Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Илья Шолеймович Шифман Финикийские мореходы

0|1|2|

Однако надежда на прочный и длительный мир не оправдалась. Теперь Финикия стала ареной и объектом борьбы между двумя могущественными преемниками Ассирии — Нововавилонским царством и Египтом. Первоначально вся Передняя Азия до Евфрата, в том числе и Финикия, оказалась под властью египтян. Фараон Нехо довел свои войска до Кархемиша (в Северной Сирии), но там был разбит Навуходоносором II, тогда еще наследником престола Вавилонии (605 г.).

Не встречая сопротивления на своем пути, он овладел всей Сирией и Финикией; по-видимому, возникла реальная угроза и самому Египту. Однако внуку Нехо, фараону Априю. удалось не только нанести на границах Египта поражение войскам Навуходоносора, теперь уже царя Вавилона, но и предпринять сухопутный поход против Сидона, а также морское нападение на Тир (около 588–586 гг.). Вероятно, эти действия были успешными; очень возможно, что они сопровождались борьбой провавилонской и проегипетской группировок внутри финикийских городов. Во всяком случае Навуходоносор II на протяжении нескольких лет дважды осаждал Тир: один раз в 586 году, а другой — в 572–570 годах. По-видимому, к первой осаде относится любопытное описание библейского пророка Иезекиила: «Навуходоносор, царь Вавилона, заставил войско свое совершить большую работу против Тира. Все головы оплешивели и все плечи стерты, а платы не было ни ему, ни войску его от Тира за работу, которую тот делал из-за него». Вторая осада в книге Иезекиила изображается так: «Вот я (бог Йахве, от имени которого в данном случае говорит пророк. — И. Ш.) поведу против Тира Навуходоносора, царя Вавилона, с севера, царя царей, на конях и на колесницах, и со всадниками, и толпой, и множеством народа. Дочерей твоих в поле[10] мечом он истребит, и построит против тебя осадные башни, и насыплет против тебя валы, и поставит против тебя щит, и тараны он придвинет к стенам твоим, и башни твои он разрушит своими топорами. От множества коней его ты покроешься пылью их, от шума всадников и колес и колесниц будут сотрясены стены твои, когда он войдет в ворота твои, как входящий в город через пролом». В конце концов Тир признал над собой власть вавилонского владыки, хотя взять его штурмом Навуходоносору так и не удалось.

Но и в этих условиях Тир сохранил определенную внутреннюю автономию и свое политическое устройство. Мы довольно хорошо осведомлены о том, какие именно цари в первой половине VI века правили этим городом. В 564 году, после смерти царя Баала II, тирская государственная организация претерпела существенные изменения: к власти пришли правители — «судьи», удерживавшие ее немногим более семи лет (564–558). Как возник этот режим, чьи интересы он защищал, мы пока не знаем, имеется только краткий список судей с указанием сроков их пребывания на этом посту. Этот список очень интересен: оказывается, что первый из судей, Экнибаал, сын Баслаха, был у власти всего два месяца, его преемник Хелб, сын Авдайа, — десять месяцев, верховный жрец Аббар — три месяца, а Муттун и Герострат, сын Абделима, правили вместе в течение шести лет. После этого в Тире снова была восстановлена царская власть. Все эти сведения позволяют сделать по крайней мере два важных вывода. Во-первых, «судьи» приходили к власти в результате государственных переворотов; значит, борьба политических группировок в Тире в этот период приняла особенно напряженный характер. Во-вторых, совместное правление двух последних судей было возможно в результате компромисса между противниками, чем и объясняется его относительная продолжительность.

Очевидно, приходу к власти судей предшествовал переворот, устранивший прежнюю царскую династию, члены которой укрылись в Вавилоне. Следовательно, переворот, по крайней мере на его самом раннем этапе, был направлен против Вавилона. Вскоре после окончания срока (если очень условно можно употребить в данном случае это слово) правления Муттуна и Герострата власть прежней династии была восстановлена. Установление персидского господства на Ближнем Востоке (539 г. до н. э.) уже датируется четырнадцатым годом правления царя Хирама III, что позволяет отнести начало его царствования к 553 году до нашей эры.

<p>ЖИЗНЬ БЕРЕТ СВОЕ

Бурные события внутренней жизни Тира, как, вероятно, и других финикийских городов, и не менее тревожная внешнеполитическая ситуация оказывали существенное воздействие на их повседневный бы г. Но уходили враги, и жизнь продолжала свое обычное течение. Тир и другие финикийские города по-прежнему вели торговлю на море и на суше. В них, как и раньше, процветали земледелие и ремесло. Именно в этот, не очень спокойный период своей истории финикияне предпринимали далекие плавания и совершили наиболее значительные открытия.

К сожалению, мы пока не можем представить себе внешний облик Тира и Сидона. Известно только, что они были обнесены (иногда в несколько рядов) массивными стенами с высокими башнями; их ворота, как и в других городах Сирии и Палестины, состояли из нескольких секций (для защиты от врага); к стенам прибивали щиты, которыми прикрывали бойницы, откуда лучники поражали неприятеля.

Чужестранец, попавший в город, оказывался в лабиринте многоэтажных домов и кривых улочек, которые вели к храмам и рыночным площадям. Там шла оживленная торговля, а в шуме базара можно было услышать не только финикийскую или арамейскую, еврейскую, египетскую или ассирийскую речь, но и греческий, италийский, этрусский и даже таршишский говоры.

Из описания уже упоминавшегося пророка Иезекиила мы узнаем, что Тир получал из Таршиша серебро, железо, олово и свинец; из Греции и Малой Азии — рабов и медные изделия; из Африки и (через Южную Аравию) из Индии — слоновую кость и обезьян. Через Северную Сирию туда ввозили шерстяные ткани для окраски пурпуром, полотно и драгоценные камни, из Израиля и Иудеи — продукты сельского хозяйства — пшеницу, мед, оливковое масло и бальзам. Из Сирийской степи арабы пригоняли в Тир стада овец и коз, а сабейцы с далекого юга привозили благовония, которые тирские купцы везли дальше на запад, где продавали втридорога.

Финикийские корабли претерпели к этому времени некоторые конструктивные изменения. Они приобрели более округлую форму, их корпус стал более высоким, что увеличило и их осадку. Благодаря этому грузоподъемность судна возросла, а его мореходные качества, прежде всего остойчивость, улучшились. Вероятно, было изобретено и крепление корпуса продольными связями — либо горизонтальной балкой, либо канатом. По аналогии с греческими судами можно предположить, что эти связи размещались на вертикальных стойках, располагавшихся по длине корпуса.

Мы имеем возможность познакомиться и с «таршишскими» кораблями первой половины I тысячелетия до нашей эры. На носу такого корабля, проектировавшемся строго отвесно, под ватерлинией помещался таран, которым в бою проламывали борт вражеского судна. Корма была закруглена к, высоко поднимаясь над палубой и частично прикрывая ее, надежно защищала ее от нападения с тыла. Для защиты бойниц от неприятеля финикияне прибивали вдоль фальшборта воинские щиты.

Судно имело две мачты — вертикальную в центре палубы (грот-мачту), несшую большой четырехугольный парус — основной движитель, и носовую, расположенную наклонно к носу, также с четырехугольным парусом, который использовался для маневрирования. Правда, это последнее устройство появилось, очевидно, сравнительно поздно. Известны датируемые VII веком ассирийские изображения одномачтовых «таршишских» судов со свернутыми парусами. Рулевое устройство состояло из двух длинных кормовых весел.

Разумеется, уходя в плавание, далеко не всегда можно было рассчитывать на благоприятную погоду и попутный ветер, поэтому все суда — и «таршишские» и предназначавшиеся для переходов на близкие расстояния — были гребными.

Вдоль каждого борта в два ряда размещались, судя по изображениям, девять-десять весел (возможно, их было и больше), за которыми сидели по нескольку гребцов — наемных работников и рабов. Равномерные удары барабана устанавливали ритм работы, а плеть надсмотрщика подгоняла недостаточно проворных.

Характерной особенностью финикийских кораблей того времени было отсутствие палубных надстроек. Все помещения для команды, пассажиров, а также кладовые для груза и снаряжения находились под палубой внутри корабля.

Роскошные суда финикийских купцов производили большое впечатление на современников. Вот какое описание этих кораблей мы находим в книге библейского пророка Иезекиила. «Из кипарисов сенирских делали тебе (Тиру. — И.Ш.) доски; кедры Ливана брали, чтобы сделать мачту над тобою. Из дубов башанских делали твои весла; сиденья для твоих гребцов делали из слоновой кости и бука, что с острова Кипра. Узорчатое полотно из Египта было парусом твоим, чтобы быть для тебя знаменем; яхонтовым и пурпурным цветом с островов Элиша покрыта была твоя палуба».

Финикийские корабли конца VII века до нашей эры

<p>СОЛНЦЕ СПРАВА

Особенно прочными были в этот период связи Тира с Египтом. В Мемфисе, одном из важнейших египетских городов, существовал даже специальный район, заселенный финикийскими, преимущественно тирскими, купцами. Именно в Египте финикияне замыслили и отсюда осуществили самое грандиозное предприятие древности — плавание вокруг Африки.

Наш единственный информатор по этому вопросу древнегреческий историк Геродот, как обычно, немногословен: «Ливия, кажется, со всех сторон окружена водой, — писал он, — кроме той части, которая граничит с Азией. Первым из тех, кого мы знаем, это доказал Нехо, царь египтян.[11] Остановив рытье канала из Нила в Аравийский залив, он отправил на кораблях финикиян, приказав проплыть назад через Геракловы Столпы, пока не войдут в Северное моое (Средиземное море. — И.Ш.), а через него — в Египет.

Финикияне двинулись из Эритрейского моря (видимо, здесь — южная оконечность Красного моря. — И. Ш.), вошли в Южное море (Индийский океан. — И. Ш.). Когда наступала осень, они, пристав к берегу, засевали землю, в каком бы месте Ливии, плывя, ни находились, и ожидали жатвы, а убрав хлеб, прсдслжали плавание. Так прошли два года, а на третий год, обойдя Геракловы Столпы, финикияне прибыли в Египет. И говорят, по-моему, неправду, а другой кто-нибудь, может быть, поверит, что, плывя вокруг Ливии, они имели солнце справа».

Сомнения Геродота отражают уровень географических знаний того времени: ему, жителю Северного полушария, казалось невероятным, что можно, встав лицом на запад, увидеть солнце справа, то есть на севере, а не слева, то есть на юге, как обычно. Но именно поэтому сомневаться в достоверности рассказа Геродота не приходится. Плавание, о котором он рассказал, было подготовлено всем предшествующим развитием финикийского мореходства, плаванием в Офир, а также предшествовавшими им попытками египтян проникнуть на юг. Нас не должно смущать отсутствие у Геродота описания того, что видели путешественники. Очевидно, это не выходило за рамки обычного, повседневного, и рассказывать об этом отец европейской историографии считал излишним. А быть может, и его информаторы — финикияне или египтяне — не захотели поведать ему о том, что видели путешественники, не желая открывать свои коммерческие тайны.

Морские пути финикиян

Геродота занимают, во-первых, само путешествие и, во-вторых, необычные, с его точки зрения, подробности. А что могло быть необычнее рассказа о том, как мореходы приставали к берегу, сеяли хлеб и, собрав урожай, двигались дальше? Их ожидали не только неведомые страны, неизвестные морские течения и неожиданные опасности, о которых они даже не могли подозревать, — им приходилось возобновлять запас продовольствия таким естественным и в то же время необычным для мореплавателей способом. Когда читаешь Геродота, невольно создается впечатление, что финикияне не встретили на своем пути африканцев, иначе вряд ли они сумели бы беспрепятственно заниматься земледелием на чужих землях. Видимо, местные жители на всем пути следования финикийских моряков предпочитали держаться подальше от чужаков.

Беспримерный поход финикийских мореплавателей вокруг Африки стоит особняком во всей истории древнего мореплавания средиземноморских народов. Он не мог еще открыть эру судоходства вокруг Африки. Не было еще той острой потребности в установлении прямых контактов между окраинами Западного Средиземноморья и Индией, которая возникнет более двух тысячелетий спустя и заставит португальских флотоводцев искать морской путь вокруг берегов Африки. В то же время для всех было ясно, что поддерживать связи между востоком и западом Средиземноморского бассейна гораздо удобнее непосредственно по Средиземному морю. Поэтому впоследствии была только одна, правда неудачная, попытка повторить, на этот раз в обратном направлении, такое путешествие. Ее предпринял персидский царевич Сатасп (около 470 г. до н. э.). Карфагенский мореплаватель Ганнон, о котором мы будем говорить далее, даже не ставил перед собой подобной задачи.

<p>НА ПУТИ К ЗАКАТУ

29 октября 539 года персидский царь Кир прибыл в Вавилон, незадолго до этого (12 октября) без боя занятый его войсками. Этим событием закончилась многолетняя кровопролитная борьба между Персией и Нововавилонским царством за господство на Ближнем Востоке. Возникновение Персидской державы, несомненно, отразилось и на судьбе восточнофиникийских городов. Они были глубоко заинтересованы в установлении мира на сухопутных торговых путях, связывавших эти города с глубинными территориями Передней Азии. К тому же Кир позволил всем изгнанникам, которые в свое время были уведены в плен вавилонскими царями, вернуться на родину, а среди них было много финикиян. Естественно, поэтому они должны были приветствовать воцарение Кира.

Подчинив себе Финикию и включив ее в свою административную систему, персидские цари не вмешивались в ее внутреннюю жизнь. В Финикии продолжала сохраняться царская власть и иные местные формы правления. Один из сидонских царей этого времени, Эшмуназар II, в большой надписи рассказывает о своей многообразной строительной деятельности, а также о том, что «владыка царей», вероятнее всего Ксеркс, около 480 года отдал Сидону Дор и Йаффу — города на палестинском побережье Средиземного моря. Кроме того, под властью Сидона находился небольшой городок, который греки называли «птичьим», — Орнитон, а под управлением Тира были Акка и Аскалон в Палестине.

В период персидского господства в Финикии, первый раз в ее истории, сложилось некое подобие единой политической организации, которая должна была охватывать все финикийские города. Тир, Сидон и Арвад совместными силами построили новый город, который по-гречески именовался Триполис — «город трех городов». Он состоял из трех обособленных поселений, где жили выходцы из упомянутых центров. Вероятно, каждое поселение было непосредственно связано со своей метрополией. В Триполисе должен был находиться общефиникийский совет, где решались важнейшие проблемы, интересовавшие всю страну. Собственно персидские наместники находились в Сидоне, занимавшем в то время, видимо, ведущее положение.

Отношения финикийских городов с персидскими владыками были достаточно сложными; далеко не всегда последним удавалось навязывать подданным свою волю. Известно, например, что, когда царь Камбиз попытался направить финикийский флот на запад для завоевания Карфагена, финикияне вежливо, но категорически отказались выполнить его приказ. В других случаях персам удавалось привлечь на свою сторону граждан Сидона, Тира и других центров. В частности, финикийский флот принял активное участие в Греко-персидских войнах, в том числе и в битве при Саламине — одном из тех сражений, в котором балканским грекам удалось отстоять свою независимость. Среди наиболее известных флотоводцев персидского царя Геродот упоминает сидонского владетеля Тетрамнеста, сына Анита, тирского Матита, сына Хирама, и арвадского Мербаала, сына Агбаала. Финикияне, видимо, и сами были глубоко заинтересованы в разгроме крупнейших греческих торговых центров, так как рассчитывали занять их место в средиземноморской торговле и прочно закрепиться в Эгеиде.

Поражение персов повлекло за собой крушение этих надежд. Однако финикияне не отказались от своих планов, которые они надеялись осуществить мирным путем. Они даже создавали в греческих городах свои общины, прочно обосновываясь там. Так, уже в первой половине IV века в Афинах существовала колония сидонян, в I веке увековечившая на камне свои почетные декреты.

Впрочем, в IV веке, еще до похода Александра Македонского, наблюдается известная переориентация финикиян, их стремление заручиться союзом с греками. Так, сидонский царь Стратон оказал помощь афинским послам в их поездке ко двору персидского царя. Именно об этом Стратоне рассказывали как о друге эллинов, вводившем греческий образ жизни и даже сменившем свое финикийское имя на греческое. Любезность не осталась незамеченной: афинские власти приняли почетный декрет в честь Стратона и даже освободили селившихся в Афинах выходцев из Сидона от уплаты поборов, обычно взимавшихся с метеков — поселенцев, не имевших гражданских прав.

Один из преемников Стратона, Теннес, пошел еще дальше, приняв участие в широком выступлении против Персии, в котором наряду с Финикией активную роль играли Египет и города Кипра как греческие, так и финикийские. Заручившись помощью из Египта и разгромив персидского наместника, Теннес в короткий срок очистил от персов всю Финикию. Царь Персии Артаксеркс III Ох сам возглавил поход на непокорную провинцию. Теннес не решился оказать ему сопротивление и постыдно предал Сидон, который был буквально стерт с лица земли, а жители его — те, что не погибли в пламени пожара, — были уведены в глубь Персидской державы. Место пожарища Артаксеркс III Ох продал впоследствии за очень высокую цену: там, где раньше стоял город, кладоискатели находили много золота и серебра. Расправа оказалась достаточно наглядным уроком — прочие города Финикии поспешили признать над собой власть персидских царей. Через некоторое время Сидон был восстановлен — слишком удобное это было место — и скоро вновь превратился в крупный торговый центр.

В 333 году на территорию Сирии вступили новые завоеватели — греки и македоняне под предводительством Александра Македонского. Поход Александра Македонского был попыткой разрешить внутриполитические конфликты, принявшие в греческих городах-государствах исключительную остроту, путем завоевания новых земель и создания колоний, где могли бы обосноваться и начать новую жизнь люди, обездоленные у себя на родине. Неудачи персов уже на раннем этапе военных действий в Малой Азии обнаружили глубокую внутреннюю слабость их огромной державы. Поэтому сирийские города-государства, в том числе и финикийские, не оказали македонянам сопротивления, хотя их флотоводцы находились в начале войны, как правило, в персидском флоте. Арвад, Сидон и Библ сдались Александру без боя.

Так же вначале вел себя и Тир. Однако между этим городом и македонским завоевателем скоро возник конфликт: тиряне отказались допустить Александра за городские стены принести жертву Мелькарту, которого греки отождествляли со своим героем Гераклом, считавшимся предком македонского царя. Александр воспринял этот отказ не только как глубокое личное оскорбление, но и как попытку ограничить его власть над Тиром. Поэтому он решил осуществить свое намерение силой. До сих пор Тир, находившийся на острове, был неуязвим для врагов, никому не удавалось взять его приступом. Поэтому Александр принял смелое решение: за короткий срок его солдаты построили насыпь через пролив, которая позволила им вплотную подойти к стенам города. В результате Тир отныне и навсегда перестал быть островом. Несмотря на отчаянное сопротивление горожан, город был взят штурмом, а его уцелевшие жители — более тридцати тысяч человек — были проданы в рабство. Однако в Финикии это был единственный случай сопротивления македонянам.

Под властью эллинистических царей, а позже и римских наместников восточнофиникийские города не играли сколько-нибудь заметной политической роли, хотя и продолжали оставаться крупными торговыми центрами с обширными и разносторонними экономическими связями. На острове Делосе, например, существовала колония купцов из Берита, почитателей морского божества — «посейдониастов», как они себя называли. Это был крупнейший общегреческий рынок эллинистического времени.

На Кипре в течение некоторого времени процветало объединение ряда городов на юге и в центральной части острова под властью финикийских царей. В то же время была ликвидирована царская власть в Арваде, а затем и в других городах. В ряде случаев мы узнаем о тирании; она существовала некоторое время в Библе и Тире. В 120 году Тир ив 113 году Сидон стали, правда ненадолго, независимыми и с этого времени начали свое новое летосчисление.

В период правления римских императоров некоторые финикийские города были освобождены от налогов, которые платило все население Римской империи, кроме римских граждан, а также сумели добиться и разных других привилегий и титулов. Их жители, надо думать, ревностно оберегали свои традиции; еще в XII веке нашей эры еврейский путешественник Вениамин Тудельский видел в одном из финикийских — тогда уже бывших финикийских — городов то, что он называл «мерзостью аммонитян», — статую финикийского божества и финикийское святилище, пережившее и христианских, и мусульманских фанатиков. Долгое время еще составлялись надписи на финикийском языке, однако в первые века нашей эры местные жители перешли частью на арамейский, частью на греческий язык.

Хотя финикияне и пытались сохранить некоторые черты своей культуры, они не очень энергично сопротивлялись процессу эллинизации. Финикияне принимали греческие имена, составляли на греческом языке важные деловые и административные документы, а также литературные произведения, посвященные своему историческому прошлому. Они воспринимали греческую административную терминологию, греческий образ жизни все глубже и глубже проникал в их быт. Сидоняне, официально признанные эллинами, даже принимали участие в общегреческих Немейских играх. Постепенно, во II–III веках нашей эры слово «Финикия» превратилось в название произвольно выкроенной провинции на территории Римской Сирии, ничего общего не имевшей с реальной, исторической Финикией. Постепенно и местные жители забыли о своем происхождении, продолжая свой исторический путь уже под другими именами, как бы начиная его заново.

И только на библиотечных полках в сочинениях древних писателей сохранилась до наших дней память о городах, потрясавших своим великолепием пришельцев, и о подвигах, изумлявших мир.

<p>ЧАСТЬ ВТОРАЯ
<p>КАРТХАДАШТ — НОВЫЙ ГОРОД

Финикийские колонии в Западном Средиземноморье очень рано столкнулись с кругом проблем, не совпадавших с тем, что волновало их восточных собратьев, находившихся почти на другом краю ойкумены — тогдашнего «мира». Это были и внутриполитические задачи, связанные с попытками разрешения острых социальных противоречий внутри западнофиникийских, или, как их называли римляне, пунийских городов, и внешнеполитические, определявшиеся ожесточенной борьбой за обладание важнейшими торговыми путями в этом районе, а впоследствии за мировое господство.

Оживленная морская торговля, приток населения со всех концов тогдашнего мира быстро превратили Карфаген в один из крупнейших городов древности. Накануне его гибели, в середине II века до нашей эры, там жили семьсот тысяч человек, а после завершения войны римляне захватили в плен около пятидесяти тысяч. Эти цифры не кажутся преувеличенными; во всяком случае у нас нет оснований не доверять позднему греческому географу Страбону, который их приводит. В V–IV веках население города было, видимо, несколько меньше, но тем не менее Карфаген и тогда отличался многолюдством.

Мощные стены, пересекавшие весь перешеек, на котором находился Карфаген, надежно защищали его от нападений ливийцев, коренных жителей Африки. Высота стен превышала тринадцать метров, а толщина была около девяти. Башни располагались на расстоянии пятидесяти—шестидесяти метров одна от другой. Внутри стен находились в два этажа стойла для трехсот боевых слонов, видимо доставлявшихся из внутренних районов Африки, и четырех тысяч лошадей.

Карфагенские гавани (современный вид)

Когда путешественник, измученный бурями и непогодами, сходил, наконец, в карфагенском порту на берег, его взор устремлялся прежде всего к холму Бирсе, возвышавшемуся над городом. Холм был окружен массивной стеной. Там находился один из важнейших местных храмов — бога Эшмуна, культ которого колонисты принесли со своей далекой родины. Там было сердце города.

Но самое древнее святилище — храм богини Тиннит (в переводе на русский язык «почтенная»), основательницы и покровительницы города, и Баалхаммона, ее спутника, — высилось неподалеку от гавани. Там приносились человеческие жертвы, там можно было услышать самые жаркие мольбы; в горе и в радости карфагеняне неизменно обращались к «великой Тиннит, украшению Баала, и к господу Баалхаммону». В самом начале IV века, после неурожая 397 года, пунийцы решили ввести у себя культ греческих земледельческих богинь Деметры и Коры и построили им за стенами Бирсы храм по греческому образцу.

Традиционное пунийское изображение Баалхаммона, восседающего на керубах

Неподалеку от гавани, на пути к Бирсе, находилась обширная рыночная площадь, забитая купеческими лавками торговыми рядами, мастерскими ремесленников. Чего только и кого только не встретишь там! Вот бородатый ремесленник с серьгой в ноздре громко расхваливает свои ковры и пестрые узорчатые подушки. Высокий египтянин осторожно присматривается к ним: как бы не прогадать! «Не беспокойся, господин, слава карфагенских ковров достигла самых далеких уголков мира; купи, и ты никогда не пожалеешь об этом». А вот юркий родосец предлагает свой товар — огромные кувшины, где можно хранить жертву Тиннит. Даже священный символ богини заранее нацарапан на глазури, покрывающей сосуды. Только что прибыл корабль из Малаки (современная Малага); огромные кувшины с драгоценным лакомством — рыбьим соусом гарумом — торопливо переносятся в лавку его владельца.

Пунийское изображение Баалхаммона, выполненное в стиле греческих статуй Зевса

Не было такого товара, который нельзя было бы увидеть на карфагенском рынке, — греческое и итальянское вино, этрусские вазы, золото и серебро буквально отовсюду, металлические украшения для женщин и оружие для мужчин, дорогую обувь, обезьян и, конечно, черных и белых рабов. Не было такой страны, куда бы ни плавали пунийские моряки со своими товарами, откуда ни приходили бы в Карфаген торговые корабли. Не было таких изделий от драгоценных бронзовых светильников до глиняных кувшинов, которые не изготовляли бы многочисленные пунийские ремесленники, и свободные и зависимые от богатых торговцев.

Рядом с базарной площадью стоял дом, где заседал совет; там же находилось место, где высшие карфагенские чиновники — суффеты — вершили суд и расправу. Три широкие улицы вели оттуда к Бирсе.

Если бы современному человеку довелось увидеть Карфаген, вряд ли он произвел бы на него благоприятное впечатление: пыльные широкие улицы с высокими домами до шести этажей и грязными некрашеными стенами. Правда, в конце IV века на пустырях, защищенных городской стеной, возник новый район — Мегара. Здесь небольшие дома были окружены полями и парками. Центром дома был внутренний садик, куда шли выходы из всех помещений.

Для нас, естественно, особый интерес представляет пунийское судостроение. Карфаген располагал колоссальным военным и торговым флотом; в IV–III веках до нашей эры он мог довольно легко выставить эскадры, насчитывавшие до двухсот кораблей. Постройка судов занимала сравнительно немного времени.

Продолжая свои древние традиции, карфагеняне строили на своих верфях корабли «таршишского» типа. Правда, к концу I тысячелетия некоторые конструктивные особенности, характерные именно для этих судов, превратились в детали декоративного убранства. Так произошло, например, с кормой, где при изогнутой над палубой ее частью палубное пространство явно оставалось открытым. Практически это не более чем фигурное и очень изящное продолжение кормового бруса. В носовой части судна прежний таран оказался изогнутым, резко приподнятым над водой. На корме появилась надстройка во всю ширину палубы-

Однако карфагеняне не ограничивались совершенствованием своей традиционной техники. Они широко использовали греческий опыт строительства военных кораблей. Очень рано у них появились пентеконтеры — весельные суда, на которых в один ряд вдоль каждого борта сидели по двадцати пяти гребцов, а в IV веке и другие типы судов — триеры и пентеры. Обычно полагают, что на таких судах гребцы размещались вдоль бортов соответственно в три (триеры) и пять (пентеры) рядов. Но есть и другое мнение. Некоторые исследователи думают, что в триерах устраивались «звенья» по три весла, а в пентере на одном весле работали пять гребцов. Окончательного решения пока нет. Видимо, существовали суда и больших размеров.

<p>БОРЬБА ЗА МОРЕ

Уже на первых порах пунийские города столкнулись с сопротивлением Таршиша, который не был склонен уступать без боя свои торговые пути неведомо откуда взявшимся пришельцам. После целой серии войн пунийцам удалось блокировать своего противника. Однако в конце IX—начале VIII века до нашей эры в Западном Средиземноморье появились греческие купцы, а в середине VIII–VII веке и греческие колонии в Восточной Сицилии. Эта опасность заставила финикийские города Западной Сицилии во второй половине VII века объединиться и заключить союз с элимами, коренными жителями этой части острова. Подобные объединения существовали и в Северной Африке.

В середине VII века Карфаген основал колонию на острове Эбесс (ныне Ивисса). Это был его первый шаг на пути превращения в мировую державу. Так как ранее Эбесс, как и другие Балеарские острова, находился под властью Тартесса, этот шаг карфагенян был началом активной наступательной политики, направленной против этого государства. Затем, используя Эбесс как плацдарм, Карфаген перенес военные действия непосредственно в Южную Испанию и там, заключив союз с Гадесом, прочно обосновался на тартесских землях. Однако вскоре карфагеняне осадили Гадес и разрушили его стены. Очевидно, Гадес пытался помешать своим союзникам проникнуть на территорию Испании и поплатился за это.

Далее события развивались так. Около 600 года неподалеку от устья реки Родана (современная Рона) греки, выходцы из Фокеи (Малая Азия), основали свою первую колонию Массалию (ныне Марсель). В своем движении на запад они встретили полную поддержку тартесситов, увидевших в них своих естественных союзников. Царь Тартесса Аргантоний не только позволил фокейцам селиться на его землях (и они действительно основали несколько колоний на юго-восточном побережье Пиренейского полуострова), но даже оказывал им посильную помощь в борьбе против внешних врагов. Карфагеняне вскоре после возникновения Массалии начали против нее враждебные действия, превратившиеся в затяжную войну, которая, однако, не принесла пунийцам успеха. Терпя поражение за поражением, они оказались вынужденными примириться с существованием Массалии, вытеснившей карфагенских купцов из низовьев Родана, и с фокейской колонизацией Пиренейского полуострова. В конце VII века пунийцы утратили доступ и в Италию. Положение их стало особенно тяжелым после того, как в первой половине VII века фокейцы построили на Корсике город Алалию. Его жители грабили соседей и проходившие мимо купеческие корабли; они, видимо, полностью дезорганизовали торговлю в этом районе.

Более удачными были войны, которые карфагеняне под предводительством полководца Малха вели в Сицилии в середине VI века. Им удалось покорить там большую территорию. Воодушевленные успехом, войска Малха переправились в Сардинию, но там потерпели поражение настолько серьезное, что власти Карфагена приговорили и неудачливого полководца и еще оставшуюся у него часть армии к изгнанию.

Воины Малха отправили в Карфаген посольство, добиваясь разрешения вернуться, но получили резкий и недвусмысленный отказ. Разгневанный военачальник двинул свою армию на осаду родного города, в конце концов штурмом овладел им и расправился со своими врагами, стоявшими у власти. Жертвой Малха пал и его собственный сын Карталон, только что вернувшийся из Тира, где по поручению пунийских правителей он участвовал в торжественных жертвоприношениях. Опираясь на демократические круги общества, Малх пытался, видимо, удовлетворить их интересы, изменяя действовавшие в Карфагене законы. Однако уничтожить всех своих противников, всю аристократическую верхушку пунийского общества новый властитель не сумел. Они обвинили его в стремлении к самодержавной царской власти, в сыноубийстве, и в конце концов Малх был предан суду и казнен. Власть в городе перешла к Магону, основателю военной династии, на протяжении нескольких десятилетий державшей в своих руках все нити управления Карфагенской державой.

Судя по всему, Магон провел ряд важных мер, чтобы укрепить пошатнувшееся положение Карфагена. Одной из них было создание наемной армии, представлявшей собой на первых порах значительную военную силу, более боеспособную, чем ополчение. Эта реформа была проникнута стремлением не допустить народные массы к реальному участию в управлении государством. Чтобы обеспечить себе союзников, Магон договорился с этрусками о взаимной помощи и поддержке. Это соглашение послужило прочной основой для развития в будущем между ними и карфагенянами дружественных отношений. Помимо чисто военных те и другие впоследствии заключили ряд других договоров, регулировавших их отношения, в том числе и о торговле. Но и этого Магону показалось мало: он сумел заручиться если не поддержкой, то во всяком случае благожелательным нейтралитетом Сиракуз, крупнейшего греческого города в Сицилии.

Все эти меры позволили пунийцам добиться значительного успеха. В ожесточенной битве при Алалии в 535 году объединенный флот этрусков и карфагенян, насчитывавший 120 кораблей, нанес сокрушительное поражение вдвое меньшему флоту фокейцев. Сорок кораблей, принадлежавших последним, были потоплены, и только двадцати удалось скрыться. Все пленные фокейцы были перебиты победителями. Дорога в Италию снова стала свободной.

Победа при Алалии имела и другие далеко идущие последствия. Карфагеняне снова начали активное наступление в Сардинии, опираясь на местные финикийские поселения — Нору, Сулх и другие, основывая свои колонии, в том числе Каралис. Правда, борьба с сардами по-прежнему была очень тяжела, и какие-то их группы, уходя в глубь острова и отчаянно сопротивляясь, сумели сохранить независимость. Но главное заключалось в том, что эта победа позволила изолировать, а потом и уничтожить Тартесс. Произошло это событие в конце 30-х или в начале 20-х годов VI века.

<p>ЗА СТОЛПАМИ МЕЛЬКАРТА

Именно это бурное время — VII–VI века до нашей эры — было, по-видимому, тем периодом, когда карфагеняне предпринимали исключительные по своим масштабам попытки проникнуть за Гибралтар — Столпы Мелькарта, как их называли, — и в далекие страны на севере и на юге Атлантического океана. Но если восточные финикияне, плывя вдоль берегов Африки, не общались с ее населением и, видимо, не очень к этому стремились, цели их западных собратьев были иными. Геродот, на которого мы уже много раз ссылались, писал: «Карфагеняне рассказывают также, что есть страна в Ливии и люди, живущие за Геракловыми Столпами. Прибывая к ним, они выгружают товары и кладут их в ряд вдоль берега, а затем, уходя на корабль, зажигают костер. Туземцы, увидев костер, приходят к морю, кладут против товаров золото и уходят далеко от них. Карфагеняне, сойдя на берег, все осматривают, и если им покажется, что количество золота соответствует товарам, то, погрузив его, они удаляются. Если же им покажется, что не соответствует, то они снова уходят на корабль и остаются; те же, вернувшись, кладут еще золото в том количестве, которое запрашивают. И они не обманывают друг друга. Ведь одни не касаются золота прежде, чем, по их мнению, оно не уравняется по ценности с товарами, а другие не касаются товаров прежде, чем те не возьмут золота». Этот крайне примитивный метод торговли свидетельствует о том, что общество, с которым торговали карфагеняне, находилось на весьма низкой ступени общественного развития. Но не только торговля манила гуда карфагенян.

В течение VI — первой половины V века на территории Северной Африки, непосредственно прилегающей к Карфагену, благодаря успешным войнам Малха с ливийцами, а кроме того, и в результате победы над западным соседом — киренянами,[12] сложилась довольно обширная область карфагенского господства. Однако не менее важную роль, чем войны, сыграла в этом процессе мирная карфагенская колонизация Северной Африки, начавшаяся значительно ранее, вскоре после основания Карфагена.

Основывая свои колонии в различных пунктах Средиземноморья, карфагенские власти стремились прежде всего предотвратить выступления народных масс против верхушки общества в самом Карфагене. Кроме того, располагая колонии на прибрежных островах, полуостровах и в пунктах, пригодных для создания портов, они рассчитывали обеспечить свое господство на торговых путях. Пунийские поселения в глубине материка должны были обеспечить карфагенянам господство над местным населением. В VIII–VII веках средиземноморское побережье современных Туниса, Алжира и Марокко было усеяно многочисленными карфагенскими колониями. Наиболее крупная колонизационная экспедиция пунийцев связана с именем выдающегося финикийского флотоводца Ганнона; археологические исследования на атлантическом берегу Марокко позволяют более или менее уверенно отнести этот поход к VII–VI векам до нашей эры.

Подробности этой экспедиции известны нам по очень любопытному документу, так называемому «Периплу Ганнона», который сохранился до наших дней в изложении на греческом языке и много раз переводился на русский и другие современные языки. Насколько достоверно этот текст воспроизводит содержание подлинного отчета Ганнона, трудно сказать. Есть веские основания думать, что составитель этого произведения под влиянием поздней древнегреческой приключенческой литературы расцветил сухой отчет карфагенского «адмирала» рассказами о разного рода таинственных явлениях, которые должны были потрясти воображение читателя. Ведь речь шла о малоизвестных далеких странах, куда плавали очень редко. И тем не менее вряд ли можно сомневаться, что в основе нашего документа лежит подлинный отчет карфагенского путешественника, находившийся в храме бога Баалхаммона, или, как его называли греки, Кроноса, и каким-то образом ставший известным грекам. Посмотрим же, что могло происходить в действительности.

Поход Ганнона был важным событием в жизни пунийского общества. По решению карфагенских властей он был поставлен во главе огромного флота, состоявшего из шестидесяти боевых кораблей — пентеконтер, то есть пятидесятивесельных судов; на них находились тридцать тысяч человек. Почти все они должны были составить население нескольких городов за Гибралтаром, для основания и устройства которых посылался Ганнон. Видимо, в этот момент противоречия между аристократами и народом стали особенно острыми и правители Карфагена прибегли к своему обычному средству — массовому переселению недовольных на чужбину. Такое массовое переселение было вызвано, конечно, серьезным обострением классовой борьбы внутри карфагенского общества. За скупыми строками «Перипла» угадывается и волнение народа, с тревогой и надеждой думавшего о будущем — что-то оно сулит там, на далекой, неведомой чужбине? — и забота флотоводца: скорее в путь, скорее увести эту массу беспокойных, голодных людей подальше от Карфагена, пока они не бросились на роскошные дворцы «великих» — членов совета, пока не закипела в городе резня и смута…

Пройдя Гибралтар и проплыв после этого еще два дня, путешественники основали первый город, который греки впоследствии называли городом благовоний — Фимиатирион. Некоторое время спустя у мыса Солунт они построили храм бога — покровителя морских путешествий, украшенный резными рельефными изображениями. Сколько времени отняла у путешественников эта работа, трудно сказать, но, завершив ее, они двинулись дальше и примерно через полдня пути попали в залив, поросший густым тростником. На его берегу они увидели стада мирно пасшихся слонов и других животных. Но пока это были более или менее знакомые места. Проплыв еще день, они опять заложили несколько поселений, на близком расстоянии одно от другого, видимо, для удобства обороны и взаимных контактов, так что создается впечатление, будто они были заложены одновременно.

Как бы то ни было, Ганнон основал шесть колоний (кроме упомянутой выше, Карийскую стену, Гигт, Акру, Мелитту и Арамбис); население каждой из них составляло около пяти тысяч человек, если только оно распределялось равномерно.

В науке много было споров о том, где располагать эти города, с какими современными пунктами в Марокко их следует отождествить. Однако ни одно из высказанных предположений пока не удалось доказать. До сих пор была проведена только одна археологическая разведка атлантического побережья Марокко. Материалы, обнаруженные там, позволяют утверждать, что карфагеняне жили на мысе Кантен, где выявлено типичное пунийское погребение конца IV века до нашей эры, а также в Могадоре. Там найдены изделия из пунийской красной керамики VI века, изделия из бронзы, а также надписи.

Расселив своих подопечных, пунийский флотоводец отнюдь не собирался возвращаться на родину. Теперь он решил продвинуться дальше на юг, очевидно с целью разведки и захвата новых земель. Вот как изображена в дошедшем до нас документе эта часть его плавания: «Плывя оттуда, мы прибыли к большой реке Лике, текущей из Ливии. Вокруг нее пасут скот кочевники ликситы. У них мы оставались до тех пор, пока не стали друзьями. Выше них жили негостеприимные эфиопы, по-звериному обитая в стране, откуда, говорят, течет Лике. А вблизи гор, как говорят, живут совершенно другие люди — троглодиты.[13] Ликситы говорят, что в беге они побеждали лошадей. Взяв у ликситов переводчиков, мы плыли два дня на юг мимо пустыни, а оттуда снова на восток дневной путь. Там мы нашли посредине какого-то залива небольшой остров окружностью в пять стадий. На нем мы основали колонию, назвав ее Керной. Мы определили по пройденному пути, что она находится напротив Карфагена: ведь морской путь от Карфагена до Столпов был равен пути оттуда до Керны. Из этого места мы прибыли в озеро, плывя по некоей большой реке, название которой Хретис; на этом озере имеются острова, большие по размеру, чем Керна. От них, проделав дневное плавание, мы прибыли в самую отдаленную часть озера, над которой поднимаются высокие горы, населенные дикими людьми, одетыми в звериные шкуры. Эти люди швыряли камни и наносили нам раны, не давая сойти на берег. Плывя оттуда, мы вошли в другую реку, большую и широкую, в которой было много крокодилов и гиппопотамов. Оттуда же, повернув обратно, мы снова возвратились к Керне. А потом мы плыли на юг двенадцать дней, проходя вдоль страны, целиком населенной эфиопами, убегавшими от нас. Они говорили непонятно даже для ликситов, бывших с нами. А на последний день мы бросили якорь у высоких лесистых гор. Там были разнообразные благоухающие деревья. Плывя от них два дня, мы оказались на неизмеримом морском просторе, против которого на берегу была равнина; там мы видели огни; их приносили отовсюду через определенные промежутки времени; то их было больше, то меньше. Запасшись водой, мы плыли оттуда вдоль берега пять дней, пока не прибыли в большой залив, который, как сказали переводчики, называется Западным Рогом.

В этом заливе есть большой остров. Сойдя на него, мы ничего не видели, кроме леса, а ночью мы видели много зажигавшихся огней и игру двух флейт слышали мы, кимвалов и тимпанов[14] бряцание, и крик великий. Страх охватил нас, и прорицатели приказали покинуть остров. Быстро отплыв, мы прошли мимо горящей страны, наполненной благовониями; огромные огненные потоки стекают с нее в море. Из-за жары сойти на берег было невозможно. Но и оттуда, испугавшись, мы быстро отплыли. Проведя в пути четыре дня, мы увидели ночью землю, наполненную огнем; в середине же был некий огромный костер, достигавший, казалось, звезд. Днем обнаружилось, что это большая гора, называемая Колесницей богов. Плывя далее мимо горящих потоков, мы прибыли в залив, называемый Южным Рогом. В глубине залива есть остров с бухтой; в ней находится другой остров, населенный дикими людьми. Очень много было женщин, тело которых поросло шерстью; переводчики называли их гориллами.[15] Преследуя, мы не смогли захватить мужчин. Все они убежали, карабкаясь по кручам и защищаясь камнями. Мы поймали трех женщин; они кусали и царапали тех, кто их вел, и не хотели идти за нами. Однако, убив, мы освежевали их и шкуры доставили в Карфаген. Дальше мы не плавали, так как пища у нас кончилась».

Все названные здесь пункты пока еще не удалось разместить на современной географической карте. Одни ученые думают, например, что гора Колесница богов — это гора Какулима, а другие считают, что это Камерун. Южный Рог пытались искать и в районе мыса Пальмас, и около мыса Сиерра-Леоне. Еще больше вариантов предлагалось при отождествлении рек, упомянутых в «Перипле». Пока ясно только одно: Ганнону удалось проложить путь далеко на юг; остров Керну пунийцы даже использовали как свою торговую базу. Память об этом сохранилась до наших дней в бесценной уникальной рукописи «Перипла» из Геттингенского собрания.

«Перипл Ганнона» оказал влияние и на многие поздние представления о западном побережье Африки. Его отзвук можно слышать, например, в средневековых рассказах о загадочных местах у берега, где бушует огонь, раскален воздух и прорваться через которые на юг невозможно. Но сам Ганнон и даже его «Перипл» в этом не виноваты: ведь он-то прошел благополучно мимо земли, пышущей огнем. И все же интересно, насколько моряки доверяли всему, что могло исходить от финикиян. Только разрушив эти нелепые догмы, оказалось возможным впоследствии повторить путь, пройденный финикиянами.

Карфагенские мореплаватели заходили и в глубь Атлантического океана. Там они открыли поросший лесом остров, на котором даже создали свое поселение. Видимо, это были Азорские острова, где в ноябре 1749 года, по сообщению шведского ученого Юхана Пудулина, был найден клад древних монет, среди которых имелись и карфагенские монеты.

Однако этот остров лежал в стороне от важнейших тогдашних торговых путей и, естественно, не представлял какой-либо ценности для развития судоходства. Поэтому дорога к нему была забыта, и лишь как слабый отзвук предания о нем из уст в уста передавались рассказы об островах «блаженных», расположенных в глубине Атлантического океана, вдали от мира, переполненного горем и лишениями.

Вероятно, в конце VI века до нашей эры морской поход к северу от Гибралтара совершил Гимилькон. Целью его путешествия были Эстримнидские острова, откуда в древности привозили олово. Они находились, видимо, где-то у южной оконечности Британских островов. Четыре месяца длилась экспедиция Гимилькона. Течение занесло его корабли в заросли морских растений, вероятно вблизи Пиренейского полуострова. Там царило безветрие, и мореходы, с трудом продвигаясь вперед, с ужасом глядели на чудовищ, медленно проплывавших мимо…

В связи с этим уместно сказать несколько слов вот о чем. Время от времени в газетах и научно-популярных изданиях появляются сообщения о том, что где-то в Америке найдены финикийские надписи. Чрезмерно доверчивые журналисты спешат поразить мир сенсацией: оказывается, это финикийцы, вероятнее всего карфагеняне, первыми посетили Америку. Мы вынуждены разочаровать читателей: при ближайшем рассмотрении эти надписи обычно оказывались очень примитивно сработанной подделкой.

Не стоит приписывать финикиянам того, что они не делали. Они внесли большой вклад в освоение морских путей Старого Света. И это вполне достаточно.

<p>И СНОВА БОРЬБА ЗА МОРЕ

После разгрома Тартесса карфагеняне создали в Западном Средиземноморье зону своей монопольной торговли, куда они не допускали посторонних. Это положение было закреплено целой серией договоров, один из которых — договор с Римом (510/9 г. до н. э.) — дошел до нас. Многочисленные стычки карфагенян с греками у берегов Сицилии и Пиренейского полуострова в конце VI века ничего не изменили. Спартанский царевич Дориэй дважды пытался основать на пунийских землях свою колонию, и оба раза неудачно.

Карфагенская держава занимала громадную территорию. В ее состав входили не только покоренные пунийцами страны Западного Средиземноморья, но и старинные финикийские колонии, присоединившиеся к Карфагену из боязни соперничества со стороны греков. Они хорошо понимали, что, только объединившись, они смогут сохранить свои торговые позиции перед лицом греческой опасности. Но за это им пришлось заплатить очень дорогую цену. Сохранив внутреннюю автономию, они были вынуждены переделать свое государственное устройство по карфагенскому образцу, приноровить свои законы к карфагенским и поставить свою торговлю под карфагенский контроль. Не удивительно, что время от времени карфагенское правительство было вынуждено усмирять своих собратьев из Лептиса, Гиппона, Утики.

В конце 90 — начале 80-х годов V века пунийцы, используя сложную политическую ситуацию в Сицилии, борьбу за господство между различными группировками тамошних греческих колоний, решили расширить сферу своего господства на этом острове и соответственно зону своей монопольной торговли на море. При этом они, видимо, согласовали свои действия с персами, которые как раз в это время вели войну с балканскими греками. Воспользовавшись первым предлогом, около 480 года наемная армия пунийского полководца Гамилькара Магонида высадилась у Панорма (современный Палермо) и оттуда двинулись к греческой колонии Гимере. Однако конный отряд сиракузского тирана Гелона неожиданно напал на карфагенские корабли, вытащенные на сушу, и сжег их; сам Гамилькар погиб во время жертвоприношения. Лишившись командира, его армия, хотя и упорно сопротивлялась, была разгромлена.

Это событие произвело сильное впечатление на современников, которые сравнивали его с битвой при Саламине, принесшей свободу Балканской Греции. И действительно, около ста лет карфагеняне не решались предпринимать военные действия в Сицилии. Они сосредоточили свои усилия на завоевании земель в Африке. Там на плодородных землях появились хозяйства крупных землевладельцев, обрабатывавшиеся громадными армиями батраков, рабов и полусвободных — бодов. Земледелие стало играть важную роль в экономике, а землевладельцы—в политической жизни Карфагена. Там возникла солидная «агрономическая школа»; труды ее крупнейшего представителя, Магона, были в древности широко известны и неоднократно переводились на латинский и греческий языки. Местное население — земледельцы-ливийцы были обложены налогом в размере одной десятой доли урожая пшеницы и, кроме того, в порядке несения воинской повинности призывались на службу в пунийскую армию.

В середине V века карфагенская аристократия свергла Магонидов. Чтобы избежать в будущем новой диктатуры, к прежним органам управления были присоединены новые, в задачу которых входило контролировать должностных лиц, прежде всего военачальников. Если раньше управление государством было прерогативой двух советов — совета десяти и совета старейшин, то теперь существовал и совет ста четырех, которому полководцы обязаны были давать отчет о своей деятельности. Этот совет был особенно силен потому, что он никому не был подотчетен; его комплектовали специальные комиссии из пяти человек, пополнявшиеся в свою очередь путем кооптации. Был расширен до тридцати человек и совет десяти — высший орган власти; очевидно, в его состав были включены представители знатных семейств, ранее не имевшие решающего влияния на государственные дела.

Значительное развитие получила и система выборных должностных лиц, из которых наиболее важными были ежегодно переизбиравшиеся «судьи»-суффеты, возглавлявшие государство. Обычно их было двое. Так как кандидаты выбирались по принципу знатности и богатства, а в Карфагене господствовала, по единодушному свидетельству древних, самая бесстыдная коррупция и народное собрание реальной властью почти не располагало, вся эта система обеспечивала аристократии ничем не стесняемое господство.

В конце V века до нашей эры карфагеняне возобновили борьбу за Сицилию. Их противником была крупнейшая греческая колония на этом острове — Сиракузы. Карфагеняне рассчитывали не только овладеть островом, но и стать полными хозяевами морских дорог на подступах к Италии. Войны, перемежавшиеся более или менее длительными перемириями, протекали с переменным успехом: были моменты, когда карфагеняне захватывали чуть ли не весь остров и подходили к самым стенам Сиракуз (так произошло, например, в 405 г.), но случалось и так, что они оказывались изгнанными с острова. Одна из таких кампаний в 398 году имела для пунийцев особенно печальные последствия: сиракузским войскам удалось захватить и разрушить Мотию. Впрочем, уже в 396 году карфагеняне восстановили свои позиции, но не стали отстраивать уничтоженный город, а на более удобном месте основали крупный город и порт Лилибей. Иногда борьба переносилась в Африку, но это не влияло сколько-нибудь существенно на ее результаты.

Во время этих войн особенно ожесточенной стала борьба между различными аристократическими группировками в Карфагене, в которой противники использовали любые приемы. Так, один из тамошних политических деятелей, Суниат, занимался самым настоящим военным шпионажем в пользу сиракузян, сообщая им военные планы карфагенян. Характерной была реакция пунийских властей на эта преступление: они приняли специальное постановление, запрещавшее изучать греческий язык. Но это решение они так и не смогли провести в жизнь. Потребности торговли, контакты между людьми были сильнее любых постановлений карфагенского совета.

По окончании кампании 368–367 годов пунийский полководец Ганнон попытался, опираясь на свои войска, установить в Карфагене единоличную диктатуру. Пригласив на свадьбу своей дочери правителей города, он намеревался расправиться с ними. Свадьба не состоялась. Противники Ганнона, хотя и разгадали его намерения, не осмеливались что-либо предпринять. Однако и Ганнон, узнав, что заговор раскрыт, не решился выступить в самом Карфагене. Он бежал в степь и, вооружив своих рабов — их было около двадцати тысяч, — занял там небольшую крепость. Пытался он привлечь на свою сторону и местное ливийское крестьянство. Одолеть карфагенское ополчение Ганнон не смог, он был схвачен и казнен. Было бы, разумеется, большой натяжкой рассматривать это событие как движение рабов или крестьян. Основной силой, на которую пытался опереться Ганнон, была наемная армия, он преследовал сугубо личные цели. Известны и другие случаи такого же рода, например попытка военачальника Бомилькара захватить власть, окончившаяся столь же неудачно.

К середине III века большая часть Сицилии находилась под властью Карфагена. Сиракузы перестали играть сколько-нибудь заметную роль. Но в борьбе за Сицилию у карфагенян появился новый противник — Рим, к тому времени закончивший борьбу за господство в Италии.

Карфагеняне имели с Римом давние и прочные контакты. Выше упоминалось о договоре, заключенном между ними еще в конце VI века до нашей эры. В дальнейшем эти связи стали еще более тесными. Карфагенские знатные роды имели отношения гостеприимства с римскими аристократами. Устанавливая такие отношения, они обязывались предоставлять «гостю» свой кров и защиту. В 348 году бы, заключен новый договор, регулировавший отношения между Карфагеном и Римом.

Первая война Карфагена с Римом, начавшаяся в 264 году, показала, что пунийская наемная армия не в состоянии оказать римским воинам сколько-нибудь серьезного сопротивления. В течение двух лет римляне очистили от карфагенян почти всю Сицилию. Единственной надеждой пунийцев был флот, безраздельно хозяйничавший на море и обеспечивавший их господство в немногих прибрежных пунктах Сицилии. Карфагеняне держали в страхе и побережье Италии.

Естественно, перед Римом встала задача ликвидировать превосходство противника на море. Случайно захватив один из пунийских кораблей, римляне построили по его образцу огромную флотилию в триста судов. Однако должно было пройти некоторое время, прежде чем римляне сумели выработать и навязать врагу свою тактику морского боя. Уже первые столкновения на море показали, что римские флотоводцы, еще плохо владевшие искусством вождения судов, не могут рассчитывать на победу в обычных условиях, когда чужие корабли выводились из строя в результате тарана. Римское командование искало путей, которые помогли бы ему одержать победу.

С этой целью были изобретены так называемые вороны — мостки с крючьями на концах. Они зацеплялись за борт вражеского корабля, после чего начинался абордажный бой. Используя эту новую тактику, римляне сумели в морском сражении при Милах нанести поражение пунийцам, и господство последних на море было ликвидировано раз и навсегда.

Впрочем, если карфагеняне не располагали достаточными силами, чтобы добиться перелома в свою пользу, то и римляне еще не сумели окончательно подавить сопротивление противника. В 256 году они переправились в Африку, рассчитывая там с помощью ливийцев одержать решающую победу. Но эта экспедиция была разгромлена. В свою очередь карфагеняне попытались, и так же безуспешно, активизировать военные действия в Западной Сицилии (это произошло в 247 г. до н. э.). Окончательно убедившись в том, что борьба становится для них бесперспективной, предвидя новые поражения, пунийские власти решили кончить войну.

Договор о мире в его окончательной форме предусматривал, что Карфаген должен был не только отказаться от Сицилии, но и уплатить в течение десяти лет контрибуцию размером в 3200 талантов.[16] На этом в 241 году закончилась так называемая Первая пуническая война, первая война между Карфагеном и Римом.

Однако, избавившись от одной опасности, Карфаген столкнулся с другой, ничуть не менее грозной. Нужно было выплачивать наемным солдатам жалованье, а денег не было. Пунийские правители не нашли ничего лучшего, как отправить наемников в глубь Африки. Там их надеялись успокоить и уговорить либо отказаться от своих требований, либо удовлетвориться частью жалованья. Но подобные попытки были заранее обречены на неудачу. Когда терпение наемников истощилось, они решили, арестовав присланных к ним лунийских чиновников, двинуться на Карфаген. Их, выступление, которое возглавили ливийский воин Матос и беглый раб Спендий, послужило сигналом для общего восстания ливийского крестьянства. Оно было вызвано притеснениями карфагенских наемников, беспощадно выколачивавших из населения тяжелые подати. Движение охватило всю страну. Временами Карфаген оказывался на краю гибели. Только двинув против повстанцев свои лучшие войска во главе с талантливым полководцем Гамилькаром Баркой, пунийцам удалось сломить восставших. В 239 году Карфаген, казалось, снова обрел спокойствие.

«Таршишский» корабль из Римской Африки

Теперь основной целью внешней политики Карфагена стал реванш. Чтобы подготовить новую, на этот раз победоносную войну с Римом, Гамилькар Барка высадился в 237 году в Гадесе и начал планомерное завоевание Пиренейского полуострова, который предполагалось превратить в основную базу будущих операций. После его смерти в 229/8 году эту же политику продолжали его зять Гасдрубал, а затем и его сын Ганнибал, по требованию народных масс Карфагена принявшие на себя командование войсками на Пиренеях. В особенности важным шагом было создание на месте города Мастиены на Пиренейском полуострове пунийской колонии Новый Карфаген (современная Картахена), неподалеку от богатых серебряных рудников. На этих рудниках работали до сорока тысяч рабов. Условия труда на рудниках были невыносимо тяжелыми, и рабы там гибли десятками тысяч. Впрочем, их судьба никого не тревожила: ведь купить новых рабов было дешевле, чем кормить уже купленных. Каждый день на землю извлекалось на 25 тысяч драхм серебра. В Новом Карфагене хранились значительные денежные запасы. При взятии его римляне захватили более шестисот талантов серебра из государственной казны. Это было серебро, добытое на рудниках. Население города без рабов составляло, по-видимому, около сорока тысяч человек, в основном ремесленники и мореходы. Новый Карфаген стал и крупнейшим торговым портом: ячмень и пшеницу из Северной Африки, оружие, медь, холст, испанское волокно — все это можно было найти в его гавани.

Встревоженные римляне сделали все, чтобы приостановить продвижение карфагенян на север. Однако единственное, что им удалось, — заключить договор с Гасдрубалом в 226 году, по которому карфагеняне обязались не переходить реку Ибер (современное Эбро); она, таким образом, признавалась северной границей сферы карфагенского господства на Пиренейском полуострове.

Однако обе стороны понимали, что это решение временное. В начале 219 года Ганнибал, имея в тылу «умиротворенные» огнем и хмечом иберийские племена Испании, решился на открытый конфликт с Римом. Он осадил Сагунт — иберийский город южнее Ибера, находившийся в союзе с римлянами, и после восьмимесячной осады сломил героическое сопротивление горожан. Их надежды на помощь Рима не оправдались. Только в 218 году римляне формально объявили Карфагену войну. Весной того же года Ганнибал, захвативший инициативу в свои руки, переправился на левый берег Ибера и двинулся на север. Надеясь приостановить продвижение пунийских войск, один из римских консулов, Публий Корнелий Сципион, поспешил в Массалию, чтобы помешать Ганнибалу переправиться через Родан. Но выполнить этот замысел Сципиону не удалось. Обманув его, пунийцы благополучно форсировали реку и, не вступая в сражение, продолжали свое поспешное движение на восток, в Италию. Сципион, установив, куда направляется Ганнибал, тут же отплыл в Италию. При этом справедливо рассудив, что Испания служит важнейшей тыловой базой пунийцев, он отправил туда своего брата Гнея Корнелия, приказав ему очистить полуостров от пунийских войск.

Тем временем Ганнибал, ценой огромных потерь перейдя Альпы (это произошло впервые в истории военного искусства), явился в Северную Италию. Попытка римлян остановить его наступление не увенчалось успехом: сначала в битве на реке Тицине была разгромлена армия Сципиона, а затем при Требии вместе с остатками этой последней и войска другого консула — Тиберия Семпрония Лонга. Весной 217 года по кратчайшему пути через болотистую долину реки Ар-но Ганнибал вторгся в Центральную Италию. Римские войска, которыми командовал консул Гай Фламиний, находились у горных проходов Аримин и Арретий; теперь они оказались обойденными. Бросившись следом за пунийцами, Фламиний попал в засаду у Тразименского озера и там, потерпев поражение, погиб в бою. Но Рим располагал еще значительными резервами, и для организации обороны в этом районе был назначен диктатор, выходец из знатного патрицианского рода Квинт Фабий Максим.

Пока Ганнибал хозяйничал в Центральной и Южной Италии, римский диктатор избегал открытого боя. Он стремился, сохраняя в целости свои войска, измотать армию Ганнибала, заставить его воинов страдать от голода и жажды, а затем уничтожить. Поэтому он всячески уклонялся от боя, который ему навязывал пунийский военачальник. Ганнибал отлично понимал смысл этой тактики. Чтобы добиться сражения, он пытался скомпрометировать Фабия: разграбив все поля, он приказал не трогать имущество диктатора. Он поощрял и Минуция, начальника конницы при диктаторе, ставленника демократических кругов, который настойчиво искал боя. Вопреки обычаю, Минуций был уравнен в правах с диктатором и получил в свое распоряжение часть римской армии. Ганнибалу без особого труда удалось его разгромить; от полной гибели незадачливого полководца спас Фабий.

Тактика римлян позволяла им вырвать из рук противника инициативу. Она настолько себя оправдала, что, когда срок диктаторских полномочий Фабия истек, консулы повели войну тем же испытанным способом. В войсках Ганнибала начался голод и, естественно, солдатские бунты. Ганнибал метался в поисках выхода и, наконец, решил отходить в Апулию.

Однако римские демократы были очень недовольны политикой аристократа Фабия, которая несла им разорение и нищету. Они требовали ведения активной, наступательной войны и скорейшего изгнания из Италии пунийских войск. Ставленник народных масс консул Гай Теренций Варроя 2 августа 216 года дал Ганнибалу сражение у Канн и… потерпел поражение. Римская армия была почти полностью уничтожена, города Южной Италии во главе с Капуей открыто перешли на сторону карфагенян, видя в них избавителей от римского гнета, дорога на Рим, который не имел войск для обороны, была открыта.

Однако Ганнибал не сумел воспользоваться плодами своей блестящей победы. Захват Рима дал бы ему возможность не только быстро окончить войну, но и подчинить себе всю Италию. Такой план выдвигался карфагенскими военачальниками сразу же после битвы. Командовавший карфагенской конницей Махарбал предлагал Ганнибалу немедленно идти на Рим, предупредив конной атакой возможную попытку римлян уйти из города. Ганнибал не принял этого предложения.

В науке было много споров о том, почему он так поступил и насколько он был прав. Одни считают, что Ганнибал стремился не к захвату Рима, а к его капитуляции и с этой целью хотел поставить под свой контроль всю Италию. Другие думают, что осада Рима или его штурм не принесли бы Ганнибалу успеха.

Как бы то ни было, Рим получил передышку и возможность накопить новые силы. Это и предрешило исход всей войны. Постепенно римлянам удалось восстановить свои позиции в Южной Италии, в Сицилии и на Пиренейском полуострове. В особенности тяжелые последствия для Ганнибала имела потеря Капуи и падение в Испании Нового Карфагена. Гасдрубал Баркид, который должен был привести в Италию новые пунийские войска, погиб. Ждать подкреплений больше было неоткуда. Ганнибал оказался в безвыходном положении. Весной 204 года римский полководец Сципион высадился в Африке неподалеку от Утики. Тогда карфагенский совет решил вступить в мирные переговоры (весной 203 г.) с Римом и вызвал Ганнибала из Италии. После его прибытия война возобновилась, но в битве при Заме (202 г.) карфагеняне потерпели уже решающее поражение. Война была фактически окончена. По условиям мирного договора, заключенного в следующем году, Карфаген потерял все свои владения за пределами Северной Африки, должен был передать часть своих территорий нумидийскому[17] царю Массанассе, оказавшему римлянам большие услуги в их борьбе с Карфагеном, уплатить огромную контрибуцию и, что наиболее существенно, лишился многих своих суверенных прав: отныне от мог вести войну лишь с разрешения римлян. Ясно, что это не только открывало широкие перспективы для римского вмешательства, но и ограничивало возможности карфагенян обороняться против возможных противников.

0|1|2|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua