Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Святослав Романов Книга Атлантиды

0|1|2|3|
<p>Святослав Романов <p>Книга Атлантиды
<p>Тяжбы о прописке Атлантиды

Я привык во всем сомневаться, но не потому, что ничему не верю, а потому, что считаю возможным решительно все. Т. Манн «Иосиф и его братья»

Платон — автор загадки, до сих пор будоражащей наши умы. Эта загадка — Атлантида. О ней написаны тысячи книг, она является вожделенной целью энтузиастов «запретной археологии». «Запретной» называют подобную археологию потому, что в «серьезных» научных кругах рассуждения о реальности Атлантиды, материка Лемурия, страны гипербореев, Шамбалы и тому подобных темах считаются признаком дилетантства или умопомешательства. Однако такой же «запретной археологией» когда-то были поиски Трои и критского Лабиринта, Ниневии и Мангазеи. А потому едва ли не каждый год приходят сообщения о новых попытках найти место, где от нас скрыты останки первой цивилизации на Земле.

Но сначала давайте попытаемся ответить на вопрос: а верил ли сам Платон в то, о чем он нам поведал?

«Считают, что поводом к вражде Платона и Аристотеля послужило следующее: Платон не одобрял свойственной Аристотелю манеры себя держать и одеваться. Ведь Аристотель слишком много значения придавал одежде и обуви, стриг, в отличие от Платона, волосы и любил покрасоваться своими многочисленными кольцами. В лице его было что-то надменное, а многословие в свою очередь изобличало суетность нрава. Не приходится говорить, что эти качества несвойственны истинному философу. Поэтому Платон не допускал к себе Аристотеля, предпочитая ему Ксенократа, Спевсиппа, Амикла и других, кого он отличал всяческим образом, в частности разрешением принимать участие в своих философских беседах…»[1]

Роль, которую сыграл Аристотель в истории европейской науки, не может подвергаться сомнению. Но столь же несомненно и то, что впервые громогласно назвал все рассказанное об Атлантиде Платоном выдумкой человек, явно не терпевший чужого авторитета, стремящийся выделиться, привлечь к себе внимание. Аристотель не видел никаких древних рукописей, не слышал рассказов египетских жрецов, он опровергал все теории, принадлежавшие своему учителю, — и, конечно же, смеялся над преданием об острове атлантов. Забавно, что при этом Аристотель сам предполагал возможность опускания земель к западу от Геракловых столпов (то есть Гибралтарского пролива)…

Не обращая внимания на характер Аристотеля, европейская наука, особенно последних двух столетий, оказалась солидарна с его сомнениями. Платона согласны считать мудрецом, но мудрецом, явно тяготеющим к поэтической фантазии. «Серьезные ученые» все в меньшей степени склонны обсуждать основательность преданий, донесенных до нас Платоном. В лучшем случае они предпочитают видеть в них поэтически зашифрованные религиозные и политические идеи этого философа.[2]

Платон действительно любил «шифровать» свои идеи при помощи изящных мифов. Именно поэтому многие ученые сейчас говорят о некоем «тайном учении», с которым были знакомы друзья Платона, но которое до нас не дошло.

Однако историю Атлантиды Платон изложил прямым текстом. Да, возможно, самое главное о погибшей цивилизации было бы сказано великим мудрецом в недописанной части «Крития», но неужели мы не можем использовать сохранившиеся свидетельства, чтобы оценить место истории об Атлантиде в учении Платона?

Совершенно очевидны две вещи, которые говорит нам Платон:

1. Человеческая цивилизация значительно древнее, чем мы думаем.

2. Древние были ближе к богам, обладали удивительными навыками и знаниями, которые утратили по причине собственной гордыни.

Иными словами, перед нами информация, а не аллегория. Информация, вполне вписывающаяся в представления об истории, которые Платон унаследовал от великого греческого поэта Гесиода и его древневосточных «источников». Эти представления можно выразить одним словом: «деградация». Если некогда на Земле существовал «золотой» век, то ныне мы живем в веке «железном». Гибель Атлантиды — один из узловых моментов этой деградации.

Атланты — обитатели Земли ранних веков (точно так же, как древние афиняне, с которыми атланты незадолго до своей гибели вели великую войну). Согласно платоновскому диалогу «Политик», в древности условия жизни были совершенно иными, а непосредственное руководство Землей со стороны богов делало ее настоящим раем. Однако после того как божественный кормчий предоставил Землю самой себе, на ней начались периодические катаклизмы:

«На всех животных тогда нападает великий мор, да и из людей остаются в живых немногие. И на их долю выпадает множество поразительных и необычайных потрясений, но величайшее из них то, которое сопутствует повороту Вселенной, когда ее движение обращается вспять».

Гибель Атлантиды — последний из крупных катаклизмов, знаменовавший переход к «железному» веку, последний из имевших место в истории Земли «поворотов вспять». Хочется спросить, не означают ли платоновские «повороты» изменения местоположения магнитных полюсов Земли, перемещения которых были открыты геофизиками не так давно? Механизм и причины этих перемещений до конца не известны, но если они происходят резко, то подобное событие может привести к катастрофическим последствиям для жизни на Земле. Магнитный «кокон», укрывающий нас от космического излучения, в таком случае исчезает, и происходит процесс массовой гибели. По последним данным, смена полюсов совершается раз в 1–1, 5 миллиона лет и имеет постепенный характер. Но в случае какого-либо мощного катаклизма (вроде погружения в воду огромных участков суши) она может произойти мгновенно. Не по этой ли причине вымерли динозавры в конце Юрского периода, а мамонты, шерстистые носороги, американские мастодонты — в те же века, когда погибла Атлантида?

То, что Платон всерьез верил в древность человеческого рода, подтверждается его знаменитой теорией о знании как припоминании. Человечество потенциально обладает всей совокупностью знаний. К философским истинам оно восходит во время бесед с мудрыми учителями и диалектических размышлений. К историческим — обращаясь к памяти древних народов. В первом случае человек обретает знание чистых идей. Во втором — память о прошлом. Обе обладают одинаковой убедительностью. Обе для Платона столь же священны, как и рассказы о судьбе души после смерти.

В историю космической деградации хорошо вписывается не только информация об Атлантиде, но и рассказы о могуществе и способностях атлантов. Они принадлежали к прошлым (лучшим) векам, а потому объективно были могущественней нас. Их цивилизация была не техногенной, это совершенно очевидно. Тем не менее она ничуть не уступала цивилизации века Платона, а быть может, и превосходила ее. О каких-либо «тонких энергиях», знанием которых обладали атланты, можно будет говорить лишь после обнаружения остатков Атлантиды. Но Платон, несомненно, был убежден в особых умениях людей, живших многие тысячелетия назад.

Итак, рассказ об Атлантиде — не просто удачный образ, по случаю пришедший Платону в голову, а важный элемент его философской системы. Это будет еще более очевидным, когда мы обратимся к текстам основателя Академии. Но и сейчас понятно, что история, поведанная Солоном, не противоречит, а подкрепляет платоновскую доктрину.

Где могла располагаться Атлантида? Вопрос кажется абсурдным: ведь Платон ясно указал нам на пространства «за Геракловыми столпами», то есть за Гибралтарским проливом, в Атлантике. Именно в Атлантику античные и средневековые писатели помещали острова, на которых жили вероятные потомки цивилизации атлантов. Знаменитая карта отца Кирхера (1665) изображает Атлантиду примерно в районе Азорских островов — самом вероятном месте для поисков. Игнатий Донелли, автор классической книги «Атлантида — мир до потопа», опубликованной в 1882 году, также был уверен: Атлантида находится в Атлантике.

Тем не менее желающих «подкорректировать» сообщения Платона немало. Современная библиография по атлантологии насчитывает тысячи наименований. И в 50 процентах случаев авторы исследований предлагают собственные версии событий.

Серьезный удар по чаяниям атлантологов нанесла теория дрейфа континентов, предложенная в 1912 году немецким ученым Альфредом Вегенером. Если до этого изменение географии Земли приписывалось вертикальным движениям подъема и опускания земной коры, то после признания концепции Вегенера мировым научным сообществом единственно значимыми стали считать горизонтальные смещения. Материки не тонут, они уплывают. Изменилось и представление о сроках, за которые происходят подобные изменения: перемещения тектонических плит занимают многие миллионы лет.

Согласно Платону, Атлантида находилась на острове, который «превышал своими размерами Азию и Ливию». Даже если учесть, что под Азией Платон понимал Малую Азию, а под Ливией — известную тогда грекам часть Африки, все равно размеры «острова» кажутся современным ученым слишком большими, чтобы поместить его в Атлантику. С точки зрения современной геологии, погружение подобных участков суши в короткие сроки просто невозможно.

Впрочем, теории, помещающие цивилизацию атлантов в более «пригодных» районах, чем волны Атлантики, начали появляться еще ранее открытия Вегенера.

Уже Фрэнсис Бэкон предположил, что Атлантида находилась в Южной Америке. Открытие Мезоамериканских цивилизаций подстегнуло сторонников этой гипотезы, однако все найденные артефакты пока слишком «юны», чтобы соответствовать хронологическим рамкам сообщения Платона. Приходится либо резко «корректировать» наш основной источник, либо же согласиться с тем, что древние американские культуры являются потомками атлантической.

В 1874 году французский ученый Этьен Берлю предположил, что Атлантида находилась на северо-западе Африки. И вот уже более столетия французские и немецкие авторы стараются доказать, что именно об этой территории писал Платон. Основных «претендентов» на локализацию Атлантиды здесь три: Атласские горы, Сахара, которая, по представлениям некоторых ученых, во времена палеолита могла представлять собой мелкое море с многочисленными островами, а также южный Тунис, где находятся крупные болотистые озера. Альберт Херманн утверждал, что одно из них — и есть озеро Тритонида, посреди которого находилась столица атлантов. Пауль Борхард полагал, что центр древней Атлантиды находился в горах Аххагары, а туарегов, живших в этих местах, считал дальними потомками атлантов. С Тунисом связана и одна из средиземноморских локализаций Атлантиды: в обширном заливе Габес, расположенном у его восточных берегов.

Другой «сухопутной» локализацией Атлантиды является Иберийский полуостров, особенно его южная и юго-западная часть. Здесь некогда располагалось торговое государство Тартесс, контролировавшее в начале I тысячелетия до н. э. выход в Атлантический океан. Спустя несколько столетий его завоевал Карфаген. Уже в римские времена этот город был заброшен, а сведения о его точном местоположении утрачены. В 1922 году немецкий археолог X. Шультен предположил, что Тартесс и являлся прообразом платоновской Атлантиды. В 70-х годах XX века появились сообщения, что неподалеку от Кадиса под водой замечены останки некоего города, но, как часто бывает, до серьезных исследований дело так и не дошло.

Атлантиду искали и значительно севернее Средиземноморья. В конце XVII века швед Олаус Рудбек всерьез полагал, что Атлантида находилась в Скандинавии, а ее столица была на месте Упсалы. Значительно большее внимание привлекла к себе гипотеза немецкого пастора Юргена Шпанута, в 1952 году заявившего, что Атлантида находилась в Северном море, в районе о. Гельголанд. Многочисленные рассказы о том, что здесь, на достаточно малой глубине, находятся остатки неких древних построек, имеют под собой явное основание. Но относятся ли они к Платоновой Атлантиде?

В 2004 году швед Ульф Эрлингссон обратил внимание на то, что Ирландия очень напоминает по своей географической конфигурации центральную равнину Атлантиды и предложил поискать остатки великой цивилизации на Зеленом острове.

Среди возможных месторасположений Атлантиды называли Гренландию, регион Великих озер в Северной Америке, низовья реки Нигер, Крым, Иран, даже Тибет. Но самые популярные в последние десятилетия гипотезы связаны с районом Средиземноморья.

Русский ученый Авраам Норов (1795–1869) предположил, что Атлантида — это какой-то из островов Средиземноморья. Позже к этой идее возвращались неоднократно. В списке средиземноморских островов поочередно появлялись Мальта, Сицилия, Корсика… Открытие цивилизации Минойского Крита сделало возможным отождествление Атлантиды именно с царством легендарного Миноса. Когда же на расположенном в Эгейском море о. Фера обнаружились следы чудовищного извержения вулкана, это событие, произошедшее в середине II тысячелетия до н. э., было отождествлено с «ужасными сутками» Платона. «Ферско-критскую» гипотезу выдвинули и отстаивают греческие археологи и сейсмологи: Ангелос Галанопулос и Спиридон Маринатос. Этой идеей увлекался знаменитый француз Жак-Ив Кусто, чей авторитет в какой-то момент едва не сделал «крито-эгейскую» локализацию Атлантиды общепринятой теорией.

Но в 2004 году число соискателей родины Атлантиды пополнил Кипр. Американский исследователь Роберт Сармаст провел сканирование дна между Кипром и побережьем Сирии. Полученная карта рельефа напоминает описание Атлантиды, которое нам оставил Платон. Как утверждает Сармаст, не менее чем по шестидесяти параметрам совпадение является полным.

По мнению ученого, около 10 000 лет назад Кипр соединялся с побережьем Сирии и представлял собой обширный полуостров. В его юго-восточной части — там, где проводилось сканирование дна — и находился центр процветающей цивилизации. Гибель ее Сармаст связывает с прорывом вод Атлантического океана через Гибралтар, который произошел, возможно, 3500 лет назад (тогда же, когда случилось извержение Санторина).

Первые сообщения о результатах исследования Роберта Сармаста появились в конце 2004 года. В 2005–2006 годах должны были проводиться новые изыскания, наибольший интерес к которым проявляли, естественно, киприоты.

Остается единственный вопрос: а Атлантида ли это? Нет сомнений, что нас ждет немало потрясающих открытий археологов, в том числе и на шельфе Средиземного моря. Однако обязательно ли все их связывать с преданием, рассказанным Платоном?

Любые попытки найти изящное решение платоновских загадок приводят к тому, что мы, разбираясь с одним затруднением, закрываем глаза на другое. Извержение Санторина произошло лишь за 1100 лет до рождения Платона. Гибель же Атлантиды, по словам Платона, случилась 9000 лет назад. Египетские жрецы, которые поведали об исчезнувшей цивилизации «информаторам» Платона, утверждали, что по размерам Атлантида превышала «Азию и Ливию вместе взятые». Слова эти означают, что искомый «остров» был значительно больше Кипра, Крита или Мальты. Египтяне однозначно располагали его не во «Внутреннем (Средиземном) море», а за Геракловыми столпами, то есть в Атлантике. Если признать, что Атлантида — это Кипр или Крит, то как расценить слова Платона, что незадолго до ее гибели атланты вели войну с предками афинян, при этом, вторгшись с запада, захватили всю Африку вплоть до Египта и Европу — до Италии? И что делать с сообщением Платона о том, что далее на западе за Атлантидой «лежит другой материк» (Новый Свет!)?

Можно однозначно согласиться со словами заслуженного отечественного атлантолога Николая Жирова, что эта «Эгейская» Атлантида не имеет никакого отношения к Платоновой. Локализации Атлантиды в Средиземном море противоречит множество дополнительных свидетельств. Финикийские мореходы, неоднократно ходившие по Атлантическому океану и основывавшие на его берегах свои фактории, бывали на неких, ныне не существующих, островах, которые остались на месте погибшего материка. К сожалению, в 146 году до Р. X., когда римляне захватили Карфаген, во время пожара погибли все архивы финикийцев. Долгие годы державшие в своих руках не только торговлю за Геракловыми столпами, но и сам проход через Гибралтар, карфагеняне знали очень многое, и фрагменты этого «многого» можно обнаружить в греческих источниках.[3] Но приобщение к подобному знанию победителям-римлянам оказалось не нужно. Они предпочли учебе у бывших неприятелей месть — типичный выбор, который совершает любая молодая (а значит — варварская) цивилизация. Мы — наследники римской цивилизации. То, что сделал Сенат, велевший не только сжечь пунический Карфаген,[4] но и распахать место, на котором он стоял, — дабы от ненавистного врага не осталось ни следа, — продолжает делать и современная официальная наука, объявившая Атлантиду мифом, выдуманным Платоном.

Впрочем, и греческие историки, и летописцы эпохи Средних веков сообщают нам о путешествиях отдельных смельчаков к западным островам, на которых сохранялись остатки некогда великой цивилизации. Их называли островами Блаженных, Ортигией, Антилией, островами Семи епископов и т. д. Нет сомнений, что процесс окончательного ухода под воду огромной территории должен был тянуться не одно тысячелетие.

На другой стороне Атлантики также сохранились свидетельства об обширной земле, лежавшей на востоке и погибшей во время страшной катастрофы. Созданный индейцами майя «Кодекс Троано» говорит о гибели некой страны My во время чудовищного землетрясения (указана дата происшествия — примерно за 7000 лет до Р. X.). В ритуальной индейской книге «Чилам Балам» рассказывается о доисторической катастрофе, связанной с падением гигантского метеорита. В знаменитой поэме «Пополь-вух» утверждается, что прародители индейцев пришли из некой страны на востоке, находившейся за островами Карибского бассейна, которая была также родиной белых и черных людей. И даже слово «атланты» было знакомо индейцам Центральной Америки. В некоторых из их языков существует корень «атл», имеющий отношение к воде, а на берегу Мексиканского залива еще в XVI веке существовал городок Атлан.

Так, быть может, нужно понимать Платона буквально? Катастрофическое цунами, обрушившееся на побережье Юго-Восточной Азии в декабре 2004 года, показывает нам, что геология может ошибаться. Достаточно незначительного сдвижения континентальных плит, чтобы под угрозой оказались не только жизнь на побережье, но и существование целых островов и островных гряд. Не произошло ли нечто подобное и с Атлантидой?

Эта книга должна продемонстрировать читателю, что массив данных об Атлантиде необычайно велик. Его не объяснить тягой Платона к сочинению мифов или суевериями средневековых ирландских монахов. Давайте всерьез отнесемся к словам Платона, Плутарха, Гомера, Помпония Мелы и многих других авторов, которые сообщают нам о землях посреди Атлантического океана. И тогда количество свидетельств перевесит научный скепсис, на который мы так привыкли полагаться.

Свидетельства разделены на несколько групп. Открывает книгу глава, посвященная Платону. Во второй главе собраны сообщения об Атлантиде, дошедшие до нас от античной эпохи. В третьей главе приведены средневековые упоминания о землях в Атлантическом океане. В четвертой — любопытные факты, подтверждающие «атлантическую» память древних цивилизаций Америки. Наконец, в пятой главе собраны свидетельства иного рода — из европейской эзотерической традиции. В нее включены наиболее важные фрагменты эзотерических сочинений — от текстов основательницы движения теософов Е. П. Блаватской до лекции одного из «столпов» эзотерического киберпанка — Алекса Рона Гонсалеса.

<p>Глава 1 <p>Платон

На самом деле этого человека звали Аристокл. «Платон» (греч. «Широкий») — прозвище, которое прилепилось к нему еще в молодости и появилось то ли из-за широты его плеч, то ли из-за широты ума, которую он выказал с детства.

Платон происходил из знатного афинского рода; в числе его предков был Солон, прославившийся не только своими законами и поэзией, но и путешествиями в Египет, Лидию и другие страны. Род Солона возводился к последнему царю Аттики Кодру, а через него — к самому Посейдону. Поскольку власть над островом атлантов также принадлежала Посейдону, мы должны запомнить этот факт.

Платон родился в 428 году до н. э., в разгар катастрофической для его родины Пелопоннесской войны. Вначале он хотел быть драматическим поэтом, однако встреча с Сократом резко изменила его судьбу. Платон обратился к философии и стал одним из недосягаемых образцов философской мудрости.

Подавляющее число дошедших от него произведений — диалоги, главным действующим лицом во многих из которых он сделал Сократа, своего учителя. Платон часто вкладывал в уста Сократа собственные мысли, однако содержание для диалогов черпал из собственных размышлений, бесед с друзьями и учениками и, наконец, из путешествий и общения с мудрецами других стран и городов. Мы знаем, что Платон побывал в Египте, Южной Италии и трижды ездил на Сицилию, причем последние два раза уже после основания в Афинах Академии, своей собственной философской школы. Античные биографы Платона утверждают, что целью первых его путешествий было именно обучение, приобщение к знаниям египетских жрецов и пифагорейских ученых. Ниже я покажу, что те и другие связаны единой (и, вероятно, «атлантической») традицией — по крайней мере, в вопросе о судьбе души после смерти.

<p>«Федр»

Несмотря на большое количество текстов, подписанных именем Платона, сам философ относился к письменной речи довольно осторожно. Вот что он говорит о ней в диалоге «Федр»:

«[Рассуждает Сократ: ] Я слышал, что близ торгового города Навкратиса[5] жил один из тамошних древних богов, которому посвящена птица, называемая ибисом. Имя этого божества — Тевт. Он первым изобрел число, арифметику, геометрию и астрономию, игру в шашки и кости, изобрел также и буквы. Царем всего Египта в то время был Тамус, сидевший в большом городе в Верхней[6] части страны. Этот город греки называют египетскими Фивами, а его бога — Аммоном. Однажды Тевт, пришедши к Тамусу, рассказал ему о своих искусствах и утверждал, что следует обучить им всех египтян. Но последний спросил его: «Какую пользу может доставить каждое из них?» Когда Тевт начал объяснять это, царь, судя по тому, хорошим или худым казалось ему изобретение, одно порицал, другое хвалил… Наконец, дело дошло до букв, и Тевт сказал: «Владыка! Эта наука сделает египтян мудрее и памятливее; я изобрел ее как средство для памяти и мудрости». Но царь отвечал: «Многоученый Тевт!.. Ты, отец букв, по родительской любви приписал им противоположное тому, что они могут. Ведь это они, ослабляя заботу о памяти, произведут в душах учеников забывчивость, потому что, полагаясь на внешнее письмо, изображенное чужими знаками, они не будут припоминать <истину> внутренним образом — сами в себе. Значит, ты изобрел средство не для памяти, а для напоминания. Да и мудрость ученики приобретут у тебя не истинную, а кажущуюся, потому что, многого наслушавшись и ничего не изучая, будут воображать себя многознайками и, как мнимые мудрецы вместо истинных, останутся большей частью невеждами и несносными в общении людьми»«.[7]

Этот фрагмент стоит перечитать еще раз хотя бы из-за последних фраз: уж очень изображенный Платоном образ напоминает многих из «чистых ученых». «Несносность» таких мужей может быть «шпилькой» по отношению к Аристотелю, ведь последнюю часть «Федра» Платон писал в конце жизни и конфликт с учеником наверняка уже назревал.

Тем не менее для нас главное другое. Во-первых, письменная речь — только «памятка», не более того. Здесь тезис Платона подтверждают современные антропологи, полагающие, что «всеобщая грамотность» привела к утере человеком многих внерациональных мнемотехнических способностей — например, способностей к запоминанию огромных фрагментов текста, в том числе и на незнакомом языке.[8] К тому же чтение не может заменить размышления — а Платон вслед за Сократом настаивал, чтобы ученики думали сами, не позволяя за себя думать кому-то другому: обществу, родителям, даже учителю.

Во-вторых, перед нами возникает Египет, место, где разворачивается знаменитая беседа Солона с неназванным жрецом, изображенная Платоном в «Тимее» и «Критии». Тевт — это явно египетский бог Тот, создатель письменности и владыка божественных словес. В Греции с ним отождествлялся Гермес, который также являлся вестником богов и был, по одной из традиций, отцом Пифагора (точнее, некоего Эвфорба, который спустя несколько жизней возродился в качестве Пифагора).

В-третьих, Платон прямо подтверждает, что устная традиция в древности была более надежной. Поэтому следующий ниже рассказ Крития — кстати, двоюродного дяди Платона — о беседе их предка Солона с египетскими жрецами, имевшей место более чем за 150 лет до описываемых Платоном в «Тимее» и «Критии» событий, не должен вызывать у читателя сомнений в правдивости и адекватности. Предания, передаваемые из поколения в поколение, в древности обрастали куда меньшим числом вымыслов, чем в наше время. Тот факт, что египетские жрецы будут ссылаться на «священные записи», не должен нас смущать. Иероглифическая письменность Египта считалась греками более совершенной, чем греческая или финикийская буквенная (которую и придумал Тевт). Иероглиф, как это объясняли более поздние платоники, является прямым изображением смысла вещи, в отличие от буквенного письма, передающего звучание слова, выступающего в языке лишь знаком вещи.

Крантор из Сол, платоник, принадлежавший ко второму поколению «студентов» Академии, впрочем, имел на этот счет собственное мнение. Он был первым из последователей Платона, который написал комментарий на «Тимей» и в этом комментарии утверждал, что основатель их школы в «Тимее» и «Критии» изложил свою собственную беседу с египетскими жрецами, вложив ее в уста Солона. Если это так, то рассказ Платона становится еще более достоверным.

Итак, предоставим слово самому «виновнику» появления атлантологии. Ниже я привожу два обширных фрагмента из «Тимея» и «Крития», в которых речь идет об истории исчезнувшего острова.

<p>«Тимей»

«Критий. Послушай же, Сократ, сказание хоть и весьма странное, но, безусловно, правдивое, как засвидетельствовал некогда Солон, мудрейший из семи мудрецов.[9] Он был родственником и большим другом прадеда нашего Дропида, о чем сам неоднократно упоминает в своих стихотворениях; и он говорил деду нашему Критию — а старик в свою очередь повторял это нам, — что нашим городом в древности были свершены великие и достойные удивления дела, которые потом оказались забыты по причине бега времени и гибели людей; величайшее из них то, которое сейчас нам будет кстати припомнить, чтобы сразу и отдарить тебя, и почтить богиню в ее праздник[10] достойным и правдивым хвалебным гимном.

Сократ. Прекрасно. Однако что же это за подвиг, о котором Критий со слов Солона рассказывал как о замалчиваемом, но действительно совершенном нашим городом?

Критий. Я расскажу то, что слышал как древнее сказание из уст человека, который сам был далеко не молод. Да, в те времена нашему деду было, по собственным его словам, около девяноста лет, а мне — самое большее десять. Мы справляли тогда как раз праздник Куреотис на Апатуриях,[11] и по установленному обряду для нас, мальчиков, наши отцы предложили награды за чтение стихов. Читались различные творения разных поэтов, и в том числе многие мальчики исполняли стихи Солона, которые в то время были еще новинкой. И вот один из членов фратрии, то ли впрямь по убеждению, то ли думая сделать приятное Критию, заявил, что считает Солона не только мудрейшим во всех прочих отношениях, но и в поэтическом своем творчестве благороднейшим из поэтов. А старик — помню это, как сейчас — очень обрадовался и сказал, улыбнувшись: «Если бы, Аминандр, он занимался поэзией не урывками, но всерьез, как другие, и если бы он довел до конца сказание, привезенное им сюда из Египта, а не был вынужден забросить его из-за смут и прочих бед, которые встретили его по возвращении на родину, я полагаю, что тогда ни Гесиод, ни Гомер, ни какой-либо иной поэт не мог бы превзойти его славой». «А что это было за сказание, Критий?» — спросил тот. «Оно касалось, — ответил наш дед, — величайшего из деяний, когда-либо совершенных нашим городом, которое заслуживало бы стать и самым известным из всех, но по причине времени и гибели совершивших это деяние рассказ о нем до нас не дошел».

«Поведай нам с самого начала, — попросил Аминандр, — в чем дело, при каких обстоятельствах и от кого слышал Солон то, что рассказывал как истинную правду?» «Есть в Египте, — начал наш дед, — у вершины дельты Нила, где река расходится на отдельные потоки, ном,[12] именуемый Саисским; главный город этого нома — Саис, откуда, между прочим, был родом царь Амасис.[13] Покровительница города — некая богиня, которая по-египетски зовется Нейт, а по-эллински, как утверждают местные жители, это Афина: они весьма дружественно расположены к афинянам и притязают на некое родство с последним. Солон рассказывал, что, когда он в своих странствиях прибыл туда, его приняли с большим почетом; когда же он стал расспрашивать о древних временах самых сведущих среди жрецов, ему пришлось убедиться, что ни сам он, ни вообще кто-либо из эллинов, можно сказать, почти ничего об этих предметах не знает. Однажды, вознамерившись перевести разговор на старые предания, он попробовал рассказать им наши мифы о древнейших событиях — о Форонее, почитаемом за первого человека, о Ниобе и о том, как Девкалион и Пирра пережили потоп;[14] при этом он пытался вывести родословную их потомков, а также исчислить по количеству поколений сроки, истекшие с тех времен. И тогда воскликнул один из жрецов, человек весьма преклонных лет: «Ах, Солон, Солон! Вы, эллины, вечно остаетесь детьми, и нет среди эллинов старца!» «Почему ты так говоришь?» — спросил Солон. «Все вы юны умом, — ответил тот, — ибо умы ваши не сохраняют в себе никакого предания, искони переходившего из рода в род, и никакого учения, поседевшего от времени. Причина же тому вот какая. Уже были и еще будут многократные и различные случаи гибели людей, и притом самые страшные: из-за огня и воды, а другие, менее значительные — из-за тысяч иных бедствий. Отсюда и распространенное у вас сказание о Фаэтоне, сыне Гелиоса, который будто бы некогда запряг отцовскую колесницу, но не смог направить ее по отцовскому пути, а потому спалил все на Земле и сам погиб, испепеленный молнией. Положим, это сказание имеет облик мифа, но в нем содержится и правда: и в самом деле, тела, вращающиеся по небосводу вокруг Земли, отклоняются от своих путей, и потому через известные промежутки времени все на Земле гибнет от великого пожара. В такие времена обитатели гор и возвышенных либо сухих мест подвержены более полному истреблению, нежели те, кто живет возле рек или моря; а потому постоянный наш благодетель Нил избавляет нас и от этой беды, разливаясь. Когда же боги, творя над Землей очищение, затопляют ее водами, уцелеть могут волопасы и скотоводы в горах, между тем как обитатели ваших городов оказываются унесены потоками в море, но в нашей стране вода ни в такое время, ни в какое-либо иное не падает на поля сверху, а, напротив, по природе своей поднимается снизу. По этой причине сохраняющиеся у нас предания древнее всех, хотя и верно, что во всех землях, где тому не препятствует чрезмерный холод или жар, род человеческий неизменно существует в большем или меньшем числе. Какое бы славное или великое деяние или вообще замечательное событие ни произошло, будь то в нашем краю или в любой стране, о которой мы получаем известия, все это с древних времен запечатлевается в записях, которые мы храним в наших храмах; между тем у вас и прочих народов всякий раз, как только успеет выработаться письменность и все прочее, что необходимо для городской жизни, вновь и вновь в урочное время с небес низвергаются потоки, словно мор, оставляя из всех вас лишь неграмотных и неученых. И вы снова начинаете все сначала, словно только что родились, ничего не зная о том, что совершалось в древние времена в нашей стране или у вас самих. Взять хотя бы те ваши родословные, Солон, которые ты только что излагал, ведь они почти ничем не отличаются от детских сказок. Так, вы храните память только об одном потопе, а ведь их было много до этого; более того, вы даже не знаете, что некогда в вашей стране жил прекраснейший и благороднейший род людей. Ты сам и весь твой город происходите от тех немногих, кто остался из этого рода, но вы ничего о нем не ведаете, ибо их потомки на протяжении многих поколений умирали, не оставляя никаких записей и потому как бы пребывая в состоянии немоты. Между тем, Солон, перед самым большим и разрушительным наводнением государство, ныне известное под именем Афин, было и в делах военной доблести первым, и по совершенству своих законов стояло превыше сравнения; предание приписывает ему такие деяния и установления, которые прекраснее всего, что нам известно под небом».

Услышав это, Солон, по собственному его признанию, был поражен и горячо упрашивал жрецов со всей обстоятельностью и по порядку рассказать о древних афинских гражданах. Жрец ответил ему: «Мне не жаль, Солон; я все расскажу ради тебя и вашего государства, но прежде всего ради той богини, что получила в удел, взрастила и воспитала как ваш, так и наш город. Однако Афины она основала на целое тысячелетие раньше, восприняв ваше семя от Геи и Гефеста, а этот наш город — позднее. Между тем древность наших городских установлений определяется по священным записям в восемь тысячелетий. Итак, девять тысяч лет назад жили эти твои сограждане, о законах которых и об их величайшем подвиге мне предстоит вкратце тебе рассказать; позднее, на досуге, мы с письменами в руках выясним все обстоятельнее и по порядку. Законы твоих предков ты можешь представить себе по здешним: ты найдешь ныне в Египте множество установлений, принятых в те времена у вас, и прежде всего сословие жрецов, обособленное от всех прочих, затем сословие ремесленников, в котором каждый занимается своим ремеслом, ни во что больше не вмешиваясь, и, наконец, сословия пастухов, охотников и земледельцев; да и воинское сословие, как ты, должно быть, заметил сам, отделено от прочих, и членам его закон предписывает не заботиться ни о чем, кроме войны. Добавь к этому, что снаряжены наши воины щитами и копьями, этот род вооружения был явлен богиней,[15] и мы ввели его у себя первыми в Азии, как вы — первыми в ваших землях.

Что касается умственных занятий, ты и сам видишь, какую заботу о них проявил с самого начала наш закон, исследуя космос и из наук божественных выводя науки человеческие, вплоть до искусства гадания и пекущегося о здоровье искусства врачевания, а равно и всех прочих видов знания, которые стоят в связи с упомянутыми. Но весь этот порядок и строй богиня еще раньше ввела у вас, строя ваше государство, а начала она с того, что отыскала для вашего рождения такое место, где под действием мягкого климата вы рождались бы разумнейшими на Земле людьми. Любя брани и любя мудрость, богиня избрала и первым заселила такой край, который обещал порождать мужей, более кого бы то ни было похожих на нее самое. И вот вы стали обитать там, обладая прекрасными законами, которые были тогда еще более совершенны, и превосходя всех людей во всех видах добродетели, как это и естественно для отпрысков и питомцев богов. Из великих деяний вашего государства немало таких, которые известны по нашим записям и служат предметом восхищения; однако между ними есть одно, которое превышает величием и доблестью все остальные. Ведь, по свидетельству наших записей, государство ваше положило предел дерзости несметных воинских сил, отправлявшихся на завоевание всей Европы и Азии, а путь державших от Атлантического моря. Через море это в те времена возможно было переправиться, ибо еще существовал остров, лежавший перед тем проливом, который называется на вашем языке Геракловыми столпами. Этот остров превышал своими размерами Ливию[16] и Азию, вместе взятые, и с него тогдашним путешественникам легко было перебраться на другие острова, а с островов — на весь противолежащий материк, который охватывал то море, что и впрямь заслуживает такое название (ведь море по эту сторону упомянутого пролива является всего лишь заливом с узким проходом в него, тогда как море по ту сторону пролива есть море в собственном смысле слова, равно как и окружающая его земля воистину и вполне справедливо может быть названа материком). На этом-то острове, именовавшемся Атлантидой, возникло удивительное по величине и могуществу царство, чья власть простиралась на весь остров, на многие другие острова и на часть материка, а сверх того, по эту сторону пролива они овладели Ливией вплоть до Египта и Европой вплоть до Тиррении.[17] И вот вся эта сплоченная мощь была брошена на то, чтобы одним ударом ввергнуть в рабство и ваши и наши земли и все вообще страны по эту сторону пролива. Именно тогда, Солон, государство ваше явило всему миру блистательное доказательство своей доблести и силы: всех превосходя твердостью духа и опытностью в военном деле, оно сначала встало во главе эллинов, но из-за измены союзников оказалось предоставленным самому себе, в одиночестве встретилось с крайними опасностями и все же одолело завоевателей и воздвигло победные трофеи. Тех, кто еще не был порабощен, оно спасло от угрозы рабства; всех же остальных, сколько ни обитало нас по эту сторону Геракловых столпов, оно великодушно сделало свободными.

Но позднее, когда пришел срок для невиданных землетрясений и наводнений, за одни ужасные сутки вся ваша воинская сила была поглощена разверзнувшейся землей; равным образом и Атлантида исчезла, погрузившись в пучину. После этого море в тех местах стало вплоть до сего дня несудоходным и недоступным по причине обмеления, вызванного огромным количеством ила, который оставил после себя осевший остров». Ну, вот я и пересказал тебе, Сократ, возможно короче то, что передавал со слов Солона старик Критий. Когда ты вчера говорил о твоем государстве и его гражданах,[18] мне вспомнился этот рассказ, и я с удивлением заметил, как многие твои слова по какой-то поразительной случайности совпадают со словами Солона».[19]

<p>«Критий»<a l:href="#n_20" type="note">[20]</a>

«Гермократ. То же, Сократ, что ему, ты возвещаешь, конечно, и мне. Но люди малодушные, Критий, еще не воздвигали трофеев: так тебе следует мужественно приступить к предмету речи и, призвав в помощь Пеона[21] и муз, выставить в их добрых качествах и восхвалить этих древних граждан.

Критий. Ах, любезный Гермократ! Встав последним в очереди и имея впереди себя другого, ты еще смел; но каково действительно мое положение, тебе скоро покажет самое рассмотрение. Впрочем, если ты вызываешь и ободряешь, надо тебя послушаться, и, кроме тех богов, о которых ты сказал, призвать еще других — особенно Мнемосину.[22] Ведь едва ли не важнейшая часть речи зависит у нас от этой богини. Стоит, именно, лишь восстановить хорошенько в памяти и пересказать то, что некогда сообщали жрецы и перенес сюда Солон, и я почти уверен, что мы выполним свое дело в глазах этого театра удовлетворительно. Приступим же к нему, не медля более.

Прежде всего, вспомним, что прошло около девяти тысяч лет с того времени, когда случилась, говорят, война между всеми жителями по ту и по эту сторону Геракловых столпов. Эту-то войну надо теперь рассмотреть подробно. Над одной стороной начальствовал наш город — и вел, говорят, все военные действия, а над другой — цари острова Атлантиды. Остров Атлантида, говорили мы, когда-то был больше Ливии и Азии, а теперь осел от землетрясений и оставил по себе непроходимый ил, препятствующий пловцам проникать отсюда во внешнее море, так что идти далее они не могут. Разные народы варварские и все, какие тогда были, племена эллинов рассказ наш, в постепенном своем развитии, укажет порознь, когда и где представится к тому случай. Сначала необходимо нам рассказать о тогдашних афинянах и их противниках, с которыми они воевали, — объяснить силу тех и других и гражданский порядок. Но и из этого вначале лучше поговорить о том, что было здесь.

Некогда всю землю, отдельными частями, боги разделили между собою — однако же без всякого спора, — ибо неразумно было бы допускать, будто боги не знали (сами), что каждому из них приличествовало, или, зная, что то или это больше шло к другому, пытались добыть это самое для самих себя посредством споров. Нет, справедливости ради получили они в удел, что им нравилось, и водворились в своих странах, водворившись же, питали нас,[23] свое достояние и заботу, как пастыри — свои стада; но при этом не насиловали тел телами, как пастухи пасут свой скот, гоняя его бичами, — нет, они имели дело с животным особенно послушным: правя, будто рулем с кормы, силою убеждения. Они располагали по своему усмотрению его душой и, ведя его таким образом, управляли всем смертным родом. Между тем как другие боги получили по жребию другие места и обустраивали их, Гефест и Афина, имея общую природу — так как были дети того же отца и увлекались одинаковым призванием к философии и ремеслу, — оба, по жребию, получили себе в удел одну и ту же страну — здешнюю; ибо она является землей, по природе дружественной и благоприятной добродетели и мудрости, и, водворив обитателями ее людей добрых, вложили им в ум понятие о гражданском устройстве. Имена тех людей сохранились, но дела, вследствие гибели преемников их и за давностью времени, пришли в забвение; ибо остававшееся всякий раз поколение, как уже было сказано, держалось гор и не имело письменности, слышало только об именах властителей в стране и очень немногое затем о их делах. Поэтому люди довольствовались тем, что передавали своим потомкам одни имена, а заслуг и законов своих предшественников не знали, разве только по некоторым темным относительно каждого слухам. Нуждаясь в течение многих поколений в предметах насущной потребности, как сами, так и дети их, они обращали свою мысль только на то, в чем нуждались, ради этого же пользовались и словом, а о том, что происходило прежде, когда-то в старину, не заботились. Дух повествования и исследования древностей вошел в города вместе с досугом, когда увидел, что жизненные потребности у некоторых людей уже обеспечены, — но не прежде. Вот почему сохранились имена древних без их дел. Заключаю это из того, что жрецы, по сказанию Солона, рассказывая о тогдашней войне, придавали древним большей частью имена Кекропса, Эрехтея, Эрихтония, Эрисихтона и многие другие, которыми только и различаются у нас предшественники Тесея,[24] — и то же самое было с именами женщин. Ведь тогда занятия воинским делом были общи для мужчин и для женщин. Самый образ и изваяние богини,[25] которое, следуя сему обычаю, тогдашние граждане посвятили ей вооруженным, служит доказательством, что все однородные животные мужеского и женского пола способны по природе упражнять сообща свойственные каждому роду добрые качества.

Обитали тогда в этой стране и другие сословия граждан, занимавшиеся ремеслами и добыванием пищи из земли, но племя воинское, выделенное мужами божественными с самого начала, жило особо, обладая всем нужным для питания и воспитания; собственности, однако же, никто из воинов не приобретал никакой, полагая, что все, принадлежащее всем, есть общее и для них; кроме достаточной пищи, воины не считали достойным принимать что-либо от других граждан и исполняли все указанные вчера[26] занятия, какие мы приписали предположенным стражам. О самой нашей стране сообщены были сведения тоже вероятные и правдивые: что, во-первых, своими границами простиралась она тогда до перешейка — и по остальному материку — до высот Киферона и Паринфа, откуда границы ее спускались, имея вправо Оропию, а налево — к морю, по реке Азопу;[27] далее, что плодородием эта собственно часть страны превосходила все прочие, так что могла прокармливать большой военный лагерь из племен окрестных. Важное доказательство ее плодородия — то, что и теперешний ее остаток может состязаться с любой землей по обилию приносимых плодов и по богатству пастбищ для всех животных; а тогда она давала все это и высшего качества, и чрезвычайно много.

Но на чем основывается эта вероятность и отчего нынешнюю землю можно справедливо признавать лишь остатком тогдашней? Вся она, выдвинутая из остального материка далеко в море, раскинулась в виде мыса; объемлющий ее сосуд моря весь глубок прямо с побережья. Поэтому, при множестве больших наводнений, имевших место на расстоянии девяти тысяч лет — ибо столько прошло лет с того времени до настоящего, — земля за это время и при таких условиях, совлекаемая с высот, не делала (здесь), как в других местах, значительных наносов, но, смываемая со всех сторон, исчезала в глубине. И вот теперешнее, по сравнению с тогдашним, — как это бывает на малых островах, — представляет собой как будто только остов болевшего тела, потому что вместе с землей все, что было в ней тучного и мягкого, ушло и осталось одно тощее тело. А тогда, еще не поврежденная, имела она на месте нынешних холмов высокие горы, в так называемых теперь Феллейских[28] долинах обладала полями, полными тучной землей, и на горах имела много лесов, явные следы которых видны еще и ныне. Из гор есть теперь такие, что доставляют пищу одним пчелам; но еще не так давно целы были кровли, (построенные) из деревьев, которые, как прекрасный строевой материал, вырубались там для величайших зданий. Много было и иных прекрасных и высоких дерев; скоту же страна доставляла богатейший корм. Притом в то время она орошалась ежегодно небесными дождями, не теряя их, как теперь, когда дождевая вода сплывает с голой земли в море: нет, получая ее много и вбирая в себя, почва страны задерживала ее между глинистыми заслонами и затем, спуская поглощенную воду с высот в пустые низины, рождала везде обильные водные потоки, в виде ручьев и рек, от которых и ныне еще, у мест бывших когда-то потоков, остаются священные знаки, свидетельствующие, что мы говорим теперь об этой стране правду.

Такова же была вся остальная страна уже от природы, но при этом она еще возделывалась — и, вероятно, земледельцами истинными, преданными этому самому делу (как ремеслу), но вместе с тем людьми, любящими прекрасное и прекрасных качеств, обладателями превосходнейшей земли, изобильнейших вод и самого благорастворенного на земле климата. А главный город в те времена устроен был так. Во-первых, акрополь был тогда не таков, как теперь. Уже в наше время одна чрезмерно дождливая ночь, растворив кругом почву, совершенно обнажила холм от земли, причем одновременно произошло землетрясение и случилось третье перед Девкалионовым бедствием страшное разлитие воды. В прежнем же своем объеме, в иное время, он простирался до Эридана и Илисса и, захватывая Пнику, имел напротив Пники границей Ликавит,[29] весь был одет землей и, за исключением немногих мест, имел ровную поверхность. Внешние его части, под самыми скатами, населены были ремесленниками и теми из земледельцев, поля которых находились поблизости; в верхних же, около храма Афины и Гефеста, расположилось совершенно отдельно воинское сословие, окружив все, будто двор одного дома, единой оградой. Жили они именно на северной стороне акрополя, устроив себе (там) общие дома, общие зимние столовые и все, чем ради воинов и жрецов надобно обзавестись государству с общественным строем при помощи заботливого управления делами, — только без золота и серебра; потому что этих металлов они вовсе не имели, но, соблюдая средину между тщеславием и бедностью, строили себе жилища скромные, в которых и сами жили до старости, и дети детей их и которые передавали неизменно таким же дальнейшим поколениям. Что же касается южной части акрополя, то они отвели ее для своих садов, гимнасий и столовых, и порой, например летом, они пользовались ею. В месте расположения нынешнего акрополя был один источник, от которого, с тех пор как он разрушен землетрясением, остались вокруг лишь небольшие теперешние родники; но всем обитателям того времени доставлял он воду в изобилии, хорошую для питья и в холодную и в жаркую пору. В таком-то положении они жили, служа стражами для своих сограждан, а для прочих эллинов вождями, с собственного их согласия, и наблюдая особенно за тем, чтобы состав их, как мужчин, так и женщин, могущий и теперь и на будущее время вести войну, оставался по числу всегда одинаков, то есть состоял по крайней мере из двадцати тысяч.

Так вот, будучи таковы сами и на таких основаниях управляя справедливо как собственной страной, так и Элладой, эти люди прославились и красотой тела, и различными добродетелями душевными во всей Европе и Азии и были знамениты более всех тогдашних народов. Но теперь огласим и положение их противников — каково оно было и как с самого начала возникало, — если память не изменит нам в том, что слышали мы, еще быв детьми, — и изложу его перед вами, ибо у друзей все общее.

Но свою речь я должен предварить еще кратким замечанием: не удивляйтесь, если часто будете слышать у варварских мужей греческие имена. Причину этого вы узнаете. В намерении воспользоваться этим сказанием для своего стихотворения, Солон разыскивал значение имен и нашел, что те, первые египтяне записали их в переводе на свой язык; поэтому и сам он, схватывая значение каждого имени, записывал его и переводил на наш язык. Эти-то записи были у моего деда, да есть у меня и доныне, и я перечитывал их еще в детстве. Если услышите имена, такие же как и у нас, — не удивляйтесь: причину этому вы знаете. Что касается самого повествования, то началось оно тогда приблизительно таким образом.

Согласно тому, что сказано было ранее о разделе земли богами — что они поделили между собою всю землю участками, где большими, а где и меньшими, учреждая себе алтари и жертвоприношения, — Посейдон получил в удел остров Атлантиду и там поселил своих потомков, рожденных от смертной жены, на такого рода местности. С моря, по направлению к середине, лежала по всему острову равнина — говорят, прекраснейшая из всех равнин и достаточно плодородная. При равнине же, опять-таки по направлению к середине острова, на расстоянии стадий[30] пятидесяти, была гора, небольшая в окружности. На той горе жил один из людей, родившихся там с самого начала из земли, по имени Евенор, вместе с женою своею Левкиппою, у них была единственная дочь Клейтб. Когда девушка достигла уже поры замужества, мать и отец ее умерли. Посейдон, почувствовав к ней страсть, сочетался с нею и обвел крепким ограждением холм, на котором она жила, построив одно за другим большие и меньшие кольца, поочередно, — из морских вод и из земли, а именно — два из земли и три из вод, на равном повсюду расстоянии один от другого, словно выкроил их из средины острова, — так что холм тот сделался недоступен для людей; ведь судов и мореплавания тогда еще не было. Сам же он, как бог, без труда устроил этот серединный остров, выведя из-под земли на поверхность два ключа воды: один теплый, другой холодный, истекавший из родника; пищу же всякого рода заставил землю рождать в достаточном количестве. Детей мужеского пола родил и воспитал он пять пар близнецов и, разделив весь остров Атлантиду на десять частей, первому из старшей пары отдал поселение матери с окрестным уделом, самым большим и лучшим, и поставил его царем над прочими, а прочих сделал архонтами, ибо каждому дал власть над большим числом людей и большою областью. Всем им приложил он имена: старшему и царю дал то, от которого и весь остров, и море, именуемое Атлантическим, получили свое название, — ибо имя первого воцарившегося тогда сына было Атлант. Близнецу, за ним родившемуся, который получил в удел окраины острова от столпов Геракла до теперешней области Гадирской[31] (от той местности получившей и свое название), дано было имя по-эллински Евмел, а по-туземному Гадир — название, перешедшее на самую страну. Из второй пары сыновей назвал он одного Амфереем, другого Евемоном. Из третьей первого родившегося — Мнесеем, а явившегося после него — Автохтоном; из четвертой первого — Эласиппом, а второго — Мнестором; наконец, из пятой старшему дал имя Азаэса, а младшему — Диапрепа.[32] Все они, сами и потомки их, жили там в продолжение многих поколений, властвуя также над многими иными островами моря, и даже, как прежде было сказано, простирали свое владычество до Египта и Тиррении. От Атласа произошел многочисленный и знатный род. В лице царей, всегда старейших в роде и передававших свою власть всегда старейшим же из потомков, он сохранил за собой царство через много поколений и собрал такие огромные богатства, каких еще не бывало до тех пор во владениях царей, да и впоследствии когда-нибудь не легко таким образоваться. У них находилось в полной готовности все, что было предметом производства и в городе, и в прочих местах страны. Многое, правда, благодаря (широкому) господству, прибывало к ним извне; но еще больше для потребностей жизни доставлял самый остров: и, во-первых, все, что посредством раскопок добывается из земли твердого и плавкого — например, одну породу, которая теперь известна только по имени, но тогда была больше, чем именем, — породу орихалка,[33] извлекавшуюся из земли во многих местах острова и, после золота, имевшую наибольшую ценность у людей того времени; далее, он приносил в изобилии все, что доставляет лес для работ мастеров; то же самое и в отношении животных, — он питал их вдоволь, и ручных и диких. Даже была на нем многочисленная порода слонов; ибо корму находилось там вдоволь не только для всех иных животных, водящихся в болотах, озерах и реках или живущих на горах и питающихся на равнинах, но также и для этого, по природе величайшего и самого прожорливого животного. Кроме того, остров производил и прекрасно взращивал все, что растит ныне земля благовонного, — из корней, трав, деревьев, выступающих каплями соков, или из цветов и плодов. Далее, и плод мягкий, и плод сухой, который служит для нас продовольствием, и все то, что мы употребляем для приправы и часть чего называем вообще овощами, и тот древесный плод, что дает и питье, и пищу, и мазь, и тот с трудом сохраняемый плод садовых деревьев, что явился на свет ради развлечения и удовольствия, и те, облегчающие от пресыщения, любезные утомленному плоды, что мы подаем после стола, — все это остров, пока был под солнцем, приносил в виде произведений удивительно прекрасных и в бесчисленном множестве.[34] Принимая все эти дары от земли, островитяне устраивали между тем и храмы, и царские дворцы, и гавани, и верфи, и все прочее в стране, — и это дело благоустройства выполняли в таком порядке.

Прежде всего, кольца воды, огибавшие древний матерь-город, снабдили они мостами и открыли путь от царского дворца и к дворцу. Дворец же царский в этой обители бога и предков соорудили они тотчас же, с самого начала, и затем каждый, принимая его один от другого и украшая уже украшенное, всегда превосходил в этом по возможности своего предшественника, — пока не отделали они это жилище так, что величием и красотой работ дворец поражал зрение. Начиная от моря вплоть до крайнего внешнего кольца прокопали они канал в три плетра[35] шириной и сто футов глубиной, длиною же в пятьдесят стадий и таким образом открыли доступ к тому кольцу из моря, как будто в гавань, а устье расширили настолько, что в него могли входить самые большие корабли. Да и земляные валы, которые разделяли кольца моря, ровняли они, по направлению мостов, настолько, чтобы переплывать из одного в другое на одной триреме, и эти проходы покрыли сверху, так чтобы плавание совершалось внизу; ибо прокопы земляных колец имели достаточную высоту поверх моря. Самое большое из колец — в которое пропущено было море, — имело три стадии в ширину; следующее за ним земляное равнялось ему. Во второй паре колец водяное было двух стадий в ширину, а сухое опять равной ширины с предыдущим водяным. Одной стадии в ширину было кольцо, окружавшее самый срединный остров. Остров же — на котором стоял царский дворец, — имел в поперечнике пять стадий. И этот остров кругом, и кольца, и мост, в один плетр шириной, с той и с этой стороны обнесли они каменного стеною и везде при мостах, на проходах к морю, воздвигли башни и ворота. Камень вырубали они кругом и под островом, расположенным в средине, и под кольцами, с внешней и внутренней их стороны: один был белый, другой черный, третий красный; а вырубая камень, вместе с тем созидали морские арсеналы — двойные внутри пещеры, накрытые сверху самой скалою. Из строений одни соорудили они простые, а другие пестрые, перемешивая для забавы камни и давая им выказать их естественную красоту. И стену около крайнего внешнего кольца обделали они по всей окружности медью, пользуясь ею как бы мастикой, внутреннюю выплавили серебристым оловом, а стену кругом самого акрополя покрыли орихалком, издававшим огненный блеск.

Царское же жилье внутри акрополя устроено было так. Посередине там был оставлен недоступным священный храм Клейто и Посейдона, с золотою оградой по кругу, — тот самый, в котором некогда зачали они и родили поколение десяти царевичей. Туда, из всех десяти уделов, приносились ежегодно каждому из них приличные по времени жертвы. Храм самого Посейдона имел одну стадию в длину, три плетра в ширину и пропорциальную тому высоту; внешность же его представляла что-то варварское. Все это здание снаружи покрыли они серебром, кроме оконечностей, оконечности же золотом. Внутри представлялся зрению потолок слоновой кости, расцвеченный золотом, серебром и орихалком; все же прочее — стены, колонны и пол — одели они кругом (одним) орихалком. Воздвигли также внутри золотых кумиров — бога, что, стоя в колеснице, правил шестью крылатыми конями, а сам, по громадности размеров, касался теменем потолка, и вокруг него плывущих на дельфинах сто нереид, — ибо столько именно насчитывали их люди того времени. Было внутри храма много и иных статуй, посвященных богу людьми частными. Около же храма, снаружи, стояли золотые изображения всех вообще лиц — и жен, и всех потомков, которые родились от десяти царей, также многие другие великие приношения, со стороны как царей, так и частных лиц, и из самого города, и из внешних стран, над которыми он господствовал. Да и жертвенник по размерам и отделке вполне соответствовал такой обстановке храма, и царское жилище точно так же отвечало достойным образом и величию державы, и убранству святилища. Из обоих источников, холодной и теплой воды, которые содержали воду в огромном обилии и отличались каждый, по своей природе, приятным вкусом и высокой годностью к употреблению, они извлекали пользу, расположив вокруг строения и подходящие к свойству вод древесные насаждения и построив близ них водоемы, одни — под открытым небом, другие — крытые, для теплых ванн в зимнее время, особые — царские и особые — для частных людей, отдельные же для женщин и отдельные для лошадей и прочих рабочих животных, причем дали каждому соответствующее устройство. Стекавшие оттуда воды отвели они к роще Посейдона — группе разнородных деревьев, достигших необычайной красоты и вышины благодаря плодородию почвы, — и через каналы спустили во внешние рвы, расположенные кольцами. Много было там устроено святилищ, в честь многих богов, много также садов и гимнасиев — и для мужчин, и особо для лошадей, на обоих тех кольцевых островах, и между прочим, в средине наибольшего из островов, был у них отличный ипподром, шириною в стадию, а в длину распространенный, для состязания лошадей, на всю его окружность. Около него, по обе стороны, находились жилища стражников, (предназначенные) для большинства стражей. Более верным повелевалось держать стражу на меньшем и ближайшем к акрополю острове; тем же, кто верностью отличался больше всех, отведены были жилища внутри акрополя, около самих царей. Арсеналы наполнены были кораблями с тремя рядами весел и вдосталь снабжены нужным для тех снаряжением. Так-то было все устроено около жилища царей. Но пришедшему за гавани — а их было три, — встречалась еще стена, которая, начинаясь от моря, шла кругом, везде на расстоянии пятидесяти стадий от большего кольца и гавани, и замыкала свой круг близ устья канала, лежавшего у моря. Все это пространство было густо застроено множеством домов, а водный проход и большая из гаваней кишели судами и прибывающим отовсюду купечеством, которое, в своей массе, день и ночь оглашало местность криком, стуком и всяческим шумом. Итак, о главном городе и обо всем, что имеет отношение к тому древнему поселению, передано почти так, как тогда рассказано; постараемся же теперь припомнить рассказ и о прочей стране, каковы были ее природа и образ устройства. Во-первых, вся эта местность была, говорят, очень высока и крута со стороны моря; вся же равнина около города, обнимавшая город и сама, в свою очередь, объятая кругом горами, спускающимися вплоть до моря, была гладка и плоска и в целом имела продолговатую форму, (простираясь) по одному направлению на три тысячи, а посередине, вверх от моря, на две тысячи стадий.[36] Местность эта по всему острову была обращена к югу и защищена с севера от ветров. Окружавшие ее горы прославлялись тогда за то, что превосходили все существующие и числом, и величиной, и красотою, причем содержали много богатых жителями селений, реки, озера и пажити, с достаточною пищею для всех, также ручных и диких животных, лес, красовавшийся обилием и разнообразием деревьев и богатый материалом для ремесел, всех вообще и каждого в отдельности. И вот как, при помощи природы, была возделываема та равнина многими царями, в течение долгого времени. В основании равнины лежал по большей части правильный и продолговатый четвероугольник; а чего недоставало (для такой формы), то подправляемо было на всем протяжении выкопанного вокруг рва.

Сообщение относительно его глубины, ширины и длины невероятно — (невероятно), чтобы, помимо других достижений, было еще и такое созданное руками дело, — но передадим, что слышали. В глубину был он прокопан на один плетр, в ширину повсюду на одну стадию, и так как был выкопан кругом всей равнины, то оказывался до десяти тысяч стадий в длину. Он принимал сходящие с гор потоки и, будучи обогнут кругом равнины так, что прикасался с обеих сторон к городу, давал им таким путем изливаться в море. Сверху были от него прорезаны по равнине прямые каналы, около ста футов шириною, которые направлялись снова в ров, ведущий к морю, отстояли же друг от друга на сто стадий. При их-то посредстве они сплавляли к городу снятый на горах лес, а также доставляли на судах и другие продукты, смотря по времени года, прокопав поперечные из канала в канал и по направлению к городу протоки. И дважды в год пожинали они произведения земли, зимой пользуясь водами небесными, а летом привлекая воду, которую дает земля, чрез каналы. В отношении военной силы требовалось, чтобы из числа людей, годных на равнине к войне, каждый участок выставлял вождя; величина же участка доходила до десяти десятков стадий, а всех участков было шестьдесят тысяч. Из жителей гор и прочих мест страны набиралось, напротив, неограниченное число людей, но все они, смотря по местностям и селениям, распределялись в те участки, к вождям. Вождю же полагалось выставить на войну шестую часть военной колесницы, дабы вышло число в десять тысяч колесниц, двух коней и всадников, далее, парную запряжку без сиденья, содержащую пешего, легко вооруженного воина, и при войне еще и возницу для обоих коней, а также двух тяжеловооруженных воинов, по два лучных стрелка и пращника, по три легковооруженных камнеметателя и копейщика, и четверых моряков в команду для тысячи двухсот кораблей. Так была устроена военная часть царственного города; в прочих же девяти — у каждого иначе, — о чем долго было бы говорить.

Что касается властей и (их) ответственности, установлено было с самого начала следующее. Каждый из десяти царей господствовал в своем уделе, состоящем при собственном его городе, над людьми и большею частью законов, наказывая и присуждая к смерти, кого захочет; взаимные же их отношения и общение правителей определялись предписаниями Посейдона, как их передавал закон и надписи, начертанные еще предками на орихалковом столпе, что находился посередине острова, в капище Посейдона. Туда собирались они попеременно, то на пятый, то на шестой год, воздавая честь в равной доле и четному и нечетному числу, и, собравшись, совещались об общих делах или же разбирали, не сделал ли кто какого проступка, и творили суд. Но, приступая к суду, сперва давали они друг другу вот какую клятву. Неподалеку от пасущихся на свободе буйволов они, в числе десяти, оставшись одни в святилище Посейдона и помолившись богу, чтобы им захватить приятную для него жертву, без железа, с одними дубинами и петлями, выходили на ловлю, пойманного буйвола приводили к столпу и закалывали на вершине его, над надписями. А на столпе, кроме законов, было <начертано> заклятие, призывавшее великие бедствия на непослушных. Так вот, когда, совершив жертвоприношение по своим законам, освящали они на жертву все члены буйвола, — в это время, замешав предварительно чашу, бросали в нее за каждого по комку свернувшейся крови, а прочее, очистив столп, предавали огню. Затем, черпая из чаши золотыми кубками и творя возлияния на огонь, они клялись, что будут судить по начертанным на столпе законам и карать, если кто совершил ранее того какое-нибудь преступление, да и в последующее время не будут нарушать ничего из предписанного и не будут ни сами управлять, ни повиноваться правителю иначе, чем исполняя отеческие законы. После того как каждый из них даст такой обет за себя и за свой род, выпьет и вложит кубок в капище бога, наконец управится со столом и со всеми нуждами — а между тем стемнеет и жертвенный огонь станет гореть слабее, — все они, облекшись, по возможности, в самую прекрасную темно-голубую одежду, среди ночи, по погашении в капище всех огней, садились на земле пред пламенем клятвенной жертвы и творили суд либо были судимы, если кто-либо обвинял кого из них в нарушении закона. Постановленные же приговоры они заносили, когда наступал свет, на золотую доску и, как памятник, вместе с плащами, помещали ее в капище. Много было и других, особых для каждой местности законов относительно прав царей, но самый важный был тот, чтобы никогда не поднимали они оружие друг против друга и выступали все, если бы кто из них в каком-нибудь городе задумал истребить царский род, — чтобы сообща, подобно предкам, принимали они решения относительно войны и других предприятий, предоставляя высшее руководительство роду Атласа. И царь не властен был приговорить к смерти никого из родственников, если более половины царей не будут на этот счет одного мнения.

Эту столь великую и крепкую силу, что проявилась в тех местах, бог выстроил и направил против здешних мест по причинам именно такого рода. В продолжение многих поколений, пока божественной природы было в них еще достаточно, они оставались покорны законам и относились дружелюбно к родственному божеству. Ибо они держались образа мыслей истинного и действительно высокого, выказывая смирение и благоразумие как в отношении к обычным случайностям жизни, так и по отношению друг к другу. Поэтому, взирая на все, кроме добродетели, с пренебрежением, они мало дорожили тем, что имели, массу золота и иных богатств выносили равнодушно, как бремя, а не падали наземь, в опьянении роскоши, теряя от богатства власть над самими собою; нет, трезвым умом они ясно постигали, что все это вырастает из общего дружелюбия и добродетели, а если посвящать богатству много забот и придавать большую цену, рушится и само оно, да гибнет вместе с ним и дружба. Благодаря такому взгляду и сохранявшейся в них божественной природе у атлантов преуспевало все, на что мы раньше подробно указывали. Но когда доля божества, от частых и обильных смешений со смертною природой, в них наконец истощилась, нрав же человеческий одержал верх, тогда, не будучи уже в силах выносить настоящее свое счастье, они развратились и тому, кто в состоянии это различать, казались людьми порочными, потому что из благ наиболее драгоценных губили именно самые прекрасные; на взгляд же тех, кто не умеет распознавать условия истинно блаженной жизни, они в это-то преимущественно время и были вполне безупречны и счастливы, — когда их преисполнил неправый дух корысти и силы. Бог же богов Зевс, царствующий согласно законам, как существо, способное различать истину, обратил внимание, что честное племя впало в жалкое положение, и, решив наказать его, дабы оно, образумившись, стало скромнее, собрал всех богов в самую почетную их обитель, которая приходится в средине всего мира и открывает вид на все, что получило жребий рождения,[37] — собрав же их, сказал…»

Текст «Крития» обрывается на этом месте, и остается только догадываться, какова была речь Зевса. Быть может, он гневно громил потомков своего брата Посейдона, забывших о выпавшем им завидном уделе, а может быть, сожалел, что еще одна попытка богов привить роду человеческому правильный образ жизни оказалась неудачной.

Во всяком случае, реакция Олимпа на гордыню и стяжательство атлантов была жесткой и походила на гнев ветхозаветного Яхве, уничтожившего Содом и Гоморру.

С точки зрения современной истории рассказ Платона совсем не невероятен. Критий сообщает нам о постепенном складывании того типа цивилизаций, которые современная наука называет «номовыми». Это протогородские культуры; их центром является святилище, являющееся одновременно дворцом правителя. Подобные святилища имели обычно огромные размеры: на сооружение святынь древний человек не жалел ни сил, ни навыков, многие из которых нам до сих пор непонятны.

Протогородские цивилизации постепенно становятся городскими, образуя культовый союз, управляющийся священными законами. Таким союзом был Дельфийский в Древней Греции, Альбанский в италийском Лациуме или Ниппурский в Шумере. Спустя какое-то время эпоха идиллических отношений между городами-государствами прекращается, начинается борьба за гегемонию, своего рода воинские состязания правителей-честолюбцев.[38]

Заканчивается период городов-государств установлением гегемонии одного из них. Эта гегемония оборачивается созданием обширной территориальной державы, даже империи (подобных Египетской, Аккадской, Ассирийской, Македонской, Римской), стремящейся распространить свою власть на окружающие страны.

Трудно сказать, сообщал ли Платон о том, каким образом земли атлантов были объединены в подобную империю, но нет сомнений, что рассказ прерывается как раз на том месте, где Зевс собрался порицать жителей Атлантиды за честолюбие и своекорыстие. Из «Тимея» же мы знаем, что атланты начали завоевательные войны и были остановлены лишь доисторическими афинянами.

Повествование Платона выглядит вполне правдоподобным; вызывают удивление только масштабы строительства, которые предприняли атланты. Проведение циклопических каналов, строительство грандиозных дворцов было невозможно при тех уровнях знаний, которыми, как мы полагаем, обладал древний человек. Остается только предположить, что нетехнологическая цивилизация Атлантиды обладала навыками, совершенно забытыми современными людьми. Близость богам ее предков означала не только чистоту крови, но и обладание знаниями, которые человек эпохи Платона иначе как божественными назвать не мог.

Гибель цивилизаций из-за природных катаклизмов — вещь совсем не фантастическая. Античный географ Страбон говорит, например, о том, что путешественники рассказывают про тысячи городов в Индии, покинутых жителями. Причиной этого явилось катастрофически резкое изменение рекой Инд своего русла. Видимо, по той же причине погибла могущественная Протоиндийская цивилизация — уже во времена почти исторические.[39] Ничто не мешает нам предположить, что Атлантида была в числе жертв природных катаклизмов.

Вполне правдоподобно и описание Платоном в «Тимее» причин, из-за которых происходило уничтожение целых государств: потоп, заливавший низменные земли, или же огонь, сжигавший возвышенности. И то, и другое может быть вызвано как изменением климата, которое далеко не всегда имеет постепенный характер, так и космическими причинами: падением огромных метеоритов, фрагментов комет (греческий миф о Фаэтоне и подобные им предания иных племен доказывают, что древний человек обладал «генетической» памятью о таких катаклизмах).

История климата вообще — одна из самых спорных тем в современной науке. Несколько десятилетий назад Лев Николаевич Гумилев попытался объяснить миграции кочевых племен Евразии изменениями в климатических условиях их жизни; однако сведения о сменах влажных и засушливых периодов в «степной истории», которыми он пользовался, вызвали не меньше споров, чем его оригинальная концепция «пассионарности». В истории климата действительно много непонятного и странного. Так, согласно расчетам климатологов, в VI–X веках Европа должна была переживать один из температурных максимумов.

Действительно, именно в это время славяне проникают на территории будущей Великороссии, норманны «плодятся и размножаются» настолько, что начинают свои знаменитые завоевательные походы, государства складываются даже в таких «гиперборейских» краях, как Швеция или таинственная Великая Биармия,[40] на север Европы проникают арабские купцы.

Между тем в византийских церковных историях содержатся рассказы о том, что в VII–VIII веках случались зимы, когда Боспор промерзал и по нему можно было ездить на санях (!) с европейской стороны на азиатскую, весной же из Понта Эвксинского шли ледяные горы — по описаниям напоминающие айсберги!

Примером подобных проблем в климатологии могут быть и постоянные споры вокруг периодов оледенения: сколько их было в последнюю сотню тысяч лет, когда закончилось последнее, насколько ниже был уровень моря в те времена, когда огромные водные массы оказались «собраны» в полярных шапках.

Если быть серьезным, то из современной климатологии следует единственный вывод: во времена Атлантиды могло случиться все, что угодно!

Еще один аргумент тех, кто считает рассказ Платона мифом, — сомнение в том, что в столь древние времена какой-то народ достиг высокой стадии культуры. Обычно считается, что переход от дикости к цивилизованным формам жизни у человека произошел лишь за пять-шесть тысяч лет до нашей эры. Связывают это с началом оседлого земледелия в археологических культурах Ближнего Востока.

Однако уже неоднократно высказывались суждения, что остатки циклопических построек, обнаруженных археологами на о. Мальта, на Сардинии, в Сицилии и т. д., принадлежат так называемой средиземноморской расе, населявшей юг Европы и север Африки еще до прихода туда племен, являвшихся носителями индоевропейских и семито-хамитских языков. Многие географические названия, а возможно, и «странные» языки, вроде легендарного этрусского или современного баскского, ведут происхождение от этой расы. Внешне «средиземноморцы» напоминали современный европейский антропологический тип, будучи светловолосыми и светлоглазыми земледельцами (!). Очевидно, что обширные районы Средиземного моря некогда были частями суши; возможно, даже существовал перешеек между Африкой и Европой в районе Мальты. В данном случае остатки доисторических культур также следует искать под водой.

Не следует забывать и о Сахаре, которая вплоть до III тысячелетия до н. э. была зоной влажных степей, где текли полноводные реки. Агрессивный климат уничтожил (и продолжает уничтожать) там свидетельства о древнем населении. Однако из этого не следует, что их нет вовсе. Единственное, что мешает нам получить сведения о земледельцах Сахары в необходимой полноте, — практически полное отсутствие деятельности археологов в этом громадном регионе.

Таким образом, следы «доисторических» земледельцев есть, и, уж во всяком случае, существуют огромные районы суши (и моря!), без археологического исследования которых историки и антропологи не должны однозначно лишать рассказ Платона права на достоверность.

Ученые очень боятся также поверить в умопомрачительные цифры, описывающие историческую память древних цивилизаций. Майя или древние индусы оперировали сроками в миллионы лет. Китайцы, египтяне и вавилоняне — в сотни тысяч. Все это кажется издевкой над современными историческими знаниями и трактуется как астрономические спекуляции — не более чем.

Однако в хроники, составленные египтянами или ассирийцами, входили не только описания царских династий, где каждый правитель, обладая завидным долголетием, находился у власти в течение сотен лет, но и информация о периодических катастрофах, происходивших на Земле. Мы можем осторожно подходить к сообщению вавилонского историка Бероса о том, что древнейшие цари Месопотамии, правившие до потопа (случившегося, по его словам, за 33 500 лет до походов Александра Македонского), пребывали у власти в течение 3600 лет каждый. Однако когда философ Ямвлих Халкидский говорил, что ассирийцы «сохраняли записи не только в течение 270 000 лет, как утверждает астроном Гиппарх, но действительно хранили сведения о всех мировых катастрофах и о циклах планет…», то он имел в виду иную историю, историю Земли со всеми ее климатическими катаклизмами за более обширный период времени, чем мы себе это представляем.

<p>«Федон»

В диалоге Платона «Федон» есть интересный фрагмент, который неоднократно пытались сочетать с его мифом об Атлантиде. За считанные часы до своей смерти Сократ, беседуя с друзьями и учениками, рассказывает о том, что собой представляет Земля на самом деле. Он утверждает следующее:

«Говорят… что самая земля, если смотреть на нее сверху, походит на двенадцатигранный кожаный мяч, раскрашенный цветами, образчики которых суть краски, используемые живописцами; только там из подобных, даже из гораздо более прекрасных и чистейших красок состоит вся земля. Там иная ее часть пурпурная, красоты удивительной, иная — златовидная, а иная так бела, что белее гипса и снега. Есть на ней и другие цвета, причем в гораздо большем количестве и превосходнее тех, которые мы видим. Да и самые эти впадины ее, полные воды и воздуха, блистают какою-то пестротой цветов, так что в единстве ее вида является непрерывное разнообразие.

Если же земля такова, то таковы же на ней и растения, то есть деревья, цветы, плоды; таковы же на ней и горы, по своей гладкости, прозрачности, отличному цвету, и самые камни, — и их-то частицы суть любимые у нас камешки: сердолик, яспис, смарагд и другие подобные. Там нет ничего, что было бы хуже их, напротив, все гораздо лучше, — и причина в том, что эти камни чисты, не изъедены и не повреждены, как здешние, гнилью, солью и всем, что сюда стекается и сообщает безобразие и болезни камням, животным и растениям.

Украшаясь всем этим, та земля украшена еще золотом, серебром и иными подобными вещами. Там рождается очень много всего этого, в больших массах и по всей земле, отчего она представляет собой зрелище, достойное блаженных созерцателей.

На той земле есть и множество прочих животных, есть и люди, из которых одни обитают в средиземье, другие — около воздуха, как мы — вокруг моря, а иные — на островах, лежащих близ твердой земли и окруженных воздухом. Одним словом, то, что у нас вода и море для нашего употребления, то у них воздух, а что у нас воздух — то у них эфир. Времена же года так уравновешены, что те люди не подвергаются болезням, живут гораздо дольше, чем здешние, и во столько выше нас зрением, слухом, обонянием и прочими чувствами, во сколько раз воздух чище воды, а эфир — воздуха. Есть у них там также святыни и храмы богов. И в этих храмах действительно обитают боги, случаются божественные откровения, предсказания, видения и общение людей с богами. А Солнце, Луну и звезды они видят в самой их природе и, сообразно с этим, наслаждаются всяким другим блаженством.

Таково-то все на той земле и около той земли!..»

Наш человеческий род живет во впадинах этого двенадцатигранника,[41] подобно обитателям морского дна, считающим море небом. Мы полагаем, «будто живем на поверхности, воздух называем небом и представляем, что звезды текут именно по этому небу…».

Это место в «Федоне» не один раз привлекало внимание тех ученых, которые стремились доказать, что рассказ об Атлантиде — всего лишь мифологическое продолжение платоновских рассуждений об утопическом государственном устройстве. Обитателей «подлинной земли» они сравнивают с атлантами и обнаруживают параллель между рассуждениями о том, что Европа, Азия и Ливия представляют собой остров, окаймленный морями и материком, в свою очередь охватывающим Атлантику, и словами Сократа о подлинной земле и впадинах в ней, заселенных родом человеческим.

Надуманность такого толкования очевидна. В «Федоне» Сократ создает не горизонтальную, географическую модель мироздания, а вертикальную, так сказать религиозную. Мысль его проста: человек думает, что та реальность, которую он созерцает, и есть истинная реальность. Он даже не пытается вообразить, что может быть другой «туннель реальности», более широкий горизонт знания и самого существования. Не обладающий знанием человек подобен морскому полипу, прикрепившемуся ко дну; знающий же способен увидеть землю не из впадины, а с самых возвышенных ее частей: увидеть всю землю.

К тому же атланты «Крития» вовсе не подобны тем людям, о которых говорится в «Федоне». Они совсем не идеальны и не отдалены от нашей реальности. Атлантида — это огромное древнее государство, чьи жители обладали какое-то время большим объемом знания, чем современные Платону греки, однако вовсе не пребывали в ином измерении.

Люди же, населяющие вершины земли, согласно «Федону», являются существами иного плана, чем мы с вами; задача философа, по Сократу, — приблизиться к ним, то есть изменить свой «туннель реальности», раздвинуть границы своего существования.

Тем не менее сам облик метафоры, использованной Платоном, может-таки иметь отношение к Атлантиде, но куда более простое, не надуманное. Информация о материке, лежавшем по ту сторону Геракловых столпов, которой обладал Платон, привела его к убеждению, что большинство греков, считающих Средиземноморье пупом земли, подобны обитателям болотца,[42] полагающим свое жилище единственным и наилучшим из возможных. Узость их географического кругозора вызвала желание преподать урок — но не «физической географии», а «метафизической». Что Платон и сделал, наглядно показав ограниченность представлений большинства людей о мире.

Уже в античности сформировались противоположные точки зрения на существование Атлантиды. Аристотель не верил в рассказ своего учителя. Не верил в погружение огромных территорий в Атлантике и географ Страбон, издевавшийся в своей «Географии» над философом-стоиком Посидонием, признававшим авторитет Платона в этом вопросе.

Зато подавляющее большинство платоников были убеждены в истинности рассказа основателя своей школы. Позднеантичный философ и ученый Прокл писал: «Война атлантов и афинян должна пониматься так, чтобы мы не отрицали реальность рассказанного Солоном, — наоборот, все ведь соглашаются, что она имела место (курсив наш. — СР.)». Особенный интерес к землям за Геракловыми столпами просыпается в эпоху расцвета языческой Римской империи: греческие, римские ученые постепенно получают доступ к ближневосточным свидетельствам (вернее — к их остаткам, чаще всего завуалированным под древние мифы) о контактах с цивилизациями, находящимися на западе, и начинают рассказывать странные вещи…

<p>Глава 2 <p>Античные свидетельства
<p>Огигия

В начале II века н. э. знаменитый греческий писатель, философ, энциклопедист Плутарх из Херонеи создал относительно небольшой трактат под названием «О лике, видимом на Луне». Многие его современники считали, что во время полнолуния на Луне проявляются некие священные изображения. Плутарх пытался выяснить, чем это вызвано и начертано ли в действительности что-либо на лике ночного светила.

Совершая экскурсы в мифологию, астрономию, географию, Плутарх сообщает массу любопытной информации. Однако более всего нам интересна речь, завершающая трактат, которую произносит римлянин, носящий знаменитое имя Сулла. Речь Суллы важна не только потому, что она подытоживает все предыдущие рассуждения. Придавая своим словам еще больший вес, оратор утверждает, что ему не принадлежит ничего из сказанного, что он вещает от лица таинственного пришельца с материка, лежащего за Атлантическим океаном.

Обрамлением для истории, поведанной Суллой, служит миф, который связан с греческими представлениями о поколениях богов. Некогда против Кроноса, древнейшего владыки мироздания, выступил его сын Зевс и при помощи хитрости овладел престолом главы богов и людей. При этом он погрузил своего отца в сон: Зевс владеет престолом, лишь пока спит Кронос. Сообщение о местопребывании Кроноса — таинственном острове Огигия (букв. «Древний») — заслуживает особого внимания.

«… Я лишь актер, исполняющий пьесу, и прежде всего я скажу, что автор[43] начал ее со стиха Гомера:

В море находится остров Огигия некий, далеко…[44]

на расстоянии пяти дней от Британии, если ты поплывешь на запад, и три других острова, удаленных на равное расстояние от нее и друг от друга, лежат по направлению точки летнего захода солнца. На одном из них, согласно рассказу, поведанному ее обитателями, Зевс держит в заключении Кроноса, и древний Бриарей[45] несет стражу и охраняет эти острова, и то море, что они называют Кроновой пучиной, было помещено <богами> за ними. Великая суша, которая охватывает океан, хотя и лежит неподалеку от остальных островов, находится на расстоянии примерно пяти тысяч стадий от Огигии,[46] путь к которой может быть совершен только на веслах, ибо пучина позволяет лишь медленное плавание по причине множества истечений рек. Эти истечения приносят большое количество ила и образуют густую взвесь, создавая таким образом плотность и землистость моря, которое кажется застывшим. На побережье большой суши греки обитают вокруг залива, размером не меньшего, чем Меотида, устье которого расположено на той же параллели, что и устье Каспия. Эти люди считают себя и именуются людьми суши, обитатели же островов — людьми островов, поскольку море охватывает их со всех сторон. И они верят, что с людьми Кроноса здесь смешались в недавние времена те, кто прибыл в свите Геракла и был покинут им, и что они позднее, так сказать, вновь возгорелись сильным, высшим пламенем от эллинской искры, которая была уже затушена и побеждена языком, законами и нравами варваров. Поэтому Геракл [здесь (на суше)] почитается в первую очередь, Кронос же — во вторую. Ныне, когда раз в тридцать лет звезда Кроноса, которую мы зовем «Явленной»,[47] или же, как сказал автор нашей пьесы, «Ночным Стражем», входит в знак Тельца, они, потратив немалое время на приготовления к жертвоприношению и к плаванию, выбирают по жребию и отправляют посланников на соответственном числе кораблей, помещая на суда большое число слуг и необходимой пищи для людей, которые собираются пересечь столь протяженное море на веслах и прожить столь длительное время в чужой земле. Тотчас, когда они отправляются в море, некоторые из путешественников претерпевают различные испытания, каждый свои. Те, кто выдерживает их, попадают прежде всего на лежащие первыми острова, которые населены греками, и видят Солнце, заходящее за горизонт менее чем на час в течение тридцати дней, и такова здесь ночь, хотя во время ее становится лишь слегка темнее <чем днем> и рассвет виден уже с закатной стороны. Там они остаются в течение девяноста дней, причем к ним относятся с уважением и дружелюбием как к святым людям, и так и называют. После этого ветра приносят их к желанной цели.

Никто не живет <на острове Кроноса>, кроме новоприбывших и тех, кто оказался здесь перед ними, ибо в то время как тем, кто служил богу до истечения срока в тридцать лет, позволено отплыть домой, большинство из <путешественников> обычно решают поселиться в этом месте, некоторые — без особой охоты, большая же часть потому, что без всякого усилия и труда они имеют в изобилии все, необходимое для жизни, — в то время, пока они заняты жертвоприношениями и священными празднованиями или различного рода рассуждениями и философией, ибо природа этого острова чудесна благодаря мягкости овевающего его воздуха. Некоторым, когда им приходит пора плыть отсюда, божественное начало даже мешает, представая перед ними, как перед близкими друзьями и знакомыми, не только во снах или в предзнаменованиях, но являясь также как некие видения и голоса. Ибо сам Кронос погружен в сон, будучи заключен в глубочайшей пещере в скале, которая светится как золото, — в сон, который выдумал Зевс, чтобы сковать им Кроноса, — и птицы, порхающие вокруг вершины скалы, приносят ему амбросию, и весь этот остров насыщается ароматом, доносящимся от скалы как от источника. И те демоны, о которых шла речь выше, заботятся о Кроносе и служат ему, так как они были его спутниками в то время, когда он правил над богами и людьми. Многое они предсказывают сами, ибо являются оракулами; но величайшие пророчества, касающиеся важнейших предметов, они доносят до людей и сообщают им как сны Кроноса. Ведь все, что Зевс предполагает совершить,[48] Кронос видит в своих снах, и титанические страсти и порывы его души делают его состояние напряженным, в то время как сон возвращает ему спокойствие и рождает царственное и божественное начало, которое само по себе чисто и целостно. Чужестранец был переправлен туда, как он говорил, и, пока служил богу, на досуге изучил астрологию, в которой добился столь многого, сколь можно добиться в занятиях геометрией и в других сферах философии для того, кто является натурфилософом. Поскольку он сильно желал и стремился увидеть Большой Остров (ибо так, как кажется, называют они нашу ойкумену), когда закончились тридцать лет, новые люди прибыли на смену из их родины, он попрощался со своими друзьями и отплыл, захватив с собой немного вещей, зато везя большую сумму в золотых слитках. Чтобы тщательно и в деталях рассказать обо всем, пережитом им, и обо всех людях, которых он встретил, о найденных им священных книгах, посвящающих во всевозможные тайны, не хватит одного дня. Но выслушаем же то, что относится к сегодняшнему нашему обсуждению. Он провел много времени в Карфагене, раз уж Кронос получал столь высокое почтение в этой стране,[49] и открыл некие священные пергаменты, которые были тайно укрыты в безопасном месте, когда старый город разрушили,[50] и долгое время лежали в земле незамеченными. Из видимых богов[51] особенно нужно почитать Луну, и он увещевал меня к этому, ссылаясь на то, что она является владычицей жизни и смерти, находясь на границе с лугами Аида…»[52]

На этом заканчивается 26-я глава трактата Плутарха. Далее пришелец с Запада рассказывает о подземных богинях, о посмертной судьбе души, и Сулла, излагающий его речь, уже не возвращается к заморскому материку и острову Огигия.

Миф Плутарха давно привлек к себе внимание. Еще в XVI столетии его толковали Иоганн Кеплер и Абрахам Ортелий, причем «Великую сушу» считали ясным указанием на Североамериканский континент. В конце XIX — начале XX столетия была совершена попытка более четкой привязки к географической карте земель, о которых идет речь в мифе. В. Крист полагал, что сообщение Плутарха является свидетельством о посещении побережья Северной Америки греческими торговцами через Исландию, Гренландию и Баффинову землю. В таком случае с «заливом, не меньшим, чем Меотида» может быть отождествлен Гудзонов залив. Чуть позже Г. Майер утверждал, что указание на Карфаген совсем не случайно. По его мнению, источником для Плутарха стали «периллы» карфагенских моряков, доплывавших до Мексиканского залива. «Островом Кроноса», согласно Майеру, может быть названа Скандинавия, которая на ряде древних карт действительно изображается в виде острова.

И Крист, и Майер были подвергнуты жестокой критике. Действительно, их толкования Плутарха грешили общим недостатком — вольным обращением с приводимыми греческим автором сведениями. Взглянув на географическую карту, мы легко убедимся, что широта Каспийского моря, на котором лежит залив «Великой суши», не является широтой Мексиканского или Гудзонова заливов.[53] Гренландия и Исландия, при всей суровости их климата, еще могут претендовать на статус описываемых Плутархом островов, но уж никак не Баффинова земля. К тому же ни одна из перечисленных территорий не обладает тем мягким климатом, который свойственен «острову Кроноса».

Однако, раскритиковав Криста и Майера, историки выплеснули из ванны вместе с водой и дитя. Современная наука убеждена, что Плутарх всего лишь создал вариант «географического романа», источником которого стали кельтские и германские предания о священных северных островах, а также платоновский «миф об Атлантиде».

Давайте еще раз присмотримся к тому, что пишет Плутарх. На расстоянии пяти дней плавания от Британии к западу от нее лежит архипелаг из четырех островов. Они расположены на равном расстоянии друг от друга и являются как бы широким островным мостом, соединяющим территорию Британии с противолежащей сушей. Расстояние в пять дней пути — это от восьмисот до тысячи с небольшим километров (в зависимости от погоды, направления ветров, течений). Если добавить «пять тысяч стадий», то получается, что от «Великой суши» Британию отделяет порядка двух тысяч километров.[54]

Острова эти расположены не на одной широте. Те из них, на которые паломники попадают первыми, находятся где-то в районе Полярного круга, причем они омываемы одним из рукавов Гольфстрима, так как Плутарх нигде не говорит о холодном климате. Южный остров расположен в зоне умеренно теплых ветров и течений.

О необычности этого острова, «острова Кроноса», говорил и позднеримский поэт и географ Авиен:

«А дальше в море лежит остров; он богат травами и посвящен Сатурну. Столь неистовы его природные силы, что если кто, проплывая мимо, приблизится к нему, то море у острова взволнуется, сам он сотрясется, все воды вздымаются, глубоко содрогаясь,[55] в то время как остальная часть моря остается спокойной».

Плутарх, говоря о расстоянии до островов и «Великой суши», явно подсказывает нам, что они доступны для путешественника. Препятствием является не расстояние, а мутные воды морей, омывающих острова с запада, а также испытания-приключения, которые приходится претерпеть пилигримам, отправляющимся туда. Интересно, что «европеец» должен, по идее, был бы добраться до островов без труда. Но это кажется лишь при первом взгляде на карту Атлантики. Нельзя забывать о течениях! Благоприятное для тех, кто плывет с востока, течение (так называемое Северо-экваториальное) направляет путешественников в сторону более южных широт. Именно поэтому трансатлантические плавания времен XV–XVI веков выводили европейцев в район Карибского бассейна и к берегам Южной Америки. Севернее, по направлению к Британским островам, идет поток Гольфстрима, который препятствует прямому плаванию к побережью нынешних США и Канады.[56] Названные течения представляют собой своего рода кольцо (точнее — овал), причем его центр, являющийся одновременно «мертвой зоной», находится на западе — юго-западе от Азорских островов.

Следовательно, у Плутарха говорится о вполне правдоподобной ситуации, до настоящего момента наблюдающейся в Атлантическом океане: с острова Огигия в Европу попасть было легче, чем из Европы на Огигию.

Точнее, нужно сказать следующее: путь на священные острова, о которых повествует у Плутарха чужеземец, оказался кружным. Вначале предки греков, вместе с Гераклом, добрались до «Великой суши» и лишь затем — на архипелаг.

Очередная вольность «романиста» Плутарха?

Или же за этим сообщением кроется реальность?

Прежде всего, о каком из путешествий Геракла может идти речь? Античные греки и римляне считали, что Геракл — единственный из героев, который обошел весь мир. Если Плутарх принадлежал к сторонникам «континентальной» географической модели, то есть если он считал, что океан, омывающий ойкумену, охватывается, в свою очередь, сушей, то «его» Геракл должен был бы побывать и там.

Словам чужеземца могло бы соответствовать десятое странствие Геракла: похищение им знаменитых коров Гериона, царя полулегендарного царства Тартесс, расположенного на юго-западе Иберийского полуострова.[57] Сами коровы паслись на острове Эрифия, расположенном столь далеко в океане, что Геракл, как утверждает Аполлодор, достиг его лишь при помощи золотого челна, подаренного герою Гелиосом, богом Солнца.

Тартесс, государство, основанное около XI века до н. э., об истории которого до проникновения туда финикийских поселенцев нам неизвестно практически ничего, для греков был олицетворением легендарных земель, лежащих где-то далеко на западе. Неудивительно, что многие из «атлантологов» отождествляют Атлантиду с Тартессом, хотя ни географически, ни археологически, ни исторически это отождествление не выдерживает критики.

В случае предания, рассказанного Аполлодором в его «Мифологической библиотеке», «Тартесс» означает — «где-то далеко на западе». Царь Герион, охранявший своих коров, имел более чем странный вид: у него было три туловища, сросшихся в пояснице, три головы и шесть рук. Благодаря этому он мог справиться с любым из людей. Вызвав Геракла на поединок, Герион тем не менее погиб, ибо герой пронзил все его туловища одной стрелой.

Не являются ли три туловища Гериона напоминанием о трех вершинах гор Атлантиды? Или же число три имеет прямое отношение и к острову, на котором пасутся знаменитые коровы? Буквально его название (Эрифия) обозначает по-гречески «красный», что может быть связано с местоположением острова — там, где солнце заходит за горизонт, там, где мы видим вечернюю зарю (!).[58] Однако так же зовут, согласно Аполлодору, одну из трех сестер-«гесперид» («вечерних» или, что то же самое, «западных»), дочерей древнейшей богини Никты (Ночи) — Эгла, Гесперетуза и Эрифия. Они живут в саду на дальнем западе, охраняя яблоки вечной молодости. Целью следующего, одиннадцатого странствия Геракла (и вновь на запад, к краю земли!) стали именно эти яблоки.

Об островах Гесперид говорил античный писатель Помпоний Мела (I в. н. э.), который в 10-й главе своего сочинения «О положении земли» упоминает о них следующим образом: «Против выжженной солнцем части побережья лежат острова, принадлежавшие, по рассказам, Гесперидам».

«Выжженная часть побережья» — берег к югу от Марокко, хотя, возможно, Мела имеет в виду все западные склоны Атласа (он особенно не заботился о точности географических описаний). Острова Гесперид упоминал и Плиний Старший.

Греческая мифология, правда, помещала «сад Гесперид» на северо-западе Африки, у подножия Атласа, однако причиной этого, вероятно, стало более позднее предание о том, что Геракл, дабы одолеть Атланта, показал ему голову Горгоны и превратил в гору Атлас. Если это предание действительно не является всего лишь сказкой о происхождении названия крупнейшей горы в известной грекам части Африки, то первоначально Геспериды могли быть связаны с чудесным архипелагом (или землей), находящимся где-то на западе, за Гибралтарским проливом.

К Атласу-Атланту, между прочим, имеет прямое отношение и гомеровский остров Огигия! Среди вероятных родителей нимфы Калипсо, жившей на нем, античные мифологи называют Атланта!

Можно сделать вывод, что все эти предания говорят об одном — о землях, лежащих в Атлантике, на которых побывали Геракл и, судя по Плутарху, его спутники. Несмотря на то что в рассказе Аполлодора речь идет о путешествии героя в одиночку на челне Гелиоса, мы знаем, что «постфактум» античные мифологи всегда наделяли его спутниками. Так что за десятым и одиннадцатым подвигами Геракла могла стоять память о странствиях к противолежащим берегам океана.

Согласно Аполлодору, по пути на остров Эрифия Геракл установил на берегах Гибралтарского пролива две каменные стелы — «Геракловы столпы», которые являются границами Африки и Европы. Однако они являются границами и средиземноморского мира — «ойкумены» ранних греков. За их пределами лежит другой мир, в котором смог побывать лишь один герой — Геракл…

Или Мелькарт?

Вспомним, Сулла ведет повествование от лица чужестранца, который надолго остановился именно в Карфагене, где ему удалось раскопать некие пергаменты, и т. д. В рассказе Плутарха Карфаген появляется неслучайно. Мы уже знаем, что именно финикийцы и их преемники карфагеняне совершали регулярные плавания в Атлантике. Мелькарт, бог-владыка знаменитого города Тира, являлся также покровителем мореплавания и путешествий. Греки с присущей им непринужденностью отождествили своего героя-полубога Геракла с богом Мелькартом, но позже это отождествление приняли и карфагеняне! Геракловы столпы именовались также Столпами Мелькарта, и их создатель был именно тем существом, которое далее всего проникло на запад.

Обратим внимание на еще одно проявление «финикийского следа» в рассказе Плутарха. Название «Огигия», видимо, означало «Древняя».[59] Но Огигом, по одной из версий происхождения Фив (греческих, а не египетских), звали отца Кадма, основателя этого города. Между тем Фивы, несмотря на свое географическое местоположение (в Средней Греции), считались самым «восточным» из всех греческих городов. Кадм явился в Грецию из Финикии, ему приписывалось создание греческого алфавита (действительно возникшего из финикийского письма), археологически зафиксированы древние связи с финикийскими городами именно этого района Греции. Даже во время греко-персидских войн Фивы выступили в союзе с Ксерксом и сражались против эллинского ополчения. Не является ли «Огигия» финикийским названием?

Но тогда можно говорить о «доисторических» (с точки зрения греков, для которых все, что происходило до Троянской войны, имело легендарный характер) путешествиях финикийцев и об «исторических» путешествиях карфагенян на запад, во время которых, плывя на запад, они, благодаря Северо-экваториальному течению, склонялись к юго-западу и достигали огромного залива — Мексиканского! Именно их потомки могли оставить «семитические черты», которые неожиданно встречаются в изображениях некоторых мезоамериканских культур. Эти же поселенцы могли совершать и обратные трансатлантические путешествия, будучи выносимы Гольфстримом на острова архипелага, изображенного Плутархом и являвшегося остатками земель Атлантиды. Их плавание сдерживали мелкие, илистые от недавно опустившейся земли воды, и уже поэтому такие паломничества являлись испытанием.

Зато от Огигии, находившейся, разумеется, на совершенно иной широте, чем Мексиканский залив, однако к западу от Британских островов, некоторые из паломников могли возвращаться на свою «историческую родину». Таким образом, указание Плутарха на «широту Каспийского залива» нас не должно смущать. Повторяю: Геракл/Мелькарт или реальные финикийские путешественники оказывались на юго-западе (в Мезоамерике), плывя на запад. Точно так же они оказывались на северо-востоке (в Британии), плывя на восток. Плутарх не занимается выяснением широты земель, о которых рассказывает, зато он точен с точки зрения направления, в котором могли совершаться трансатлантические плавания. Примером такого отношения к географии могут быть римские «дорожники», в частности — знаменитые Певтингеровы таблицы, где ориентация по сторонам света принесена в жертву направлению движения (прямо, направо или налево) и продолжительности пути.

Остается одно «тонкое место» — расстояния, которые указывает Плутарх. Мексиканский залив удален от Британии куда дальше, чем сообщает нам Плутарх. Но, быть может, в данном случае и не следует ожидать от Суллы точных сведений? Во-первых, речь идет именно о возможности совершить такое путешествие. Во-вторых, «пять тысяч стадий от Огигии» в реальности оказываются для путешественников с Великой суши крайне длительным и тяжелым испытанием — едва ли паломники, оказавшиеся в «илистых водах», могли определить точную протяженность пути…

<p>Финикийские монеты на острове Корву

Сохранились признанные даже критически настроенным научным миром свидетельства о том, что финикийские моряки совершали плавания по Атлантическому океану и совсем не испытывали комплексов по поводу его просторов. Одно из них связано с именем шведского ученого Иоганна Подолина, сообщавшего о своей беседе с испанским нумизматом Энрике Флоресом. Последний рассказал Подолину о том, каким образом в его руки попали редчайшие карфагенские монеты. Вот этот текст:[60]

«В ноябре месяце 1749 года, после нескольких дней шторма, морем была размыта часть фундамента одного разрушенного каменного строения, стоявшего на берегу острова Корву.[61] При этом был обнаружен глиняный сосуд, в котором оказалось множество монет. Вместе с сосудом они были принесены в монастырь, где монеты были розданы собравшимся любопытным жителям острова. Часть этих монет была послана в Лиссабон, а оттуда позднее патеру Флоресу в Мадрид.

Каково общее количество монет, обнаруженных в сосуде, а также сколько из них было послано в Лиссабон — неизвестно. В Мадрид попало девять штук, а именно, две карфагенские золотые монеты, пять карфагенских медных монет, две киренские монеты из того же металла.

Патер Флорес подарил мне эти монеты во время моего посещения Мадрида в 1761 году и рассказал, что вся находка состояла из монет того же сорта, что эти девять, и что эти монеты были отобраны как лучше сохранившиеся. Что монеты частично карфагенского происхождения, частично из Киренаики — это безусловно. Они не являются особо редкими, за исключением двух золотых.

Живительно, однако, то, в каком месте они были найдены. Известно, что Азорские острова были впервые открыты португальцами во времена Альфонса V. Нет никаких оснований предполагать, что кто-либо закопал там эти монеты в более позднее время. Следовательно, они должны были попасть туда с какими-либо пуническими кораблями. Я не решаюсь, однако, утверждать, что эти корабли попали туда преднамеренно. Их могла с таким же успехом отнести туда буря.

Карфаген и некоторые мавританские города посылали свои корабли через Гибралтарский пролив. Известна экспедиция Ганнона к западному побережью Африки. Один из таких кораблей мог быть отнесен постоянным восточным ветром к острову Корву. Фариа говорит в своей «Истории Португалии», что португальцы, которые первыми прибыли на эту землю, нашли на горе конную статую, указывавшую правой рукой на запад. Статуя стояла якобы на каменном пьедестале, который весь был испещрен неизвестными буквами. Этот памятник был разрушен, что представляется большой потерей. Причиной разрушения была слепая ярость, ибо предполагали, что то была статуя языческого идола. Статуя подтверждает мое мнение, что острова посещались карфагенянами и финикиянами не только случайно или в результате того, что буря относила туда их корабли; видимо, они там прочно обосновались. Нельзя ведь предположить, что корабль, посланный с разведывательными целями, имел на борту упомянутый памятник. Следует скорее заключить, что финикияне отправились туда на одном или на нескольких кораблях, совершили одно или несколько путешествий, что им понравилась эта земля и они поселились там, основав колонию… Возможно также, что карфагеняне, известные своей предприимчивостью в торговле и мореплавании, с этого острова организовали экспедицию на запад и что статуя, указывающая на запад, связана с этой экспедицией. Возможно, что бури, землетрясения и извержения вулканов вызвали большие разрушения на этом острове и явились причиной того, что жители покинули его…»

Ученый мир признает, что находка на Азорах карфагенских монет является свидетельством посещения этих мест пунами (карфагенянами). Однако у современных исследователей вызывает сомнения история о статуе и о процветающей колонии на островах.

Однако, на мой взгляд, тот факт, что монеты были обнаружены в глиняном сосуде, — несомненное доказательство регулярных посещений карфагенянами Азор! Давайте рассуждать последовательно. Как рассказывает Подолин, обнаружили клад в фундаменте некоего старинного здания, то есть горшок когда-то был закопан на месте, где затем португальцы возвели свои постройки. Однако путешественники, случайно прибитые к берегам Корву, едва ли стали бы делать подобного рода тайники. Их стремлением было бы вернуться на родину или, в случае кораблекрушения, устраиваться на острове — но не прятать монеты!

Известно, что клады монет обнаруживают либо в захоронениях вождей или просто значительных людей древности, либо на пересечениях торговых путей (именно этим вызвано обилие серебряных арабских монет в таких «диких» даже с точки зрения Средневековья районах, как среднее и верхнее течение Волги: здесь проходили важнейшие торговые пути). Причиной появления кладов могла быть и внешняя угроза: грабители, завоеватели. Но, так или иначе, монеты в горшках закапывали лишь там, где люди обитали (или бывали) регулярно!

Отсюда не может не следовать, что на Азорах существовала карфагенская колония или, по крайней мере, стоянка для судов. Но зачем был нужен карфагенянам этот форпост, расположенный посреди Атлантики? Азорские острова с их скудными (в настоящий момент) природными ресурсами и относительно суровыми условиями едва ли могли привлечь практичных мореплавателей-пунов. Остается три возможных объяснения этого клада. Или в древности ситуация на Азорах было иной, чем сейчас, или неподалеку от Азор находились остатки Атлантиды — те легендарные острова изобилия, о которых особенно много будет говориться в Средние века, или же с Азор карфагенские корабли отправлялись дальше — в Мезоамерику!

Особого рассмотрения требует сообщение о конной статуе, разрушенной португальцами.[62] Обратите внимание: ни Подолин, ни, вероятно, Флорес не сомневались в рассказе историка Фариа. Именно история о разрушении статуи стала для шведского ученого поводом для рассуждений о характере и судьбе карфагенской колонии. Вообще, в Средние века очень многие географические работы и карты упоминают о подобной статуе, находящейся где-то на западе, на рубеже известных земель. Как полагали, она имела задачей предупредить об опасностях дальнейшего плавания по Атлантике (в одной арабской рукописи, например, утверждается, что статуя грозит путешественнику смертью в песках, среди которых тот оказывается, заплыв в океан слишком далеко[63]). Подобные упоминания встречаются вплоть до начала эры великих открытий. Отметим хотя бы карту Пицигано, составленную в 1367 году, где к северо-западу от Пиренейского полуострова изображен Геракл, предостерегающе поднявший руку. Разночтение в трактовке этой статуи (предостерегает путешественников или, наоборот, направляет) пугать не должно. Все зависит от тех установок, с которыми создатель карты или географического описания упоминал о ней. Поскольку очень многие в Средние века боялись Атлантики, Геракл превратился в стража западной стороны горизонта.

Как и в ряде других случаев, рассказы о статуе вызывают «здоровый скептицизм» у историков, напоминая им «байки» о стене, защищающей восточные народы от Гога и Магога, и тому подобное. Доказательством, что подобного сооружения вообще не существовало, для них является тот факт, что более поздние путешественники не обнаружили ее.

А может быть, все-таки обнаружили? И сообщение Фариа является свидетельством о ее горькой судьбе? Уничтожение в Афганистане колоссальной статуи Будды, свидетелями которого все мы были, тоже может породить у историков XXV столетия скептические усмешки — если они, к примеру, станут еще более язвительно относиться к сообщениям средств массовой информации рубежа тысячелетий, чем мы с вами. Можно даже предположить, какова будет аргументация гиперкритически настроенных авторов, которые постараются доказать, что достоверных свидетельств о существовании в древней Центральной Азии буддизма наука XXV века предоставить не может, а значит, и статуи не было!

Исчезновение рассказов об изображении Геракла может быть связано не с тем, что европейцы наконец-то преодолели страх перед западным океаном, поняли, что на самом деле бояться нечего, и нигде не обнаружили мистического колосса, а с тем, что португальцы попросту его уничтожили!

Подтверждение гипотезы Подолина можно обнаружить в пятой книге обширной «Исторической библиотеки», принадлежащей перу замечательного греко-римского историка I века до н. э. Диодора Сицилийского:[64]

«Ближе к Африке в просторах Океана на запад от Ливии лежит превеликий остров. Земля на нем плодородна, хотя и гориста. Ее орошают судоходные реки. Рощи там изобилуют различными деревьями, а бесчисленные сады полны плодов…

В гористой части страны полно лесов, в которых встречаются самые разные плодовые деревья. На острове масса родников, воды которых не только утоляют жажду, но и укрепляют здоровье. Для охоты там имеется в изобилии всякого рода звери, наличие которых делает пиры веселыми и богатыми. Омывающее остров море полно рыбой… а климат очень благодатен.

Прежде остров этот из-за отдаленности от прочего света был неизвестен. Открыли его случайно. Финикийские купцы еще в древности плавали по морям. Поэтому они основывали свои поселения не только в Ливии, но и на западе от Европы. Поскольку удача сопутствовала им, они отправились и за Геракловы столпы, в море, которое они назвали Океаном. А прежде вблизи Столпов, возле пролива, на полуострове в Европе построили город Гадес, в котором возвели великолепный храм в честь Геракла (Мелькрата), где по финикийскому обычаю совершали жертвоприношения. Храм этот, как и раньше, считается местом священным, так что даже знатные римляне, прежде чем начинать важные дела, давали здесь обеты и после благополучного исхода своих предприятий исполняли их. Однажды финикийцы, уже зная пространства за Столпами и проплывая мимо Африки, были занесены бурей далеко в Океан и пристали к тому острову. Разузнав о благополучии этого края, они поведали о нем и другим. Поэтому даже тирренцы,[65] являясь прекрасными мореходами, собирались обосноваться там же. Но им воспрепятствовали в этом карфагеняне…»

Понятно, что речь идет не об Атлантиде. Однако описание острова, обнаруженного финикийскими мореплавателями, никак не напоминает Азоры — в их современном виде. Может быть, Диодор имеет в виду Канарские острова? Но и здесь возникает вопрос: отчего этот историк пишет об острове, а не об островах?

Предположения Иоганна Подолина о карфагенской колонии имеют основания еще и потому, что карфагеняне действительно вели активную колонизацию Атлантики.

<p>Путешествие Ганнона

Вот что рассказано в так называемом «Перипле Ганнона»:

«Отчалив и выехав за Столпы, мы плыли два дня и потом основали первый город, который назвали Фимиатирием; при нем была большая равнина. Затем, направившись к западу, прибыли к Солоенту, ливийскому мысу, покрытому густым лесом. Здесь, основав храм Посейдону, снова двинулись на восток на полдня пути, пока не пришли к озеру, расположенному недалеко от моря и наполненному многочисленным и высоким тростником. Были тут и слоны и много других животных, которые паслись. Мы поплыли вдоль озера на день пути и населили приморские города, называемые Карпконтих, Гитта, Акра, Мелитта и Арамвий. Отплыв отсюда, мы прибыли к большой реке Ликсу, текущей из Ливии. У нее ликситские номады пасли стада; у них мы пробыли некоторое время как друзья. За этими живут негостеприимные эфиопы, населяющие землю, полную зверей и перерезанную большими горами, из которых, как говорят, вытекает Лике; у гор же живут люди разнообразных типов, называемые Троглодитами: ликситы говорят, что они в беге быстрее лошадей. Взяв у ликситов переводчиков, мы поплыли вдоль пустыни на два дня к югу, а затем на день к востоку. Там нашли мы внутри залива небольшой остров, пяти стадий в окружности. Его мы заселили, назвав Керной. Мы заключили, что он лежит соответственно Карфагену: путь от Карфагена до Столпов равняется пути от них до Керны. Отсюда, проплыв мимо большой реки по имени Хрет, мы прибыли к озеру, на котором было три острова, больших Керны. Отойдя от них на день пути, мы прибыли к концу озера, над которым высились громадные горы, полные диких людей, одетых в звериные шкуры; бросая камни, они отгоняли нас, препятствуя высадиться. Плывя отсюда, мы прибыли к другой реке, большой и широкой, полной крокодилов и гиппопотамов. Вернувшись отсюда, снова прибыли в Керну. Отсюда поплыли на юг и через 12 дней прошли мимо земли, которая была вся заселена эфиопами, бежавшими от нас и не ожидавшими нас. Язык их оказался непонятен и для бывших с нами ликситов. В последний день причалили к большим лесистым горам. Стволы деревьев были разнообразны и душисты. Проплыв мимо них два дня, мы очутились в неизмеримом морском заливе, на обоих берегах которого была равнина. Отсюда ночью мы заметили по всем направлениям с промежутками сверкающие огни, то больше, то меньше. Запасшись водой, плыли дальше пять дней вдоль земли, пока не прибыли в большой залив, который, по словам переводчика, называют Южным Рогом. В нем оказался большой остров, а на острове — соленое озеро, а на озере — другой остров. Сюда мы причалили, но целый день ничего не видали, кроме леса, а ночью много зажженных огней; слышали звук флейт, кимвалов и тимпанов и сильные крики. Нами овладел страх, и прорицатели велели оставить остров. Поспешно отплыв, мы прошли мимо знойной страны, полной благовоний. Из нее громадные огненные потоки вливались в море. Страна недоступна вследствие жара. Поспешно мы отплыли оттуда в страхе. Носились мы четыре дня и ночью увидали землю, полную пламени. В средине был весьма высокий огонь, больший, чем другие; казалось, что он касался звезд. Днем это оказалось высочайшей горой, называемой „Феон Охема“ (греч. «Колесница богов»). Чрез три дня, проплыв пламенные потоки, мы прибыли в залив, называемый Южным Рогом. В глубине залива находился остров, полный диких людей. Более многочисленны были женщины, с телами, покрытыми шерстью; переводчики назвали их гориллами. Мужчин мы преследовали, но не могли поймать — они все убежали, цепляясь за скалы и защищаясь камнями. Трех женщин мы захватили, но они, кусаясь и царапаясь, не захотели следовать за теми, кто их вел. Убив пленниц, мы сняли с них шкуры и привезли их в Карфаген. Дальше мы не плавали: у нас не хватало припасов».

Описание путешествия Ганнона — одна из самых ярких страниц в истории географических открытий древнего мира — известно нам лишь благодаря рукописи X века, однако краткие упоминания о нем можно найти у таких мэтров античной науки, как Арриан (в его «Индии») и Плиний Старший («Естественная история»). Путешествие это было совершено во времена расцвета колониальной карфагенской державы, за столетия до разрушительных войн с Римом и, видимо, еще до того, как греки из Массилии (Марселя) и Сиракуз стали серьезными торговыми и военными соперниками пунов. В XX столетии путешествие Ганнона стали относить к десятилетиям перед битвой близ Гимеры (480 г. до н. э.), когда греческому сиракузскому тирану Гелону удалось разгромить огромное карфагенское ополчение, перебив несколько десятков тысяч пунов (в античных источниках называется умопомрачительная цифра в 300 000 человек). Ганнон совершил путешествие в ту эпоху, когда Карфаген еще «распирало» от избыточного населения — ничем иным не объяснить цифру в 30 000 мужчин и женщин, которые участвовали в этой экспедиции.[66]

Цель путешествия Ганнона — основание колоний Карфагена за Геракловыми столпами — показывает, что пуны имели неплохое представление об Атлантике и об экономических перспективах таких колоний. Ни греки, на финикийцы, ни карфагеняне не создавали новых городов в совершенно неизвестных им регионах. «Пойти туда, не знаю куда» могли бы только политические эмигранты, но нет сомнений, что экспедиция Ганнона являлась проектом, поддержанным карфагенским правительством.

Где побывал Ганнон?

Современные ученые считают, что он плыл вдоль ливийского (то есть африканского) берега на юг, затем, как сообщает Арриан, повернул на восток и вошел в Гвинейский залив. Именно там он встретил странные острова с солеными озерами, гору под названием «Колесница богов», «людей-горилл».

Однако для нас небезынтересно уже начало его пути. Основав на северо-западном и западном побережье современного Марокко несколько торгово-земледельческих поселений, он зазимовал на о. Керн. Где находился этот остров? Его пытались искать близ побережья Марокко, однако Ганнон дает ясное указание, что он находился на таком же расстоянии от Столпов, на каком от них лежит Карфаген. Следовательно, мы должны искать его южнее — либо близ побережья Западной Сахары (именно здесь географически находится точка, удаленная от Столпов на то же расстояние, что и Карфаген), либо же значительно южнее, так как вскоре после отплытия с Керна карфагеняне увидели большую реку, называвшуюся Хрет, а вслед за ней — озеро. Под это описание может подходить лишь район впадения в Атлантический океан реки Сенегал, наносы которой образуют длинную косу, простирающуюся на десятки километров с севера на юг. Поскольку береговая линия меняется с течением времени, во времена Ганнона за косой, быть может, существовало несколько крупных островных массивов, — поэтому карфагенский мореплаватель и говорил об озере с островами.

0|1|2|3|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua