Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Александр Михайлович Кондратов Загадка сфинкса

0|1|

<p>Александр Михайлович Кондратов <p>Загадка сфинкса <p>(150 лет египтологии)

В 1972 году мировая общественность торжественно отмечает 150-летие египтологии. Полтора века прошло с тех пор, как родилась эта наука. Днем рождения справедливо считается тот день, когда впервые, после многовекового молчания, «заговорили» иероглифические письмена Египта.

Сфинкс — символ Древнего Египта. Самой сокровенной и трудной загадкой цивилизации страны пирамид считались иероглифические письмена, покрывающие гигантские статуи из камня и хрупкие папирусы, стены храмов и саркофагов, печати и стены пирамид. Неимоверных усилий потребовала расшифровка египетских письмен. И после того как она удалась, ученые смогли проникнуть в святая святых египетской культуры, прочитать договоры и списки фараонов, хозяйственные документы и поэтические произведения, сказки и мифы, узнать о мировоззрении, математике, астрономии, медицине, литературе, экономике древних жителей долины Нила. Интерес к египетской культуре проявляли уже во времена античности, он сохранялся в эпоху Средневековья и с особой силой разгорелся в Новое время. Однако подлинная наука — египтология — родилась лишь после того, как гениальному французскому ученому Франсуа Шампольону в 1822 году удалось найти ключ к письменам-иероглифам.

Шампольон развеял тайну египетских письмен и языка. Но по сей день продолжается их изучение: переводятся и комментируются тексты, выявляется структура языка и особенности фонетики, уточняется значение отдельных иероглифов. Несмотря на то что египтология является старой научной дисциплиной, в ней еще много спорного, неоткрытого, загадочного… О том, как удалось разгадать главную загадку сфинкса, расшифровать египетские письмена, о подвиге Шампольона, о трудах его последователей и будет наш рассказ.

<p>Глава I <p>Таинственные иероглифы

«Стоит столб дивный из единого камня иссечен, четверогранен, в высоту будет сажен двенадцать, а на нем письма вырезаны кругом от низа и до верха, неведомо какие: сабли, луки, рыбы, головы человечьи, руки, ноги, топорки… сказывают, будто некоторая мудрость учинена». («Хождение» Арсения Суханова, 1651 год)

Древние греки были народом любознательным. Немудрено, что их внимание с давних пор привлекали гигантские пирамиды Египта, колоссальный сфинкс, высеченный из скалы, гигантские статуи и, наконец, рисуночные знаки, изображавшие людей, животных, растения, небесные светила, домашнюю утварь, орудия, инструменты, здания и странные фантастические существа, полулюдей-полузверей. Эти знаки уже в эпоху античности нарекли иероглифами — священными письменами.

Чужими языками греки не интересовались, считая их варварскими, а иероглифы столь резко отличались от привычных грекам букв, что в эпоху античности прочно сложилось мнение: письмена эти «непосвященным» не могут быть известны, скрывают же они тайны египетских жрецов, которые «обладали большими сведениями в науке о небесных явлениях», но поскольку они «были люди скрытные и не склонные передавать свои знания другим», «варвары скрыли большую часть своих знаний» посредством загадочных письмен. Например, у Апулея говорится, что «чудные письмена египетские» скрывают «в коротких словах весь смысл и все содержание священных таинств и молитв; из них одни изображены в виде различных зверей, другие составляют из себя неразрешимый узел, иные совсем круглые, наподобие колеса, иные развиты различным образом; и сие единственно, дабы непосвященные, будучи любопытны, не могли ничего понять в сиих книгах».

Подобного же взгляда придерживались и другие античные авторы. Подтверждением ему, казалось, служил объемистый трактат в двух томах, написанный египетским жрецом Гораполлоном в IV веке н. э. В нем давалось объяснение многим десяткам иероглифов, которые, по словам Гораполлона, египтяне не читали, как читаем мы буквы или знаки в слогах, а «толковали», причем, как правило, это толкование было символическим: догадаться о значения иероглифа по его внешнему виду невозможно. Например, иероглиф, изображающий зайца, следовало читать не как «заяц», а как «открывание», ибо «это животное всегда держит глаза открытыми». Иероглиф, изображающий гуся, читается, как «сын», ибо «эта птица является самой чадолюбивой». Чтобы передать понятие «год», египтяне, согласно Гораполлону, «рисуют пальму из-за того, что дерево это единственное из всех, которое рождает одну ветку с восходом луны, так что в 12 пальмовых ветвях укладывается год».

Вот еще несколько толкований иероглифов, данных Гораполлоном.

«Желая изобразить человека, равным образом справедливого по отношению ко всем, они рисуют перо страуса, ведь это животное имеет перья со всех сторон равные в отличие от перьев других птиц».

«Изображая немоту, они пишут число 1095, каковое есть утроенное время года, ввиду того что год состоит из 365 дней; ребенка, не научившегося говорить в это время, они считают лишенным дара речи».

Подобные туманные и символические объяснения вполне отвечали тому духу таинственности, который окутывал Египет в сознании людей античности, а затем Средневековья, Возрождения и даже Нового времени. Как отметил академик В. В. Струве, «жрец Гораполлон из Нилополиса создал вокруг египетского иероглифического письма плотную завесу мистицизма». И всякий, кто пытался проникнуть в тайну египетских письмен, считал твердо установленным фактом: иероглифы нельзя читать, можно лишь толковать смысл изображения. Именно таким путем пошел в XVII веке живший в Риме ученый — иезуит Афанасий Кирхер. В Риме и по сей день на некоторых площадях возвышаются египетские обелиски, покрытые иероглифами. Они были некогда вывезены из Египта завоевателями-римлянами, затем преданы забвению, а в эпоху Возрождения, по приказанию пап, воздвигнуты на площадях «во славу непобедимого креста» — их верхушки были украшены крестом и папским гербом.

Афанасий Кирхер выпустил обширный труд, посвященный переводу египетских надписей и толкованию отдельных иероглифов. Как выяснилось позже, все эти толкования и переводы были плодом фантазии, перед которой бледнели самые глубокомысленные объяснения жреца Гораполлона. Так, царский титул «автократор» был прочтен им фразой: «Осирис — создатель плодородия и всей растительности, производящую силу которого низводит с небес в свое царство святой Мофта»; слова «Осирис говорит» — как «Возвращение к жизни всех вещей после победы над Тифоном, влажность природы благодаря бдительности Анубиса», а группу иероглифов, передающую имя «Цезарь Домициан Август», Кирхер объяснил настолько мудреной и путаной фразой на-латыни, что, говоря словами Шампольона, ее трудно и перевести «из боязни не уловить мысли Кирхера, если предположить, что он сам вкладывал в них (то есть в свои слова) таковую».

Расшифровки иероглифов труды Кирхера не дали. Зато мы можем ныне расшифровать сами работы Кирхера, показать, откуда он взял значения знаков. Например, иероглиф, изображавший глаз (и в действительности читавшийся как существительное «глаз» или глагол «делать»), Кирхер читал «бдительность Анубиса»; знак, символически изображавший воду (читавшийся «и»), был прочитан «влажность природы» и т. п. Словом, везде у Кирхера мы видим не собственно чтение знаков, а их толкование в виде отдельных слов и целых фраз. И все-таки Кирхер внес существенный вклад в расшифровку иероглифов, — только не своими «переводами», а указанием на то, что лишь коптский язык поможет проникнуть в тайну древних письмен страны пирамид.

Слово «копт» происходит из арабского «кубт», что означает «египтяне». Так стали называть жителей долины Нила арабы-мусульмане, завоевав Египет. А так как население страны еще в первые века нашей эры сменило древних богов на христианского, то «кубт» означало и «египтянин» и «египтянин-христианин». Постепенно египтяне принимали ислам и переходили на арабский язык. Однако египетские христиане сохраняли не только религию, но и древний — коптский — язык, потомок древнеегипетского. Правда, сфера его употребления неуклонно сужалась, пока он не остался лишь в богослужении. Современные копты, то есть египтяне-христиане, изъясняются по-арабски, и только священники понимают тексты, написанные по-коптски.

Афанасий Кирхер первым понял, что коптский язык является ключом к языку древних иероглифов. И он, по существу, был первым коптологом, зачинателем изучения коптского языка в Европе. Кирхер издает (вернее — переводит с арабского и коптского) грамматику и словарь коптов, затем появляются труды других европейских филологов, посвященные коптскому языку, которые сыграли большую роль в дешифровке иероглифов Египта. Но это было позднее, уже во времена Шампольона. А в XVII и XVIII веках труды Кирхера не прояснили, а лишь покрыли еще большей таинственностью загадку сфинкса.

Кирхер озаглавил одну из своих книг «Египетский Эдип», прозрачно намекая читателю, что ее автор и является Эдипом, наконец-то разгадавшим тайну иероглифов. Вслед за ним появляются новые «Эдипы», которые к «тайнам египетским» добавляют еще и «тайны коптские». Знаменитый авантюрист и фокусник, известный под псевдонимом «граф Калиостро», выдает себя за «Великого Копта», который-де посвящен во всей тайны древних жрецов. Граф Сен-Жермен, личность в XVIII веке не менее известная, утверждает, что он вообще является… современником древних египтян, ибо лет ему от роду около двух тысяч. Француз де Гинь полагает, что «древние китайские письмена должны дать нам истолкование памятников Египта», ибо египтяне и китайцы — это один народ, а посему «древний китайский словарь становится для нас египетским словарем».

Появляются гипотезы (вплоть до XIX века) о том, что религия египтян — это древняя иудейская религия, а «еврейский язык был тем языком, на котором говорили в Египте в ту эпоху, когда под предводительством Моисея евреи покинули эту страну после четырехсотлетнего в ней пребывания». И вот в иероглифических надписях начинают отыскивать псалмы Давида и главы из Библии, причем рисуночные знаки трактуются как буквы, передающие слова еврейского языка.

Выходят в свет труды, где утверждается, будто письмена Египта вообще нельзя прочесть, ибо иероглифы — это всего лишь «многочисленные эмблемы, относящиеся исключительно к астрономии, календарю и земледельческим работам», и даже просто орнамент, который египетские жрецы выдавали доверчивым грекам за письмена, им одним доступные. Немецкий профессор Самуэль Симон Витте посчитал и пирамиды, и обелиски Египта… результатом вулканических извержений; надписи же на них — это плод работы особых улиток-квмнеточцев!

Не следует, однако, считать работы ученых XVII и XVIII веков сплошной фантастикой и бредом. Даже в труде Гораполлона содержалось рациональное зерно, многие знаки, приведенные в нем, читаются правильно. Например, иероглиф, изображающий гуся, и в самом деле читается как слово «сын» (но, разумеется, не потому, что «гусь — самая чадолюбивая птица», а просто в силу сходства звучания этих слов в египетском языке). Де Гинь, несмотря на все фантазии о китайцах и египтянах, верно определил значение овальных рамок (картушей), окружающих некоторые группы иероглифов, — они служили для выделения имен фараонов. К этому же выводу пришел и датский ученый Соэга.

Словом, в работах ученых, предшествовавших подлинной дешифровке письмен Египта, можно найти верные и интересные мысли, наблюдения, выводы. Но они терялись среди произвольных, основанных только на голой «идее» построений (вроде родства египтян и китайцев) в необузданном фантазерстве. Во-первых, потому, что и уровень знаний в XVII–XVIII веках был невысок: по сути дела, в ту эпоху нельзя говорить ни о лингвистике, ни об археологии, ни об истории как о настоящих науках — они родились позднее, в XIX веке. А во-вторых, исследователи не имели «точки опоры»: египетских текстов (или хотя бы одного текста), которые сопровождались бы параллельным текстом, написанным на известном языке известными письменами (так называемая билингва — двуязычная надпись). И лишь на рубеже XVIII и XIX столетия посчастливилось найти эту «точку опоры».

В середине июля 1799 года, во время военной экспедиции Наполеона в Египет, на левом берегу западного (Розеттского) рукава Нила была обнаружена черная базальтовая плита, покрытая письменами. Это был ставший знаменитым «Розеттский камень», на котором, образно говоря, выросло стройное здание египтологии, возведенное в течение прошлого и нынешнего веков. Вот как описан он в официальном донесении, посланном военными властями в Каир (камень был найден во время земляных работ по сооружению форта):

«Верхняя надпись, значительная часть которой отломана, содержит четырнадцать строк иероглифов, фигуры которых, размером в 6 линий, расположены слева направо, следуя не общему для восточных языков направлению, а направлению наших европейских языков.

Вторая надпись, под иероглифической частью, наиболее полная. Она состоит из 32 строк алфавитных письмен, которые следуют в обратном направлении по отношению к верхней надписи, и характер ее не известен.

Третья часть, расположенная непосредственно под двумя предшествующими, является греческой надписью, выполненной архаическими буквами. Она содержит 54 строки, последние из которых лишены большей или меньшей своей части вследствие того, что от одного из нижних углов отломан треугольный кусок».

Уже из текста этого первого сообщения, сделанного офицерами армии Наполеона, видно, что его авторы поняли огромное значение находки. Все три надписи на камне передают одно и то же содержание, причем последняя, нижняя, сделана греческими буквами на греческом языке. А это означает, что, опираясь на известный текст, можно попытаться найти ключ к двум другим текстам, написанным письменами неизвестными, в том числе и египетскими иероглифами. Недаром французский генерал Мену тотчас же приказал перевести греческий текст, начертанный на камне, а выходивший в Египте журнал «Вестник Египта» высказал надежду, что Розеттский камень «наконец даст ключ» к иероглифическим письменам.

«Средний текст» Розеттского камня оказался выполнен не сирийским письмом, как это предполагали на первых порах, а разновидностью письма египетского, ныне называемого демотическим. В греческом тексте говорилось, что надпись высечена на камне «священными, народными и эллинскими буквами». С давних пор иероглифы именовались античными авторами «священными письменами»; значит «народным» было демотическое письмо. Так как средняя часть камня была наименее повреждена, а знаки ее очертаниями походили на восточные письмена, исследователи различных стран прежде всего занялись демотическим текстом. Наибольшего успеха достигают француз Сильвестр де-Саси и швед Иоганн Давид Окерблад.

В греческом тексте Розеттского камня встречаются собственные имена (Птолемей и другие). Значит, эти имена должны быть и в демотическом, и в иероглифическом тексте — ведь содержание всех трех текстов одинаково. Чтобы отыскать их в демотическом тексте, де-Саси вооружился… циркулем. С его помощью он установил пропорцию между 54 строками греческого текста и 32 строками демотического, а затем нашел соответствия — места в строках — имен в греческой и демотической записи. Когда были найдены имена, вслед за этим удалось разложить их на отдельные знаки и звуки, то есть определить чтение алфавита, с помощью которого в демотическом тексте записывались имена Птолемей, Александр и другие.

Окерблад продолжил изыскания де-Саси. Он отыскал не только имена, но и дал прочтение нескольких египетских слов. «Точкой опоры» при этом ему служили, с одной стороны, коптские слова, а с другой — алфавитные знаки, служившие для передачи собственных имен.

Однако иероглифическая часть надписи оставалась тайной за семью печатями. Де-Саси пришел к выводу, что «успех подобного рода изысканий является скорее результатом счастливого стечения обстоятельств, чем следствием упорной работы, которая иной раз заставляет принимать иллюзию за действительность». Подобный вывод, естественно, вдохновил новых «Эдипов» на подвиги дешифровки, которую можно — и даже нужно — делать очень быстро, без «упорной работы». Граф Палин за одну неделю написал брошюру, посвященную иероглифам Розеттского камня. Причем расшифровка потребовала, по его собственному признанию, всего одну ночь! Палин «поспешил изложить и довести до сведения читателей мысли, возникшие у него сразу же, как только он получил указанный памятник, дешифрованный им за одну бессонную ночь. Он думал тем самым уберечь себя от систематических ошибок — неизбежного следствия длительных размышлений». Основным же методом при исследовании египетских текстов Палин, кроме «бессонной ночи», предлагал… переписку китайскими иероглифами псалмов Давида. Комментарии, как говорится, излишни.

Дешифровка зашла в тупик… Но тупик был временным. В мае 1814 года в Британском Королевском обществе антикваров зачитывается письмо Томаса Юнга, где изложены новые идеи, позволяющие перекинуть мост от демотической к иероглифической части Розеттского камня. Прежде считалось, что «народные» письмена написаны сплошь алфавитными знаками, в то время как «священные» знаки передают не звуки, а слова и понятия. Юнг доказал, что это не так. Демотическое письмо — это просто скорописный вариант иероглифики, а не особое письмо. И если нам удастся найти недостающие звенья между скорописью и иероглификой, то «мы будем в состоянии сделать обратный перевод всей скорописи Розеттского камня на отчетливые иероглифы и, таким образом, сравнить ее со множеством других памятников».

Греческий текст Розеттского камня помог проникнуть в тайну «народных» письмен. Юнг предлагал сделать следующий шаг: с помощью письма демотического попытаться решить тайну письма иероглифического. И своими работами показал, что этот, путь является весьма перспективным. Ему удалось правильно определить значение более 70 иероглифов или иероглифических групп, найти имена Птолемея и Береники, начертанные иероглифами, и, разложив их на звуки и знаки, отыскать чтение алфавитных иероглифов, наподобие тому, как это сделал де-Саси по отношению к именам в демотической части текста.

Казалось бы, ключ найден: теперь надо отыскивать, опираясь на чтение установленных алфавитных иероглифов, отдельные слова и читать их с помощью коптского языка. Но слишком уже невероятной казалась мысль о том, что принцип буквенного письма соблюдается и в иероглифах! Ведь их было несколько сотен — ни в одном языке мира не существует такого числа различных звуков. Да и Гораполлон, и Кирхер, и все другие авторитеты в один голос утверждали, что знаки письмен Египта передают не звуки, а слова и понятия. Де-Саси и Окерблад ошибочно полагали, что демотическое письмо — целиком алфавитное. Юнг, показав их ошибку, впал в противоположную крайность — он стал считать, что алфавита не было у египтян ни в скорописном, демотическом, ни в иероглифическом письме.

Но ведь самому Юнгу удалось установить ряд алфавитных знаков, которые передавали имена Птолемея и Береники! Юнг объяснял это так: попав под влияние греков, древние жители долины Нила заимствовали у них идею алфавита, в качестве буке избрали рисуночные иероглифы, но писали с их помощью не свои — египетские — слова, а лишь греческие имена. В тексте Розеттского камня имена Птолемея и Береники заключены в овальные рамки — картуши. Это, по мысли Юнга, лишь подчеркивает, что иероглифы применены в данном случае условно в качестве букв. Вне овалов, в египетском тексте, они могут иметь совсем иное чтение, являясь уже не буквами, а знаками для слов или понятий. И ключом к иероглифике они служить никак не могут.

Расшифровать иероглифы удастся не скоро — таков был вывод Томаса Юнга…

К счастью, совершенно неправильный.

<p>Глава II <p>Подвиг Шампольона

«Одним росчерком Вашего пера навсегда уничтожены все высказанные до сих пор гипотезы относительно значения и применения иероглифов». (Из письма А. Н. Оленина Шампольону, 1824 г.)

Томас Юнг был человек поистине удивительных способностей. Двух лет научился он бегло читать на своем родном языке, английском, а к четырнадцати годам знал французский, латинский, арабский, итальянский, греческий, древнееврейский, персидский языки. Учиться, однако, он стал не гуманитарным, а медицинским наукам, в которых преуспел: был врачом-практиком и преподавал теорию в лондонском госпитале святого Георгия. Попутно Юнг занялся физикой. Причем здесь он сделал открытие, обессмертившее его имя: установил закон интерференции света. «Стык» физики и биологии, двух наук, которые он в совершенстве изучил, позволил Юнгу заложить основы научного изучения зрения. Кроме того, он сумел внести ценный вклад в акустику и «в виде отдыха» в совершенстве овладеть искусством каллиграфии. Однако и этого было мало Юнгу: он обучился и другому искусству — хождению по канату и мог соперничать в нем с профессиональными канатоходцами.

Наконец, Юнг, как вы уже знаете, сделал важный шаг в расшифровке иероглифов Египта. Но разгадать загадку сфинкса до конца он не сумел — это сделал другой гениальный человек, Франсуа Шампольон.

В отличие от Юнга Шампольон был человек одной идеи. По его собственному признанию, столкнувшись в возрасте 11 лет с древнеегипетскими памятниками, на которых были начертаны иероглифы, он решил найти разгадку письмен. И всю остальную жизнь посвятил этой цели, изучая восточные языки, в первую очередь коптский, отыскивая в трудах древних авторов сведения о Египте, тщательно копируя каждую известную ему иероглифическую надпись, анализируя и сравнивая тексты страны пирамид на протяжении многих лет, — до тех пор, пока все его старания не были вознаграждены.

Жан Франсуа Шампольон родился 23 декабря 1790 года на юге Франции, в городке Фижак, в семье состоятельного торговца книгами. В пятилетнем возрасте он успешно проделал первую «дешифровку». Со слов матери он знал наизусть молитвы, которые были записаны в Служебник. Сравнивая «устный» и «письменный» текст, мальчик определил, что означает каждая буква алфавита, — и самостоятельно выучился грамоте.

Вслед за родным языком настает черед языков древних и восточных: древнегреческого, латыни, древнееврейского, арабского, сирийского, арамейского. Но если маленький Томас Юнг изучает языки, так сказать, из «спортивного интереса», то маленький Шампольон преследует другую цель: как можно больше узнать о Египте. Уже в 12-летнем возрасте он тщательно изучает сведения об этой стране, содержащиеся в трудах античных авторов, и сопоставляет их друг с другом. Учась в лицее, он начинает работу над монументальным трудом «Египет при фараонах», а по окончании лицейской учебы, в возрасте 16 лет, за этот труд избирается членом академии города Гренобль.

Юноша переезжает в Париж, где продолжает учебу у де-Саси и других известных востоковедов того времени. Он занимается санскритом, зендским и пехлевийским языками. Но основное внимание Франсуа уделяет коптскому, овладев им настолько, что, по собственному признанию, мог «говорить сам с собой по-коптски». И параллельно с этим тщательно изучает и копирует египетские тексты. А их в то время появляется в Европе все больше.

В письме к старшему брату от 30 августа 1808 года Шампольон сообщает о своих «первых шагах» в изучении египетского письма: ему удается установить большую часть знаков демотического алфавита, независимо от де-Саси, Окерблада и Юнга. Еще через два года Шампольон (опять-таки независимо от Юнга) приходит к выводу, что подобные же алфавитные знаки-буквы могут быть и среди иероглифов — с их помощью записываются чужеземные имена. Ведь Розеттская надпись содержит греческие имена (Александр и другие), и они, по словам Шампольона, «не могли быть выражены в иероглифической части этого памятника, если бы иероглифы не имели способности передавать звуки».

Но вот молодой исследователь делает открытие, которое продвигает изучение египетских письмен еще на один шаг вперед. Юнг полагал, что связующие звенья между скорописью-демотикой и иероглификой «слишком малочисленны». Шампольон открывает третью разновидность письма древних египтян — так называемую иератику, столь долгожданное недостающее звено. Стало быть, египтяне имели одну систему письма и, в зависимости от надобностей, применяли то иероглифику, то иератику, то демотику.

Некоторые египтологи сравнивают иероглифику с нашим печатным типографским шрифтом, иератику — с рукописным начертанием буке, а демотику — со скорописью или стенографией. Сравнение образное, но не совсем точное. Ибо иероглифика появилась у египтян первой, затем из нее развилась иератика, и, наконец, появилось скорописное демотическое письмо (древнейшие тексты, написанные им, дотируются концом VIII века до н. э., они на добрые две с половиной тысячи лет моложе иероглифических). Но, несмотря на большую разницу в возрасте, все эти три разновидности письма могли употребляться в одну эпоху. Например, для храмовых надписей применялась иероглифика, для записей на папирусе — иератика или демотика. Внешняя форма иероглифических, иератических и демотических знаков различна. Но внутренняя сущность письма, его система — одна и та же. А так как в демотике, вне всякого сомнения, есть алфавитные знаки, то они должны быть и в иероглифике — таков был логический вывод, сделанный Шампольоном. Теперь оставалось найти доказательства, конкретные факты, отыскав иероглифическое, иератическое и демотическое начертание одного и того же знака.

Кропотливо сопоставляя знаки трех разновидностей письма, Шампольон устанавливает систему соответствий между знаками демотики и иератики, с одной стороны, и иератики и иероглифики — с другой. Теперь он может переписать текст, написанный демотическими знаками, иератическим письмом, а последний перевести в рисуночные знаки иероглифики. Так ученый вплотную подходит к главной загадке сфинкса — иероглифам. Независимо от Юнга, он выявляет в тексте Розеттского камня имя Птолемей, обведенное картушем, а затем «разлагает» его на составные части, причем делает это более точно, чем английский дешифровщик.

После долгих хлопот Шампольон получает копию надписи на египетском обелиске. Он был найден лежащим на земле неподалеку от основания, где была высечена греческая надпись с именами Птолемея и Клеопатры. Было логично ожидать, что и среди иероглифов обелиска будут знаки, передающие эти царские имена, заключенные в овал-картуш. Начертание имени Птолмис (Птолемей) было известно благодаря Розеттскому камню. И рядом с ним стояло другое имя, в котором встречались иероглифы, передававшие звуки «п», «т», «л», «о» (входившие в состав имени Птолмис). В картуше Птолемея иероглиф, изображавший льва, передавал звук «л» и стоял на четвертом от начала надписи месте, в другом картуше этот же иероглиф стоял на втором месте, то есть передавал звук «л» в имени Клеопатра… «Эти два льва доставят победу третьему льву!» — воскликнул Шампольон, предчувствуя победу. Ведь этим доказывалось не только правильное прочтение имени Клеопатры — оно давало возможность найти чтение других иероглифов, доселе неизвестных: «к», «р» и т. д. Имя Птолмис дало значение 7 иероглифов, теперь в распоряжении Шампольона было уже 12.

Исследователь принялся за имя Александр, которое было начертано на Розеттском камне и оно дало чтение иероглифов «н», «с» и др. Анализ имени Береника, также заключенного в картуш в тексте Розеттского камня, принес значение иероглифа, передававшего звук «б». Новые имена приносят чтение новых знаков — и таким путем Шампольон установил значение 24 знаков — букв иероглифического алфавита.

И все-таки сфинкс еще не заговорил! Ведь у Шампольона не было никаких доказательств тому, что эти «алфавитные знаки» применялись для записи египетского языка, а не только для того, чтобы передать чужеземные имена. Юнг, как вы помните, был уверен, что египтяне заимствовали у греков их алфавит для записи греческих же имен. И «алфавитные знаки» в собственно египетском тексте имеют совсем иное, чем в именах, значение — не буквенное, а смысловое.

Первое время Шампольон тоже придерживался такого же мнения. Причем, по его собственному признанию, «упорно шел по этому ложному пути до того момента, когда очевидные факты показали мне египетское иероглифическое письмо под совершенно неожиданным углом зрения, так сказать, вынудили меня признать фонетическое значение за множеством иероглифических групп, содержащихся в надписях, украшающих египетские памятники всех эпох».

Что же это были за факты? Прежде всего математические, статистические. В день своего рождения, 23 декабря 1821 года, Франсуа Шампильон сделал знаменательный подсчет. Иероглифический текст Розеттского камня содержал 1419 иероглифов. А в греческой части надписи, соответствовавшей этому тексту, число слов достигало 486. Отсюда следовал неизбежный вывод: число слов и число иероглифов различно, стало быть, последние не передают отдельные слова или понятия, как это считалось прежде. Иероглифы в тексте повторяются. Если считать только разные знаки, то их будет в иероглифической части всего лишь 166. Снова несоответствие числу слов греческого текста. И новое доказательство тому, что иероглиф не обязательно передает слово или понятие.

Веское доказательство в пользу «алфавитных знаков» дали демотические тексты. В них, как показал и сам Шампольон, и его предшественники, можно найти алфавитную запись не только иностранных имен, но и слов, близких коптским, то есть собственно египетских. А ведь иероглифика и демотика — это не различные системы письма, а лишь варианты одной и той же письменности. Стало быть, знаки иероглифического алфавита, подобно демотическим, должны применяться и для передачи египетских слов.

Наконец в руки Шампольона попадают литографии с изображениями памятников и надписями, которые сделаны в очень давние времена, — ни о каком греческом влиянии не может быть и речи. Если удастся прочитать с помощью «алфавитных знаков» заключенные в картуши имена фараонов, будет подтверждено, что египтяне применяли алфавитные знаки не только для записи чужеземных имен, но и для передачи слов своего языка.

Утром 14 сентября 1822 года Шампольон начинает изучать картуш с надписью, высеченной в скалах храма Абу-Симбел. В ней всего 4 знака, причем два последних одинаковы. Первый иероглиф изображает круг или диск. В другом картуше содержится подобная же надпись из четырех знаков, только первый иероглиф изображает не просто диск, а фигуру человека с диском на голове. По всей видимости, это изображение бога солнца, а диск в первом картуше — символическое изображение этого бога. Из сочинений античных авторов известно, что бога солнца древние египтяне называли Ра; в языке коптов «солнце» звучит как «ре». Значит, первый знак может звучать как «ра» или «ре».

Два последних иероглифа были «старыми знакомыми» — они встречались в именах Птолмис и Александр. Чтение знака было, несомненно, «с», а их удвоение читалось «сс». Таким образом, читались 3 из 4 иероглифов: «Ра» — (неизвестный знак) — «с—с». Оставалось прочесть второй иероглиф. Но и он был известен из Розеттского текста! Там имелось сочетание этого иероглифа со «старым знакомым», знаком «с»; выражало оно понятие «рожать», «рождение», «рожденный», которое по-коптски читалось как «мисе». Во многих восточных письменностях, служащих для передачи семитских языкев — арабского, сирийского, финикийского и др. — очень часто не обозначаются гласные звуки. И Шампольон вполне разумно предположил, что и египетское письмо игнорировало гласные. Коптскому «мисе» в египетском написании должно соответствовать сочетание согласных «м» и «с», то есть «мс». Значит, второй знак в картуше должен иметь чтение «м».

Теперь можно было прочитать всю надпись. «Ра+м+с+с» давало в сумме — Рамсс. Между двумя последними «с» могла быть пропущена гласная «е». В итоге имя в картуше читается как «Рамсес». Этот могущественный фараон был хорошо знаком Франсуа Шампольону, автору двухтомного труда «Египет при фараонах»… Неужели и в самом деле иероглифы в картуше передают имя Рамсеса?

Шампольон в глубоком волнении начинает просматривать другие картуши в поисках новых имен. Вот перед ним совсем краткая надпись, всего из трех иероглифов. Причем два последних знака известны: один — это «м», второй — «с». Остается первый знак, изображающий птицу ибис, стоящую на особой подставке. В Египте — и Шампольон хорошо это знал — ибис почитался священной птицей, воплощением бога луны. Было известно и имя этого бога: и в греческой передаче, и в коптском языке оно звучало как Тот. Имя в картуше, таким образом, может быть прочтено как «Тот+м+с», то есть Тотмес или Тутмес. А слава фараона Тутмеса могла соперничать со славой великого Рамсеса!

И Шампольон, прочитав имена фараонов, жизнь которых отделена пропастью веков не только от наших дней, но и от эпохи изобретения греками алфавита, осознает значение сделанного им открытия. Загадка сфинкса решена, и мечта всей жизни наконец-то осуществилась! Ключ к тайне тысячелетий найден, система иероглифического письма постигнута…

Но нужно еще раз проверить выводы. Шампольон всю первую половину дня уделяет этой проверке. Нет, никаких ошибок не обнаружено, выводы верны и неопровержимы. Франсуа спешит к своему брату, работавшему неподалеку, в библиотеке Французского института. Вбежав в помещение, он бросает на стол захваченные с собой материалы — ключ к тайне сфинкса, воскликнув: «Я добился своего!» Волнуясь, он пытается рассказать об этом — и не может: силы оставляют Шампольона, «он не в состоянии больше держаться на ногах, его охватывает какое-то оцепенение» — и ученый теряет сознание.

14 сентября 1822 года — день рождения египтологии.

Пять суток спустя, придя в себя, Шампольон начинает оформлять свое открытие в виде доклада, который и делает 27 сентября (эта дата — своего рода «крестины» египтологической науки). «О египетском иероглифическом алфавите — письмо к г. Дасье, непременному секретарю королевской Академии надписей и изящной словесности, относительно алфавита фонетических иероглифов, применявшихся египтянами для написания на их памятниках титулов, имен и прозваний греческих и римских государей», — так называлась эта работа, которая была отпечатана литографским способом еще до устного доклада.

Но она была лишь первым «заявочным столбом». В 1824 году выходит монументальный труд Шампольона под названием «Очерк иероглифической системы древних египтян или изыскания об основных элементах этого священного письма, об их различных комбинациях и о связи между этой системой и другими египетскими графическими методами». Труд этот, по словам советского египтолога И. Г. Лившица, не потерял интереса и до наших дней.

Шампольон приводит неопровержимые доказательства, что в письме древних египтян существовали знаки двух категорий, совершенно различных — «одни выражали звуки, другие — понятия». Причем первые «сохраняют это фонетическое значение во всех иероглифических текстах, в которых они встречаются», а не только в иностранных именах. Он показывает, что «древние египтяне писали с помощью фонетических иероглифов даже имена своих богов, то есть имена существ, которые легче и уместнее всего выразить символически, если священное письмо египтян было в своей основе исключительно символическим, как это было склонно полагать до сих пор». Этими же алфавитными знаками записывались имена фараонов и простых людей и, наконец, обыкновенные слова — глаголы, существительные, прилагательные, союзы, предлоги, а также грамматические показатели.

Теперь, когда система письма была раскрыта, настал черед составления словаря и грамматики иероглифики. А с их помощью можно было начать и переводить египетские тексты, читая уже не отдельные имена или слова, а целые надписи. Шампольон приступил к этой работе. Однако много времени и сил ему пришлось затратить на другое, крайне неблагодарное дело. Начиная с появления «Письма к г. Дасье» и вплоть до самой смерти гениальному ученому пришлось вести жестокую полемику со своими многочисленными противниками. Последние выдвигали против Шампольона уйму обвинений, в том числе в плагиате, в подтасовке фактов и т. д. и т. п.

<p>Глава III <p>Заговорил ли сфинкс?

«Я теперь уверен, что в нашем «Письме об иероглифическом алфавите» нечего менять. Наш алфавит правилен: он с одинаковым успехом применим, во-первых, к египетским памятникам римлян… и во-вторых, что представляет наибольший интерес, к надписям всех храмов, дворцов и гробниц времен фараонов». (Шампольон)

Всякий раз, когда в печати появляется сообщение о дешифровке какого-либо древнего письма, вслед за ним приходит пора проверки и дискуссий. Ученые сопоставляют тексты, проверяют правильность предложенных чтений, ищут доказательства тому, что данное письмо можно расшифровать только этим способом, а не каким-либо иным. И почти всегда возникает полемика о том, насколько верна дешифровка. Одни ученые признают ее полностью, другие вносят существенные коррективы, третьи категорически отрицают ее правильность, четвертые предпочитают не спешить с окончательным приговором. Так было с расшифровкой линейного письма B, сделанной Майклом Вентрисом, расшифровкой карийского письма, предпринятой советским ученым В. В. Шеворошкиным, так было с расшифровкой клинописных надписей Двуречья и иероглифов индейцев майя. Полемику вызвала и расшифровка египетских иероглифов. Но, к сожалению, в этой полемике научные интересы очень часто отходили на задний план. И реальной причиной критики Шампольона оказывалось не желание найти истину, а уязвленное самолюбие исследователей («почему Шампольон, а не я, такой-то и такой-то?»), и ложный патриотизм («почему француз Шампольон, а не англичанин Юнг?»), и консерватизм («почему Шампольон отвергает мнение предшественников считавших иероглифы символами, а не алфавитным письмом?»), и, наконец, чисто политические мотивы (и правоверные католики, и ярые монархисты не могли признать, что ключ к загадке сфинкса нашел «бунтовщик» Шампольон, за свои революционные взгляды прозванный «Робеспьером из Гренобля»). Вокруг открытия Шампольона, говоря словами одного из египтологов, поднялся «многоголосый вой».

В английской печати появилось множество статей, косвенно, а порой и прямо обвинявших гениального французского ученого в плагиате. Так, в анонимной статье, вышедшей вскоре после публикации «Письма г. Дасье», утверждалось, что «алфавитные» знаки не могут передавать собственно египетские слова, а служат лишь для передачи греко-римских имен. Стало быть, никакого открытия Шампольон не сделал, а греко-римские имена, прочтенные им, были еще до этого прочтены Томасом Юнгом. Сам Юнг выступил в 1823 году со статьей, имевшей знаменательное название: «Сообщение о некоторых новых открытиях в области иероглифической литературы и египетских древностей, с приложением подлинного алфавита автора, дополненного Шампольоном». Иными словами, английский ученый считал себя первооткрывателем, а Шампольону отводил второстепенную роль, роль последователя и дополнителя.

Разумеется, это было не так. И Шампольон счел необходимым показать несправедливость обвинений в «плагиате» и принципиальное отличие своей методики от методики исследований, которой пользовался Юнг. «Почему Юнг внезапно остановился после своей попытки анализа двух имен, Птолемей и Береника, в то время как я, применив результаты моего анализа, прочитал без труда множество других имен?» — спрашивал Шампольон. И разъяснял: потому, что между его и юнговской системами «нет почти ничего общего».

Шампольон признавал, что Юнг внес существенный вклад в изучение иероглифов: об этом он говорил уже в самом начале своего «Письма г. Дасье», отмечая заслуги английского ученого, так же как и других предшественников, исследовавших Розеттский камень, — Окерблада и де-Саси. Вместе с тем в том же «Письме» были показаны и ошибки Юнга, которые направили его «по ложному пути». В «Очерке иероглифической системы» Шампольон подробно объяснил свои расхождения с Юнгом, и всем здравомыслящим людям стало ясно, ни о каком «плагиате» речи быть не может. Тем не менее в Англии в течение многих лет продолжали выходить статьи, направленные против Шампольона и доказывавшие приоритет Юнга. Французский ученый счел ниже своего достоинства отвечать на враждебные выпады. «Зачем воскрешать старый, уже мумифицированный вопрос? — писал он своему брату в 1829 году из Египта. — Юнг все еще дискутирует относительно алфавита, между тем как я вот уже полгода нахожусь в самой гуще египетских памятников и поражен тем, что читаю на них более бегло, чем осмеливался воображать».

Современные египтологи, будь они из Франции, Англии, России, Егилта, Германии, целиком и полностью признают приоритет Шампольона в дешифровке иероглифов. Столь же несомненно, что именно Шампольон раскрыл подлинную структуру египетского письма. Между тем и в годы — жизни замечательного ученого, и в первые десятилетия после его смерти появилось большое количество работ, авторы которых заявляли, что Шампольон ошибается, и предлагали свой «ключ» к раскрытию тайны иероглифики. Причем авторы зачастую не стеснялись в выражениях, огульно обвиняя Шампольона во всяческих ошибках и грехах.

Генрих Юлиус Клапрот, востоковед и путешественник, проведший несколько лет в России и удостоенный звания академика Петербургской академии наук (впрочем, этого звания он был лишен «за недостойное поведение в 1812 году», во время Отечественной войны), имел свою собственную точку зрения на иероглифику египтян. По его мнению, она строилась на так называемом акрофоническом принципе: один и тот же иероглиф передавал несколько слов, начинающихся с данного звука (например, иероглиф, изображавший «зайца», должен передавать еще и слова, начинающиеся со звука «з» — «зима», «закат», «зенит» и т. д.). Отстаивая эту ложную гипотезу, Клапрот то и дело выступал в печати, всеми силами стараясь очернить Шампольона и дискредитировать его великое открытие.

Соотечественник Клапрота, теолог из Лейпцига Густав Зейффарт, также присоединил свой голос к хору, хулившему Шампольона. Он имел свою собственную «теорию» о иероглифике египтян и упорно отстаивал ее, несмотря на явную нелепость (о «научности» писаний Зейффарта красноречиво говорит название его фундаментального труда: «Неопровержимое доказательство того, что в году 3446 до Рождества Христова 7 сентября окончился всемирный потоп и всем народам были дарованы алфавиты»).

Католические круги в Италии также вели кампанию против Шампольона. Во Флоренции в 1830 году (когда ключ к иероглифам был давно найден), появилось переиздание пресловутого труда графа Палина. Итальянский арабист аббат Ланчи старался завербовать в ряды противников Шампольона и образованных людей России, где с давних пор проявляли большой интерес к Египту и его письменам. (Летописец «Повести временных лет» уже под 986 годом упоминает о стране пирамид!). Однако число противников в нашей стране оказалось гораздо меньше, чем число людей, понявших великое открытие Шампольона и выступивших в защиту отца египтологии.

Правда, популярный в те годы литератор и востоковед О. И. Сенковский (более известный под псевдонимом Барон Брамбеус) выступил в отечественной печати со статьями, которые современные ученые оценивают как «пошлое зубоскальство». Дипломат и ученый А. И. Гульянов, считавший, подобно Клапроту, что древние египтяне пользовались акрофоническим письмом, упорно доказывал свою правоту и, соперничая с Клапротом, пытался дискредитировать Шампольона. И все же большинство ученых России правильно оценило вклад гениального ученого в науку.

Сразу же после выхода в свет «Очерка иероглифической системы» в журнале «Сын отечества» появилась обстоятельная статья, рассказывающая об открытии Шампольона и снабженная таблицей, где давались иллюстрации чтения иероглифов. В том же 1824 году статья была выпущена отдельной брошюрой, а три года спустя переведена на польский язык и издана в Вильно. Советский египтолог И. С. Кацнельсон показал, что автором этой работы, подписанной буквой «Б», был декабрист Г. С. Батеньков. Батеньков занимался изучением египетского письма вместе с известным общественным деятелем тех лет М. М. Сперанским (и об этих занятиях ему пришлось даже давать показания Следственному комитету по делу декабристов).

Директор Публичной библиотеки, президент Академии художеств А. Н. Оленин, один из образованнейших людей своей эпохи, стал горячим сторонником и пропагандистом Шампольона. Пользуясь «ключом», найденным отцом египтологии, Оленин самостоятельно интерпретировал некоторые надписи, начертанные на памятниках египетского искусства, «не увлекаясь мистическими и отвлеченными какими-либо соображениями».

Знаменательно, что в то время, как у себя на родине Шампольон терпел насмешки со стороны соотечественников, в Англии обвинялся в «плагиате», а в Германии подвергался атакам «ученых мужей», в России 29 декабря 1826 года (10 января 1827 года по новому стилю) отец египтологии был избран, в один день с Гете, почетным членом Петербургской академии наук. Это было наглядное доказательство признания его заслуг.

Открытие Шампольона с каждым годом завоевывало признание и в других странах — во Франции в его защиту выступил сам Сильвестр де-Саси, один из пионеров изучения Розеттской надписи, а также такие выдающиеся ученые, как Лаплас и Фурье. В Германии сторонником Шампольона стал один из величайших и разностороннейших ученых Вильгельм фон Гумбольдт. В Италии отец египтологии нашел своего лучшего и талантливейшего ученика, Ипполито Росселини. Наконец, в Англии нашлись честные люди, которые, откинув ложный патриотизм, признали, что не Юнг, а Шампольон является первооткрывателем и только с помощью его методики можно достичь успеха в расшифровке египетских письмен.

Таким образом, «многоголосому вою» хулителей все громче стал противостоять мощный хор сторонников Шампольона. Сам же отец египтологии понимал, что лучшим доказательством правоты будет прочтение и перевод египетских текстов. После публикации «Очерка иероглифической системы» он, продолжая работу над грамматикой и словарем, с головой уходит в изучение текстов, в течение многих веков хранивших молчание.

У себя на родине, во Франции, Шампольон нашел сравнительно небольшое число египетских памятников. Ведь все богатейшие находки, сделанные экспедицией Наполеона, в том числе и Розеттский камень, были конфискованы англичанами и направлены на хранение в Британский музей, где они находятся и поныне. Тогда ученый едет в Италию, прежде всего в Турин, где хранилось наибольшее в мире собрание египетских древностей. В Турине среди лоскутков папируса, которые сотрудники музея считали негодным хламом, Шампольон открывает подробный список фараонов, правивших Египтом с древнейших времен. Это был бесценный документ, легший в основу хронологии страны пирамид.

Кроме Турина, Шампольон посещает другие итальянские города, в том числе «вечный город» Рим, где он успешно читает надписи на обелисках, которые так неудачно пытался некогда расшифровать Афанасий Кирхер. Поездка по Италии проходила не только в поисках памятников Египта. Шампольон читал лекции о иероглифическом письме и его дешифровке, вызывавшие большой интерес. И здесь слушатели разбивались на два лагеря — противников и сторонников. В итальянской печати публиковались хвалебные отзывы о Шампольоне. Но вместе с тем в газетах и журналах печатались статьи, где он изображался то плагиатором, то бунтовщиком, то безбожником, ибо Шампольон говорил о многих тысячах лет существования египетской цивилизации, что противоречило догматам церкви о сотворении мира.

Вернувшись во Францию, Шампольон продолжает свои изыскания: пополняет словарь, пишет новые разделы грамматики, переводит египетские надписи. И у себя на родине ему приходится выслушивать то похвалы, то хулу, то получать награды (орден Почетного легиона), то оскорбления (много раз ему, отцу египтологии, отказывали с должности профессора египтологии в Коллеж де Франс). В 1828 году Шампольону удается убедить французское правительство снарядить научную экспедицию в Египет. И вслед за мечтой о дешифровке иероглифов сбывается вторая мечта детства — увидеть страну пирамид воочию. В середине 1828 года Шампольон во главе экспедиции прибывает в Египет, где, по образному выражению Керама, попадает «примерно в такое же положение, в каком очутился бы зоолог, сумевший по остаткам костей и окаменелостей восстановить облик динозавра, если бы он внезапно перенесся в меловой период и увидел бы это доисторическое животное воочию».

В стране пирамид Шампольон проводит полтора года, проделав поистине титанический труд. Только рукописное наследие, оставленое им в связи с египетской экспедицией, занимает около 20 огромных томов. «Египет пройден шаг за шагом, и я останавливался всюду, где только время сохранило какие-либо остатки античного блеска; каждый памятник был предметом специального исследования; я попросил зарисовать все барельефы и скопировать все надписи, которые могли пролить свет на первоначальное состояние народа, имя которого связано с древнейшими литературными преданиями, — пишет Шампольон. — Материалы, которые я собрал, превзошли все мои ожидания. Мои портфели хранят в себе величайшие сокровища, и я считаю себя вправе сказать, что история Египта, его религии и созданного им искусства станет нам известна и будет правильно оценена только после опубликования рисунков, явившихся плодом моего путешествия». А в письме к брату он говорит о том, что «мои ожидания не обманули меня, и многое из того, что я лишь смутно предполагал, приняло здесь осязаемые формы и неопровержимую достоверность». Найденный им «ключ» помогал читать не только надписи на предметах, находящихся в европейских коллекциях, но на родине иероглифов, в Египте, — на храмах, дворцах, статуях и гробницах эпохи фараонов.

Из Египта Шампольон привез более полутора тысяч зарисовок и окончательное подтверждение правильности своей дешифровки. Не дав себе времени на отдых, вернувшись во Францию, он принимается за обработку привезенного материала. Иероглифическая грамматика и словарь также отнимают массу времени и сил. А между тем чрезмерный труд, постоянное напряжение, годы лишений, выпавших на его долю в молодости, злобные и несправедливые выпады противников и завистников — все это подтачивает силы Шампольона. В ночь с 3 на 4 марта 1832 года гениального ученого не стало. Последние месяцы жизни, предчувствуя свою кончину, он все время и все силы отдавал работе над иероглифической грамматикой, ибо справедливо полагал, что смерть должна унести в могилу его тело, а не знания, завещанные людям.

<p>Глава IV <p>Камни в фундамент пирамиды

«Он не унес с собой в могилу науки, зародыш которой заложен в его творениях… он оставил нам иероглифическую грамматику, которая служит залогом тому, что созданная им наука никогда не погибнет». (Из некролога, 1832 г.)

После Шампольона остались рукописи обширного иероглифического словаря и не менее обстоятельной грамматики. Казалось бы, ничто не мешало строительству величественного здания египтологии, фундамент которого заложил Шампольон. Однако после его смерти молодая наука зашла в тупик. Тексты, поддававшиеся расшифровке, когда за них брался Шампольон, хранили молчание, когда их пытались прочитать другие исследователи иероглифов.

В чем же тут дело? Быть может, все-таки Шампольону не удалось найти ключ к письменам? И единственная его заслуга состоит лишь в том, что он пошел немного дальше своих предшественников, прочитал несколько египетских имен — и только?

Будущее показало, что Шампольон был прав. А причина временного тупика египтологии заключалась в том, что «наследство, оставленное рано умершим Шампольоном его последователям, еще не представляло собой стройной и окончательной системы знаний, — писал один из крупнейших египтологов мира А. Эрман. — Он гениально постиг чтение слов и предложений, но так и не смог полностью уяснить себе систему письменности, которую научился читать».

Шампольон полагал, что помимо 24 основных алфавитных знаков в иероглифике было еще более сотни знаков, имевших сходное чтение, но другое начертание. Он полагал их вариантами основных (как в русском письме есть «д» и «∂»). Однако дальнейшие изыскания показали, что это не так. Эти несколько десятков знаков были не вариантами, а совершенно самостоятельными иероглифами. Причем передавали они не один согласный звук (как «основные»), а два. В знаменитом картуше с именем фараона Тутмоса второй знак — помните? — был прочтен Шампольоном как «м». На самом деле он передавал две согласных — «м» и «с»; третий же знак, означавший «с», лишь «подтверждал» чтение предыдущего знака. И, таким образом, начертание имени было Тот-мс-с, а не Тот-м-с. Лишь благодаря своей гениальной интуиции Франсуа Шампольон ухитрялся правильно читать египетские тексты, хотя не совсем верно понимал структуру иероглифического письма.

Впервые на это указал в 1837 году Рихард Лепсиус. А много лет спустя, в начале 1866 года, во время археологических раскопок в дельте Нила, ему удается найти надпись, подобную Розеттскому камню: египетские иероглифы сопровождаются параллельным текстом на греческом языке. И когда Лепсиус осуществил перевод иероглифики, следуя методике Шампольона, тот полностью совпал с греческой частью. После этого все сомнения отпали: да, Шампольон был настоящим «Эдипом», и ему действительно удалось расшифровать египетские письмена.

Кроме Лепсиуса, в фундамент пирамиды египтологии в 40–60 годы прошлого века закладывают весомые «камни» и другие последователи Шампольона. Правда, его самый талантливый ученик, итальянец И. Росселини, ненадолго пережил своего учителя. Но ему на смену приходят новые энтузиасты: англичане — самоучка Самуэль Бэрч и юрист Ч. В. Гудвин, французы — коммерсант Франсуа Шаба и виконт де Руже, ирландец священник Э. Хинкс. Люди эти пришли в египтологию «со стороны», но сумели внести в молодую науку ценный вклад. Берлинский школьник Карл Бругш, на удивление всему ученому миру, в 1848 году выпускает солидную работу, посвященную демотическому письму, которое из-за многочисленных «стенографических» упрощений знаков справедливо считается сложней, чем иероглифика. В дальнейшем Бругш издает «Демотическую грамматику» и семитомный «Иероглифо-демотический словарь», не потерявшие своего значения и по сей день.

Де Руже, Гудевин, Шаба издают и переводят тексты, написанные второй разновидностью египетского письма — иератикой (иератикой написано большинство папирусов, содержащих основные произведения египетской литературы и науки). В 1867 году С. Бэрч выпускает большой «Иероглифический словарь», который на протяжении более полувека был незаменимым пособием для всех египтологов.

По мере того как растет число египетских памятников, открытых в стране пирамид археологическими раскопками, становится ясным, что археологи не могут обойтись лопатой и заступом, — столь же необходимым для них является знание египетского письма. Лепсиус, Мариэтт, Мэсперо открывают славный список археологов, совмещавших расколки с чтением и переводом иероглифических текстов. А вскоре становится ясным, что в орбиту египтологии попадают не только лингвистика и археология, но и история религии, культуры, медицины, история математики и других наук, существовавших в Древнем Египте.

Не стоит на месте и изучение системы письма египтян. Лепсиус выявил существование фонетических знаков, которые, однако, не являются алфавитными — они передают сочетания двух согласных, а порой трех и даже четырех. Бэрч и Хинкс уточняют вопрос о так называемых детерминативах, или определителях. Шампольон называл их «видовыми» и связывал употребление с именами богов, географических названий и других имен собственных. «Египетские собственные имена людей, богов, священных местностей и т. п. все были знаменательны сами по себе», — писал он в своем «Очерке иероглифической системы», и «при известных обстоятельствах было важно предупредить об их функции «собственных имен». (Сравните в русском: имя Лев и хищник «лев», прилагательное «царицын» и бывший «Царицын» и т. п. — детерминативом имен собственных здесь служит большая буква). Бэрч и Хинкс доказывают, что сфера употребления знаков-детерминативов (которые не читаются, а лишь указывают на смысл слова) гораздо шире: они ставились египетскими писцами и после имен собственных, и после существительных, глаголов, прилагательных и даже междометий — только служебные слова, вроде местоимений, союзов, частиц, да наиболее употребительные глаголы не сопровождались этими «немыми» знаками-указателями.

Спустя полвека после смерти отца египтологии ее фундамент — понимание системы письма (причем понимание четкое, научное, а не интуитивное, какое было у Шампольона) — можно было считать завершенным. И на этом фундаменте началось строительство величественной пирамиды современной египтологии, какой представляется эта наука в наши дни. Вслед за письмом настал черед египетского языка, его фонетики, лексики, грамматики. Начало его подлинно научного изучения положил профессор Берлинского университета Адольф Эрман (1854–1937).

Эрман прежде всего сумел показать, что хотя на протяжении почти трех тысяч лет система письма оставалась практически неизменной, язык текстов менялся со временем и можно выделить несколько больших периодов его развития. Более того: во II тысячелетии до н. э. возник особый новоегипетский язык, отличный от древнеегипетского. И для древнеегипетского, и для новоегипетского языков Эрман составил грамматики, отвечающие всем требованиям лингвистической науки (а ведь говорить на них перестали тысячи лет назад!). Берлинский египтолог показал, что в египетском письме фонетические знаки передавали исключительно согласные звуки, и окончательно развеял надежды некоторых исследователей отыскать в иероглифических текстах «огласовку» (надежда обнаружить гласные жила вплоть до XX века). Наконец, по инициативе этого неутомимого труженика в конце прошлого века было начато составление капитального словаря египетского языка.

Работа велась с исключительной тщательностью и широтой и имела международный размах: материал для словаря собирали египтологи всех стран мира. Картотека слов содержала 1 500 000 карточек и отражала все известные тексты как иероглифические, так и иератические. Словарь в пяти объемистых томах, вышедший в 1925–1931 гг., содержал около 16 тысяч слов египетского языка и дополнялся пятью томами, где приводились ссылки на источники, откуда были взяты эти слова, а также изданным в 1950 году «Немецко-египетским указателем слов».

Ученики Эрмана, в первую очередь Курт Зете, написавший капитальный труд в трех томах о египетском глаголе (этот труд, по словам профессора Коростовцева, «до настоящего времени является одним из основных достижений египетской филологии»), продолжили и развили работы своего учителя. Под влиянием его идей английский египтолог Алан Гардинер основал свою школу. В 1927 году он выпустил «Египетскую грамматику» (неоднократно переиздававшуюся), которая является итогом многолетнего изучения языка.

Египтологические исследования широко развернулись и на родине Шампольона, во Франции, в Египте, США, Дании, Чехословакии, ГДР и ФРГ.

Основу русской египтологии заложили в последней четверти прошлого века В. С. Голенищев, О. Э. Лемм, Б. А. Тураев. Голенищев заинтересовался Египтом еще в юности. Будучи студентом, он выступил на международном конгрессе востоковедов с докладом, посвященным открытию уникального папируса, хранившегося в Эрмитаже. Позднее и в собраниях нашей страны, и в зарубежных коллекциях ему посчастливилось отыскать и опубликовать, с комментариями и переводом, целый ряд замечательных памятников, которые вошли в золотой фонд египетской литературы. Помимо того, Голенищев опубликоваал множество статей, посвященных различным разделам египетской филологии. Многие годы своей долгой жизни (1856–1947) ученый провел в Египте, где им была основана кафедра египтологии при Каирском университете. В том, что сейчас на родине сфинкса успешно работает своя собственная школа египтологов (Бадави, Хаммад и другие ученые), большая заслуга Голенищева.

Профессор Лемм начал преподавать египтологию в 1887 году в Петербургском университете (до той поры в России она не читалась, и Голенищев получал образование за границей). Лемм создал ряд глубоких исследований, посвященных коптским текстам, и выпустил одну из первых в мире хрестоматий иероглифических текстов.

Ученик Лемма и Эрмана, Б. А. Тураев, несмотря на то, что прожил немного (он умер в возрасте 52 лет), создал ряд классических трудов как по истории Древнего Востока, так и в области египтологии и неразрывно связанной с ней коптологии. Благодаря ему русские читатели получили возможность ознакомиться с переводом классических произведений Древнего Египта. Талант исследователя и переводчика сочетался у Тураева с талантом педагога, В числе его учеников были основатель советской школы египтологии В. В. Струве и ряд других известных ученых.

Академику Василию Васильевичу Струве, наряду с работами, посвященными структуре древневосточных обществ, принадлежит много трудов, относящихся непосредственно к египтологии. Тут и публикация папирусов, и обстоятельное исследование математического трактата древних египтян, и большой труд об историке Манефоне (список фараонов, содержащийся в сочинении Манефона, оказал когда-то неоценимую услугу Шампольону при расшифровке древних картушей). С 1916 года и почти до своей кончины (15 сентября 1965 года) Струве преподавал на восточном факультете Ленинградского университета. За это время он воспитал множество учеников, успешно работающих на ниве отечественной египтологии и в наши дни. К ним относятся профессор М. А. Коростовцев, автор работ, посвященных египетскому языку и текстам; Ю. Я. Перепелкин, один из лучших в мире знатоков эпохи фараона-реформатора Эхнатона; Н. С. Петровский, автор первой советской грамматики египетского языка и ряд других.

Египтология и в нашей стране, и во многих других странах превратилась в солидную научную дисциплину. Чтобы рассказать о всех ее успехах за истекшие полтора столетия, понадобился бы огромный том. Мы ограничимся лишь рассказом о письменах, текстах и языке древних египтян, оставив в стороне не менее увлекательные проблемы изучения египетской религии и мифологии, медицины и математики, философии и астрономии. Ведь несмотря на то, что ключ к письменам Египта найден давно, они и по, сей день во многом представляют загадку для исследователей. До сих пор речь шла, так сказать, в «историческом плане»; о том, как удалось решить главную загадку сфинкса, расшифровать иероглифы. Но ведь загадка у него не одна!

<p>Глава V <p>Слог или буква?

«Проблема состоит в том, были ли знаки египетского письма алфавитными и слоговыми, как считает большинство египтологов, или же исключительно слоговыми, как считает автор этих строк». (И. Е. Гельб)

Шампольон разделял иероглифы на две категории: знаки первой выражали звуки, а второй — понятия. Иными словами, часть знаков была фонограммами, а часть идеограммами. Это деление иероглифов (а их известно несколько тысяч) сохранило свою силу и по сей день, хотя мы имеем гораздо более четкое представление о письме египтян, чем Шампольон.

Шампольон полагал, что фонограммы являются алфавитными — и только алфавитными. Лепсиус показал, что это не так: десятки иероглифов, зачисленных Шампольоном в алфавитные, на самом деле передают сочетания двух согласных. Позже были выявлены фонетические знаки, передающие три и даже четыре согласных. Правда, знаков последнего типа в египетском письме немного (так, изображение пестика со ступкой передавало согласные «х-с-м-н»). Трехсогласных иероглифов значительно больше, около 60 — например, знак изображавший жука, передавал сочетание согласных «х-п-р». Самые многочисленные из фонетических знаков — двусогласные, их насчитывается свыше 100. Знак, изображавший рыбу, передавал согласные «б-с», знак дома — согласные «п-р», знак канала — «м-р» и т. д. Наконец, последнюю категорию фонетических знаков составляют односогласные или алфавитные иероглифы. Общее число их — 24, но следует добавить еще и омографы (типа русской буквы «д» и «∂»), правда, число таких знаков-двойников не превышает десятка, а не свыше ста, как считал Шампольон.

Происхождение фонетических знаков понятно: когда-то они передавали не абстрактные звуки, а конкретные слова и понятия, то есть были идеограммами. Затем писцы стали использовать ряд идеограмм для записи слов, сходно или одинаково звучавших, наподобие тому, как это делаем мы при составлении ребусов. Знак, передававший слово «х-п-р» (жук) и изображавший жука, стал применяться, например, для записи имени фараона Мен-хе-пера (как мы рисуем льва, чтобы передать в ребусе имя Лев) и т. д. Постепенно ряд знаков превратился в чисто фонетические, стал обозначать уже не конкретное слово, а абстрактный звук или группу звуков. Однако далеко не все фонетические иероглифы утратили свое идеографическое, словесное значение. Упоминавшиеся двухсогласные знаки канала и дома могли читаться как абстрактные «м-р» и «п-р» и как слова «канал» (м-р) и «дом» (п-р) и вдобавок быть указателями — детерминативами (первый к названиям озер, прудов, морей, рек, второй — зданий).

Таким образом, один и тот же знак, в египетском письме может выступать и как фонограмма, и как идеограмма. Причем в последнем случае он может передавать либо отдельное слово, либо не читаться, а служить указателем к чтению другого слова. Мало того: знак мог иметь не одно, а два фонетических чтения. Например, знак, который передавал слово «зад» или «задняя часть» и был детерминативом понятий «дно», «задняя часть», имел фонетические чтения «п-х» и «к-ф-алеф» (алеф — особый гортанный звук, встречающийся в египетском, арабском и других языках).

Как же египтянам удавалось выбирать нужное чтение знака? В ряде случаев на помощь приходила графика. Так, чтобы отличить идеографическое чтение знака от фонетического, к нему сбоку или снизу добавлялась небольшая черточка. И тогда знак, изображавший дом, читался как «п-р», а тот же знак с черточками читался уже не как абстрактные звуки «п-р», а в значении «дом» или служил детерминативом зданий. Но основная нагрузка подобного различения падала на так называемые звуковые подтверждения.

Как правило, все двусогласные и трехсогласные знаки, когда они употреблялись в качестве фонетических (то есть в переносном, звуковом значении, а не как идеограммы) сопровождались алфавитными, которые повторяли последний звук. Вот почему в слове Тутмес, прочтенном Шампольоном, фонограмма «м-с» сопровождалась алфавитным «с». И примеры подобных дублей встречаются в египетских текстах на каждом шагу, что и ввело в заблуждение Шампольона, который стал считать двусогласные знаки алфавитными.

Иногда писцы дублировали не только последний звук, а два или три звука фонограммы: после знака «х-п-р» приписывали алфавитные знаки «п-р» или «х-п-р» и т. д. А порой даже ставили сопровождающие знаки перед (а не после!) основной двух- или трехсогласной фонограммы. Делалось это из соображений эстетики и в первую очередь из-за стремления как можно более экономно использовать площадь воображаемого квадрата, в которые вписывались иероглифы. (Сравните написание русского слова «как», подчиняющееся этому «правилу квадрата».)

Основной фонд иероглифических знаков составляют идеограммы. Если фонетических иероглифов мы насчитываем около двухсот, то идеографические исчисляются тысячами. Да и большинство фонетических иероглифов имело еще и идеографическое значение. Правда, общеупотребительными были 600–800 идеограмм, а остальные применялись для записи математических, астрономических и других специальных терминов и понятий (ведь и в нашем алфавитном письме в научной литературе применяется много сотен идеограмм: математические, химические и другие символы и т. п.).

0|1|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua