по древним представлениям вызывался близостью божества, причем совсем не дружелюбной.

Описание извержения вулкана Камерун, которое видят во фразах, следующих сразу за рассказом об острове с солеными озерами, также не вполне ясно. Что за землю, полную благовоний, но недоступную из-за жары, увидели карфагеняне? Описание огненных потоков, стекающих из нее в море, явно не относится к извержению вулкана. Лишь через четыре дня путешественники заметили землю, «полную огня» (то есть пожаров, вызванных лавой), и «Колесницу богов». Может быть, Ганнон видел пожары, которые до настоящего времени устраивают во время охоты жители некоторых прибрежных территорий Западной Африки с целью выгнать зверей из мангровых зарослей? Но рассказ о том, что огонь во время этих пожаров «стекал в море», являлся бы чрезмерной поэтической вольностью.

И кто такие «гориллы», за которыми охотились путешественники на острове в глубине Южного Рога? Гориллы не пользуются камнями для самообороны, да и Ганнон называет их «дикими людьми». Куда больше они похожи на йети — по крайней мере, описание в «Перипле Ганнона» очень близко описаниям, которые дают очевидцы «снежному человеку».

Убеждение ученых XIX–XX столетий, что главная проблема сводится к определению крайней южной точки на побережье Африки, которой достигли путешественники, является одним из проявлений научной «позиции страуса». Лучше голову — в песок, чем на отсечение научному обществу.

Названия заливов — «Западный Рог» и «Южный Рог» — вполне могут подразумевать наличие «Северного Рога» и «Восточного». Четыре имени, соотнесенные с четырьмя сторонами света, тогда указывали бы на остров, береговая линия которого была достаточно хорошо известна переводчикам, сопровождавшим Ганнона.

Но когда карфагенские корабли могли отдалиться от африканского побережья?

В тексте Ганнона есть одно любопытное место. После заселения острова Керн карфагеняне совершили два плавания. Первое — вдоль берега, именно тогда были обнаружены озеро с тремя островами (о нем я говорил выше), «другая река» и т. д. После этого Ганнон вернулся на Керн и предпринял еще одно путешествие. На этот раз — строго на юг. Однако если Керн находился где-то севернее Сенегала, то двенадцатидневное плавание на юг (при расстоянии в сто пятьдесят километров, которые могли за сутки пройти корабли под парусом) привело бы карфагенян на широту Гвинейского залива, но в сотнях километров от африканского берега!

Атлантида в Гвинейском заливе? Или следы обширной Атлантической суши, последние фрагменты которой опускались на человеческой памяти? Почему бы и нет! В пятистах километрах к западу от современной Либерии лежит обширное подводное плато, которое может быть остатком одного из таких фрагментов. Извержение же «Колесницы богов» являлось проявлением сейсмической активности, сопровождавшей затопление этой земли. Причем карфагеняне вполне могли обследовать восточные берега «гвинейской Атлантиды»; после первого возвращения Ганнона в Керн в тексте нигде не говорится, что он плыл на восток и что новооткрытые земли лежали по левому борту его судов![68] Зато, как мы видели, речь идет о пути на юг.[69]

Не противоречит этой гипотезе упоминание «эфиопов», населяющих открытую карфагенянами землю. Атлантика с ее Атлантидами не разделяла, а соединяла континенты, образующие ее берега. Нет ничего удивительного в том, что негритянские племена жили на каких-то из ее поздних фрагментов. По крайней мере, только через посредство Атлантиды в Мезоамерику могли попасть африканцы, которые вызвали создание ольмеками знаменитых «негроидных» изваяний.[70]

Предприимчивость финикиян (наследниками которых стали карфагеняне) подтверждается знаменитым и не подвергаемым сомнению их путешествием вокруг Африки.

<p>Первое путешествие из Индийского океана в Атлантический

Более всего поражает, что финикийские мореплаватели совершили путь вокруг Африки в направлении, противоположном тому, в котором спустя две тысячи лет будут двигаться португальцы. Хотя течения как раз благоприятствуют пути из Индийского океана в Атлантический, а не обратному, однако предприятие неизвестных нам по именам финикийских мореплавателей так и не было повторено в «исторические» времена ни арабами, «исходившими» большую часть Индийского океана, ни индонезийцами, заселившими Мадагаскар.[71]

Предоставляю слово нашим источникам — Геродоту и Страбону:

«Ливия, оказывается, кругом омываема водою, за исключением той части, где она граничит с Азией; первый доказал это, насколько мы знаем, египетский царь Неко. Приостановив прорытие канала из Нила в Аравийский залив, он отправил финикиян на судах в море с приказанием плыть обратно через Геракловы столбы, пока не войдут в северное [Средиземное] море и не прибудут в Египет. Финикияне отплыли из Эритрейского[72] моря и вошли в южное море. При наступлении осени они приставали к берегу и, в каком бы месте Ливии ни высаживались, засевали землю и дожидались жатвы; по уборке хлеба плыли дальше. Так прошло в плавании два года, и только на третий год они обогнули Геракловы столбы и возвратились в Египет. Рассказывали также, чему я не верю, а другой кто-нибудь, может быть, и поверит, что во время плавания кругом Ливии финикияне имели солнце с правой стороны.[73] Так впервые было доказано, что Ливия окружена морем. Впоследствии карфагеняне утверждали, что им также удалось обогнуть Ливию».[74]

«Упомянув о тех, которые считаются объехавшими кругом Ливию, он [Посидоний[75] ] говорит, что, по мнению Геродота, некоторые лица посланы были Дарием совершить это плавание».[76]

Страбон (или Посидоний), судя по всему, перепутал персидского царя Дария с египетским фараоном Нехо II (в греч. произношении — Неко). Хотя мы увидим, что при ближайшем преемнике Дария, Ксерксе, будет совершена попытка обойти Африку — но уже в обратном направлении.

Нехо II, о котором идет речь в сообщении, правил в Египте в 609–595 годах до н. э. Он вел активную внешнюю политику, создал военный флот на Средиземном и Красном морях, пытался прорыть канал между Нилом и Красным морем. От такого энергичного государственного деятеля вполне можно было ожидать организации плавания вокруг Африки.

Вопрос состоит в другом — побудило ли к этому Нехо царственное любопытство или же египтяне (и финикийцы) знали, что Африку можно обогнуть?

Любой проект подобного рода основан по крайней мере на географической гипотезе. Колумб искал на западе прямой путь в Индию, хотя и ошибся в расчетах при определении расстояния до нее. Магеллан обнаружил пролив, названный позднее в его честь, потому, что карты начала XVI века предполагали наличие такого пролива.

Египетская цивилизация кажется нам заключенной, законсервированной в течение нескольких тысячелетий тесными рамками долины Нила. Подобная картина соответствует господствовавшему более столетия восприятию жителей древних цивилизаций как неисправимых провинциалов, не видящих ничего далее своего носа. Однако астрономические наблюдения египтян или вавилонян доказывают, что это совсем не так. Астрономия и география не являются дисциплинами, противостоящими друг другу. Об этом свидетельствует уже древнейшее убеждение о тождестве того, что на небесах, тому, что на земле. Одно приводилось древним человеком в согласие с другим.

Хотя мы знаем из письменных источников лишь о нескольких путешествиях египтян (например — знаменитое плавание царицы Хатшепсут в Пунт), есть немало свидетельств в пользу того, что исследовательские экспедиции, особенно вдоль побережья Красного моря и Восточной Африки, египтяне совершали еще во времена правлений первых династий объединенного государства, а возможно, и в «темные» столетия (или тысячелетия) неизвестной нам истории Египта, предшествовавшей его окончательному объединению на рубеже IV–III тысячелетий до н. э.[77] Между тем любое исследование вызвано некой информацией, которую в данном случае египтяне могли получать от торговцев, этих безвестных первооткрывателей большей части земного шара, или же из архивов, унаследованных благодаря возможным «доисторическим» контактам с цивилизацией Атлантиды.

Во всяком случае финикийцы плыли, зная о возможности попасть к Геракловым столпам. К западу и юго-западу от последних их ожидали известные земли: финикийские владения в Иберии существовали уже несколько столетий.

Оставалось отдаться попутным (на всем протяжении плавания!) течениям и терпеливо ожидать, пока 25 000 км пути (!) останутся позади.

Способ путешествия, который применили финикийцы, использовавшие для плавания лишь летнее время, может быть связан не только со стремлением уберечь свои суда от зимних бурь, а также добыть пропитание на будущий год, но и с желанием разведать земли, мимо которых они плыли — прежде всего с точки изучения их экономических и торговых возможностей.

Чтобы завершить тему путешествий финикийцев, приведу еще одно свидетельство об их активности в водах Атлантики.

<p>Земля под запретом

«Говорят, что по ту сторону Столбов Геракла карфагеняне обнаружили в океане необитаемый остров, богатый множеством лесов и судоходными реками и обладающий в изобилии плодами. Он находится на расстоянии нескольких дней пути от материка. Но когда карфагеняне стали регулярно посещать его и некоторые из них из-за плодородия почвы поселились там, то власти Карфагена запретили плавать туда под страхом смерти. Они истребили всех поселенцев, чтобы весть об острове не распространилась и толпа не могла бы устроить заговор против них самих, захватить остров и лишить [власти] карфагенян счастья владеть им».[78]

Вновь, как и во фрагментах Диодора Сицилийского или Подолина, говорится о колонии (в данном случае — карфагенян) посреди Атлантики. Это сообщение в большей степени, чем какое-либо из иных, можно соотнести с Канарами или Мадейрой. Мадейра здесь даже предпочтительнее, так как на Канарах имелось население, а Псевдо-Аристотель не сообщает о нем. Внушает сомнения только упоминание судоходных рек. Даже при скромных требованиях античных кораблей к речному судоходству пригодных для него потоков нет ни на Мадейре, ни на Канарах. Остается предположить только, что речь все-таки идет либо о ныне не существующем острове, либо же о земле, частью которой в то время была Мадейра и которая опустилась под воду во время растянувшейся на столетия и даже тысячелетия гибели остатков Атлантиды.

Особого внимания заслуживает утверждение о том, что карфагенские власти решили держать местонахождение острова в тайне. Такое впечатление, что дело здесь не только в желании сохранить свои доходы или уберечь город от резкого оттока населения. Карфагеняне столкнулись с чем-то, что заставило их ввести строжайшую цензуру на посещения новооткрытой земли. Возможно, это были следы Атлантиды, возможно же — источник информации, который оказался настолько важен, что власти города не пожалели собственных соплеменников… Можно строить одно предположение фантастичнее другого, отчаянно сожалея при этом, что карфагенские архивы исчезли после взятия города римлянами. Объем информации, которого мы оказались лишены, сравним с гибелью Александрийской библиотеки. Упорство Катона Старшего, твердившего о разрушении Карфагена, привело к тому, что целая культура была потеряна для современных исследователей. Семнадцать дней, в течение которых горел Карфаген после решения Римского сената проклясть и уничтожить саму память об этом городе, стали чем-то большим, чем акт мести за три длительные войны, чем предусмотрительное избавление от упорного торгового и политического соперника. В эти семнадцать дней погибла целая цивилизация.

Утрата архивов Карфагена тем более болезненна, что за полтора столетия до того были потеряны архивы Тира, одного из знаменитейших финикийских городов, взятого после тяжелой и кровопролитной осады Александром Македонским. Финикийские «библиотеки»[79] вообще часто либо находились на грани гибели, либо гибли: ведь такие города, как Тир, Библ или Сидон, неоднократно оказывались под ударом иноземных завоевателей.

Я акцентирую на этом внимание прежде всего потому, что финикийцы, несомненно, были первой из средиземноморских наций, которую можно назвать морской. Существует странное заблуждение, рожденное открытием цивилизации Минойского Крита и кочующее из одной книги в другую — что именно критяне впервые проникли в Западное Средиземноморье и добрались до Геракловых столпов. Финикийские города (Библ, Берит, Сидон) по крайней мере на тысячелетие старше минойской цивилизации, и вели они морскую торговлю уже в начале III тысячелетия до н. э. В течение двух с половиной тысячелетий они были морскими «глазами» Египта. Недаром один из наиболее почитаемых и древнейших богов финикийцев Хусор-и-Хусас считался не только создателем ремесел и навыков, необходимых для цивилизованной жизни, но, в первую очередь, слыл первооткрывателем мореплавания! Военные армады для того и были нужны критским царям, чтобы вытеснять с торговых путей конкурентов (финикийских, а возможно, и карийских[80]).

Итак, с утратой архивов Тира и Карфагена оказались потеряны и свидетельства о тех цивилизациях, с которыми финикийские, а затем пунические мореходы вступали в контакт или следы которых они обнаруживали. «Замок», на котором они долгое время (если не тысячелетия) держали Гибралтарский пролив, привел к тому, что греческая и римская культуры, ставшие родоначальниками современной Европы, оказались отрезаны от информации о землях на западе, а мы — о путешествиях, совершавшихся этим предприимчивым народом.[81]

Все дело в том, что история — это сама цензура! Мы считаем, что она открывает нам прошлое в максимально возможном объеме, но забываем, что историк принадлежит к определенной культуре, которая пришла на место предыдущей, которая по-своему видит смысл происходящего и которая — в первое время по крайней мере — мало интересуется, что было с ее предшественницей. Культура должна созреть, прежде чем ее перестанут удовлетворять эпические предания, с которых начиналась история всех известных нам народов (Гомер у греков, «Махабхарата» у индусов, «Сага о Нибелунгах» у германцев и т. д.). Однако когда проходит время и начинает формироваться вкус к исследованию прошлого, свидетельства погибших цивилизаций указываются утраченными.

Каждая новая цивилизация начинает историю заново. Не просто переписывает, а именно начинает! Так и поступили римляне по отношению к Карфагену. После 146 года до н. э. изменилась сама суть происходящего. Финикийско-карфагенская, или, другими словами, пуническая культура, в течение тысячелетий связывавшая огромный географический ареал как торговая в первую очередь сила, оказалась сметена «континентальной» империей римлян, выбравших для себя иной, греческий образец устроения жизни.

В результате «морской» период истории средиземноморского человечества был вычеркнут из анналов, и современный человек сталкивается со странной «исторической глухотой» догреческих и дорийских государств, которые, как кажется, не обращали внимания на бег времени и почти не интересовались миром вокруг них.

Однако «историческая глухота» Египта или Финикии — такое же заблуждение, как и их «географическая близорукость». Оно вызвано событиями III–II веков до н. э., приведшими к падению Карфагенской империи. Рукописи горят. Знания утрачиваются. А намеки на древние знания египтян или ассирийцев, которые нам дают сами же древние греки и римляне, воспринимаются как мифы и фантазии только по той причине, что они не вписываются в современный образ мировой истории!

Это почти инстинктивное отторжение, с которым справиться очень сложно. Особенно когда речь идет о «чистой» или «высокой» науке. Ведь именно то, что мы называем «наукой», является максимальным воплощением нашего видения мира, где все, противоречащее этому видению, понимается как ересь или безумие.

Как ни парадоксально, массовая культура в этом смысле легче смиряется с идеей, что могут быть и иные истории мира. В конце концов, Атлантида, Лемурия, Шамбала — это что-то чуждое (нам, нашему образу истории). А раз чуждое — значит, волнующее, пугающее, привлекающее к себе внимание. Человека, не изощренного в ученой методологии и не скованного ею, легче встряхнуть и сказать: «Подумай!»

<p>Последователи Финикийцев

«Закрытость» сведений о возможных морских путешествиях была, конечно, не абсолютной. Когда гегемоном на всем Ближнем Востоке стала древнеперсидская держава, финикийцы, освобожденные вместе с иудеями царем Киром Великим из вавилонского пленения, стали верными помощниками персидских государей. Некоторые из описаний земли, которые мы находим в «Авесте», священной книге персов, исповедовавших зороастризм, наверняка составлялись с учетом сведений, сообщаемых финикийцами.

Но у нас есть и еще одно свидетельство о том, что персы пытались воспользоваться информацией своих новых подданных:

«Сатасп, сын Теаспия, из рода Ахеменидов, посланный объехать Ливию, не сумел этого сделать… он овладел насильно дочерью Зопира, Мегабизова сына, девственницей, за каковое преступление царь Ксеркс решил было распять его; однако мать Сатаспа, сестра Дария, испросила ему помилование и обещала сама наложить на него кару, более тяжкую, чем наказание царя, именно: он обязан будет объехать кругом Ливию, пока на этом пути не войдет в Аравийский залив.

На таком условии Ксеркс сделал уступку. Сатасп прибыл в Египет, получил здесь корабль и египетских матросов и поплыл к Геракловым столбам. Выплывши на другую сторону, он обогнул оконечность Ливии, по имени Солоент, и направился дальше на юг.

Так в течение многих месяцев он проплыл значительную часть моря, но так как предстояло проплыть еще больше пройденного, он повернул назад и прибыл в Египет. Оттуда он направился к царю Ксерксу и сообщил ему, что очень далеко на море им пришлось плыть мимо страны, населенной маленького роста людьми, одевающимися в пальмовое платье, и каждый раз, как только они на корабле приближались к берегу, маленькие люди покидали свои города и убегали в горы. Со своей же стороны они, вошедши в их города, никого не обижали, только забирали с собой скот. Почему не объехали всей Ливии кругом, Сатасп объяснял тем, что судно его не могло идти дальше, так как было задержано мелью. Однако Ксеркс не поверил, что тот говорит правду, и велел его, как не исполнившего возложенного на него дела, пригвоздить к столбу, подвергши его таким образом раньше объявленному наказанию».[82]

Царь Ксеркс правил в 486–465 годах до н. э.; при нем произошли самые знаменитые события греко-персидской войны: сражения при Фермопилах, Саламине, Платеях, Микале. Несмотря на победы, одержанные греками в этой войне, Ксеркс как был, так и остался могущественнейшим правителем в Средиземноморье и на Среднем Востоке. Для персов борьба с греками являлась хотя и болезненной, но периферийной проблемой. Тем не менее справляться с ней было необходимо. Поэтому до нас дошли смутные сообщения о контактах между Персией и Карфагенской державой, как раз в это время соперничавшей с сицилийскими греками.

Подобные контакты неудивительны не только из-за политической и военной обстановки, делавшей их естественными, но и по той причине, что персы сохраняли прекрасные отношения с финикийцами, составлявшими ударную силу их флота. Налаживание отношений Ксеркса с Карфагеном могло быть делом соплеменников пунов, жителей их метрополии — Тира.

Удивительно, но критически настроенные ученые не обращают внимания на этот очевидный факт. Хенинг, без сомнения классический автор в сфере истории географических открытий, говорит буквально следующее: «Весьма существенным аргументом против плавания Сатаспа в Атлантику может служить факт блокады Гибралтарского пролива карфагенянами. Блокада эта проводилась весьма жестко уже в течение 50 лет до царствования Ксеркса и закрыла пролив для всех некарфагенян… Возможно ли, чтобы при этих обстоятельствах неискушенный в мореплавании перс, ни в коей мере не обладавший качествами отважного искателя приключений, прошел блокированный пролив, да еще не один, а два раза — туда и обратно? Это совершенно невероятно!»

Ничего невероятного в этом нет. Во-первых, во время блокады, в IV веке до н. э., в Атлантике побывал греческий путешественник Евтимен из Массилии — значит, в отдельных случаях блокада была не столь жесткой. Карфагеняне вполне могли пропустить и судно Сатаспа — хотя бы в знак добрых отношений между Карфагеном и Персией. Во-вторых, совсем не «неискушенный в плаваниях перс» был кормчим этого корабля. Кормчим явно выступил или египтянин, или финикиец.

В таком случае плавание Сатаспа вовсе не выглядит фантастическим. Вызывает, правда, удивление, рассказ о пигмеях, которые встречались на африканском берегу: европейцы открыли пигмеев лишь в 1867 году, причем ни о каких «пигмейских городах» на побережье Гвинейского залива в XIX веке речи просто не шло.

На мой взгляд, это только кажущееся затруднение. За две с половиной тысячи лет мог измениться не только этнический состав населения экваториальной Африки, но и уровень его культуры. Примером тому являются руины, оставшиеся от государства Мономотапа (X–XVI вв.) в современном Зимбабве, государства, переставшего существовать задолго до появления европейских колонизаторов. В тексте Геродота есть одно место, которое, как и в случае «Перипла Ганнона», делает его двусмысленным. Сатасп плыл на юг, при этом никак не упоминается, что в какой-то момент побережье Африки поворачивает на восток. А далее, напоминаю, Геродот говорит: «очень далеко на море им пришлось плыть мимо страны…». Имел ли греческий историк (и его информатор) в виду, что Сатасп по-прежнему плыл вдоль берега Африки? Или же, как в случае с Ганноном, мы можем понять текст буквально, то есть предположить, что на широте Гвинейского залива Сатасп открыл землю, заселенную «цивилизованными пигмеями»?

Сатасп был не единственным, кто уже после подвига финикийцев пытался совершить путешествие вокруг Африки.

«Посидоний рассказывает, как некий Евдокс из Кизика… был представлен египетскому царю Эвергету II[83] и его приближенным, расспрашивая их главным образом о способе плаванья вверх по Нилу как человек, интересующийся местными особенностями этой страны и не без сведений в данном предмете. В то же самое время случилось, что какой-то индиец был приведен к царю стражами Красного моря, которые заявили, что они нашли этого человека полумертвым, одного на корабле, но не знают, кто он и откуда, потому что не понимают его языка. Царь передал его некоторым лицам, которые должны были научить его греческому языку. Научившись по-гречески, индиец объяснил, что он, плывя из Индии, заблудился, что он один спасся, потерявши всех спутников, которые умерли от голода. При этом он обещал, как бы в благодарность за оказанное попечение, указать водный путь к индийцам, если царь поручит кому-либо отправиться туда; в числе последних был Евдокс. Отплыв оттуда с дарами, он, возвратившись, привез взамен их разные предметы и драгоценные камни, из которых одни приносятся реками вместе с камешками, другие же вырываются из земли, образовались из жидкости, как наши кристаллы. Но Евдокс обманулся в своих надеждах, потому что Эвергет отнял у него все товары.

По смерти Эвергета жена его Клеопатра[84] получила царскую власть, и она послала снова Евдокса с большими приготовлениями. На обратном пути Евдокс был занесен в страну, находящуюся выше Эфиопии. Приставая здесь к некоторым местностям, он располагал к себе население подарками: хлебом, вином, фигами, которых там не было, за это он получал от них воду и проводников, причем записал также некоторые слова туземного языка. Когда он нашел оконечность передней части корабля, уцелевшую от кораблекрушения, на которой вырезан был конь, он посредством расспросов узнал, что кораблекрушение потерпели плывшие с запада, и взял этот обломок с собою, отправившись в обратный путь. Когда он прибыл в Египет, где царствовали уже не Клеопатра, а сын ее,[85] у него снова отняли все, да еще и уличили в присвоении себе некоторых предметов. Принеся на рынок в гавань оконечность передней части корабля, он показал его матросам и от них узнал, что это обломок гадесского корабля, что богатые жители Гадеса снаряжают большие суда, а бедные — маленькие, которые и называют лошадьми от изображений на носу корабля, на них плывут до реки Ликса в пределах Маврусии ловить рыбу. Некоторые из матросов узнали оконечность корабельного носа; она принадлежала одному из кораблей, отплывших довольно далеко от Ликса и более не возвращавшихся. Евдокс из этого заключил, что круговое плаванье мимо Ливии возможно, и вот, отправившись домой, он сложил все свое состояние на корабль и вышел из гавани. Прежде всего, он прибыл в Дикеархию, потом в Массилию, посетил далее лежащий морской берег до Гадеса. Везде, куда он приезжал, разглашал о своем предприятии и, собрав достаточно денег, построил большое судно и две шлюпки, похожие на пиратские лодки, посадил на них мальчиков, музыкантов, врачей и разных других мастеров, поплыл наконец в открытое Индийское море, сопровождаемый попутным ветром. Когда товарищи его были утомлены плаваньем, он поневоле пристал к суше, опасаясь приливов и отливов. Действительно, случилось то, чего он боялся: судно село на мель, но постепенно, так что оно не вдруг погибло, и товары и большая часть бревен и досок были спасены на сушу. Из них Евдокс сколотил третье судно, почти равное по силе пятидесятивесельному кораблю, пока не приплыл к народу, говорившему тем же самым языком, слова которого записаны были им прежде. Вместе с этим он узнал, что живущие здесь люди принадлежат к одному племени с эфиопами и что на них похожи те, которые обитали в царстве Богха. Окончив путь в Индию, он возвратился домой. На обратном пути он увидал остров пустынный, хорошо снабженный водой, покрытый деревьями, и заметил его положение. Высадившись благополучно в Маврусии и продав свои суда, он пешком отправился к Богху и советовал ему предпринять морскую экспедицию. Но друзьям царя удалось убедить его в противоположном. Они навели на царя страх, что после того неприятелю будет легко напасть на страну, потому что откроется дорога для тех, которые извне пожелают вторгнуться в страну. Когда же Евдокс узнал, что его посылают в морскую экспедицию только на словах, а на деле собираются выбросить на пустынный остров, он бежал в римские владения, а оттуда в Иберию. Снарядив опять круглое судно и длинное пятидесятивесельное, чтобы на одном плавать в открытом море, а на другом держаться берегов, положив земледельческие орудия, семена, он взял также искусных плотников и отправился в ту же экспедицию с тем намерением, чтобы, если плаванье замедлится, провести зиму на упомянутом прежде острове и, посеяв семена и собрав плоды, совершить плаванье, задуманное вначале. «До этого момента, — говорит Посидоний, — известна мне история Евдокса: что случилось с ним после, то, вероятно, знают жители Гадеса и Иберии».[86]

Мы опускаем крайне желчный комментарий Страбона к рассказу Посидония. Этот античный географ, будучи прекрасным географом, тем не менее вполне составит компанию Аристотелю или современным «чистым ученым». Между тем перед нами жизнеописание человека, в котором соединились и бескорыстное любопытство, и предприимчивость, и вера в себя, и, наконец, та толика наглости, без которой не было ни одного великого первооткрывателя.

Поскольку плавания вокруг Африки — далеко не главная для этой книги тема, я лишь кратко поясню сообщение Страбона.

Евдокс из Кизика[87] в последней четверти II века до н. э. совершил по крайней мере четыре значительных плавания. Два из них имели место в Индийском океане. При помощи кормчего-индуса, используя пассаты, он добрался до Индии не вдоль берега, но напрямую пересек океан. Во время второго плавания ему удалось обнаружить остатки корабля из испанского города Гадес на одном из островов близ восточного побережья Африки (может быть, на Занзибаре?).

Заинтригованный тем фактом, что корабль из Атлантики оказался на противоположной стороне Ливии, Евдокс прибыл в Испанию и сумел собрать деньги для разведывательного плавания вдоль берегов Африки. Неизвестно, насколько далеко ему удалось проникнуть на юг. Вероятно, в этот раз Евдокс не добрался до земель южнее Сенегала.

Для того чтобы следующая попытка была более успешной, Евдокс попытался найти «спонсора». Таким едва не стал Богх, царь племени маврусиев, обитавшем в северном Марокко. Когда Евдокс понял, что его ожидания тщетны, ему удалось найти финансовую помощь в римской Испании, и именно там он снарядил последнюю свою экспедицию. Теперь уже невозможно узнать дальнейшую судьбу этого замечательного путешественника,[88] однако факт, что его экспедиции в Атлантике были вызваны находкой украшения с корабля жителей Гадеса в Восточной Африке, свидетельствует о том, что некоторые города, связанные с историей финикийской колонизации (а Гадес был основан выходцами из Тира за ГГОО лет до Рождества Христова), вплоть до последних веков до н. э. могли пользоваться сведениями, «закрытыми» для римлян и греков.

<p>Ил и водоросли

Ксеркс не поверил Сатаспу. Перса-авантюриста готовы распять как обманщика и современные ученые. Симптоматично, что ни древнему царю, ни нашим современникам не нравится рассказ о мелях, которые задержали разведывательное судно.

А между тем Платон писал: «После этого море в тех местах стало вплоть до сего дня несудоходным и недоступным по причине обмеления, вызванного огромным количеством ила, оставленного после себя осевшим островом». В отчете Сатаспа мы попросту сталкиваемся с древним указанием о сложности плавания по Атлантике, которое Платон объяснил гибелью Атлантиды.

Подобные сообщения либо игнорируются официальной наукой, либо же объясняются фантастическими обстоятельствами. Например, тем, что иногда водоросли из Саргассова моря течения приносят к берегам Европы.

Но ведь самые крупные скопления «саргассовых водорослей» Гольфстрим выносит к куда более северным широтам! Сообщений об отмелях, иле, рифах, водорослях в Атлантике избыточно много. Оставлять всю эту информацию на совести финикийцев, подобными сказками якобы стращавших своих конкурентов, будет делом неблагодарным уже хотя бы потому, что даже после гибели Карфагена греки, римляне, а потом — жители средневековой Европы писали о тех же сложностях плавания в морях за Гибралтарским проливом. Мы видим теперь, что полностью навигация в Атлантике перекрыта не была. Но существовали зоны, явно опасные для кораблей.

Предоставим слово первому критику Платона, Аристотелю. В сочинении «Метеорологика» он пишет: «За Столпами море мелко из-за ила, но в то же время спокойно, потому что расположено во впадине».[89] Ил — явно из Платона и из финикийских источников. Аристотель не спорит с ними. Однако присмотримся ко второй части фразы. Получается, что Атлантический океан расположен во впадине. Между чем и чем, хотелось бы спросить? Не имеет ли здесь Аристотель в виду другого берега Атлантики — противолежащего материка, о котором опять же говорил Платон?[90]

Аристотель вынужденно соглашается и со странностью Атлантического океана. Находясь во впадине, он должен быть спокоен — как любое «внешнее море». Однако эта впадина заполнена илом — и потому море за Столпами «мелко».

Но ведь наличие впадины подсказывает, что Атлантика должна была бы иметь большие глубины! Что же сделало ее мелкой, как не какой-то природный катаклизм?

Аристотель оставляет этот вопрос без внимания.

С рассказом о проблематичности плавания в тех водах мы встречались уже не раз. Тем не менее вот еще два свидетельства для полноты картины.

Феофраст, ученик Аристотеля, один из основателей ботаники и биологии в широком смысле этого слова, пишет в своей «Истории растений»:

«В море за Геракловыми столбами, рассказывают, есть водоросли удивительной величины и шириной больше, чем в ладонь».

Такое сообщение могло появиться лишь в том случае, если «информаторы» Феофраста действительно видели водоросли Саргассова моря. Две тысячи лет назад, когда опускание суши еще продолжалось и структура течений была несколько иной, чем сейчас, область распространения саргассовых водорослей была значительно шире.

Позднеримский поэт Авиен, вторя рассказу Плутарха, говорит, что плавание в некоторых районах Атлантики практически невозможно:

«Никто не доходил до этих вод, никто на эти моря не посылал своих кораблей, потому что… нет там потоков воздуха, дующих с высот, чтобы гнать корабль вперед, и никакое дыхание небес не помогает парусам».[91]

Соглашаясь, что слова Авиена являются поэтической метафорой, нельзя не признать, что в контексте античных свидетельств об Атлантике они звучат вполне понятно. Было нечто, что мешало плаванию на запад — по крайней мере в некоторых районах океана. И я уверен, что это «нечто» — следы катаклизма, поглотившего Атлантиду.

<p>«Индийцы» в древней Германии

Противореча всему, что говорили древние источники до настоящего момента, Страбон пишет в самом начале своей «Географии»:

«О том, что обитаемый мир является островом, можно заключить из показаний наших чувств и из опыта… Ибо те, кто предприняли кругосветное плавание и потом возвратились назад, не достигнув цели, говорят, что они вернулись не потому, что наткнулись на какой-то материк, который помешал их дальнейшему плаванию, так как море оставалось открытым, но вследствие недостатка провизии и пустынности мест».[92]

Жаль, что нигде больше мы не встречаемся с рассказом о людях, пытавшихся предпринять в античные времена кругосветное путешествие. Такая мысль вполне могла прийти в голову греку или римлянину, ибо уже с IV века до н. э. мысль о сферичности земли перестает быть уделом немногих интеллектуалов. Кругосветное путешествие стало бы идеальным доказательством этой теории, а в римском государстве времен Страбона могли найтись богатые сумасброды, которые вложили бы деньги в подобное мероприятие.

Но даже если мы поверим Страбону, его сообщение ничего не доказывает! Повторим: несколько разных людей предпринимали экспедиции через Атлантику с целью обогнуть земной шар, но возвращались несолоно хлебавши. Однако это означает только, что они плыли на свой страх и риск, не имея финикийских лоций или не зная, что подобные вообще существовали. Даже если предположить, что останки Атлантиды опускались на дно еще в римскую и даже средневековую эпоху, просторы Атлантики достаточно обширны, чтобы путешественники не обнаруживали никаких признаков обитаемых земель и возвращались обратно. Тем более если они вообще не знали, где их искать.

Может быть, правоту Страбона доказывает другое — то, что, кроме рассказа Плутарха, мы нигде в «исторические времена» не встречаемся со свидетельствами об обратных трансатлантических плаваниях — с запада на восток.

Впрочем, почему же не встречаемся? Уже знакомый нам Корнелий Непот рассказывает о том, что в 62 году до н. э. «Квинту Метеллу Целеру, товарищу Луция Афрания по консульству и в то же время проконсулу Галлии, царем свевов были подарены индийцы, которые в торговых целях плыли из Индии и оказались прибиты бурей к берегам Германии».[93]

Свевы — германское племя, обитавшее в районе среднего течения Рейна. Видимо, их царь получил индийцев в дар от вождей прибрежных племен: обмен такого рода диковинными пленниками был обычным делом. Неудивительно, что, желая выказать почтение римскому должностному лицу в Галлии, свевский государь подарил ему экзотических купцов.

Помпоний Мела расшифровывает эту информацию, утверждая, что царь свевов даже общался с ними (на каком языке?!) и узнал о том, как индийцев отнесло штормом от их берега и как, «миновав промежуточные пространства», они наконец достигли Европы.

Схожее сообщение содержится в источнике, созданном спустя полторы тысячи лет после Непота. Венецианский анналист Эней Сильвий в своей «Истории», опубликованной в 1477 году (то есть — до плаваний Колумба), пишет:

«Имеются сведения, что во времена германских императоров к германскому берегу прибило индийский корабль с индийскими купцами».

Более поздние авторы уточняют, что это произошло в 1153 году, во времена правления Фридриха Барбароссы.

Разброс по времени между обоими событиями значителен, но их объединяет утверждение, что прибывшие являлись индийскими купцами. Из какой Индии они приплыли? Те исследователи, которые говорят, что европейцы называли индийцами всех людей, имевших непривычный облик и незнакомую речь, совершенно правы. Однако этот тезис необходимо уточнить. Ни в каком случае они не называли индийцами эфиопов или жителей северных стран; точно так же индийцами не называли людей, имеющих низкий уровень культуры. Индия во все времена была страной-загадкой, привлекательной в том числе и уровнем ее развития.

В Средние века к берегам Северной Европы Гольфстрим неоднократно выносил эскимосские лодки (каяки); оставшиеся в живых эскимосы были предметом всеобщего любопытства — но их не называли индийцами! Во-первых, обитатели Норвегии и Дании знали эскимосов достаточно хорошо. Гренландские викинги торговали с их поселениями, а порой и воевали с ними. Во-вторых, эскимосы не похожи на индийцев ни обликом, ни уровнем развития своих навыков. Во всяком случае, о существовании купцов-эскимосов нам неизвестно ничего. В-третьих, эскимосские каяки нельзя принять за торговые суда.

Остается предположить, что и в I веке до н. э., и в XII веке н. э. к берегам Европы прибывали другие мореплаватели. И если это были индейцы, то они принадлежали явно не к тем культурам, которые застали в Америке испанские конкистадоры, а к более ранним. Торговые суда, которые были бы в состоянии добраться до Европы, могли построить, наверное, лишь ольмеки и некоторые прибрежные майянские города.

Но создание в Мезоамерике торговых судов означает развитую торговлю, а то, что некоторые из них оказывались в потоке Гольфстрима, — наличие цели торговых путешествий к востоку от Мексиканского залива! Если регулярные связи с Европой к тому моменту были прерваны, то что могло бы быть такой целью?

Впрочем, есть и еще одна возможность. «Индийцы» могли приплыть не из Америки, а с островов, все еще существовавших на месте Атлантиды, подобных Огигии, о которой писал Плутарх.

<p>Ultima thule

О способе обработки Страбоном, этим «Аристотелем от географии», сохраненных предшествующими ему авторами сведений свидетельствует его оценка знаменитого греческого путешественника Пифея из Массилии как «величайшего лгуна». (А ведь «География» Страбона считается едва ли не вершиной античного научного подхода к описанию земли.) Страбон говорит следующее:

«Пифей в рассказах о Туле оказывается величайшим лгуном, и те, которые видели Британию и Ирландию, не говорят ничего о Туле, упоминая о других небольших островах подле Британии… Что касается Этимий и местностей, лежащих по ту сторону Рейна до Скифии, все известия Пифея ложны».[94]

Античная и средневековая традиция, посвященная острову Туле, огромна[95] и в наше время уже не может расцениваться как чистой воды фантазия. Пифею и Туле «повезло», так как на рубеже XIX и XX столетий благодаря немецким и норвежским ученым (Мюлленгорф, Нансен, Хенинг) было доказано, что сведения Пифея очень точны, а его путешествия на Крайний Север — реальны. Самый важный вывод, к которому пришла современная наука, заключается в том, что во времена, когда жил Пифей (конец IV в. до н. э.), Северная Европа была связана постоянными морскими торговыми путями. Пифей путешествовал на кораблях предков современных британцев, германцев, норвежцев и объехал столь значительные территории, что это вызывает законное удивление и восхищение. Так где же он побывал?

Прежде всего Пифей отправился из Массилии через Галлию (быть может, через долину Гаронны — которая и в Средние века оставалась важным торговым путем, ведущим от Карбона через Тулузу к Бордо и Бискайскому заливу) и добрался до Атлантики. Затем он побывал в Северной Испании, внимательно изучив ее побережье и торговлю оловом, происходившую через порты этой территории. После этого Пифей переправился в Британию, которую обошел полностью, правда сообщил при этом размеры, которые вдвое превышают ее настоящий периметр.

После этого начинается самое интересное. На варварском корабле Пифей посещает некое место, или места, лежащие к северу от Британии. Именно с этим путешествием связан ставший легендарным рассказ об «Ультима Туле», земле, которая для одних стала олицетворением Края Света, для других — последним упоминанием о Материке Гипербореев, этой мистической прародине человеческой цивилизации как таковой.[96]

Греческий астроном Гемин (I в. до н. э.) в своем сочинении «Элементы астрономии» приводит следующий отрывок из «Перипла Пифея»:

«Варвары указали нам то место, где солнце отправляется на покой. Ибо происходило это как раз тогда, когда ночь в этих областях была очень короткой и продолжалась кое-где два, а кое-где — три часа, так что солнце поднималось вновь уже через очень короткое время после своего захода».

По современным расчетам, такая продолжительность ночи может быть примерно на 64–65 градусе северной широты. Если в книге Гемина приводится сообщение Пифея именно о Туле, то вариантов у нас по крайней мере три: или побережье Норвегии чуть севернее Тронхейма (концепция Нансена и Хенинга), или Исландия (теория Кэри), или юг Гренландии (В. Федотов). Впрочем, на юг Гренландии Пифей мог попасть лишь при очень благоприятных условиях, так как источники отводят на плавание всего лишь пять дней.

Однако из других описаний выясняется, что Туле должна находиться еще на несколько градусов севернее — в районе Полярного круга!

«Самой удаленной из всех известных земель является Туле, где во время солнцеворота, когда солнце находится в знаке Рака, как мы упоминали, нет ночей, но зато очень мало дневного света в зимнее время. Некоторые думают, что это продолжается в течение шести месяцев подряд… Некоторые упоминают еще другие острова: Скандию, Думну, Берги и величайший из всех Беррике, с которого обычно плавают на Туле.[97] На расстоянии одного дня морского пути от Туле находится якобы застывшее море, называемое кое-кем Кронийским».[98]

Эти слова Плиния Старшего усложняют ситуацию до предела, так как Полярный круг — это северное побережье Исландии и достаточно «экстремальные» территории в Норвегии и Гренландии. В настоящее время условия жизни здесь совсем не напоминают то, о чем рассказывают античные авторы. А они говорят, что Туле плодородна, что на ней богато произрастает поздно созревающий урожай. С начала весны жители питаются кореньями и молоком; для зимы они запасают древесные плоды. В одних источниках о земледелии речи просто не идет, в других же утверждается, что, наоборот, обитатели Туле питаются просом и медом, почти не имея домашних животных. Практически всегда упоминается пчеловодство, которое, как известно, невозможно ныне даже на широте 64 градуса, а уж тем более — близ Полярного круга.

Впрочем, многое в описаниях Туле не похоже на привычные нам образы Севера:

«Потом [Пифей] рассказывает о Туле и о тех местностях, где нет более земли, моря или воздуха, а вместо них — смесь всего этого, похожая на морское легкое, где земля, море и вообще все висит в воздухе, и эта масса служит как бы связью всего мира, по которой невозможно ни ходить пешком, ни плыть на корабле. Что это имеет форму легкого, Пифей сам видел, как он говорит; все же остальное он сообщает по слухам».[99]

«Морское легкое» стараются понять как изображение тумана и мелкого льда, которые как бы переходят одно в другое, образуя густую, почти единую смесь. Однако нигде в сообщениях не говорится о холоде! Между тем Пифей совершил путешествие на Туле летом, а в летние месяцы такое природное явление не характерно для широт даже в районе Полярного круга. И уж едва ли греческий путешественник назвал бы подобное явление «связью всего мира» — даже в приступе поэтической одержимости. Тот, кто оказывался в подобных погодных условиях в северных морях, знает, что они совсем не располагают к поэтическим вольностям. Если Пифей и имел в виду туман, то не при минусовых температурах!

И еще одно странное утверждение Пифея приводит Плиний Старший:

«Пифей из Массилии утверждает, что севернее Британии высота морского прилива равна 80 римским локтям».[100]

Столь огромная приливная волна образуется лишь в результате стихийного бедствия — урагана или пунами. Быть может — как полагает большинство издателей Плиния, — перед нами тривиальная ошибка переписчика. Однако рассказ о волне такого рода вызывает любопытную ассоциацию с валом, заливающим гибнущую землю. Может быть, Пифей — или его информаторы — были свидетелями катаклизма, связанного с погружением под воду какой-то территории, которую они восприняли как грандиозную морскую волну?

Чтобы спасти «историческую реальность», некоторые из исследователей стремятся обнаружить Туле значительно южнее, чем это следует из описаний Пифея. Например, утверждается, что этим островом мог бы быть район Гебридских или Шетлендских островов, лежащих на подводных возвышенностях, которые во времена Пифея могли подниматься над уровнем моря.[101] Они, конечно, находятся слишком близко к британскому побережью, зато климат на них вполне подходит под описания Плиния и Страбона.

Однако, помимо однозначного указания на протяженность дня и ночи, Пифей оставил нам и важное астрономическое наблюдение по поводу Северного полюса. Он описал расположение последнего, которое имело место лишь в конце IV века до н. э. и было видно только из района Полярного круга:

«На месте небесного полюса не находится никакой звезды; оно пустое, и вблизи него пребывают три светила, с которыми полюс образует почти правильный квадрат».[102]

Я не хочу выстраивать гипотез о тех местах, где на самом деле побывал путешественник из Массилии. Речь идет о Полярном круге, но ни условиями жизни, ни своей географией он явно не совпадает с тем, что нам известно сейчас. Являются ли жители Туле атлантами? Быть может, да, но, скорее всего, речь идет о тех же людях, которые населяли архипелаг Огигии в истории, поведанной Плутархом. Мягкость климата, «морское легкое» — все это близко рассказам о мистических островах и об испытаниях людей с «Великой суши», которые отправлялись для служения Кроносу. Собственно, в рассказе Пифея перед нами предстает именно «Кроносова пучина»; некогда вполне реальная, но теперь забытая и необъяснимая, если исходить из современного уровня знаний.

Туле воспринималась в древности как «край земли». «Ultima Thule» стало в латинском языке сочетанием слов, означающих предел, за который нога человеческая уже не в состоянии ступить. Гораций, например, обращаясь в «Георгиках» к императору Октавиану Августу, говорит: «Станешь ли богом морей беспредельных и чтить мореходы // Будут тебя одного, покоришь ли крайнюю Туле…»

Однако в середине I века н. э. римский философ и драматург Сенека в своей трагедии «Медея» пишет строки, которые заставляют предполагать наличие у него знаний, подобных тем, которые продемонстрировал нам Плутарх:

Придут в веках далеких годы,

Когда Океан разрешит узы вещей.

Тогда откроется огромная страна,

Тефида покажет новый мир,

И Туле не будет краем земли…

Трудно предположить, что речь здесь идет о чем-то ином, чем «Великая суша» Плутарха, то есть чем Американский континент.

<p>Махим и Евсебос

Концепция материка, охватывающего Атлантический океан, представлена не только у Платона и его учеников, подобных Плутарху. О нем же рассказывал и греческий историк Феопомп из Хиоса (377–315 до н. э.), который, хотя и был младшим современником Платона, явно не зависел от сочинений последнего. Сообщение Феопомпа дошло до нас в изложении Элиана, позднего римского коллекционера занимательных историй. Как увидит читатель, Элиан настроен по поводу рассказа Феопомпа достаточно иронично, однако он не отказывает себе в удовольствии привести его.[103]

«Феопомп рассказывает о беседе фригийца Мидаса[104] с Силеном. (Силен этот — сын нимфы; по природе своей он ниже божества, но выше человека, так как наделен бессмертием.) Они разговаривали о различных предметах; между прочим, Силен рассказал Мидасу следующее: Европа, Азия и Ливия — острова, омываемые со всех сторон океаном; единственный обитаемый материк лежит за пределами ойкумены. Он, по словам Феопомпа, неизмеримо огромен, населен крупными животными, а люди там тоже великаны, в два обычных роста, и живут они не столько, сколько мы, а вдвое больше.

На этом материке много больших городов со своеобычным укладом и законами, противоположными принятым у нас. Два города, ни в чем не сходствующие друг с другом, превосходят все прочие размером. Один зовется Махим, другой — Евсебос.[105] Жители Евсебоса проводят дни в мире и благополучии, получают плоды земли, не пользуясь плугом и быками, — им нет нужды пахать и сеять, — всегда здоровы и бодры и до самой смерти полны веселья. Они столь безупречно правдивы, что боги нередко одаряют их своими посещениями. Жители же Махима необычайно воинственны, появляются на свет уже в оружии, весь свой век воюют, подчиняют себе соседей и властвуют над другими народами. Население Махима достигает не меньше двухсот мириад. Люди там иногда, впрочем редко, умирают от болезней, обычно же гибнут в битвах, сраженные каменьями или дубинами; для железа они неуязвимы. Золота и серебра у них много, так что эти металлы ценятся меньше, чем у нас железо. Они некогда, по словам Силена, сделали попытку переправиться на наши острова и в количестве ста мириад пересекли океан, дошли до гиперборейских пределов, но не пожелали идти дальше, ибо, наслышанные о том, что тамошние жители слывут у нас самыми счастливыми, нашли на самом деле их жизнь жалкой и убогой.

Силен рассказал Мидасу и еще более удивительные вещи: какое-то племя смертных людей населяет много больших городов на материке; границей их земель служит местность, называемая Аностон;[106] она подобна пропасти: там нет ни дня, ни ночи и воздух всегда наполнен красноватым сумраком. Через Аностон текут две реки — Радостная и Печальная, на берегах которой растут деревья величиной с высокий платан; деревья вдоль Печальной приносят плоды, наделенные таким свойством: кто их поест, тот начинает плакать и будет исходить слезами всю оставшуюся жизнь, и так и умрет; те же, что растут у Радостной, дают совсем другие плоды: отведавший их отрешается от прежних желаний и, если любил что-нибудь, забывает об этом, вскоре начинает молодеть и вновь переживает давно ушедшие годы. Сбросив старческий возраст, он входит в пору расцвета, затем становится юношей, превращается в отрока, в ребенка и, наконец, совсем перестает существовать. Кому угодно верить хиосцу <т. е. Феопомпу>, пусть верит, мне же кажется, что он тут, да и вообще нередко, рассказывает басни».

История, поведанная Силеном, конечно, выглядит как басня. Заставляет отнестись к ней более серьезно, во-первых, рассказ о вторжении жителей Махима. Как-никак, этот рассказ повторяет сообщение Платона о походе атлантов в Средиземноморье, правда, с другими целями (похоже, жители Махима хотели попросту найти людей, живущих в еще более счастливых условиях) и без катастрофических итогов. Поражает при этом число вторгшихся — такое обилие жителей иного континента не могло бы не оставить «генетического наследия». Во-вторых, Феопомп, как и Платон, исходит из «континентальной» географической модели, считая, что Атлантика с запада окружена сушей. Оба они считают, что обитатели заморских земель превосходят жителей Средиземноморья — и близостью богам, и своими природными задатками.

Сообщение Феопомпа подразумевает также наличие в древности связей между различными берегами Атлантики.

История о Радостной и Печальной реках — пересказ распространенного не только в античности представления о том, что некоторые люди способны остановить бег времени и, в отличие от большинства (в слезах и печалях шагающих к смерти), освободиться от старения и «расти назад». У Платона есть рассуждения на ту же тему, но, думаю, и здесь не Платон был источником Феопомпа, а предания, которые могли вести происхождение от мистических практик тех же египтян.

Феопомп не единственный поддерживал идею «материковой» структуры земли. Любопытно, что ее отражение можно обнаружить даже в текстах тех культур, которые были удалены от Атлантики. В представлениях о мире, которых придерживались джайны,[107] описание земной поверхности в целом напоминало изображение Атлантиды Платоном. При этом, правда, масштабы были увеличены во много раз, в результате чего получалась следующая картина:

В центре мира расположена мировая гора Мандара, которая окружена континентом Джамбудвипа. Этот континент имеет значение срединной земли и разделен на семь сказочных царств; он окружен стеной из драгоценных камней, и аналогии ему следует искать в преданиях о знаменитой срединной «стране Шамбале». Джамбудвипа опоясана океаном Лавонда, за которым лежит материк Дхатакикханда, кольцом охватывающий Лавонду!

Именно Дхатакикханду следует считать местом, где находятся человеческие цивилизации. С внешней стороны он охвачен новым круговым океаном Калода, наполненным грандиозными группами островов и окруженным еще одним материком — Пушкарадвипа. Хотя круговое расположение океанов и материков продолжается и далее, на последнем материке мы должны остановиться.

Все дело в том, что Пушкарадвипа разделен по окружности горным хребтом Манушоттара. Этот хребет является границей, за которой смертные уже не живут. Дальше располагаются территории, принадлежащие божествам.

Манушоттара напоминает хребты Кордильер и Анд, точно так же продольно разделяющих Американский континент. На внутренней их стороне живут люди, известные составителям джайнской космографии. Противоположная же сторона остается неизвестной и таинственной — отсюда следует, что ее владыками являются боги. Быть может, у Феопомпа аналогией этого хребта является местность Аностон, ограничивающая обитаемые земли внешнего материка.

<p>Острова Блаженных

Острова Блаженных — одна из самых устойчивых тем в античной мифологии и… географии.

Первый древнегреческий текст, где упоминаются эти острова, — «Одиссея» Гомера. Сколь ни хотелось бы современным историкам рассматривать ее исключительно как мифологическое странствие, как сказку провинциалов об окружающем их мире, информация, содержащаяся в знаменитой поэме, требует пристального внимания. Первый фрагмент звучит так:

Ты не умрешь и не встретишь судьбы в многоконном Аргосе,

Ты за пределы земли, на поля Елисейские будешь

Послан богами — туда, где живет Радамант златовласый

(Где пробегают светло беспечальные дни человека,

Где ни метелей, ни ливней, ни хладов зимы не бывает;

Где сладкошумно летающий веет зефир, Океаном

С легкой прохладой туда посылаемый людям блаженным).[108]

Эти слова произносит морское божество по имени Протей, и обращены они к Менелаю, супругу Елены, из-за которой началась Троянская война, знаменитому герою и зятю самого Зевса. (Прекрасная Елена — дочь Зевса.)

Менелаю обещано, что его минует удел смертных, что он направится в те земли, где живут бессмертные существа. Радамант — сын Зевса и Европы; в большинстве античных источников утверждается, что он, наряду с Миносом и Эаком, является судьей мертвых. Об этом же говорит и Платон в диалоге «Горгий».

Однако Гомер, более древний источник, утверждает, что Радаманта миновал удел смертных и что он правит в Элизиуме (на Елисейских полях). Здесь его сотоварищем является не кто иной, как Кронос. Мы знаем, что Радамант имел культ именно в Беотии, и этот факт вновь указывает нам на «финикийский» след в сообщениях о землях за Столпами Геракла.

Но еще более важно то, что эти острова оказались названы Счастливыми, Блаженными. Традиционная наука считает, что с ними у греков были связаны представления о Рае, куда попадают лишь избранные богами герои или же те, кто посвящен в великие мистерии.

Убежден, что возможно и другое объяснение преданий об островах Блаженных. Рассказ о счастливой жизни на них — память о высокой, могущественной цивилизации, которая некогда существовала на западе и по уровню своего развития далеко опережала регион Средиземноморья.

Все это вполне объяснимо с точки зрения элементарной психологии. Место, где была расположена развитая цивилизация, всегда остается священным для поколений людей, живущих спустя столетия и тысячелетия после нее. Примером могут служить книги, написанные в Британии и Ирландии в Средние века. В этих книгах утверждается, что предки британцев и ирландцев прибыли из Средиземноморья[109] и восходят к первым поколениям людей, о которых пишет Ветхий Завет. Палестина, как родина христианской религии, и Италия, как исток западной цивилизации, становятся легендарными странами, но никому из современных ученых не придет в голову считать Италию или Палестину ирландских и британских летописцев отражениями веры в Рай.

Вот что еще пишет о заморских землях Гомер:

Есть (вероятно, ты ведаешь) остров, по имени Сира,

Выше Ортигии, где поворот совершает свой солнце;

Он необильно людьми населен, но удобен для жизни,

Тучен, приволен стадам, виноградом богат и пшеницей;

Там никогда не бывает губящего холода, люди

Там никакой не страшатся заразы; напротив, когда там

Хилая старость объемлет одно поколенье живущих,

Лук свой серебряный взяв, Аполлон с Артемидой нисходят

Тайно, чтоб тихой стрелой безболезненно смерть посылать им.[110]

Перед нами еще один «священный остров»? Еще одна версия Рая?

Пожалуй, да — но Рая на земле. Такого Рая, каким, с точки зрения Платона, была Атлантида при первых поколениях людей, населявших ее, такого Рая, каким являлась колыбель человеческой цивилизации и культуры.

Ниже Гомер говорит об острове Сира как о вполне реальном месте, куда плавали финикийские купцы, о городах, расположенных там. Расстояние, на котором остров Сира располагается от земель, известных грекам, установить трудно; хотя автор «Одиссеи» и говорит о неделе плавания по открытому морю, из контекста понятно, что неделя — лишь часть всего пути, возможно даже не половина. Название «Сира» пытались вывести от «сирийцев», то есть семитов-финикийцев, открывших эту землю.

Однако подобная этимология может быть сродни казусам, которые случаются в популярной литературе, посвященной древним цивилизациям. В одной из книг мне довелось вычитать, что «форморы», название одного из древнейших, легендарных племен, населявших Ирландию, производно от слова… «поморы».

Ортигия, «Перепелиная», — это земля, владычицей которой, очевидно, была Артемида (имеющая эпитет «Ортигиева»). Данный остров нельзя путать с одноименным островом, расположенным напротив города Сиракузы.

Где располагалась «Ортигия» Гомера? Место поворота солнца — это то же направление, о котором говорит Плутарх, рассказывая об Огигии, то есть запад — юго-запад. «Выше» Ортигии может обозначать как севернее, так и южнее: все зависит от того, как ориентирована воображаемая карта, на которую ориентируется автор. На многих картах — вплоть до Нового времени — наверху располагался юг, а внизу — север.

Впрочем, не следует ждать от эпического автора точности географических координат. Греки того времени, когда создавалась «Одиссея», получали информацию о землях в Атлантике из вторых рук.

Сиру с Огигией объединяет рассказ о необычных климатических условиях, в которых живут населяющие их люди. Несомненно, что и в том, и в другом случае речь могла идти об одном и том же месте. Таким образом, во времена, предшествовавшие классической эпохе греческой истории, существовала уверенность в наличии на западе земель с мягкими и благодатными климатическими условиями, на которых неоднократно издревле бывали средиземноморские торговцы и которые не являлись для них какой-то диковинкой.

В самом начале «Одиссеи» Гомер также говорит о сказочном месте среди западных морей. Калипсо держала Одиссея

…на острове волнообъятом,

Пупе широкого моря, лесистом, где властвует нимфа,

Дочь кознодея Атланта, которому ведомы моря

Все глубины и который один подпирает громаду

Длинноогромных столбов, раздвигающих небо и землю.

Еще в XIX столетии утверждали, что под «Атлантом» нужно понимать пик Тенерифе на Канарах. Но о каких тогда говорится «длинноогромных столбах», раздвигающих небо и землю? Быть может, эти слова указывают не на Тенерифе, а на пики Азорских островов — легендарные вершины Атлантиды? Или речь идет вообще о чем-то другом — ни об Азорах, ни о Тенерифе. Образ Атланта, ведающего «все глубины», напоминает хрустальную колонну, которую много позже увидит в Атлантике ирландский святой Брендан (см. об этом ниже). Во всяком случае «столбы» (множественное число!) — это нечто более грандиозное, чем любая из островных гор.

Вновь дадим слово Плутарху. В жизнеописании знаменитого римского полководца-диссидента Сертория он упоминает о двух островах, лежащих в Атлантическом океане:

«Они отделены один от другого очень узким проливом, находятся в десяти тысячах стадий от африканского берега и называются островами Блаженных. Изредка на них идут небольшие дожди — в большинстве же случаев их освежают тихие ветры, приносящие с собой росу, вследствие чего прекрасная, тучная почва становится не только возможной для пахоты и посева, но даже приносит сама собою плоды. Их очень много; они вкусны и могут без труда и забот кормить праздное население. Острова пользуются приятным климатом благодаря своей температуре и отсутствию резких перемен во временах года. Дующие от нас северные и восточные ветры должны пронестись через огромное пространство, вследствие чего, если так можно выразиться, рассеиваются и теряют свою силу. Напротив, морские ветры, южный и западный, нередко приносят с моря небольшие дожди, слегка освежают влагой землю при ясной погоде и питают почти всю растительность. Вот почему даже среди аборигенов успело распространиться занесенное извне верование, что здесь должны находиться Елисейские поля, местопребывание праведных, воспетое Гомером».

Десять тысяч стадий — это около двух тысяч километров: цифра, получающаяся и при сложении расстояний, которые указывал Плутарх в своем мифе об Огигии. Совпадение едва ли случайное, тем более что в том случае мы получили данное число путем сложения. Западные и южные ветра, о которых пишет наш автор, — влажные и теплые. Подобные воздушные течения могли определять погоду только в зоне Гольфстрима, причем «того» Гольфстрима, еще не превратившегося окончательно в известное нам течение. Чтобы было понятнее, что я имею в виду, приведу знаменитый

<p>Аргумент от морских угрей

Северо-экваториальное течение, как мы уже неоднократно упоминали, направляет путешественников в район Карибского бассейна. Севернее, по направлению к Британским островам, идет поток Гольфстрима, который препятствует прямому плаванию к побережью нынешних США и Канады.

Названные течения представляют собой подковообразный овал, причем его центр, являющийся одновременно «мертвой зоной», находится на западе — юго-западе от Азорских островов. На картах дна Атлантического океана в этом направлении видно понижение Срединно-Атлантического хребта; впрочем, «русла» морских течений не следует напрямую связывать с рельефом дна.

И все-таки этот кругооборот любопытен, особенно если учесть известный атлантологический «аргумент от угрей».

Многие читатели наверняка знают о странных миграциях, которые совершают некоторые из видов перелетных птиц, чьи летние гнездовья лежат на севере Сибири или Канады. Птичьи стаи совершают при этом необъяснимые «вояжи» в те районы Арктики, где нет никаких земель. Сторонники существования «острова Гипербореев» или «Арктиды» («Земли Санникова») считают маршруты их полета доказательством существования еще в относительно недавние времена островов, служивших пристанищами для птиц;[111] генетическая память об этих островах до настоящего момента вызывает аномалии в направлении их миграций.

Но далеко не все знают о подобных аномалиях в миграциях угрей!

Место рождения этих рыб — Саргассово море. Здесь природа позаботилась о самом настоящем «питомнике» для всех теплолюбивых морских существ. Воды в этом районе Атлантического океана прогреты настолько, что напоминают знаменитые «мелководные моря» Гондваны, которые, согласно предположениям палеонтологов, стали некогда рассадником многообразных форм жизни.

Угри растут медленно; лишь спустя год после рождения они достигают «роста» в пять сантиметров. Тем не менее уже на втором году жизни начинается их странствие. Угри-подростки вдруг дают увлечь себя Гольфстриму и не менее года проводят в его теплых потоках, прежде чем оказываются вынесены к устьям европейских рек. Здесь они разделяются: в реки заходят только самки, самцы же остаются в прибрежных водах и проводят там не менее пяти лет. Лишь после этого вместе с Северо-экваториальным течением угри отправляются обратно, на запад, чтобы в Саргассовом море соединиться брачными узами и породить новое поколение путешественников.

Для чего была нужна природе вся эта эпопея странствий? Почему угри не пользуются реками Американского континента, который находится буквально под боком их «инкубатора» в Саргассовом море? Ведь странствие угрей не только длительно, но и крайне опасно; природа же подобна воде: она предпочитает избегать препятствий, огибать их, находить самые простые пути решения проблем, связанных с продолжением существования вида.

Следуя логике сторонников «Арктиды», можно предположить, что перед нами не одно из ухищрений закона естественного отбора,[112] а результат опускания суши, которая некогда служила прибежищем для угрей, и изменения характера Гольфстрима. Если к востоку от нынешнего Саргассова моря находилась земля, известная нам как Атлантида, то именно в ее реках самки угрей могли находить прибежище на время полового созревания. В таком случае Гольфстрим был «зажат» между Америкой и Атлантидой и, вполне возможно, поворачивал близ берегов последней не на север, а на юг. Такое движение водных масс при наличии в центре Атлантики суши более вероятно, чем бег Гольфстрима по значительно более сложному маршруту на север, в сторону Исландии и Южной Гренландии.

Атлантида, «запиравшая» Гольфстрим, таким образом могла (наряду с другими факторами) провоцировать «ледниковый период» на севере Европы, так как вместе с океаническим течением Старого Света не достигало бы и значительное количество тепла. В западной половине Атлантики Гольфстрим и Северо-экваториальное течение были бы одним потоком, циркулирующим по окружности, центр которой находился где-то близ Бермудских островов.

Отрицательно влияя на Европу, Гольфстрим должен был добавлять и тепла, и влаги Мезоамерике, а также югу Североамериканского континента. Во всяком случае, там на огромных территориях существовали идеальные условия для жизни слонов, лошадей, даже верблюдов (!), останки которых обнаруживают ныне палеонтологи и которые начинают исчезать где-то за 12–10 тысяч лет до Рождества Христова. Может быть, причиной их исчезновения стали не только древние охотники, но и резкое изменение климата?

После гибели Атлантиды теплое течение оказалось вброшено в просторы Северной Атлантики, и перераспределение энергии привело к тому, что у него появился относительно холодный близнец (близнец, являющийся во всем зеркальным отражением Гольфстрима), несущий на запад прохладу Старого Света — то есть Северо-экваториальное течение.[113]

Вместе с Гольфстримом угри начали путешествия к берегам Европы: цикл их роста оказался достаточно гибок, чтобы выдержать это испытание. Но целый ряд видов морских животных наверняка так и не приспособился к новым условиям, и их останки когда-либо будут обнаружены подводными археологами в глубинах Саргассова моря.

Возвращаясь к рассказу Плутарха, можно сделать вывод, что в жизнеописании Сертория он говорит не о тех двух островах, которые входят в архипелаг Огигии — и прежде всего потому, что они разделены узким проливом. Подобный пролив можно обнаружить, например, примерно на 24 градусе северной широты в структурах Срединно-Атлантического хребта. Расстояние до него, правда, превышает 2000 км, да и направление плавания здесь было бы не запад — юго-запад, а юго-запад, однако следы подобных подводных «ущелий» можно найти и севернее.

Едва ли перед нами и пример географической путаницы, когда один и тот же объект, описанный различными путешественниками, фиксируется у географов как несколько разных. Плутарх говорит о других островах, имевших достаточно регулярную связь с европейским материком. Отождествление этих островов с Канарами или Мадейрой невозможно из-за расположения этих групп островов вдвое ближе к Гибралтару, чем земель, о которых идет речь в приведенном фрагменте. Даже Азорские острова не подходят для этой цели: они и лежат не более чем в 1500 км и климат имеют более суровый.

Еще одним подтверждением наличия в Атлантике в античный период «утерянных» нашей памятью островов является рассказ Помпония Мелы. Он утверждает, что напротив Атласа

«…расположены Острова Блаженных. На них плоды растут сами собой, друг за другом, служа пищей для населения островов. Эти люди не знают забот и живут лучше, чем обитатели прославленных городов. Один из островов замечателен двумя поразительными источниками: испробовав воды из одного, человек начинает смеяться и может умереть от смеха. Но стоит отпить из другого, как смех прекращается».

Мела говорит об островах Блаженных после рассказа о Гесперидах (см. «Огигию»), так что мы можем с уверенностью говорить, что и здесь имеются в виду разные вещи.

Может быть, не стоит «умножать сущности» и перед нами — всего лишь упоминание о Канарских островах?

Однако в античность Канары знали очень хорошо и плавали туда даже после гибели карфагенской державы. Плиний Старший в своей «Естественной истории» пишет: «Известно, что… Ююба[114] открыл острова, на которых он устроил красильню, где применялся гетульский пурпур». На изготовление пурпурной краски шел орсель, лишайник, произраставший именно на Канарах. Из-за наличия этого красителя Канарские острова некоторое время назывались Пурпурными.

Юба, по сообщению того же Плиния, обнаружил на Канарах развалины каких-то строений, и это сообщение все современные ученые считают свидетельством в пользу посещения островов финикийцами, однако он не нашел там жителей, что уже является загадкой! Когда Канарские острова вновь открыли европейцы (в 1341 г. — флорентийские купцы на службе португальского короля), они были населены гуанчами, причем достаточно плотно.

Во всяком случае Пурпурные острова и острова Блаженных — разные вещи. «Напротив Атласа» не означает — рядом с африканским побережьем. «Напротив» может указывать на направление плавания, на широту, а не на расстояние. Но как раз напротив Марокканского побережья и лежит тот участок Срединно-Атлантического хребта, который (помимо Азорских островов) больше всего привлекает внимание атлантологов.

<p>Глава 3 <p>Средневековые свидетельства
<p>Путешествие Святого Брендана

Варварские вторжения, развал Западной Римской империи, прекращение торговых связей, охватившее большую часть Европы еще во II–III веках, катастрофическое исчезновение грамотной прослойки — все это опустило занавес над Атлантикой; для средиземноморских народов Геракловы столпы стали западным пределом известного им мира.

Однако на деле занавес был мнимым. Мы можем утверждать, что по крайней мере в одной культуре Западной Европы сохранялись сведения о землях в Атлантике, и сведения эти постоянно пополнялись.

Речь идет об Ирландии и об ирландских монахах, совершавших в VI–IX веках поразительные странствия, направлявших свои корабли к землям, о существовании которых европейское человечество с удивлением узнает только во времена Великих географических открытий.

Путешествия ирландских монахов — удивительная страница в истории Европы. На их родине, являвшейся крайним западом христианского мира, пассионарное пламя поддерживалось в течение всех Темных столетий Средневековья. Ирландцы стали просветителями Европы. Их монашеские миссии несли грамотность, знания и в соседнюю Британию, и в королевство франков, и в дикие германские земли; они добирались даже до Новгорода. Трудно сказать, сколь успешным было бы возрождение в Западной Европе христианской культуры без этого подвижничества.

Но если пребывание ирландских монахов на континенте ни у кого сомнений не вызывает, то при попытках проанализировать, какие земли посещали их «морские собратья», современные ученые либо начинают путаться, либо трактуют ирландские саги как пример обычной эпической фантазии.

Понятно, чем это вызвано: невозможно с уверенностью отождествить большинство из упоминаемых, например, в «Житии Брендана» мест с современными географическими реалиями. А если так, считают ученые, значит, не было и длительных странствий. Еще соглашаются с тем, что ирландцы до викингов посещали Исландию, но лишь самые отчаянные принимают гипотезу о том, что они первыми из христиан ступили на берег Северной Америки. Вместо этого повествования о путешествиях средневековых ирландцев расценивают как пересказ некой фантастической кельтской «Книги мертвых» (концепция Алвин и Бринли Риса), а все места их остановок — как уровни, которые преодолевает душа, уходящая на тот свет.

Если оставить в стороне инстинктивный критицизм науки XIX–XX веков (сам порождающий причудливые мифы), то прежде всего нужно будет признать, что ирландские монахи в своих странствиях имели предшественников.

Возможно, именно из Ирландии в Европу отправлялись миссии жрецов-друидов — еще в те времена, когда Рим только начинал свои завоевательные войны. Ирландские жрецы наверняка совершали путешествия и на запад — на острова, которые описывают античные источники. Так что христианские подвижники следовали многовековой, если не многотысячелетней, традиции, в основании которой лежали вполне вероятные контакты — и торговые, и религиозные — с землями, ставшими «наследниками» Атлантиды.

Самый известный текст, посвященный монашеским плаваниям, — жизнеописание святого Брендана, ирландского инока, дошедшее до нас в изложении, сделанном в XI веке. Брендан жил по крайней мере за шесть столетий до этого и был далеко не первым ирландским мореплавателем.

Как рассказывается в его «Житии», отправиться в путешествие Брендана побудила встреча со святым Баринтом, который вместе со своим сыном побывал на Земле обетованной, лежащей посреди Атлантики. Вот как она изображается Баринтом:

«Когда мы взошли на корабль, такой туман окружил нас со всех сторон, что мы с трудом могли различить корму и нос корабля. После того как мы проплыли в течение часа, окружил нас вышний свет, и показалась плодородная земля, где росло множество трав и плодов. Когда корабль пристал к земле, мы сошли и принялись идти и обходили в течение пятнадцати дней этот остров, но не смогли обнаружить его предела. И не видели мы ни одной травы, которая не цвела бы, и ни одного дерева, которое не плодоносило бы. Камни же там — только драгоценные. И вот, на пятнадцатый день, мы обнаружили реку, текущую с востока на запад…»[115]

Баринт и его сын так и не перешли реку, после чего встретились с ангелом, который сообщил им, что они находятся на острове, Обетованном для святых, и что не пятнадцать дней они здесь, но уже в течение целого года.

Брендан вместе с монахами своего монастыря отправился на поиски земного рая. Прежде чем достичь его, они обнаружили в океане массу островов, названных путешественниками Овечьим, Птичьим и т. д. На некоторых из них уже имелись поселения ирландских монахов, например на острове Аилбея, названном так в честь святого, имя которого носил местный монастырь. Другие (например — «Виноградный») по своему описанию напоминают островки у восточного побережья Северной Америки.

Автор «Жития» несколько раз подчеркивает, что путешественники теряли направление плавания, и лишь по воле Божией их выносило к новым островам или возвращало на земли, где они уже побывали. Если предположить, что большую часть своего многолетнего плавания Брендан действительно провел, передвигаясь по кругу между несколькими островами (например, Птичий остров, остров Прокуратора, огромная спина морского чудища Ясконтия), то причиной для этого должен был стать характер ветров, а также круговое течение, возвращающее путешественников к одному и тому же месту. Поскольку странствия от острова к острову занимали недели и месяцы, едва ли их следует ограничивать районом Фарерских или тем более Оркнейских островов. Первоначальной и общей целью путешественников был запад, а не северо-восток. Скорее можно предположить, что ирландские пилигримы совершали по Атлантике круг, намеченный Гольфстримом и Северо-экваториальным течением, о котором я писал в главке об Огигии. Острова же, о которых идет речь в «Житии», по большей части располагались в районе Срединно-атлантического хребта. Их безлюдность показывает, что, в отличие от ситуации, изображенной Плутархом, обитатели уже покидали уходящие под воду земли.

Ирландские монахи присутствовали при вулканических процессах и землетрясениях, сопровождавших процесс гибели остатков Атлантиды, о чем свидетельствует несколько рассказов, вкрапленных в ткань «Жития». Прежде всего, это случай с Ясконтием, гигантским морским чудищем, на спине которого якобы неоднократно останавливались путешественники, принимая его за остров. В первый раз эта остановка едва не закончилась трагедией:

«Когда они прибыли к другому острову, корабль стал прежде, чем они смогли достичь гавани. Святой Брендан повелел братьям сойти с корабля в море, что они и сделали. Они тянули корабль с двух сторон при помощи веревок до тех пор, пока судно не вошло в гавань. Был остров этот весьма каменист, и на нем не росла трава. Лес рос там редко, и на берегу острова совсем не было песка.[116] Братья провели ночь снаружи в молитвах и бдении, человек же Божий сидел внутри корабля. Ведь он знал, что это за остров, но не хотел говорить братьям, дабы они не испугались.

Когда наступило утро… начали братья вытаскивать из корабля наружу сырое мясо, чтобы засолить его впрок, а также рыбу, которую они привезли с собой с другого острова. Сделав это, они поставили котелок на огонь. Когда дрова занялись огнем и котелок стал нагреваться, принялся остров двигаться, словно волны… Оставив все, что принесли на остров, они отплыли. Вслед за тем остров исчез в океане».

Брендан рассказал спутникам, что они находились на спине Ясконтия, самого большого из всех существ в океане, которое «постоянно пытается соединить свой нос с хвостом, но не может из-за своей длины».

Позже путешественники увидели

«…остров, весь покрытый камнями и металлическим шлаком, неприветливый, лишенный трав и деревьев, на котором повсюду стояли кузницы… Когда же они с поспешностью проследовали мимо, до них донеслись звук кузнечного меха, подобный брошенному камню, а также удары, подобные грому молотов по железу и наковальне».

Метафора, при помощи которой древнейший рассказчик пытался изобразить гул и гром, предшествующие извержению вулкана, в тексте составителя «Жития» превратилась в кузницы. Обитатели кузницы (косматые, пылкие и мрачные) пытались забросать корабль святых пилигримов «кусками пламенеющей докрасна железной руды» — что может быть описанием вулканического взрыва, во время которого из жерла горы разлетаются мириады «бомб», являющихся остатками породы, препятствовавшей лаве и газам вырваться наружу. О наличии газов, сопровождающих извержение, свидетельствует упоминание автором «Жития» сильного зловония от обитателей острова кузнецов, которое ощутили странники.

Уже на следующий день корабль Брендана оказался близ горы, словно окутанной туманом, поскольку ее вершина сильно дымила. Это вход в ад, по склонам которого снуют демоны, сжигая вечным огнем грешников (не образ ли это лавы, истекающей из жерла вулкана?).

«Затем попутный ветер понес их на юг. Когда издалека они обернулись назад, чтобы посмотреть на остров, то увидели, что рассеялся дым вокруг горы, которая извергала пламя до самого неба и снова вдыхала его обратно, так что вся гора до самого моря превратилась в один костер».

Однако самым фантастическим выглядит рассказ об огромной колонне, соединявшей небеса и землю. Можно только воображать, что на самом деле довелось увидеть ирландскому страннику:

«Однажды днем, когда они справляли мессу, появилась перед ними колонна посреди моря, и казалось, что она находится недалеко, но они смогли доплыть до нее не раньше чем через три дня. Когда же человек Божий <то есть Брендан> приблизился к ней, то, пытаясь рассмотреть ее вершину, он не смог сделать этого из-за величины колонны. Ибо она была выше, чем небо. Она была покрыта крупной сетью. Настолько крупной, что корабль мог пройти через ее ячейку. Не знали они, что за создание выткало эту сеть. Была она цвета серебра, однако на прочность казалась тверже мрамора. Колонна же была из чистейшего кристалла…»

После семи лет странствий Брендан наконец достиг Обетованного острова и наслаждался его плодами вместе со своими спутниками в течение сорока дней. Над этой землей не заходило солнце, а полноводная река не давала переправиться на другой берег и узнать, где лежит предел земного рая.

Река текла с востока на запад! Человек, знающий географию хотя бы в размерах школьного курса, согласится, что в Атлантическом океане остров с такой рекой найти невозможно. Не относится этот рассказ и к Америке, где полноводные реки, выходящие к побережью, текут либо с запада на восток (Гудзон, река Святого Лаврентия), либо на юг (Миссисипи). Конечно, мы можем заняться символическими истолкованиями, например предполагая, что перед нами — вариация на тему Стикса,[117] несущего души живых существ с востока (европейский мир) на запад (в преисподнюю). Но такие метафоры могут превратить всю историю — и эпическую, и реальную — в аллегорическое описание верований человека в загробное существование.

Обетованный остров не удастся найти на современных картах. Однако такого рода река вполне могла существовать на землях, оставшихся от Атлантиды. Рассказ Платона о глубоких каналах, которыми была охвачена центральная равнина этого огромного острова, может свидетельствовать о реках, текших там. Примером того, как античный человек путал создания рук человеческих с творениями природы, служит Нижняя Месопотамия. Уже шумеры считали некоторые из древних каналов, прокопанных их предками, руслами Тигра и Евфрата, а настоящие речные русла полагали каналами.

Тот, кто рассказывал Платону об Атлантиде, мог ошибаться — не преднамеренно, а по той лишь причине, что ко времени пребывания автора «Тимея» и «Крития» в Египте легендарные реки острова Посейдона также стали считать созданиями его жителей — носителей божественной крови.

Плавания Брендана — лишь один из примеров путешествий, совершенных жителями Ирландии в историческое время. У нас сохранились свидетельства о странствиях Брана, О'Хорра, Майль-Дуйна, каждый из которых сообщал о множестве земель, лежащих на западе и северо-западе от их родины. Многие сюжеты перекликаются друг с другом, причем Майль-Дуйн, как и Брендан, проплывал мимо острова с огромной кузницей и великаном-кузнецом (схожий отголосок вулканической активности). К тому же Майль-Дуйн был вблизи не менее странной земли — окруженной вращающейся огненной стеной.

Интересно, что и Майль-Дуйн, и далекий его предшественник, путешественник языческой эпохи Бран, встречали на самых необычных островах людей, с которыми могли изъясняться на одном языке и которые, за некоторыми исключениями (например, люди, чернеющие от горести на

«острове Плакальщиков» из путешествия Майль-Дуйна), вполне походили на их современников — ирландцев или уж по крайней мере европейцев.

Все это можно было бы принять за обычный ход новеллиста, который ради облегчения сюжета не утруждал себя изобретениями средств общения с аборигенами, говорящими на собственном языке, если бы не несколько любопытных сообщений в средневековых рукописях.

<p>Страна белых людей

Эту страну норманны называли Хвитраманналанд, что означает «Страна белых людей». Другое обозначение, которое ей дали, еще более интересно: «Большая Ирландия». Упоминается Страна белых людей в сочинении исландского историка Снорри Стурлусона «Книги земледельцев» (жил в XIII столетии) и в саге об Эйрике Красном, созданной примерно в то же время. Привожу оба фрагмента:

«Морское течение отнесло Ари в Страну белых людей, которую многие именуют Большой Ирландией. Эта земля находится в море на западе близ славной Виноградной Земли (Винланда). Говорят, что она лежит в шести днях плавания к западу от Ирландии. Из этой страны Ари не смог вернуться и был там крещен. Впервые об этом рассказал лимерикский мореплаватель Храфн, долгое время живший в Лимерике, в Ирландии…»

«Плывя из Винланда при южном ветре, они попали в Маркланд. Там они встретили пять скрелингов [в данном случае — эскимосов]: одного бородатого мужчину, двух женщин и двух детей. Люди Карлсефни схватили мальчиков, остальные же скрелинги убежали и скрылись под землей. Мореплаватели увезли с собой обоих мальчиков, обучили своему языку и окрестили их. Мальчики называли свою мать „фетхильди“, а своего отца — „уфеги“. Они говорили, что в стране скрелингов правили короли: одного зовут Афальдамон, другого — Афальдида. Мальчики рассказывали, что там нет домов, а люди живут в пещерах или норах.

Они говорили, что против страны скрелингов лежит другая земля. Там жили люди, которые ходили в белых одеждах, громко кричали и носили шесты с привязанными к ним флагами. Полагали, что это была Страна белых людей, или Большая Ирландия».

«Большая Ирландия» — название, которое указывает совсем не на известную нам родину Брендана, Брана и других путешественников. Во-первых, она находится к западу от Ирландии. Во-вторых, как мы видим, ее противопоставляли также земле скрелингов (в данном случае либо Ньюфаундленду, либо Лабрадору): в результате она должна находиться на юге или юго-востоке от последней, а не на востоке, где расположена Ирландия.

Белые люди, по имени которых названа страна, — вовсе не обязательно указание на европейцев. «Белыми» их могли называть из-за одеяний, цвета волос или просто оттенка кожи, отличающегося от эскимосского. С другой стороны, из контекста приведенных отрывков следует, что «Хвитраманналанд» было названием, которое этой стране дали европейцы: то ли норманны, то ли ирландцы. Уж они-то понимали, как выглядит «белый человек». Но что они хотели подчеркнуть, когда давали Большой Ирландии подобное имя?

Впрочем, в первом отрывке утверждается, что в Стране белых людей господствовало христианство, во втором же рассказывается о процессии, напоминающей крестный ход с хоругвями. Исходя из этого наиболее здравым становится предположение, что люди, которые носили шесты с привязанными к ним палками, все-таки были ирландскими монахами или их потомками, осевшими на этой земле.

Остается выяснить, где находился Хвитраманналанд.

Упоминания Винланда (Виноградной земли) — то есть североамериканского побережья, открытого норманнами, приводит ученых к выводу, который им представляется единственно возможным: Большая Ирландия находилась там же, «рядом» с Винландом, возможно несколько южнее.[118]

Не будем торопиться с согласием: я думаю, что ирландские корабли, по своим мореходным качествам способные пересекать Атлантику напрямую, не придерживаясь береговой линии — как это делали норманны, побывали в Америке еще задолго до описываемых событий. Однако есть несколько деталей, которые позволяют усомниться в правильности локализации колонии. Вполне возможно, что она была совсем не в Америке, хотя и не слишком далеко от нее!

«Шесть дней пути» даже при благоприятном ветре никак не приведут ирландского путешественника к побережью нынешних США или Канады. Тем более что течения будут отклонять мореплавателей к югу, делая путь скорее диагональным, чем широтным. Снорри Стурлусон — достаточно аккуратный писатель; он передавал информацию в том виде, в котором получал ее сам. Так что не обращать внимания на продолжительность плавания нельзя.

Название Большая Ирландия имеет «говорящий» характер. Так называли территории, лежащие «за» страной-метрополией. Вначале греки называли Азией лишь то, что мы считаем Малой Азией. Затем это название (как бы «Великая Азия») было перенесено на все земли к востоку от Босфора, а страна, давшая свое имя материку, превратилась в Малую Азию. Точно так же Великороссией стали называть земли, лежавшие за Малороссией, или исторической Россией (под которой нужно понимать земли от Ладоги до Киева). Великобритания — это остров, находившийся за Бретанью,[119] и т. д.

Следовательно, Большую Ирландию следует искать за Ирландией. «За» в данном случае означает не «позади», то есть в Британии, но и не «напротив» — в Америке.

Америка слишком далека и велика для такого имени. И даже упорные плавания ирландцев на другой берег Атлантики не привели бы к появлению там популяции столь значительной, вытеснившей краснокожих индейцев настолько успешно, что она стала бы именоваться Страной белых людей.

Вот еще одно соображение, которое нельзя оставить в стороне. Хвитраманналанд лежал против Маркланда. Но ведь на юге от Ньюфаундленда побережье американского континента отклоняется к юго-западу. Если предположить, что Маркланд это Лабрадор и указать на Ньюфаундленд как на Страну белых людей, то становится непонятным, почему о ее местонахождении викинги узнали лишь со слов юных скрелингов. Из текста можно сделать вывод, что до этого европейцы только слышали о Большой Ирландии, не зная, где она расположена. Мимо Ньюфаундленда же они проплывали неоднократно и наверняка высаживались на нем. Да и по природным условиям Ньюфаундленд больше походит на «лесную страну», чем Лабрадор.[120]

Повторюсь еще раз: я не сомневаюсь в том, что ирландцы побывали в Северной Америке до викингов и кого-либо еще из средневековой Европы. Я могу даже предположить, что предания некоторых индейских племен, населявших восточное побережье США, согласно которым с востока некогда приплывали белые люди, приносившие священные знания, могут быть отнесены не к атлантам, а именно к ирландцам.

Однако Страна белых людей — это не Америка!

Расположенный «против страны скрелингов» и «напротив Ирландии» Хвитраманналанд — остров, уже не существующий в наши дни. Как и многие земли, сохранявшиеся в регионе, где затонула Атлантида, он посещался ирландцами и даже был заселен их монахами. Однако в XII столетии, когда английские короли начали завоевание Ирландии, связь с ним была утеряна. А через некоторое время и Хвитраманналанд скрылся в морских глубинах. В одном официальном документе, относящемся уже к концу XIII века, мы встречаемся с любопытным подтверждением того, что в Средние века северные мореплаватели сталкивались с куда большим числом географических объектов, чем нанесено на карты нашего времени.

<p>Дюнные острова

В исландских анналах имеется запись, помеченная 1285 годом: «Были найдены Дюнные острова». В древнейшем варианте рукописи говорится, что эта «новая земля» находится к западу от Исландии. В поздних редакциях даже называются имена тех, кто совершил открытие: Адальбранд и Торвальд Хельгесоны. Через несколько лет норвежский король Эйрик VI (Исландия традиционно входила во владения норвежских, а затем — датских государей) приказал одному из своих приближенных исследовать эти земли вторично, но мы так и не знаем, предпринималось ли еще одно путешествие к новооткрытым землям.

Что могли увидеть Хельгесоны? Современные ученые предлагают несколько вариантов идентификации этого открытия.

Во-первых, пустынное восточное побережье Гренландии. Как представляется, это идеальный вариант, так как норвежцы воспринимали Гренландию как лежащую к востоку от Исландии; к тому же поселения викингов располагались на юго-западе Гренландии, восток же этого острова был изучен очень плохо.

Однако Гренландию исландцы все-таки знали. Можно вспомнить распространенное на многих картах позднего Средневековья изображение сухопутного моста, соединяющего Гренландию с районом Кольского полуострова. Следовательно, сообщение о землях, найденных в этом районе, едва ли было бы подано как открытие. Далее, речь идет именно об островах, а не о береговой линии.

Во-вторых, «кандидатом» на «Дюнные острова» мог бы выступить остров Ян-Майен (окончательно открытый лишь в 1607 г. Генрихом Гудзоном). Но этот остров скорее мог бы именоваться «туманным», чем «дюнным»; к тому же берега Ян-Майена очень скалисты, их никак не спутать с песчаными грядами.

В-третьих, предполагали, что Хегельсоны добрались до Лабрадора или Ньюфаундленда. Но и эти территории были известны викингам. И к тому же ни одно из названных мест не может быть названо «дюнными островами». Все они имеют ярко выраженную высокую береговую линию.

Чтобы как-то выпутаться из клубка несообразностей, вызванных «научным объективизмом», ученые готовы даже предположить, что Хегельсоны стали жертвой оптического обмана. Действительно, облака на горизонте неоднократно вызывали у моряков иллюзию близости берега. Но едва ли облака на горизонте можно было так однозначно назвать «дюнными островами»!

Хегельсоны видели что-то другое. Говоря о «дюнных островах», следует скорее вспомнить дюны побережий Голландии или Фрисландии. Они простираются на многие километры, иногда их ряды разорваны широкими протоками, которые разделяют песчаные гряды на многочисленные острова и островки. Здесь очертания береговой линии очень непостоянны, — но зато их не спутать с чем-либо иным.

Другими словами, следует понимать сообщение исландских анналов буквально! Хегельсоны видели остатки каких-то земель, возможно часть побережья острова (или островов, лежащих на месте какой-то более обширной земли), который постепенно уходил под воду. Сколько десятилетий или столетий оставалось ему существовать, мы уже не знаем, но в конце XIII столетия он еще существовал!

Остатки Атлантиды? Едва ли. Слишком далеко на севере от ее вероятного местоположения лежали земли, открытые Хегельсонами. Но мы снова сталкиваемся с вполне реальной возможностью того, что на памяти Европы времен Высокого средневековья в Атлантическом океане происходили какие-то титанические процессы.

<p>Арабы и Атлантида

Большинство сведений о землях в Атлантике или на другом ее берегу мы имеем от европейских, христианских авторов. Между тем дважды в «атлантологию» вторгался исламский полумесяц. И это несмотря на то, что арабы, по общему мнению, считали Атлантический океан гиблым местом.[121]

Правда, говорить об экспансии арабов на северо-запад Африки или в Испанию не совсем верно. Собственно арабский субстрат при завоеваниях мусульманскими правителями этих земель был очень невелик. Вера Магомета поднимала порабощенные византийцами или вестготами народы, и уже они выступали в качестве проповедников Корана, действующих скорее саблей, чем словом.

Так называемые «арабские завоевания» в Северной Африке — это своеобразная «реконкиста» берберов, народностей, издревле населявших Сахару и еще в I тысячелетии до н. э. вытеснивших светловолосых и голубоглазых ливийцев (представителей «средиземноморской расы»).

Затем они были покорены карфагенянами, греко-македонянами (в Египте и Ливии), римлянами, вандалами, византийцами. После принятия «исламской идеи» они составили и ударную силу мусульманских ратей, и подавляющее большинство населения мусульманских государств, появившихся после распада Арабского халифата. Через некоторое время знатные берберы стали родоначальниками династий эмиров, халифов, султанов, правивших в Магрибе.

В Испании арабы также составили меньшинство завоевателей. В основном туда переселились берберы из современных Марокко и Алжира, а в VIII–IX веках — значительное число сирийцев, бежавших на запад от междоусобных войн (их часто путали с арабами).

Таким образом, «инстинкт мореплавателя», свойственный еще сабейским арабам, «исколесившим» Индийский океан,[122] этим людям не был знаком. Они помнили античные рассказы об Атлантике, где корабль сталкивается с отмелями, скоплениями водорослей, ужасными животными и статуей Геракла, предупреждающей об опасностях плавания, — и верили в них, наполняя повествования восточных географов своими страхами.

Однако дважды мусульманам удавалось преодолеть свою чрезмерную осторожность и решиться на рискованные предприятия.

Об одном из них рассказано в тексте великого арабского путешественника и географа Идриси (1100–1165), происходившего из Марокко и написавшего огромный труд с замысловатым восточным названием — «Развлечение истомленного в странствии по областям».[123]

«Именно из Лиссабона смельчаки отправились в экспедицию, имевшую целью исследование океана и установление его границ… Недалеко от теплых источников в Лиссабоне до сих пор еще есть улица, носящая название улицы Смельчаков.

Вот как происходило это событие.[124] Восемь близких родичей объединились, построили торговое судно и нагрузили его водой и провиантом в количестве, достаточном для многомесячного плавания. При первом же восточном ветре они вышли в море. Через 11 дней плавания они подошли к морю, волны которого испускали ужасающее зловоние и таили в себе многочисленные, трудноразличимые рифы. Испугавшись возможной катастрофы, они изменили курс и в течение 12 дней плыли на юг, пока не достигли Овечьего острова, где неисчислимые стада паслись без присмотра. Ступив на остров, они нашли бьющий из-под земли источник и невдалеке дикую смоковницу. Они поймали несколько овец и закололи их, но мясо оказалось таким горьким, что есть его было нельзя. Поэтому они, оставив себе только шкуры убитых овец, плыли еще 12 дней на юг и наконец увидели остров, который казался обитаемым и обрабатываемым. Они приблизились к этому острову, чтобы выяснить, кто его населяет. Их судно тотчас же окружило множество лодок, а самих мореходов забрали в плен и доставили в город, расположенный на берегу. Войдя в дом, они увидели высоких краснокожих мужчин, длинноволосых и почти безбородых, и женщин поразительной красоты. В течение трех дней их держали взаперти в одном из покоев этого дома. На четвертый же день к ним пришел человек, умевший говорить по-арабски, и спросил их, кто они такие, зачем прибыли и откуда родом. Они рассказали обо всех своих приключениях, тот человек ободрил их и сообщил, что он — переводчик короля.

На следующий день их доставили к королю, который задал им те же вопросы, на которые они дали те же ответы, что и переводчику накануне: они рискнули пуститься в плавание по морю, чтобы узнать, в чем его своеобразие и каковы его дальние границы.

Услышав их речь, король разразился хохотом и сказал переводчику: «Скажи этим людям, что еще мой отец приказал нескольким рабам отправиться в плавание по этому морю и что они месяц спустя, проблуждав по его просторам, вынуждены были вернуться и отказаться от невыполнимого намерения, так как полностью исчезла видимость».

Затем король приказал переводчику заверить путешественников в его благосклонности, чтобы они составили себе о нем хорошее мнение, и преуспел в этом. Итак, они вернулись к месту своего заключения и оставались там до тех пор, пока не поднялся западный ветер. Тогда им завязали глаза, отвели на корабль и пустили блуждать по морю. «Мы плыли примерно три дня и три ночи, — рассказывали они, — потом мы пристали к какой-то земле, где нас высадили на берег реки со связанными за спиной руками и предоставили нашей судьбе. Там мы и оставались до захода солнца в очень жалком состоянии, так как веревки резали нам руки и затрудняли движения. Наконец, услышав человеческие голоса, мы принялись кричать и звать на помощь. Вскоре к нам приблизилось несколько местных жителей, которые нашли нас в жалком состоянии, развязали нам руки и обратились с вопросами, на которые мы отвечали рассказом о своих злоключениях. Это были берберы. Один из них спросил: „Знаете ли вы, какое расстояние отделяет вас от родины?“ Получив отрицательный ответ, он добавил: „Между тем местом, где вы сейчас находитесь, и вашей родиной лежат два месяца пути“».

Тогда глава мореплавателей сказал: «Ах!» Вот почему место это и поныне называется Асафи [видимо — Сафи в Марокко]».

Оценка этого путешествия в литературе по истории географии достаточно скромна: максимум, где могли побывать арабские авантюристы, — на Канарских островах. Светлокожие гуанчи, как и любые светлокожие люди, назывались арабами «краснокожими», опять же наличие переводчика с арабского свидетельствует, что острова находились в зоне контактов с населением Северной Африки. Наконец, до Марокко путешественники добрались с островов всего за трое суток.

Есть единственная неувязка, которая заставляет посмотреть на рассказ с иной стороны. Гуанчи не были мореплавателями! Хотя их культуру и нельзя назвать первобытной, трудно представить, чтобы какой-либо из их племенных вождей отправлял своих слуг (рабов) в путешествие ради удовлетворения географического любопытства.

Описание моря, «волны которого испускали ужасающее зловоние и таили в себе многочисленные, трудноразличимые рифы», также пытаются понять как рассказ о встрече мореплавателей со скоплением саргассовых водорослей, которое насторожило пугливых арабов. Конечно, такие скопления встречались, но все же они были не настолько большими, чтобы даже средневековый корабль не мог бы обогнуть их без излишних усилий. Из текста (если мы все-таки будем относиться к нему с доверием) скорее следует, что путешественники натолкнулись на рифы, на которых скапливались саргассовы водоросли. Поворот арабского корабля на юг означал, что продолжение пути на запад оказалось невозможным!

До какого места добрались путешественники? Одиннадцать дней пути — при благоприятном ветре — привели бы их к краю подводной возвышенности, над которой поднимаются Азорские острова. Может быть, они натолкнулись на еще один след от уходящих под воду остатков Атлантиды?

Любопытно упоминание «овечьего острова». Когда ирландские мореплаватели упоминают «овечьи острова» (а происходит это очень часто), то первое, что приходит в голову — это отождествление их с Фарерским или Оркнейским архипелагом. На последних действительно издревле разводили овец; вполне возможно, что племена пиктов-овцеводов заселяли их еще до путешествий ирландских монахов. Но при таком отождествлении не обращают внимание на то, что острова, изображенные сказителями, должны лежать к западу или юго-западу от Ирландии, а не на северо-востоке! Следовательно, в сагах, на которые мы ссылались, речь идет о другом месте в Атлантике.

Очень может быть, что арабы натолкнулись на те же Овечьи острова, что и ирландские подвижники, которые вполне могли добираться до вод на широте Азорских островов.

А если все-таки предположить, что «краснокожие, длинноволосые и почти безбородые» обитатели открытых «смельчаками» островов были не гуанчи, то сообщение окончательно становится загадочным. Описание прибытия путешественников на остров краснокожих напоминает ситуацию, которая могла бы разыграться на Антилах или же на побережье Карибского моря, когда судно путников окружает множество лодок воинственных индейцев (длинноволосых и безбородых!), которые влекут их затем к своему вождю-касику.

Однозначно утверждать, что арабы на самом деле побывали именно на Канарах, у нас, таким образом, оснований нет. Доплыли ли они до Америки? Тоже трудно сказать.

Впрочем, внимательное изучение труда Идриси может привести к гипотезе, что он знал о существовании противолежащего материка.

Прежде всего наш источник утверждает, что в Атлантике существует 27 000 островов (!) — цифра, которая, с одной стороны, означает «очень много», а с другой — она слишком конкретна, чтобы быть синонимом слова «мириады» (в последнем случае это было бы «10 000 или 100 000 островов»). Множество островов в Атлантике мы обнаружим лишь в Карибском бассейне, но ведь острова могли находиться и на месте гибели Атлантиды, например вдоль Срединно-Атлантического хребта. В каких-то местах они могли представлять собой обширные отмели, усеянные рифами, оставлявшими впечатление тысяч островов.

Некоторые земли на западе океана Идриси описывает. Еще в XVIII веке немецкий ученый Г. Глас обратил внимание на один фрагмент из его книги. Идриси говорит о некоем острове «Зале», лежащем на закатной стороне Атлантики, следующее: «обитатели его не носят бород; их дыхание можно сравнить с дымом от горящего дерева». Поскольку речь идет не просто о дыме (например — от каменного угля, торфа или из жерла вулкана), а о дыме от горящего дерева, можно сделать вывод о склонности жителей Залы к курению табака. Глас предположил, что арабский географ говорит здесь об индейцах Антильских островов или Мезоамерики.

Главным аргументом против этой гипотезы являлось утверждение, что «восемь смельчаков» не могли добраться до Американского континента, а, кроме них, ни о какой арабской экспедиции в Атлантике, предшествовавшей жизни Идриси, мы не знаем.

Но обязательно ли было Идриси получать информацию от своих соплеменников? Испания была весьма оживленным местом в Европе; на ее торговых рынках сходились купцы из различных стран, а в университетах преподавали ученые разных исповеданий. Еврейские купеческие сообщества, многие из которых имели центр именно в арабо-берберских городах Испании, находили торговых агентов во всей Западной Европе. Какую-то информацию Идриси мог получить из Ирландии (вероятнее всего, через вторые и даже третьи руки — что привело к мифологичности многих его описаний). Но быть может, арабы получили определенные знания и через египетскую Александрию? Хотя именно на мусульман возлагается вина за гибель Александрийской библиотеки, в первые столетия существования мусульманской государственности исламские правители исповедовали веротерпимость и принимали на службу образованных язычников и христиан (особенно если последние принадлежали к конфессии, оппозиционной официальной религии в Византии или других европейских государствах). В течение длительного периода времени (до середины XIII столетия) арабская образованность превосходила европейскую. Именно арабы научили европейцев чтить Аристотеля, именно они давали католикам уроки логики и богословия. Какая-то информация о трансатлантических плаваниях финикийцев вполне могла сохраняться в Египте, а затем отразиться в образах, которыми пользовался Идриси.

<p>Негритянская эскадра в Атлантике

В самом начале XIV столетия произошло еще одно событие, подтверждающее, что исследовательский дух был свойствен не только европейцу. Удивительно, но героями нашего повествования становятся люди расы, которая, казалось бы, была совершенно не склонна к мореплаванию.

В XIII веке в среднем течении реки Нигер сложилась огромная и богатая негритянская держава, известная как империя Мали. Возглавляли ее султаны из династии Кейта, исповедовавшие ислам. Нельзя утверждать, что их знания о внешнем мире были ограниченными: арабские купцы и путешественники неоднократно посещали бассейны Нигера и Сенегала, в свою очередь султаны Мали совершали паломничества в Мекку.

Однако один из них был одержим удивительной идеей: достичь противоположного берега Атлантического океана! Это совершенно не соответствует знаменитому «арабскому страху» перед Атлантикой — напомню, что в мусульманской культуре было распространено представление о западном море как крае мироздания. Можно предположить, что либо африканцы были лишены такого страха, либо султан, предпринявший плавание, был знаком с географическими преданиями о материке, окаймлявшем Атлантику с запада.

А может быть, целью его плавания была вовсе не Америка?

Египетский ученый Ибн Фадлаллах ал-Омари, живший в первой половине XIV века, составил обширное географическое и политическое описание по преимуществу мусульманских государств, в котором привел следующий рассказ малийского султана Мусы, совершившего паломничество в Мекку и по пути посетившего Каир:

«Мы происходим из рода, в котором чин правителя передается по наследству. И вот предшествовавший мне государь решил, что нет ничего невозможного в том, чтобы убедиться в наличии противоположного берега у моря ал-Мухит [Атлантический океан]. Одержимый этой мыслью и направляемый желанием доказать свою правоту, он приказал снарядить несколько сотен судов, набрал для них команды и также присоединил к ним много других судов, снабженных золотом, съестными припасами и водой в таком изобилии, что все это могло обеспечить команду на многие годы пути. При отплытии он обратился к капитанам со следующей речью: „Не возвращайтесь, прежде чем вы не достигнете крайнего предела океана или прежде чем не будут исчерпаны ваши съестные припасы или питьевая вода“.

Они отплыли и долго отсутствовали; прошло много времени, но никто не возвращался. Наконец вернулось одно судно. Мы спросили кормчего этого судна, что же случилось. Он ответил: «Государь, мы долго плыли, пока не встретили мощного течения, подобного реке. Я шел последним за другими судами. Все суда, шедшие впереди, продолжали плавание, но едва подошли к этому месту, как начали исчезать одно за другим, и мы так и не узнали, что же с ними случилось. Я же не захотел оказаться во власти этого водоворота и потому вернулся».

Султан не пожелал поверить этому сообщению и не одобрил поведения командира. Затем он приказал снарядить две тысячи судов, из которых одна половина была предназначена для него самого и его спутников, а другая — для припасов и питьевой воды. Он доверил мне правление и со своими спутниками вышел в море ал-Мухит.

При таких обстоятельствах мы видели его и остальных путешественников в последний раз. Я остался неограниченным властелином государства».

Путешествие отца султана Мусы является настолько выдающимся предприятием, что европейская наука, особенно наука XX столетия, приложила немало усилий для того, чтобы превратить весь этот рассказ в анекдот о чудаковатом африканском самодуре, избравшем диковинный способ суицида.

Немецкая «научная критика» (Гумбольдт, Хенинг) обнаруживает аргумент, который должен, по ее мнению, убедить нас в невозможности трансатлантического путешествия африканцев в принципе. Народы Западной Африки, по сообщениям европейцев, которые начиная с XV столетия совершали плавания по направлению к мысу Доброй Надежды, не имели парусных судов. Максимальное, на что был способен «африканский дух», — это создание рыболовных суденышек и каботажное плавание на весельных лодках. Хенинг даже предположил, что султан Мали отправил в рискованное путешествие речные суда, приспособленные лишь к условиям Нигера. Рассказ об огромном потоке, в котором исчезли корабли первой экспедиции, кажется ему байкой, подтверждающей фантастический характер всего сообщения.

Однако, прежде всего, не стоит преувеличивать незнакомство жителей Мали с морем. Мы знаем теперь, что к началу XIV века это государство контролировало низовья Нигера. Португальцы оказались в районе Гвинейского залива уже после распада империи Мали, в эпоху гегемонии на западе Африки державы Сонгаи. Однако центр интересов данного государства лежал значительно севернее, на границах с арабо-берберскими владениями Сахары и Магриба. Его владения просто не достигали низовьев Нигера. Близ побережья находился ряд небольших государств, занятых междоусобными войнами, а не развитием мореплавания.

Образованные султаны Мали, знавшие о кораблестроении, видевшие парусные корабли на Средиземном, Красном морях, могли попытаться создать и свой собственный флот. Впрочем, цифры, приведенные Мусой в своем рассказе, говорят, что суда действительно были небольшими; их строительство не стало для «инженеров» Мали необычным делом. Могли ли эти «эскадры» удалиться от берегов Африки на сколько-нибудь значительное расстояние?

Выше шла уже речь о появлении эскимосских лодок на побережье Норвегии и даже Северного моря. В XX столетии неоднократно совершались попытки пересечь Атлантический океан, в том числе и на обычных лодках, без паруса. Как мы понимаем теперь, все дело в небольшой доле везения, а также в том, совпадает ли предполагаемый маршрут плавания с океанскими течениями и ветрами.

Если мореплаватели из Мали, выйдя из дельты Нигера, продвинулись на юго-запад примерно до уровня экватора, то здесь их могло подхватить Южно-экваториальное течение, а также пассаты, которые совершенно точно не дали бы путешественникам возможности повернуть назад. Летом (я использую этот термин «с точки зрения» Северного полушария) северные потоки Южно-экваториального течения поворачивают обратно, образуя петлю, затухающую вдали от побережий Южной Америки и Африки. Зимой же океанские воды направлены в сторону северо-восточного побережья Бразилии, а затем — Карибского бассейна. Мы имеем ряд почти прямых подтверждений того, что африканские мореплаватели добирались до этих районов![125]

В 1509 году испанский конкистадор Бальбоа обнаружил на юго-востоке современной Панамы (область Дарьенского перешейка) индейцев, имевших «африканскую» пигментацию кожи и внешне похожих на «мавров». Один из известнейших историков испанской конкисты Франсиско Гомара в своей «Истории Индий» однозначно признал этих туземцев за выходцев с Африканского континента. Позже в Бразилии обнаружили «почти мавританское» племя шаруа, причем произошло это еще до начала завоза в Латинскую Америку масс черных невольников. К негритянским корням, вероятно, восходил облик племени джамаси во Флориде и чернокожих карибов на некоторых Антильских островах.

В XIX–XX веках эти сообщения, естественно, были пересмотрены критически, как и большинство сообщений о наличии следов различных рас в антропологическом типе обитателей Нового Света. К этой теме я буду возвращаться не раз, но сейчас нам важно не то, достиг ли отец султана Мусы Америки и не являются ли негро-индейцы Дарьенского перешейка потомками его спутников, а ответ на вопрос, что за землю искал этот государь?

«Противоположный берег у моря ал-Мухит» — это вовсе не обязательно континент, подобный Великой суше Платона или Плутарха. Многие плавания на запад в Средние века вызывались уверенностью, что в Атлантике находятся богатейшие острова и даже обширные земли. Страсть к путешествиям лишь тогда совмещается с царственным положением, когда ей не противоречит государственная выгода (именно так, например, было с Генрихом Мореплавателем).

Видимо, султан Мали искал нечто вроде «Атлантического Эльдорадо», сообщения о котором могли прийти к нему не только из средиземноморских (арабских, христианских) источников, но и из местных преданий. Даже если предприятие его закончилось неудачей и негритянская армада на самом деле канула в Лету посреди Атлантического океана, все это предприятие было вызвано уверенностью:

ЧТО-ТО ТАМ ЕСТЬ!

<p>Остров Антилия

На глобусе Мартина Бехайма, составленном около 1492 года, изображен остров, расположенный к западу от Канарского архипелага. Рядом с ним находится следующая надпись:

«В 734 году от Рождества Христова, после того как всю Испанию уже завоевали африканские язычники,[126] был заселен вышеописанный остров Антилия, названный Семь городов, архиепископом из Порту, в Португалии, с шестью епископами и другими христианами — мужчинами и женщинами, которые бежали из Испании на корабле, со скотом, имуществом и скарбом. Примерно в 1414 году побывал там последний корабль из Испании».

Название «Антилия», перенесенное после плаваний Колумба на острова, лежащие близ Америки, возникло еще в Средние века, по крайней мере во второй половине XIV века. Римский папа Урбан IV (1378–1389) обладал дубликатом географической карты Птолемея, где был изображен остров Антилия, рядом с которым было приписано: «Тот остров Антилия был некогда найден лузитанцами <то есть португальцами[127]>, но сколько потом его ни искали, снова найти не смогли». Что обозначает «Антилия», сказать трудно. Одни исследователи ищут корни этого слова в Италии, другие — в арабских текстах. Интересно мнение Гумбольдта, считавшего это слово португальским и обозначающим либо «то, что напротив острова», либо «остров напротив».

Р. Хенинг, правда, считает все сообщения об острове Семи городов, или Семи епископов, традиционной для средневековых географических сочинений ошибкой (непонятно только, почему авторы прошлых столетий с упорством, достойным лучшего применения, ошибались?), вызванной взятием в 1415 году португальцами крепости Сеуты на севере Марокко. Горы под названием «Семь братьев», господствовавшие над Сеутой, по мнению Хенинга, стали названием всей занятой ими территории, о которой португальцы сообщили в Европе. Поскольку же во многих языках словом «остров» обозначался также и полуостров (Сеута расположена на полуострове), то название гор «Семь братьев» отчего-то вначале стало названием всего захваченного «острова», затем ассоциировалось с «Семью монахами» (раз «братья» — значит, монахи!), пока, ради красоты стиля, не превратилось в «Семь епископов» и «Семь городов». С сообщением о карте Урбана IV Хенинг справляется с легкостью, полагая, что, поскольку рассказ об этой надписи относится к XIV веку, сама же карта до нас не дошла, то либо ее не было вовсе, либо же текст был внесен уже после смерти папы, в середине XV века, когда легенда об Антилии оказалась широко распространена.

При глубочайшем уважении, испытываемом мною по отношению к Хенингу, нельзя не отметить, что перед нами — восхитительнейший пример научной… изворотливости! Те факты, которые укладываются в схему, трактуются крайне вольно, все же что не нравится, попросту отброшено в сторону.

В самом факте эмиграции группы лузитанских христиан в 734 году, после захвата Портус-Кале (так на римский лад тогда назывался город Порту) мусульманами, нет ничего удивительного. Завоевательные походы арабов, несмотря на относительную религиозную толерантность их вождей, вызвали эмиграцию многих христиан из южного Средиземноморья. Плавание на запад? Почему бы и нет!

0|1|2|3|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua