Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Надежда Сергеевна Широкова Мифы кельтских народов

0|1|2|3|4|5|

В повести о других пяти братьях, сыновьях короля Даре, Власть также появляется в облике уродливой старухи и превращается в красавицу в объятиях того, кому назначено стать королем. Было предсказано, что сын Даре по имени Лугайд получит верховную власть в Ирландии. Король Даре дал это имя всем пятерым своим сыновьям, но друид сказал ему, что править станет лишь тот, кто поймает золотого оленя, который появится в зале собраний. Когда олень явился людям, на пятерых братьев и на других присутствующих опустился волшебный туман. Лишь Лугайду Лайгде удалось схватить оленя, и ему же пришлось в дальнейшем разделить ложе со старухой, олицетворяющей Власть. Таким образом, это довольно распространенный мотив ирландской мифологии: страна до бракосочетания с королем — старая или безумная женщина. После заключения священного брака ее облик меняется: она становится подобной «алому лишайнику на скалах Лейнстера»; «кудри ее как лютики Брегона, а ее зеленый плащ не имеет изъяна».

В ирландской мифологии с символизмом верховной власти связаны все женские божества — даже древние богини, устроительницы Мира, близкие образу Матери‑Земли, например уже знакомая нам Кайллех (Старуха из Берри). В VIII или IX в. монах из числа переписчиков ирландских легенд воспользовался двусмысленностью слова «кайллех» и сочинил поэму о том, что на склоне дней Кайллех надела монашеское покрывало (кайлле). Героиня этой поэмы, старая, нищая и немощная монахиня из Берри, вспоминает славные дни, кода она, молодая, прекрасная и богатая, была подругой королей:

Прекрасные колесницы

и быстрые лошади, —

когда‑то их у меня было так много!

Благослови, Боже, Короля, который дарил их.

Мое тело стремится найти свой путь

к Дому Суда;

когда Сын Господа решит, что настало время,

пусть он возьмет то, что он дал взаймы.

Мои руки теперь

костлявы и тонки;

когда‑то они занимались тонким искусством —

обнимали королей…

Я не завидую ничему старому,

кроме Равнины Фемхена.

Мои густые волосы поседели от старости,

а кроны деревьев Фемхена все еще золотые.

Камень Королей в Фемхене,

крепость Ронана в Брегоне —

очень давно волны

впервые коснулись их,

но их щеки не увяли…

Я проводила мои дни с королями,

угощаясь медом и вином;

теперь я пью сыворотку и воду

среди старых, сморщенных ведьм…

Приливная волна

и быстрый отлив;

то, что прилив приносит вам,

отлив уносит из ваших рук…

Счастлив остров в открытом море,

потому что прилив приходит туда после отлива;

я же не жду

новых приливов.

В действительности в этой поэме речь идет о глубокой несовместимости христианства и мира языческих верований, неизбежными результатами которой стала победа христианства и обеднение ирландской религиозно‑мифологической традиции. Для нас важно то, что монастырский поэт для раскрытия этой темы выбрал легенду о Кайллех из Берри, устроительнице и охранительнице земли Ирландии и в то же время супруге королей.

Прекрасные богини населяют и счастливый Другой Мир кельтов. К Кондле, сыну короля Конна Ста Битв, приходит красавица, которой «не угрожают ни старость, ни смерть», и увлекает его в восхитительную страну, где живут «только женщины и девушки». Богиня Другого Мира Клиодна является Тадгу, сыну Киана, в виде благородной женщины, самой желанной в целом мире. Ее сопровождают три птицы с ярким оперением, которые кормятся яблоками с яблони Другого Мира и поют так сладко, что погружают больных людей в здоровый сон.

В саге «Болезнь Кухулина» жестокость прекрасных посланниц Другого Мира Фанд и Либан свидетельствует о том, что очаровательные богини Сида родственны таким персонажам, как Маха или Медб. Однажды Кухулин пытался поймать двух волшебных птиц для своей жены. Потерпев неудачу, огорченный Кухулин заснул, и во сне ему явились две женщины, которые начали стегать его кнутами. Они избили его до полусмерти. После этого Кухулин целый год пролежал в постели, не произнося ни слова. Ровно через год к нему явилась одна из его прекрасных мучительниц, Либан, и убедила его помочь королю сида одолеть врагов. Кухулин последовал за ней. Наградой за доблесть герою стала любовь Фанд, сестры Либан.

Близка богиням Другого Мира Этайн. Некогда Мидир, правивший в сиде Бри Лейт, пожелал взять в жены прекраснейшую девушку Ирландии — Этайн Эхрайде, дочь Айлиля, короля Улада. Добывать себе невесту он отправил своего приемного сына Мак Ока. Тот отправился в Улад за девушкой, но ее отец, не желая просто так отдать свою дочь, задал ему три задачи: расчистить двенадцать лугов, осушить землю, проложив русла для двенадцати рек, и дать в качестве выкупа столько золота и серебра, сколько весит сама девушка. Отец Мак Ока, бог Дагда, помог выполнить все задачи за одну ночь, и Мак Ок отвез Этайн к Мидиру.

Через год Мидир привел Этайн к себе в Бри Лейт. Но его первая жена, коварная колдунья Фуамнах, встретила девушку враждебно. Она ударила Этайн прутом красной рябины и превратила в лужу воды на полу. После этого отправилась Фуамнах к своему приемному отцу — волшебнику Бресалу, а Мидир «исчез из дома, не тронув воду, что была прежде Этайн. И с той поры не было у Мидира больше супруги».

Между тем вода в луже превратилась в червяка, а червяк — в чудесную красную муху. «Была эта муха не меньше головы воина, и не сыскать было прекрасней ее во всем свете. Слаще песен волынок, арф и рогов был звук ее голоса и жужжание крыльев. Словно драгоценные камни в сумерках сверкали ее глаза. Любую немощь, болезнь и недуг излечили бы капли, что слетали с ее крыльев на человека». В этом обличье Этайн стала неразлучной спутницей Мидира. Она убаюкивала его своим жужжанием и будила, когда кто‑нибудь приближался к нему со злым умыслом.

Узнав об этом, Фуамнах наслала на Этайн магический ветер, так что семь лет не ведала Этайн покоя и могла присесть лишь на скалы и волны океана. Наконец измученная Этайн прилетела к Мак Оку. Тот забрал ее домой и поселил в особой клетке, которая повсюду следовала за ним.

Фуамнах, узнав о любви и почете, какими Мак Ок окружил Этайн, сделала вид, что хочет примирить мужа с его приемным сыном, и убедила Мидира пригласить Мак Ока к себе. Сама же она изгнала Этайн из ее клетки при помощи магического вихря. В конце концов, уже во времена короля Конхобара, опустилась Этайн на конек крыши одного дома, где пировали улады, и упала в золотую чашу, которая стояла перед супругой героя Этара. Женщина проглотила ее вместе с питьем, и так была зачата Этайн во второй раз; в должное время жена Этара родила ее. Это случилось через 1012 лет после первого рождения Этайн.

Прошли годы, и Этайн стала женой короля Ирландии Эохайда Айрема. Но однажды на празднике в Таре ее увидел брат короля Айлиль Ангуба. Он так сильно влюбился в Этайн, что тяжело заболел. Королевский врачеватель сразу понял, что у Айлиля один «из двух смертельных недугов, которые никому не под силу вылечить — муки любви и болезнь ревности».

Эохайд между тем отправился в поездку по Ирландии, а Этайн оставил с умирающим Айлилем, чтобы было кому исполнить погребальные обряды и оказать ему последние почести. Но Айлиль, каждый день встречаясь с Этайн, начал выздоравливать. Тогда он открылся ей во всем, и она предложила ему для окончательного исцеления тайно соединиться с ним. Трижды приходила Этайн к назначенному месту, но каждый раз нападал на Айлиля глубокий сон, и не удавалось ему явиться на место свидания. Однако вместо него на свидания трижды приходил некий муж в обличье Айлиля, который рассказал Этайн, что его зовут Мидир из Бри Лейт, и прежде, когда она звалась Этайн Эхрайде, он был ее мужем. Это он наслал на Айлиля любовную болезнь, а потом сон, чтобы встретиться с ней. Затем он предложил Этайн бежать с ним, но она не могла уйти без согласия мужа. Однажды в ясный летний день поднялся король Эохайд Айрем на холм Тары, чтобы полюбоваться на Маг Брег. Вдруг увидел он перед собой незнакомого воина в роскошной одежде. Немало удивило это короля, ведь он знал, что ворота крепости еще не были открыты. Чужеземец назвался Мидиром из Бри Лейт и сказал, что специально пришел сыграть с королем в фидхелл note 61 . Эохайд ответил, что доска для игры находится в опочивальне королевы, а она еще не проснулась. Тогда Мидир достал из мешка свою собственную серебряную доску с фигурами из красного золота и белой бронзы. Мидир пообещал в случае своего поражения отдать королю пятьдесят темно‑серых коней с поводьями, украшенными эмалью. Мидир проиграл, и на следующее утро Эохайд нашел возле своего дома пятьдесят темно‑серых коней. Вскоре Мидир вновь предстал перед ним и предложил сыграть, пообещав еще большие богатства. Но осторожный Эохайд задал Мидиру непосильные задачи: очистить от камней Миде, проложить гать через Мойн Ламрайге и засадить лесом Брефне.

Мидир согласился исполнить все это при условии, что везде, где признают власть короля, ни мужчина, ни женщина не выйдет из дома до самого рассвета. Эохайд условие принял, однако же послал своего пастуха следить за Мидиром. И вот увидел пастух, что сошлись на болото люди со всего мира и сложили там холм из своей одежды. Потом под руководством Мидира покрыли они болото стволами и ветвями деревьев. Наутро Мидир опять подошел к Эохайду и стал попрекать его за неразумную сложность порученных ему задач. Эохайд согласился пойти на уступки, и они опять сели играть в фидхелл. «Какая же теперь будет ставка?» — спросил Эохайд. «Та, которую каждый из нас пожелает», — ответил Мидир. «Чего же ты хочешь?» — спросил Эохайд. «Обнять Этайн и получить от нее поцелуй», — сказал Мидир. Эохайд помолчал, а потом дал обещание: «Приходи через месяц, и тогда получишь то, что желаешь».

В назначенный день Эохайд запер ворота Тары и поставил вокруг крепости лучших воинов Ирландии. Этайн в эту ночь сама разносила благородным ирландцам напитки, ведь это было одно из ее великих умений. К изумлению хозяев, Мидир появился вдруг прямо посреди пиршественного зала и потребовал обещанное. Когда Эохайд начал уклоняться от ответа, он объявил, что сама Этайн обещала уйти с ним, если ее муж даст на это согласие. Тут Этайн залилась румянцем. «Не красней, о Этайн, — сказал Мидир, — ибо нет здесь ничего недостойного женщины. Целый год сулил я тебе самые прекрасные дары и все сокровища Ирландии, но не смог увести без согласия Эохайда. Воистину мне пришлось завоевать тебя!» — «Нет, не уступлю я тебя, — сказал Эохайд жене, — но пусть он обнимет тебя там, где ты стоишь, посреди дома». Тогда Мидир, взяв в левую руку оружие, правой схватил Этайн и вылетел из дома через отверстие в крыше дома. Потрясенные, окружили воины своего короля, и увидели все в небе над Тарой двух лебедей, что летели в сторону сида Фемун.

Тогда ирландцы решили раскопать и уничтожить все волшебные холмы на острове, чтобы найти и вернуть Эохайду его супругу. Год и три месяца копали Эохайд и его воины, но все, что удавалось им вырыть за день, к утру возвращалось на место. Затем, изучив некоторые магические приемы, они принялись разрушать сид Бри Лейт. Мидиру, хозяину сида, пришлось пообещать, что, если воины прекратят разрушать его владения, Этайн вернется в дом мужа на следующий день в третьем часу утра. В назначенный час воины увидели пятьдесят женщин, неотличимых от Этайн. Замолчали воины, а стоявшая перед девушками служанка сказала королю: «Теперь отыщи свою жену или возьми любую из них, ибо пришло нам время отправляться домой». Эохайд вспомнил, что никто во всей Ирландии не подает напитки искусней, чем его жена. Тогда поставили двадцать пять девушек с одной стороны дома и двадцать пять — с другой, а между ними котел с напитком, и все девушки по очереди стали подавать напиток королю. Наконец осталось их всего две. Когда первая из них подошла к котлу, Эохайд сказал: «Вот Этайн, хотя и не совсем так подавала она питье». В тот же миг все остальные девушки исчезли.

Однако на этом история не закончилась. Как‑то к Эохайду явился Мидир и рассказал о том, что, когда он унес Этайн к себе в дом, она была беременна, и в положенный срок родила она дочь. И Мидир открыл Эохайду, что не бывшую свою жену выбрал король из пятидесяти женщин, а собственную дочь. От этого нечаянного инцеста родился один из легендарных ирландских королей ирландской легенды — Конайре Мор.

Герои этой саги действуют и в нашем, и в Другом мирах, перемещаясь между ними. Эохайд — смертный, вынужденный бороться за свою жену со сверхъестественным соперником. И в данном случае (как это вообще характерно для ирландской традиции) смертный может подняться против богов и победить их с помощью силы и магии — мощного инструмента в любых руках, перед которым иногда отступают даже боги.

Хотя для короля Эохайда жена была дочерью героя Этара, а не богиней из Другого Мира, история предыдущей жизни и второго рождения Этайн делают ее такой же таинственной, как женщины из сида. А будучи женой бога Мидира и живя с ним в волшебном холме, она сама была богиней Другого Мира.

Кроме того, у Этайн есть еще одна божественная функция, о которой говорится в саге «Любовь к Этайн». Став королем, Эохайд созвал ирландцев на праздник Тары, чтобы назначить всем дань и повинности на шесть лет вперед. Ирландцы ответили ему на это, что они не станут приходить к королю, который не выбрал себе королевы. После этого Эохайд разыскал Этайн и взял ее в жены. В контексте ирландской традиции причина этого неповиновения подданных своему королю и дальнейших поступков Эохайда ясна: хотя он стал королем, но его власть не признавалась законной, пока он не сочетался браком с богиней Верховной Власти, которой в данном случае является Этайн. Таким образом, мы в очередной раз убедились, что все кельтские богини вовлечены в символизм верховной власти, и все они восходят к одному великому прообразу — древней Матери‑Земле.

Уже давно было замечено, что в кельтской мифологии нет богини любви и красоты, подобной греческой Афродите или римской Венере. Несмотря на это, в ней есть исполненные поэзии и трагизма повествования о беззаветной женской любви, которая сильнее смерти. Одним таким повествованием мы и закончим наше знакомство с женскими персонажами кельтских мифов, опустившись для этого с божественного уровня на человеческий, поскольку в ирландской традиции страстная любовь и верность — удел смертных женщин.

Это — сага «Изгнание сыновей Уснеха», один из ранних памятников эпоса о любви, созданного кельтами. Она во многом напоминает сказание о любви Тристана и Изольды, источник которого, тоже кельтский, не сохранился. В саге рассказывается, что однажды вечером король Конхобар и другие улады собрались на пирушку в доме Федельмида, королевского рассказчика, и за столом им прислуживала беременная жена хозяина дома. Когда все они собрались уходить, ребенок в ее чреве вдруг издал громкий крик. Друид Катбад предсказал, что будущий ребенок Федельмида — Дейрдре, девочка невиданной красоты, которая принесет уладам немало горя. Улады хотели убить ее сразу после рождения, но Конхобар приказал ее воспитать как свою невесту. Никто, кроме ее приемных родителей и заклинательницы Леборхам, которой ничего нельзя было запретить, не допускался в дом, где жила Дейрдре. И там, скрытая от взоров мужчин, она выросла и стала самой прекрасной девушкой, какая когда‑либо рождалась в Ирландии. Однажды зимним днем, увидев, как ее приемный отец обдирает на снегу теленка, а черный ворон пьет разлившуюся по снегу кровь, она сказала Леборхам, что у ее возлюбленного будут волосы цвета ворона, тело — цвета снега и щеки — цвета крови. Леборхам ответила ей, что именно так выглядит Найси, сын Уснеха, и с этого дня девушка стала искать встречи с ним.

Сыновья Уснеха, Найси и два его брата, были славными воинами, равными доблестью всем уладским воинам, вместе взятым, к тому же они бегали так быстро, что поражали зверя на бегу. Однажды Найси гулял по крепостному валу вокруг Эмайн и пел. Дейрдре выскользнула из своего дома и побежала за ним. «Красива, — сказал он, — телочка, что прохаживается возле нас». — «Телочки остаются телочками, если нет рядом с ними быков», — сказала Дейрдре. «Рядом с тобой есть могучий бык, — сказал он, — король уладов». Она же ответила ему, что предпочитает молодого бычка вроде него, и потребовала, чтобы он увел ее с собой. Услышав отказ, Дейрдре бросилась к нему, схватила его за уши и крикнула: «Да будут на них насмешка и стыд, коли не уведешь меня с собой».

Найси позвал братьев, и они решили покинуть страну вместе с ним и с Дейрдре, хоть и понимали, что это принесет им одно только горе. Долгое время скитались они по Ирландии, преследуемые Конхобаром и его воинами, затем переправились в Шотландию, где сперва жили в лесу, а потом поступили на службу королю. Вскоре, однако, их жизнь опять оказалась в опасности, потому что король Шотландии, увидев Дейрдре, воспылал к ней великой любовью. Узнав об этом, улады убедили короля Конхобара позвать сыновей Уснеха обратно под свое покровительство. Уладские герои Фергус, Дубтах и Кормак, сын самого Конхобара, стали их поручителями. Но когда Найси, его братья и Дейрдре высадились в Ирландии, всех поручителей по наущению Конхобара позвали на попойку. И возле стен Эмайн Махи Найси был убит Эоганом, сыном Дуртахта, также по приказу Конхобара. Дейрдре же со связанными руками привели к королю. Когда Фергус и его товарищи услышали об этом предательстве, они учинили в Эмайн Махе великое побоище, а потом ушли в изгнание к Айлилю и Медб в Коннахт, откуда в течение шестнадцати лет совершали набеги на уладов.

Целый год провела Дейрдре в доме Конхобара, и ни разу за весь год улыбка не коснулась ее уст. Она мало ела и пила и никогда не поднимала головы. Когда к ней присылали певцов и музыкантов, она вспоминала о своей жизни в лесу:

Сладким кажется вам вкус меда

В доме Конхобара, сына Несс,

Мне же в то далекое время

Слаще казалась моя еда.

На той поляне светилось пламя

Костра, который разжигал Найси,

И казалась мне слаще меда

Добыча охоты сына Уснеха.

Нежным Конхобару кажется пение

Всех этих труб и свирелей,

Мне же знакома нежнее музыка:

Пение трех сыновей Уснеха.

Конхобар спросил Дейрдре, кого она ненавидит более всего на свете, и та ответила: «Тебя самого и Эогана, сына Дуртахта». — «Тогда, — сказал он, — ты проведешь год в доме Эогана». На следующий день, когда Эоган вез ее на колеснице в свой дом, Дейрдре бросилась на скалу, мимо которой они проезжали, и погибла.

В другой версии этой саги говорится, что король Конхобар приказал похоронить влюбленных на противоположных берегах озера, чтобы не могли они соединиться после смерти. Тогда на каждой могиле выросло по сосне, и ветви их протянулись через озеро навстречу друг другу. Конхобар велел срубить сосны, но улады не подчинились ему и оберегали эти деревья до самой смерти короля.

<p>Мужские божества

Самым полным свидетельством античности о религии кельтов вообще и об их мужских божествах в частности является сообщение Цезаря о галльских богах. Несмотря на осторожное, а часто критическое отношение к этому свидетельству, все современные исследователи, начиная знакомство с кельтскими божествами, отталкиваются именно от него. Приведем это свидетельство целиком: «Из всех богов они более всего почитают Меркурия, изображения которого особенно многочисленны. Они считают его изобретателем всех искусств, покровителем дорог и путешествий, а также полагают, что он имеет величайшее влияние при получении прибыли в торговле. После него почитают Аполлона, Марса, Юпитера и Минерву. О них они имеют почти то же мнение, что и другие народы: Аполлон отвращает болезни, Минерва передает начатки ремесел и искусств, Юпитер царит на небесах, Марс главенствует в войнах». К этому свидетельству Цезарь добавляет в следующей главе сообщение о том, что друиды называют Диспатера предком галлов.

Однако сохранившиеся источники (посвятительные надписи и скульптурные памятники римской Галлии, а также литературная традиция островных кельтов) образуют сложное переплетение разнородных элементов, имеющее мало сходства с этой четкой классификацией. Цезарь не только приписывает кельтским богам римские имена (так обычно поступали греки и римляне с богами «варваров»), но еще и утверждает, что кельты имели о названных им богах примерно то же представление, что и другие народы (в первую очередь он подразумевал, конечно, римлян). В действительности Цезарь просто представляет римскую интерпретацию известных ему фактов, сводя изобилие и разнообразие галльской мифологии к условной схеме, основанной на устройстве римского пантеона. Сообщение Цезаря содержит два ошибочных положения. Во‑первых, оно подразумевает существование богов, которых почитали более или менее повсеместно в Галлии. Во‑вторых, в нем говорится о четком разделении функций между богами, чему в кельтской традиции подтверждений нет.

Среди множества божественных имен, встречающихся в галльских посвятительных надписях, большинство упоминаются только один раз, а остальные имеют тенденцию группироваться по определенным округам и районам. Некоторые из имен местных божеств указывают на их связь с определенной племенной группой: например, Бригантия и Трикория — это богини бригантов и трикоров. И в сагах ульстерского цикла встречаются примеры клятвы‑формулы, которая взывает к богу племени: «Я клянусь богом, которым клянется мое племя». Поэтому некоторые ученые говорят о множественности кельтских богов и о местном характере их культов.

Ж. Вандри писал о «местных божествах», среди которых невозможно различить «даже и следа великих общих богов всех кельтских народов». Однако многочисленность имен еще не означает множественности божеств. По мнению Ф. Леру и К. Гионварка, в посвящениях сохранилась лишь ничтожная часть имен галльских богов, ведь каждое божество, как в Индии, могло иметь тысячи имен. В этом утверждении есть известная доля преувеличения. Хотя для кельтов были важны местные и племенные культы, но из этого вовсе не следует, что у них отсутствовали боги более широкого значения и культа. В самом деле, трудно себе представить, чтобы, например, Луг и Дагда были всего лишь местными божествами. К тому же, по имеющимся сведениям, у кельтских богов не было такого разделения функций, на которое указывает Цезарь. Нет оснований предполагать, что за каждым из племенных богов была закреплена какая‑то определенная сфера человеческой деятельности, как это было в римском пантеоне.

По этим причинам некоторые исследователи считают, что многочисленные боги, чьи имена нам известны из надписей, археологических памятников, литературной традиции, могут быть сведены воедино, поскольку все они являются различными проявлениями одного верховного божества — бесконечного, безличного, имеющего много образов и много функций. И нужно сказать, что существуют некоторые основания для такой теории. Например, знакомясь с источниками, можно заметить, что различные божества выполняют сходные функции и что четко дифференцированного разделения богов «по департаментам», как в греко‑римской религии, у кельтов нет. Кроме того, можно заметить, что в различных ситуациях один из нескольких богов может явно главенствовать над другими. Но, несмотря на все это, остается неясным, были ли кельты предрасположены к монотеизму и если были, то до какой степени. Нельзя не заметить, что если кельты были монотеистами в душе, то они успешно скрывали это, не только дробя образ своего единственного верховного бога на множество богов более мелкого ранга, но и наделяя некоторых из них убедительной и яркой индивидуальностью.

Оставляя в стороне этот спорный и трудный вопрос, мы просто будем знакомиться с наиболее яркими кельтскими божествами. Однако, чтобы не заблудиться среди этого множества божественных имен и прозвищ, скульптурных изображений и литературных образов, следует действовать по\рпре‑деленному плану. И мы опять возвратимся к свидетельству Цезаря и скажем несколько слов в его защиту. При внимательном рассмотрении оно уже не кажется таким поверхностным, как на первый взгляд. Оказывается, Цезарь лишь отчасти доверял точности собственных определений галльской религии. Он отметил, что кельты имели о богах «почти» такие же представления, как и другие народы, то есть признавал, что их верования, несмотря на некоторое сходство, все‑таки отличались от взглядов римлян. И этим, добавлял он, кельты отличаются от германцев, которые чтут только тех богов, что у них перед глазами, то есть Вулкана, Солнце и Луну. Цезарь, возможно, знал хотя бы некоторые из многочисленных имен и прозвищ галльских богов, и, должно быть, его привел в замешательство столь широкий выбор. Тогда он дал схематическое описание галльской религии, которое могло быть понятно его римским читателям. В таком случае свидетельство Цезаря не так далеко отстоит от реальной ситуации, существовавшей в галльской религии его времени, как это кажется на первый взгляд. Об этом говорит хотя бы тот факт, что в его иерархии галльских богов Меркурий стоит на первом месте, а Юпитер на четвертом.

<p>Меркурий — Луг

Утверждение Цезаря, что Меркурий был самым великим богом галлов, подтверждается большим числом документов, свидетельствующих о его культе в римской Галлии. Меркурию посвящено гораздо больше надписей (440), статуи и барельефов (350), бронзовых статуэток, культовых мест, чем любому другому богу. На долю Галлии приходится две трети относящихся к Меркурию документов, обнаруженных во всех латинских провинциях. Его колоссальная статуя, воздвигнутая в центре страны, была одной из самых больших скульптур античного мира. Арверны заказали ее скульптору Нерона Зенодору, который работал над ней десять лет и получил за свой труд баснословную сумму.

Многочисленные топонимы напоминают о культе Меркурия: Маркурай (в Вогезах), Меркер (Коррез, От‑Луар, Пюй‑де‑Дом), Меркуар (Лозер), Меркюрей (Саон‑э‑Луар), Маркурай (в Люксембурге), Меркор, Меркураго (Цизальпинская Галлия) и т. д. Некоторые названия указывают на то, что Меркурию посвящали вершины гор: например, Мон‑Меркюр в Баржоне (область лингонов), Монмартр в Париже, Меркуриусберг в Баден‑Бадене. Посвященный Меркурию храм на горе Пюй‑де‑Дом был исключительно роскошным: стены были облицованы редкими сортами мрамора, а крыша была сделана из свинца. Не менее значительным был культ Меркурия на горе Донон, где его совместно почитали два племени — медиоматрики и левки.

В римской Галлии Меркурий изображался с обычными римскими атрибутами (кадуцей, кошелек и т. д. ). Чисто галльским атрибутом Меркурия была змея. Например, из раскопок святилища на Пюй‑де‑Дом происходит бронзовая голова змеи, хранящаяся в музее Клермон‑Ферран. Бронзовая статуэтка Меркурия, найденная во Фресн‑ан‑Сентуа (в Лоррене), изображает бога сидящим на скале с кошельком в правой руке в окружении змей. На стеле, носящей название «Триада из Данневи» (Бургонь), Меркурий представлен в виде безбородого полуобнаженного мужчины, обутого в крылатые сандалии. Он держит рог изобилия и чашу. Рядом с Меркурием змея, богиня‑Мать и трехголовый бог. На алтаре Меркурия из Шалона змея соседствует с козлом, петухом и черепахой. В этих изображениях Меркурия змея является по преимуществу хтоническим символом, связанным с загробным миром. Так, алтарь из Шалона представляет собой надгробный памятник; его погребальный характер подтверждает изображение рогатой змеи, которая поднимается перед маленьким человеком, прижимающим к груди кубок и фрукты. Святилища Меркурия в Галлии часто окружены некрополями, как святилище на горе Донон, святилища Бланшфонтен и Мон‑Меркюр в Баржоне, области лингонов, святилище около Трира, в оппидуме (укреплении) которого находились «княжеские могилы». Может быть, именно хтонический аспект Меркурия сделал его самым великим галльским богом. В то время как другие боги римской Галлии чаще всего изображались в определенной, застывшей, условной позе, Меркурий предстает перед нами то рогатым, то скорчившимся, то с цветком мака в руке, то с оленем, то с бараном на плечах, то в капюшоне, то с колотушкой или с рогом изобилия, с серпом, с луком, с собакой, со змеей. Все это атрибуты покровителя мертвых. В народных верованиях магическая сила атрибутов Меркурия так велика, что даже самые обычные из них (кошелек и кадуцей) фигурируют среди символов смерти на инталиях note 62 , изображающих человеческий череп или скелет. Интересно изображение скелета, сидящего на амфоре в окружении атрибутов Меркурия и держащего в руке рог изобилия, наполненный цветками мака — символа сна или смерти.

Нетрудно заметить, что в таком виде Меркурий римской Галлии не вмещается в узкие рамки образа римского бога — покровителя торговли. Изображения галльского Меркурия зачастую совершенно не соответствуют канонам римского искусства. Здесь Меркурий выглядит как пожилой бородатый мужчина, одетый в галльскую куртку, с палкой в руке. Традиция располагать святилища на вершинах гор также не свойственна римлянам.

Полутуземный характер бога подтверждается надписями, где Меркурию даются многочисленные эпитеты (приблизительно 24), скрывающие, вероятно, имена каких‑то местных божеств. Эпитеты Арвернус или Арвенорикс, Думиас, Канетонненсис указывают на то, что Меркурий был покровителем племени арвернов, горы Дом, деревни Канетоннум (Бертувиль, Эр). Прозвища Артайос («медвежий») и Моккус (древняя форма от бретонского «мок» — «поросенок») вводят Меркурия в круг символизма медведя и вепря. Прозвища Велланус и Адсмериус означают «благосклонный» и «поставщик (какой‑либо продукции)». Галльская сущность Меркурия проступает и тогда, когда он изображается вместе с богиней, в основном с Росмертой. Ее имя содержит ту же основу, что и прозвище Меркурия Адсмериус, и означает «поставщица».

Особенно интересен случай, когда Меркурий изображен вместе с Минервой, которую, согласно свидетельству Цезаря, галлы считали хранительницей секретов искусств и ремесел и наставницей в мастерстве. Дело в том, что Цезарь называет Меркурия не только покровителем путешествий и торговли (это вполне в «компетенции» римского Меркурия), но и изобретателем всех искусств. И это уже черта не римская и не греческая, так как Меркурию или Гермесу всегда приписывались только два изобретения: лира, сделанная им из панциря черепахи, и весы. Изображение Меркурия с богиней, которая хранила и помогала использовать изобретенные им ремесла и искусства, еще более подчеркивало эту его галльскую функцию. Вполне естественно, что Меркурий был самым почитаемым богом Галлии, где ремесла были развиты так высоко.

Здесь встает вопрос о соотношении мирных и военных функций у верховного бога галлов. Исследователи уже давно отмечали, что в римской Галлии Меркурия иногда едва можно отличить от Марса. Большой материал, собранный французскими археологами, представляющий многочисленные изображения галльского Меркурия, показывает, что его «техническая» функция как изобретателя и покровителя искусств и ремесел уступала по значению функции знатока магии и астрологии, проводника душ умерших и, наконец, покровителя мертвых. Эта черта роднит его с архаическим Гермесом «элементарной» религии Средиземноморья и является основной в его образе.

С галльским Меркурием может быть отождествлен общекельтский бог Луг. Его имя встречается в галльских основах, особенно топонимических («лугу»). Насчитывается не менее пятнадцати мест, которые в древности назывались «Лугдунум». Среди них: Лаон, Сент‑Лизье в Галлии, Легница в Силезии, Лейден в Голландии; Карлайл в Англии в римское время назывался Лугуваллюм. Важно отметить, что название «Лугдунум» носил город, который Август сделал столицей Трех Галлий — современный Лион. Там был воздвигнут великолепный алтарь, посвященный Риму и Августу, торжественно открытый в 12 г. до н. э. Вблизи города, на горе Фурвьер, уже в кельтское время было святилище бога Луга. Лугдунум и означает «холм Луга» или «высокий, укрепленный город, посвященный Лугу».

Символично, что городу, который Август сделал центром Галлии, было оставлено его кельтское имя. В этом можно видеть косвенное доказательство того, что Луг — это галльский Меркурий Цезаря. Известно, что Август особо почитал Меркурия, и в современной ему Галлии имя императора часто присоединялось к имени Меркурия. Слияние с императорским культом привело к тому, что главный праздник Меркурия в Лугдунуме приходился на 1 августа — день, когда в Ирландии справлялся праздник бога Луга.

Один античный автор передает легенду, согласно которой при закладке Лугдунума прилетели вороны и расселись на деревьях. При этом он замечает: «Ведь Лугом они на своем наречии называют ворона». В Лионе были найдены три медальона, изображающие гения Лиона, у ног которого сидит ворон, а также монеты с изображением ворона. Будучи хтонической птицей, ворон указывает на связь Луга с потусторонним миром. Эта черта сближает его с галльским Меркурием.

Кроме того, подобно Меркурию, Луг в ирландских сагах является знатоком многих искусств и ремесел и носит прозвище Самилданах, что означает «опытный во многих искусствах».

В саге «О битве при Маг Туиред» рассказывается о том, как привратник дворца Нуаду допрашивал юного Луга о его умениях.:

«— Каким ремеслом ты владеешь? Ибо не знающий ремесла не может войти в Тару.

— Можешь спросить меня, — отвечал Луг, — я плотник.

— Ты нам не нужен, — молвил привратник, — есть уже у нас плотник, Лухта, сын Луахайда!

— Спроси меня, о привратник, я кузнец, — сказал Луг.

— Есть между нами кузнец, — ответил привратник, — Колум Куалленех, человек трех невиданных приемов.

— Спроси меня, я герой, — сказал Луг.

— Ты нам не нужен, — ответил привратник, — в Таре есть могучий воитель Огма, сын Этлиу.

— Спроси меня, я играю на арфе, — снова сказал Луг.

— Ты нам не нужен, ибо есть уже среди нас арфист — Абкан, сын Бикелмоса.

— Спроси меня, — молвил Луг, — я воитель.

— Не нужен ты нам, — ответил привратник, — в Таре бесстрашный Бресал Эхарлам, сын Эхайда Баетлама.

Снова Луг молвил:

— Спроси меня, я филид и сведущ в делах старины.

— Нет тебе места среди нас, — отвечал тот, — наш филид Эн, сын Этомана.

— Спроси меня, я врачеватель.

— Ты нам не нужен, — ответил привратник, — Диан Кехт среди нас врачеватель.

— Спроси меня, — снова сказал он, — я кравчий.

— Ты нам не нужен, — ответил привратник, — ибо кравчие наши Делт, Друхт, Дайте, Тае, Талом, Трог, Глен, Глан и Глези.

И тогда снова заговорил Луг.

— Спроси короля, — сказал он, — есть ли при нем человек, что искусен во всех этих ремеслах. Если найдется такой, то покину я Тару.

Направился привратник в королевские покои и обо всем рассказал королю.

— Юный воин пришел ко входу в Тару, — сказал он, — что зовется Самилданах. Все, в чем искусен твой народ, постиг он один».

Этот эпизод раскрывает ряд черт, роднящих Луга с галльским Меркурием: он искусен во всех ремеслах, он маг, герой и отец героев. Однако у Луга есть функции, не свойственные Меркурию.

Чтобы восполнить этот пробел, Луга и галльского Меркурия часто сравнивают с Одином — верховным богом германо‑скандинавской мифологии. Один — великий маг. Он подвергся суровой инициации, когда, пронзенный собственным копьем, девять дней висел на мировом древе Иггдрасиль. После этого он утолил жажду священным медом из рук великана Бельторна и получил от него магические руны. В уплату за медовый источник всей мудрости мира он отдал один глаз. Мудрость Одина неотделима от поэтического вдохновения: мед, который источает источник мудрости, иногда прямо называется медом поэзии. Соответственно Один является богом поэзии и покровителем скальдов.

Один связан с потусторонним миром. Голова мудреца Мимира, которую он всегда брал с собой, передавала ему вести из других миров. Иногда он вызывал мертвецов из‑под земли, поэтому его называли владыкой мертвых. На связь с потусторонним миром указывают также принадлежащие Одину вороны Хугин («думающий») и Мунин («помнящий»), которых Один научил говорить; они рассказывали Одину обо всем, что видели в дальних странах.

Магическо‑хтонические функции Одина тесно переплетались с военными. Он мог не только отнять у врагов зрение и слух, но и обречь армию на поражение, метнув в нее копье. Это копье, не дающее промаха, Гунгир (символ военной власти и военной магии), является его постоянным атрибутом. Один, по‑видимому, начал первую войну между асами и ванами, метнув копье в войско ванов.

У Луга много общего с Одином: принадлежащие ему вороны, покровительство поэтическому искусству, обладание магическим копьем, использование магии в битвах. Принимая во время битвы при Маг Туиред свою ритуально‑магическую позу (поджав ногу и прикрыв один глаз), Луг уподобляется одноглазому Одину. Вообще в битве при Маг Туиред, особенно в поединке с вождем фоморов Балором, Луг являет черты сильного военного бога. Недаром он носил прозвище Лоннбейменех, то есть «яростно бьющий».

У Луга была еще одна важная черта, роднящая его с Одином. Один был богом земных царей, контролировавшим их силу. В жертву ему приносили только царей, не обладавших более силой приносить благополучие своей стране. Скандинавы просили Одина даровать победу и силу царю. Один был также царем и отцом богов (у него было прозвище Альфедр — «всеотец»).

Луг также входил в число богов‑королей. «Таковы были их короли, князья, друиды и художники: Нуаду, Брес, Луг, Дагда, Делбаэх, Фиахна, Бриан и Иухар и Иухарба, три бога Дана, то есть три друида, по которым названы Туата Де Дананн и Мак Куйлл, Мак Кехт, Мак Грейне, три последних короля Туата Де Дананн… » В этом тексте великие кельтские боги (Луг, Дагда, Нуаду) упоминаются в одном ряду с другими персонажами мифического цикла (Брес, Делбаэх, Фиахна) и с богами — обладателями земной королевской власти (Мак Куйлл, Мак Кехт, Мак Грейне). Из этой последней триады для нас интересен Мак Грейне, о котором другой отрывок из «Книги Захватов» сообщает: «… Солнце было его богом, Кетаур было его имя, Эрниу была его жена». Полагают, что имя «Мак Грейне» является прозвищем Луга в его солнечном аспекте, а его супруга была королевой и олицетворением Ирландии. Таким образом, между Лугом и верховной властью Ирландии существовала самая непосредственная и тесная связь.

Еще более отчетливо природа отношений между Лугом и королевской властью проявляется в саге о приключениях и путешествии Конна, короля Тары. Конн приходил во дворец Луга за королевской инициацией. Луг предстает в этой саге как бог‑царь, от имени которого действует находящаяся в его дворце женщина — персонификация верховной власти.

Подобно Одину, Луг контролировал силу земных королей. Если король больше не мог гарантировать благо своей страны, то в ночь Самайна его подвергали ритуальной смерти: ранили насмерть, топили в бочке вина или пива или сжигали заживо вместе с королевским дворцом. Эта ритуальная смерть посвящалась Лугу, от которого земные короли получали королевскую власть.

Однако Один был прежде всего царем богов, главой пантеона. Луг занимал такое же место в ирландской мифологии. В саге о «Битве при Маг Туиред» Нуаду, сам бог‑царь и король Туата Де Дананн, уступает ему свой трон: «Когда же проведал Нуаду о многоискусности воина, то подумал, что поможет он им избавиться от кабалы фоморов. Принялись Племена Богини держать о нем совет, и порешил Нуаду поменяться местами с Лугом. Сел тогда воин на королевское место, и сам Нуаду вставал пред ним до исхода тринадцати дней».

Луг был тройным богом. В Ирландии существовал миф о братьях Луга: их звали «один Луг» и «другой Луг», но они умерли еще во младенчестве (так выражалось единство тройного бога). В Испании и в Швейцарии найдены надписи, посвященные «Луговес», — это множественное число от «Лугус» на древнем языке кельтов. Кроме того, галльский Меркурий часто изображается с тремя головами: одна голова смотрит прямо, другая — направо, а третья — налево; таким образом, взгляд бога охватывает весь мир целиком. Из тридцати известных изображений бога‑трицефала некоторые снабжены атрибутами галльского Меркурия, отождествленного с Лугом: кошелек, черепаха, баран.

Мифическая биография Луга также проливает свет на его сущность. Отцом Луга был Киан, один из Туата Де Дананн, сын божественного врачевателя Диан Кехта, а матерью — Этне, дочь короля фоморов Балора. Таким образом, по отцовской линии Луг происходит из расы богов, а по материнской — из расы демонов. Имя Этне — это всего лишь другая форма имени Этайн, и фактически мать Луга — та же самая богиня, которая была супругой бога Мидира и которая смешивается в конечном счете с Бригитой, Богиней‑Матерью всех ирландских богов. Однако Луг был воспитан не ею, а богиней Таильтиу. Таильтиу олицетворяет Ирландию, то есть вселенную, созданную в процессе сотворения мира. Эта вторая мать Луга является женой Эоху, короля Фир Болг, и это связывает Луга еще с одной мифической расой, которую Туата Де Дананн изгнали из Ирландии. Таким образом, Луг — потомок всех божественных рас. Будучи царем богов, Луг может взять в жены только Великую Королеву, воплощающую верховную власть. И поскольку его мать Этне — аллегорическое олицетворение верховной власти Ирландии, то она и становится супругой Луга.

<p>Аполлон

Вторым по значимости галльским богом Цезарь считал Аполлона. По его словам, галльский Аполлон «отвращал болезни». Галло‑римские источники подтверждают свидетельство Цезаря. Галльский Аполлон был богом — покровителем целебных источников. Его культ был очень широко распространен. Дело в том, что Аполлон ассоциировался с целым рядом галльских божеств. Из полутора десятков эпитетов, которые присоединяются к имени Аполлона в галльских надписях, некоторые встречаются достаточно часто и, очевидно, являются именами божеств.

Одним из имен галльского Аполлона было Граннус. Его почитали в Гранде (Вогезы), в Экс‑ля‑Шапелль (Аквы Гранни), а также в Бретани, в Дунайской области, в долине Рейна, в Риме, в Шотландии. В Вестманланде была найдена бронзовая ваза с надписью «Аполлону Граннусу». То, что Граннус был богом‑целителем, подтверждают сообщения римских авторов. Например, Дион Кассий упоминал о том, что римский император Каракалла в 215 г. н. э., желая излечиться от болезни, призывал богов Граннуса, Асклепия и Сераписа. Иногда Граннуса почитали вместе с богиней Сироной, которую часто изображали с лунным серпом на голове, а также как богиню плодородия — с плодами и колосьями в руках. Имя «Граннус» связывают с ирландским словом «гриан» (солнце). Культ этого бога мог стать преимущественно солнечным культом во времена поздней римской империи, но прежде всего Граннус был богом‑покровителем целебных источников.

Галльским божеством, наиболее тесно связанным с термальными водами, был Аполлон Борво (Бормо, Борманус). Его имя означает «кипящая вода». Оно сохранилось в названиях мест: Бурбонн‑ле‑эн, Бурбон‑Ланси, Бурбон‑л'Аршамбо и др. Его спутницей была богиня Дамона или Бормона. На глиняном черепке, найденном в Виши, Борво изображен обнаженным, сидящим на скале, которая, видимо, служит указанием на находящийся поблизости источник. Бог одной рукой опирается на щит, а в другой держит чашу с кипящей водой. С Аполлоном отождествлялись и другие кельтские божества источников — Моритасг в Алезии, Виндоннус в Эссаруа (Кот‑д'Ор). В надписях, найденных в Фенс‑д'Аннеси (От‑Савой), в Жублене (Майенн), Аполлон, упомянутый в качестве бога‑врачевателя, назван Виротутис: это прозвище означает «благодетель» или «целитель людей».

В то же время прозвище Атепомарос («владеющий большой лошадью») вводит кельтского Аполлона в круг солнечного символизма, поскольку лошадь является хорошо известным солнечным символом. Здесь встает вопрос о культе солнца у кельтов. Фест Авиен (автор IV в. н. э. ) сообщал о колонне Солнца, возведенной у истоков Роны. Классическим же свидетельством в пользу солнечного культа у кельтов считается отрывок исповеди святого Патрика, в котором он противопоставляет культ небесного светила и культ истинного Солнца, которое есть Христос: поклонение первому ведет к страданиям и проклятию, поклонение второму — к вечной жизни. На основании этого текста можно делать вывод, что святой Патрик обнаружил в Ирландии некий языческий солнечный культ. Если Китинг (ирландский автор XVIII в. ) правильно передавал древние предания, то во времена ирландского святого Колумчилле (VI в. н. э. ) священник построил церковь с алтарем из стекла и в божьем доме поместил изображения солнца и луны. Это удивительный пример синкретического верования, в котором языческое поклонение светилам сочеталось с христианским культом.

Этот культ солнца так же, как и других астральных светил, должен был уходить своими корнями еще в докельтское прошлое европейских стран. На европейских территориях, заселенных кельтами, обнаружены предметы солнечного культа, относящиеся ко времени до 1300 г. до н. э., то есть к до‑кельтскому периоду. В Ирландии найдено культовое украшение — золотой диск, средняя часть которого расколота, однако сохранились два ушка, с помощью которых он крепился к дышлу лошади. В Испании, в провинции Теруэль, нашли канделябр в виде лошади, несущей на спине высокую колонну, заполненную черноватой пастой; на ней лежит диск, состоящий из пяти концентрических колец. В Северной Италии обнаружены ситулы (бронзовые ведерки) с изображениями солнца и свастики, одного из самых архаических солярных символов.

В Галлии времени Цезаря и более позднего римского периода так же, как и в средневековой Ирландии, сохранялись, видимо, только отголоски древнего культа солнца, нашедшие отражение в том, что различные кельтские божества ассоциировались с Аполлоном и с солнечными атрибутами этого бога. Чаще всего с именем Аполлона связывали кельтского бога Белена. Его культ существовал в древнем кельтском царстве Норика (в Восточных Альпах), где, согласно сообщению Тертуллиана (III в. н. э. ), Белен был главным богом. Живший примерно в то же время греческий историк Геродиан утверждал, что Белена особенно почитали в Аквилее (Северная Италия), выдавая за Аполлона. Культ этого бога прослеживается также в Южной Галлии и Британии.

Имя бога напоминает название ирландского праздника Бельтайна, отмечавшегося 1 мая. Вторая часть этого названия представляет собой слово, обозначающее «огонь», а первая, «бель», вероятно, означает «сияющий, светящийся». Эта этимология, действительно, ведет нас к солнечному богу, который может быть отождествлен с Аполлоном. В то же время существует точка зрения, что имена Бель или Белен могут быть прозвищами Луга, поскольку Луг — солнечный бог, а его имя означает «светящийся». На солнечную природу Луга указывает его прозвище Ламфада («с длинной рукой»), которое истолковывают как «луч солнца». Своеобразным подтверждением того, что Бель (Белен) был ипостасью Луга, может служить такой факт: в диалекте современного французского языка «белин» означает «колдун, волшебник», а магия была одним из основных качеств Луга. На этом примере мы еще раз можем убедиться, что грань, отделяющая кельтских богов друг от друга, является очень зыбкой и в основе мужского пантеона действительно может лежать образ единого великого бога. Культ Белена в основном состоял из сакральных ритуалов, проводившихся вокруг больших костров (как в праздник Бельтайна), и справлялся преимущественно на вершинах гор. После введения христианства посвященные Белену возвышенности перешли под покровительство архангела Михаила с его огненным мечом. Например, известно, что Мон‑Сен‑Мишель («гора св. Михаила» во Франции) в древности называлась Томбелен («курган или холм Белена»).

Еще одно имя кельтского Аполлона было Мапон, «Божественный юноша». В особенности его почитали в Британии. В Галлии его культ был связан с целебными источниками. В Британии Мапон, по‑видимому, покровительствовал музыкальному искусству: по крайней мере, в одной из надписей он отождествлен с Аполлоном Кифаредом. Вообще представление о богах — поэтах и музыкантах характерно для островных кельтов. Уэльская традиция сохранила имя Мапона в форме «Мабон». Мабон — сын Модрон, то есть Матроны, «Божественной Матери», которая была эпонимной богиней реки Марны во Франции. В сказании «Кулух и Олуэн» Мабон — молодой герой, похищенный у матери на третий день после рождения; его держат в плену в Каэр Лоу. Название этого места, расположенного в современном Глостере, в мифе обозначает Другой Мир. Центральным эпизодом повести о Кулухе и Олуэн является охота на чудесного вепря Турх Труита. Чтобы одолеть вепря, нужна собака Друдвин, а единственным охотником, который может охотиться с этой собакой, является Мабон, томящийся в тюрьме. Поэтому охотники идут на приступ и освобождают Мабона из плена. Это освобождение молодого бога символизирует освобождение солнца, пленника ночи.

В ирландской традиции явную параллель Мапону‑Мабону представляет мифологический персонаж, которого зовут Мак Ок или Энгус. В саге «Сватовство к Этайн» рассказывается, что великий бог Дагда полюбил Боанд, супругу Элкмара. Женщина тоже хотела быть с ним, но очень боялась своего мужа. Тогда Дагда отослал его с поручением. Элкмар собирался вернуться в тот же день до заката. Чтобы он не заметил течения времени, Дагда приостановил движение солнца, сделав из девяти месяцев один день, поэтому ребенок, появившийся от его союза с Боанд, родился в тот же день, когда был зачат. Его назвали Энгусом или Мак Оком. Имя «Энгус» в буквальном переводе означает «единственный выбор», а Мак Ок — «молодой сын» или «сын молодости». «Воистину, — сказала его мать, — молод сын, зачатый на рассвете и родившийся после заката».

Энгус‑Мак Ок — это кельтский Аполлон в его аспекте молодости. Солнечный характер Энгуса‑Мак Ока раскрывается в саге «Сватовство к Этайн», о которой у нас уже шла речь. У Мак Ока была чудесная солнечная клетка с блестящими окнами. Кроме того, он носил плащ, украшенный золотыми полосами, в складках которого пряталась превращенная в муху Этайн.

Нам известны еще два эпизода из мифической биографии Энгуса‑Мак Ока. Сага «Захват Сида» рассказывает, что Дагда, который «был королем в начале мира», разделил все находившиеся внутри холмов сиды Ирландии между богами Туата Де Дананн. Вечером накануне Самайна к нему пришел Мак Ок с требованием дать и ему земли. «У меня нет ничего для тебя, — ответил Дагда, — я закончил раздел». Однако Мак Ок попросил одолжить ему на одну ночь и на один день собственное владение Дагды — Бруг на Бойне (совр. курган Ньюгранж). Дагда согласился. Когда же истекло предоставленное Мак Оку время, Дагда стал требовать свое владение обратно. Мак Ок ответил ему на это, что в день Самайна время уничтожается и ночь и день великого праздника означают вечность. Дагда признал справедливость этого рассуждения и оставил сыну Бруг на Бойне навсегда.

Второй эпизод мифа Энгуса‑Мак Ока обнаруживает его связь с лебедем — непременным атрибутом гиперборейского Аполлона. В саге «Видение Энгуса» рассказывается, что однажды ночью Мак Ок увидел во сне юную прекрасную девушку. Он протянул руки, чтобы схватить ее, но она исчезла. После этого она являлась ему каждую ночь в течение целого года. Мак Ок так влюбился в нее, что заболел от тоски. К нему позвали знаменитого врачевателя Фингена, который сразу определил любовную болезнь и заставил юношу рассказать ему свои сны. После этого Финген предупредил мать Мак Ока Боанд о болезни ее сына и посоветовал ей отправиться на поиски красавицы из сновидений. Боанд искала целый год по всей Ирландии, но безуспешно. Тогда она обратилась к отцу Мак Ока — Дагде, но Дагда ответил, что ему не справиться с этой задачей, и попросил помощи у Бодба, короля сида в Мунстере, который славился своей мудростью. Бодб взялся за поиски и через год объявил, что нашел девушку на берегу озера Бель‑Драгон, что зовут ее Каэр Ибормейнт, дочь Этала Анбуала из сида Уиан в Коннахте. Энгус отправился на озеро Бель‑Драгон и сразу узнал девушку среди ста пятидесяти сопровождавших ее подруг, но приблизиться к ней он не мог.

Тогда Дагда заставил властителей Коннахта, Айлиля и Медб, добиться у Этала согласия выдать дочь замуж за сына Дагды. Этал отказал. Айлиль и Медб пошли на Этала войной, убили его людей, а самого взяли в плен. Этал открыл им, что у него нет власти над дочерью: каждый второй год, от Самайна до Самайна, она проводит на озере в облике лебедя вместе с другими девушками, превратившимися в лебедей. Энгус отправился к озеру и увидел там сто пятьдесят белых лебедей, связанных попарно серебряными цепочками. Тогда Энгус начал звать Каэр. «Я приду, — ответил один из лебедей, — если ты поклянешься честью, что завтра я вернусь в озеро». Он поклялся и протянул к ней руки. Тотчас он сам превратился в лебедя и смог соединиться со своей любимой. Утром лебеди сделали три круга над озером и улетели в сид Мак Ока, а Каэр осталась с Энгусом. В этой саге Энгус‑Мак Ок, являясь ипостасью гиперборейского Аполлона, в то же время, по мнению некоторых исследователей, является кельтским богом любви.

В отличие от галльского Аполлона, Энгус‑Мак Ок, юный ирландский Аполлон, не связан с целительством. В ирландских мифах богом‑целителем является Диан Кехт, один из богов‑ремесленников Туата Де Дананн. Это он заменил серебряным протезом потерянную в бою руку короля Нуаду. Он возвращал к жизни ирландских воинов, убитых во второй битве при Маг Туиред. В отличие от галльского Аполлона, Диан Кехт не связан с целебными источниками. Его врачебное искусство сочетает магию и лечение целебными травами.

<p>Марс — Тевтатес и Езус

На третье место после Меркурия и Аполлона среди галльских богов Цезарь ставит Марса, о котором сообщает: «Марс главенствует в войнах». Культ Марса был достаточно широко распространен в римской Галлии, но его изображения по большей части представляют типичный образ греко‑римского бога войны. Среди них, правда, выделяется одно, в котором проступают типично галльские черты. Это изображение бога на пилоне из Мавилли (Кот‑д'Ор), датированное концом правления Августа. Снаряжение бога типично для галльских воинов последних лет независимости: кольчуга, копье, большой меч, длинный шестиугольный щит, украшенный причудливым орнаментом. Позади, положив руку на щит, стоит богиня, его спутница. Нужно отметить, что изображение женской фигуры рядом с богом войны не характерно для римского искусства. Рядом с богом поднимается огромная змея с головой барана — символ подземного мира и в то же время символ плодородия и богатства.

В римской Галлии Марс получил множество прозвищ: Альбиорикс (король мира), Ригизамос (очень царственный), Катурикс (царь боя), Камулус (могущественный), Руиданус (красный), Леукетиус (блестящий), Сегомо (победоносный). По этим прозвищам можно судить, что галльский Марс был прежде всего военным богом. Он покровительствовал укрепленным городам: Безансон защищал Марс‑Семенал, Венс — Марс‑Винтий. Марс был покровителем погонщиков мулов, и в этом качестве он носил прозвище Мулло. Его собственным животным был боевой конь. У галльского Марса есть также прозвище Смертрий, «поставщик»: он сражается за изобилие и охраняет поля, как во время войны он охраняет вооруженный народ и укрепленный город. В мирное время он продолжает стоять на страже, охраняя свой народ от врагов, демонов, болезней. Галло‑римский Марс был богом — покровителем здоровья, общим богом и в то же самое время личным защитником каждого человека. По словам К. Жюллиана, люди приносили посвящения «своему Марсу» как личному гению и покровителю.

В римское время у галльского Марса было одно прозвище, которое указывает на кельтского бога, скрывавшегося под римским именем. Это — Марс Тоутатис, Теутатис, Тотатис, Тутатис — «Марс племенной, Марс Племени». В Англии было найдено несколько посвятительных надписей Марсу Теутатису (Честертон, Роски Вуд), Марсу Тотатису (Йорк) и Марсу Тутатису (Олд Карлайл). Марс Тоутатис встречается в посвящениях, найденных в Зеккау (Штирия) и в Риме. Дело в том, что римский поэт I в. н. э. Лукан в своей поэме «Фарсалия» называет имена трех кельтских богов, и среди них — имя Тевтатеса. «… Успокаивают ужасной кровью, — пишет он, — свирепого Тевтатеса и страшного Езуса в его диких святилищах и Тараниса на алтарях не менее кровавых, чем алтари Дианы скифской». Средневековые комментаторы несколько веков спустя дополняют сведения Лукана, сообщая о различных способах человеческих жертвоприношений, посвящавшихся каждому из трех богов. Человека, приносимого в жертву Тевтатесу, топили в бочке, Езусу — вешали на дереве, Таранису — сжигали в деревянном чане. Попытки идентифицировать этих богов и определить их функции — дело достаточно трудное, так как средневековые комментарии дают противоречивые сведения. Например, Тевтатеса комментаторы Лукана отождествляют то с Меркурием, то с Марсом. Как мы видели, в надписях Тевтатес в основном отождествляется с Марсом. Судя по многочисленным прозвищам галльского Марса, в некоторых случаях он заменял местного бога племени или в качестве вождя во времена войны, или как покровитель племени в мирное время. Он как бы вбирал в себя местных «тевтатесов» (кельтских племенных богов): их личные имена становились прозвищами Марса; если же они назывались просто «Тевтатес» (бог племени), то и это общее наименование кельтского племенного бога превращалось в местное прозвище Марса note 63 . Если отождествлять Марса Цезаря с Тевтатесом, то сообщение Лукана и средневековые комментарии, описывающие его кровавый культ, противоречат посвятительным надписям, в которых галло‑римский Марс предстает как мирное божество. Согласно этим свидетельствам, лучшей жертвой для Тевтатеса было утопление человека в сосуде. В знаменитом тексте Страбона, посвященном жестокому обычаю кимвров, приводится развернутое описание процедуры жертвоприношения Тевтатесу: «Передают, что у кимвров существует такой обычай: женщин, которые участвовали с ними в походе, сопровождали седовласые жрицы‑прорицательницы, одетые в белые льняные одежды, скрепленные note 64 застежками, подпоясанные бронзовым поясом и босые. С обнаженными мечами эти жрицы бежали через лагерь навстречу пленникам, увенчивали их венками и затем подводили к медному жертвенному сосуду вместимостью около двадцати амфор; здесь находился помост, на который выходила жрица и, наклонившись над котлом, перерезала горло каждому поднятому туда пленнику. По сливаемой в сосуд крови одни жрицы совершали гадания, а другие, разрезав трупы, рассматривали внутренности жертвы и по ним предсказывали своему племени победу» note 65 . Следует заметить, что такое соединение жертвоприношения с прорицанием более соответствует магу и прорицателю Меркурию, чем богу войны Марсу. Недаром комментаторы Лукана зачастую отождествляли Тевтатеса с Меркурием.

Возможно, сцена жертвоприношения Тевтатесу изображена на одной из пластин котелка из Гундеструпа: очень высокая фигура (бог или жрец) окунает людей вниз головой в котел. К котлу движется группа пеших воинов, а в верхнем ряду встречная группа всадников удаляется от жертвенного сосуда. Таким образом, котел является центром замкнутого процесса: воины идут к котлу, окунаются в него и отъезжают на лошадях. Нам неизвестны ритуал и миф, к которому относится изображение. О его смысле можно только строить догадки. Одна состоит в том, что здесь представлено воскрешение из мертвых: лошадь иногда принадлежит к загробному миру, и умершие герои часто изображаются верхом на лошади.

Более правдоподобно выглядит предположение, что здесь изображена инициация, которая часто представлялась как символическая смерть; будучи переходным моментом, она разделяет две фазы жизни. Тогда воинов на лошадях можно было бы рассматривать как новых молодых членов племени, которые после инициации становятся всадниками. В таком случае гигант, который их одного за другим окунает в котел, мог бы быть жрецом, проводящим обряд. Необязательно думать, что совершающий жертвоприношение персонаж — это сам Тевтатес, хотя огромный рост как будто намекает на его сверхъестественную сущность. Несомненно только то, что на котелке из Гундеструпа изображена жертвенная смерть в сосуде, которую средневековые комментаторы связывали с Тевтатесом.

О такой смерти рассказывается в саге «Смерть Муйрхертаха, сына Эрк». Однажды король Ирландии Муйрхертах оказался во время охоты один на холме, и тут появилась перед ним девушка редкостной красоты, одетая в зеленый плащ. Король тотчас воспылал к ней страстной любовью. Девушка представилась ему как «любовь Муйрхертаха» и объявила, что сведуща в тайных делах, а потом добавила, что давно уже знает его и ждет встречи с ним. «Я дам тебе все, что могу дать, о девушка», — сказал ей Муйрхертах, и она согласилась войти в его дом при условии, что он никогда не произносит ее имени, что мать его детей будет удалена с ее глаз и что ни один клирик не войдет в ее дом. Король принял эти условия и только пожелал узнать имя девушки, чтобы случайно не произнести его. «Мое имя — Вздох, Свист, Буря, Резкий Ветер, Зимняя Ночь, Крик, Рыданье, Стон», — ответила она.

Чтобы угодить девушке, Муйрхертах прогнал из своего дома королеву и ее детей и после этого созвал всех сведущих в искусствах и ремеслах вместе с женами на большой пир. Ирландский святой Карнех был так возмущен изгнанием королевы, что проклял это место и своими руками вырыл для короля могилу, сказав при этом: «Тот, кому приготовлена эта могила, конченый человек, поистине конец пришел его царствованию и владычеству». Король же тем временем сел на свой трон, а девушка села по правую руку от него, и король почувствовал в ней «могущество богини». Муйрхертах попросил ее совершить какое‑нибудь чудо. Тогда девушка превратила воду из реки Войны в вино, а папоротник — в свинину, и эти волшебные еда и питье вдвое уменьшили силу короля и его людей. Затем она создала два полка призраков, причем один состоял из синих воинов, а другой — из безголовых. Сам Муйрхертах выбился из сил, сражаясь с ними, хоть это на самом деле были одни лишь камни, папоротник да дерн. На седьмую ночь, в канун среды после Самайна, поднялась буря. «Это стон зимней ночи», — сказал король. А девушка отвечала ему: «Это я — Резкий Ветер, я — Зимняя Ночь, я — Стон, я — Ветер». Когда король вновь заговорил о буре, которая с каждой минутой становилась все сильнее, девушка спросила его: «Зачем называешь ты мое имя, о муж? Теперь ты обречен!» — «Это правда, ибо было предсказано, что моя смерть будет подобна смерти моего деда». А Муйрхертах сам сжег своего деда в его же доме. Каждую ночь его мучили ужасные видения огня и воды note 66 . Девушка меж тем «рассыпала повсюду огонь». Вокруг дома она поставила полки призрачных воинов, а королю сказала, что это Туатал Майльгарб, сын Кормака Одноглазого, явился со всем своим войском убить Муйрхертаха и занять его трон. Муйрхертах спрятался в бочку с вином и захлебнулся, а горящие бревна рухнули на него и сожгли его тело.

Сходный сюжет мы находим в скандинавской мифологии: Фьолнир, сын бога Ингвифрейра, утонул в бочке с медом. Фьолнира всегда отождествляют с Одином. Исходя из этого, можно предположить, что Тевтатес соответствовал Одину. Этот ряд можно было бы дополнить именами галльского Меркурия и Луга. Косвенно на связь Тевтатеса с Одином и Лугом указывает еще одно обстоятельство. В некоторых надписях Тевтатесу дается прозвище Медурис, которое позволяет отождествлять его с ирландским богом Мидиром (он действует главным образом в саге о сватовстве к Этайн). Возможно, имя Мидира происходит от индоевропейского корня, обозначавшего мед — напиток, с которым Один был тесно связан. Кроме того, во время ссоры Элкмара и Мак Ока Мидир потерял глаз, который потом ему исцелил Диан Кехт. Этим увечьем Мидир также напоминает Одина и Луга. В таком случае Тевтатес отождествляется скорее с Меркурием Цезаря, чем с Марсом.

То с Меркурием, то с Марсом средневековые комментаторы идентифицируют также второго кельтского бога, упомянутого в тексте Лукана, — Езуса. В одном источнике сообщается, что Езус — это Марс и в жертву ему приносят людей, повешенных на дереве, а в другом — что это Меркурий, почитаемый торговцами. Слово «Езус» встречается в таких галльских личных именах, как Езунертус, Езумагнус, Езугенус, а также в названии галльского племени езувиев. Толкования этого слова различны и иногда прямо противоположны: одни исследователи переводили его как «ужасный», а другие как «добрый».

Мы с вами уже встречались с изображениями Езуса во второй главе, в разделе, посвященном символизму быка. Напомним еще раз об этих изображениях. На одном из рельефов, украшающих алтарь начала I в. н. э., изображен бородатый человек в короткой тунике, замахнувшийся топором, которым он обрубает ветви дерева. В верхней части рельефа высечено имя «Езус». На соседнем рельефе изображен бык со стоящими на его спине тремя журавлями. На рельефе алтаря, найденного в Трире, изображен безбородый человек, рубящий дерево. В листве дерева можно различить голову быка и трех журавлей, сидящих на ветвях. Сравнивая оба алтаря, ученые делают вывод, что Езус и бык с тремя журавлями, изображенные на соседних створках парижского алтаря, принадлежат к одной и той же сцене, а на рельефе алтаря из Трира воспроизводится тот же самый миф, содержание которого нам не известно.

Мы уже обсуждали рельефы обоих алтарей и пришли к выводу, что бык, изображенный вместе с журавлями, проводниками душ умерших, связан с Другим Миром, а в качестве астрального символа он является воплощением космического плодородия. В таком случае дерево, изображенное на обоих алтарях, — это Мировое Древо. Понятно, что в окружении таких символов может быть изображен только великий бог. На рельефе из Парижа Езус предстает в окружении богов такого высокого ранга, как Юпитер и Вулкан. Средневековые комментарии к тексту Лукана сравнивают его с великими римскими богами. Остается только ответить на вопрос: кто же такой Езус — Марс или Меркурий? Поскольку самой характерной чертой Езуса является способ совершения жертвоприношений в честь него, то возникает аналогия с Одином, жертвы которому тоже вешались на дереве. Затем через посредство Одина эта аналогия приводит к Меркурию. Езус имеет и другие черты сходства с Одином. Оба бога были покровителями перемещений и перевозок. Одина называли «богом фрахта», он посылал морякам попутный ветер. Будучи богом хитростей и козней, искусства и мастерства, Один покровительствовал корабельщикам. Езуса тоже почитали корабельщики (парижский алтарь был заказан корабельщиками из Лютеции). Нельзя не заметить, что в таком виде он очень напоминает Меркурия. Таким образом, в римской Галлии Марс и Меркурий смешивались друг с другом, но перевес был на стороне Меркурия.

<p>Юпитер — Таранис

В свидетельстве Цезаря следующим по значимости после Марса галльским богом назван Юпитер. Обозначенные Цезарем функции галльского Юпитера («Юпитер царит на небесах») указывают на то, что Цезарь имел в виду великого индоевропейского бога неба. Примечательно, что высшего римского бога Цезарь поместил на четвертое место в галльском пантеоне. Судя по всему, он понимал, что галльские боги, которых он пытался отождествить с римскими, по значению и функциям не могли быть прямо и точно соотнесены с ними. По количеству посвященных ему надписей в римской Галлии Юпитер значительно уступает галльскому Меркурию. Но тем не менее даже в житиях святых сообщается о том, что в позднее античное время в Галлии продолжали почитать Юпитера. Прозвища Юпитера в посвящениях могут быть связаны с топонимикой: например, Юпитер Аккионий (по названию большого болота Аккион у Женевского озера) или Юпитер Пенинус (по Пениннским Альпам). Среди прозвищ галльского Юпитера особенно отметим два, пока не пытаясь их объяснить: в надписи из Далмации он назван Таранукусом, а в двух надписях, найденных в Германии, — Таранукнусом.

Некоторые из скульптурных памятников римской Галлии изображают галльского Юпитера по образу и подобию верховного римского бога: это бородатый, мужественный человек зрелого возраста; иногда он изображен обнаженным, иногда в великолепном плаще, иногда он восседает на троне, иногда стоит; обычно он в одной руке держит скипетр, а в другой молнию.

В то же время на кельтских территориях часто встречаются своеобразные изображения Юпитера, например так называемый «Юпитер гигантских колонн». Памятник такого рода обычно представляет собой высокую колонну, возвышающуюся на квадратном цоколе, на котором изображены или персонифицированные «планеты», которые покровительствуют семи дням недели, или четыре римских божества (Юнона, Меркурий, Геркулес и Минерва). Колонну венчает конная статуя Юпитера. Лошадь бога попирает лежащего на земле гиганта со змеиным или рыбьим хвостом. Эти памятники наиболее распространены в бассейнах рек — Рейна, Мозеля и Саоны; иногда они встречаются в Бретани и даже в Англии. «Юпитеры гигантских колонн» находятся в отдалении от городов и больших путей сообщения. По большей части они находятся в развалинах вилл, в ложах рек, а также вблизи могильников, следовательно, эти памятники принадлежат сельскому культу. Но величина и явно большая стоимость этих монументов указывают на то, что это был государственный, а не частный культ. Цоколь одной статуи «Юпитера гигантских колонн» с изображением четырех римских божеств впоследствии был вмурован в основание алтаря христианской церкви. Это свидетельствует о важной роли языческого монумента в религиозной жизни Галлии и особой значимости изображенного на нем бога.

Мы можем только догадываться о значении изображений такого рода. Очевидно, они выражают символизм космического, метафизического характера. Об этом свидетельствует уже то, что изображение бога поддерживает колонна, символизирующая «Ось Мира». Она помещает образ бога в самый центр вверенного ему мира. Сама скульптурная группа, изображающая конного Юпитера и поверженного гиганта, напоминает сцену победы греческих богов над гигантом. Во всяком случае, создается впечатление, что всадник попирает противника, и это впечатление подтверждает ужас, искажающий черты лица гиганта. Может быть, скульптурная группа олицетворяет победу бога небесного света над мраком или над чудовищем хаоса. Гиганта со змеиным или рыбьим хвостом можно отождествить с морскими чудовищами, которые считались существами потустороннего мира и всегда символизировали хаос. Возможно, колонны, воздвигнутые в основном в период 170‑240 гг. н. э. в находившихся под угрозой вторжения германцев областях римской Галлии, казались местным жителям символом победы римского мира над варварским. Однако изначальный, глубинный смысл этих памятников был религиозным: они воплощали древний, космический символизм.

Характерным символом галльского Юпитера является колесо. Например, бронзовая статуэтка из Шателе (От‑Марн) изображает обнаженного бородатого мужчину, левая рука которого лежит на колесе, а правая сжимает молнию. На его правой руке висят еще девять S‑образных предметов. На статуе из Сегюра (Везон) Юпитер опирается правой рукой на колесо с десятью спицами. На алтаре Юпитера, найденном в Лодане (департамент Гар), на обеих сторонах изображены орел и колесо с пятью спицами. На алтаре из Лансарга, с посвятительной надписью «Юпитеру Лучшему Величайшему», изображено колесо с шестью спицами между двух молний. Можно привести множество примеров изображений галльского бога с колесом, которого исследователи считают галло‑римским Юпитером.

Большинство ученых считают колесо и колесницу астральными символами, в частности символами солнца. Некоторые же рассматривают колесницу как повозку, на которой разъезжает бог грома, а колесо — как символ молнии. Представление о колесе как о солнечном символе было широко распространено в древних религиозно‑мифологических традициях. Вероятно, сначала этот символ выглядел как простой круг. Однако скоро в круге появились четыре спицы. Постепенно число спиц стало увеличиваться. Возможно, эти спицы первоначально означали страны света и указывали на движение солнца по небу. Представление о том, что солнце описывает замкнутый круг, попеременно проходя через верхний и через нижний мир, является очень древним. Колесо нельзя считать чисто кельтским символом, однако кельты, как и многие другие народы древности, хорошо знали его.

Таким образом, галльский Юпитер, чьим атрибутом служило колесо, был богом неба и солнца. Поскольку солнце видит и знает все, что происходит на земле, небесного бога часто призывали в свидетели клятвы. Например, у Зевса в Греции был эпитет Горкий («скрепляющий клятву»). Ирландцы, произнося клятвы, призывали в свидетели Солнце. Как мы видели ранее, в кельтских верованиях с Солнцем был тесно связан Аполлон. Очевидно, люди связывали солнце со всеми могущественными божествами — подателями благ. Итак, Юпитер с солнечным колесом — милостивый бог, скрепляющий договоры и клятвы.

В заключение следует еще сказать, что трактовка колеса как символа молнии все равно не меняет внутренней сущности образа галльского Юпитера. Молния — символ божественного света, способного разрушать и уничтожать и вместе с тем освобождающего воды неба, которые оплодотворяют землю.

Таким образом, бог с колесом — это по большей части галло‑римский Юпитер. Однако нам известно относящееся еще к дорийскому периоду изображение на котелке из Гундеструпа бородатого бога с поднятыми вверх руками, который правой рукой держит колесо. С другой стороны коленопреклоненный юноша держится за колесо обеими руками, как будто приводя его в движение. По‑видимому, на котелке изображен кельтский бог, который был прототипом галло‑римского Юпитера. На его имя указывают два приведенных выше кельтских прозвища галло‑римского Юпитера — Таранукус и Таранукнус.

Дело в том, что в тексте Лукана назван третьий кельтский бог, которого так же, как Тевтатеса и Езуса, «… успокаивают ужасной кровью» — Таранис. Один средневековый комментатор текста Лукана сообщает, что Таранис — это Юпитер, выступающий в качестве бога — покровителя войны; прежде ему жертвовали человеческие головы, а теперь — только животных. По свидетельству другого средневекового комментатора, кельты почитают Тараниса, сжигая людей в деревянных чанах. Толкование имени «Таранис» очевидно: основа «таран» — гром. Следовательно, Таранис был богом неба, громовержцем. В таком случае отождествление этого бога с Юпитером вполне закономерно.

Бог, вооруженный молниями, обладает разрушительной силой. Кельты боялись грозного бога неба. Недаром на вопрос Александра Македонского о том, чего они боятся больше всего, кельты ответили: «Мы опасаемся только одного — что на нас упадет небо». Кельты старались умилостивить громовержца кровавыми жертвами, о которых сообщают Лукан и его комментаторы. Поскольку Таранис был хозяином небесного огня, пожертвованных ему людей сжигали в деревянных чанах. Нетрудно заметить, что ужасный, кровавый Таранис Лукана и его комментаторов чрезвычайно не похож на благостного, доброго бога, каким был галльский Юпитер. Существует точка зрения, что бог с колесом с гундеструпского котелка — это галльский Юпитер, но не Таранис. Возможно, это все‑таки один и тот же бог, наделенный и благими и ужасными качествами.

<p>Диспатер — Суцелл, Донн, Дагда, Нуаду Средневековые комментаторы Лукана не дают ясной трактовки образа Тараниса. Так, один из них называет Тараниса не Юпитером, а Диспатером (римским богом подземного мира). Этим же именем в сообщении Цезаря назван божественный первопредок галлов. В самом деле, вполне естественно, что первый человек, появившийся на земле, отец рода человеческого, является также первым из мертвых и властелином загробного мира note 67 .

Какой же кельтский бог мог скрываться за именем Диспатера? У галлов был загадочный бог Суцелл. Его имя, вероятно, означает «хорошо бьющий». Хотя имя бога свидетельствует о его древности, все упоминания о нем датируются уже галло‑римской эпохой. Надписи, посвященные Суцеллу, были найдены в Нарбоннской Галлии (Вьенна), в Верхней Германии (Вормс, Майнц), в Бельгийской Галлии (Сарребург и Мец), даже в Англии (Йорк). Это говорит о значительном распространении его культа. Многочисленные бронзовые статуэтки и барельефы дают представление о внешнем облике этого бога и его атрибутах. Суцелла обычно изображали человеком зрелого возраста, бородатым, одетым в тунику, стянутую поясом, в штаны и сапоги. Иногда туника бога усеяна знаками, которые очень похожи на астральные символы. Главный атрибут Суцелла, который он обычно держит в левой руке, называют иногда колотушкой, иногда молотом (впрочем, молот и колотушка представляют только две формы одного и того же инструмента). В правой руке Суцелл может держать различные предметы: круглую вазу, серп, палицу, сирингу note 68 , горшок и даже кошелек с деньгами. Иногда рядом с ним изображена бочка, иногда форму бочки имеет его колотушка. Часто его сопровождает трехголовая собака, напоминающая Цербера. На тринадцати памятниках Суцелл изображен рядом с богиней Нантосвельтой, имя которой указывает на ее связь с водой («нант» по‑валлийски — «ручей»). Обычно она держит рог изобилия, но существует и ее изображение с маленьким круглым домом в руке.

Разнообразные атрибуты бога затрудняют определение его функций. Одни из них позволяют сравнить его с Меркурием (кошелек с деньгами), другие — с Геркулесом (палица и одеяние из шкуры животного, хотя и не льва, а волка или гиены), третьи — с Сильваном (серп, горшок, сиринга). Последнему Суцелла особенно охотно уподобляли жители Нарбоннскои Галлии, видя в нем покровителя и диких, и культурных растений. В паре Суцелл— Нантосвельта некоторые ученые видели божеств земледелия: Суцелл с колотушкой, напоминающей бочку, должен был быть богом пива, а Нантосвельта, держащая в руках маленький домик, — богиней улья. Однако эти предположения слишком сужают сферу деятельности Суцелла.

Для того чтобы точнее определить сущность этого бога, следует внимательнее рассмотреть его главный атрибут — колотушку или молот. Его сравнивают с Мьелльниром, боевым молотом скандинавского бога грома Тора. Следовательно, колотушку Суцелла можно рассматривать как символ молнии. В античных религиях отчетливо проявляется ассоциация молнии с идеей «божественного отцовства», поскольку молния является главным атрибутом Отца Зевса (Зевс Патер) или Юпитера, «отца богов и людей», который поражает своими молниями титанов и гигантов. Эти аналогии позволяют отождествлять Суцелла с Диспатером (имя которого означает Отец Дит), о котором писал Цезарь — отцом человечества.

Таким образом, Суцелл может быть богом подземного мира. Недаром его часто сопровождает похожая на Цербера трехголовая собака. Молот Суцелла также может быть интерпретирован как атрибут бога смерти. Связь молота со смертью подтверждают некоторые народные обычаи в Бретани и на Британских островах: здесь до сих пор в гроб рядом с покойником кладут молоток, чтобы им стучать в дверь преисподней. Однако подземный мир был для людей древности не только ужасным «царством теней». Он рассматривался и как источник плодородия, ведь растения, дающие пропитание, растут из земли. Поэтому бог подземного мира может быть благим, а кельтская Прозерпина — Нантосвельта — изображается с рогом изобилия в руках.

Нетрудно заметить, что в такой интерпретации Суцелл напоминает галльского Юпитера. К тому же в Майнце было найдено посвящение, в котором он прямо идентифицирован с Юпитером: «Юпитеру Лучшему Величайшему Суцеллу». В таком случае, может быть, Суцелл, известный нам по надписям и по скульптурным изображениям, идентичен Таранису Лукана, которого средневековые комментаторы отождествляли то с Юпитером, то с Диспатером? Один французский исследователь вообще считал Суцелла верховным богом галльской религии, соответствующим великому ирландскому богу Лугу. С этой точкой зрения перекликается высказанное Ф. Леру и К. Гионварком предположение, что «Лукан и его комментаторы ничего не поняли в кельтской триаде и, вероятно, использовали наугад три божественных имени там, где нужно было использовать только одно — имя Луга, вождя всех богов, всемирного „человека искусства", владыки света, времени и ночи».

Однако несмотря на смешивание образов и функций кельтских богов, несмотря на впечатление, что за всеми ними стоит единый бог, мы продолжим знакомство с наиболее яркими представителями кельтского пантеона. И в последний раз нам в этом поможет свидетельство Цезаря.

В ирландской традиции есть мифологический персонаж, аналогичный Диспатеру Цезаря. Это Донн, имя которого означает «коричневый» или «черный», — старший из сыновей Миля, их «король». Таким образом, Донн является первопредком, отцом всех ирландцев, так же как Диспатер Цезаря является отцом всех галлов. В повести о сыновьях Миля Донн в целом охарактеризован как отрицательный персонаж. Когда сыновья Миля в первый раз подплывали к Ирландии, Донн позавидовал своему брату Иру, возглавлявшему поход. После этого весло в руках Ира раскололось, а сам он упал бездыханным. Похоронили его на «рифе Призраков» у западного побережья Мунстера. Братья решили, что завистливому Донну не следует давать землю. Уже после высадки на острове Донн оскорбил богиню Эриу, и она предрекла, что ни он, ни его потомство не будут владеть островом. Когда же перед второй высадкой он стал насмехаться над Туата Де Дананн, неожиданно поднялся ветер и корабль Донна разбился. «Книга Захватов Ирландии» сообщает также, что его младший брат Эреннан влез на мачту, чтобы осмотреться, но сорвался и погиб. Однако, согласно другому ирландскому тексту, жребий лезть на мачту выпал самому Донну, который пытался петь заклинания против Туата, но Туата прокляли его и наслали на людей Донна лихорадку.

И тут Донн поступил как истинный прорадитель, пекущийся о благе своего народа: он попросил перенести его тело на один из небольших островков у побережья, чтобы зараза не попала в Ирландию. «Люди мои, — сказал он, — благословят меня на веки веков». Поэт Аморген объявил, что отныне народ Донна всегда будет приходить туда, где покоится его тело, — к высокой скале, которая будет названа «Домом Донна». В ранних источниках «Дом Донна» упоминается как «место собрания мертвых»: «Ко мне, к моему дому придете вы все после смерти». И по поверьям, бытующим в Ирландии, души грешников приходят к этой скале и благословляют Донна, прежде чем отправиться в ад, тогда как души раскаявшихся держатся поодаль и с пути своего не сбиваются.

В ранней ирландской литературе Донн не относится к числу богов, играющих важную роль в судьбе Ирландии. Его значение скорее подразумевается, чем отчетливо раскрывается в ранних текстах. Здесь он предстает как божество Другого Мира, властелин мертвых, и даже отождествляется с дьяволом. Однако в современной фольклорной традиции Донн — активно действующий божественный персонаж. Он проявляет противоположные, контрастирующие друг с другом свойства бога Другого Мира (ужасного и милостивого): с одной стороны, по его воле возникают морские штормы и совершаются кораблекрушения, с другой — он покровительствует скоту и урожаю. Древнейшие ирландские литературные памятники приписывают Донну склонность к уединению, его нельзя встретить в обществе других богов. Этим он тоже похож на галльского Диспатера, которого Цезарь выделяет из сонма главных галльских богов. Это соответствие показывает, что отчет Цезаря о галльских богах близок к истине и что в образе Донна‑Диспатера мы нашли древнее самостоятельное кельтское божество, которое не сливается с другими богами.

В ирландской традиции есть еще один бог, имеющий общие черты с Диспатером Цезаря, — Дагда. Только в отличие от Донна Дагда не держится в стороне от других богов, он находится с ними в тесных и разнообразных контактах. После Луга он — самый значительный бог кельтского пантеона и один из начальников «генерального штаба» Туата Де Дананн в битве при Маг Туиред. Его имя, буквально означающее «добрый бог», не содержит моральной оценки. В данном случае прилагательное «добрый» означает «пригодный ко всему». В саге «Битва при Маг Туиред» на военном совете Туата каждый говорит, что он готов совершить ради общего дела. Когда подошла очередь Дагды, он сказал: «Все, чем вы хвалитесь здесь, совершил бы я сам». — «Воистину ты добрый бог (Дагда)», — воскликнули все, и с тех пор это имя пристало к нему. Этот эпизод показывает, что Дагда — великий бог уровня Луга: это Луг является прежде всего «всемогущим», всеобъемлющим богом.

У Дагды есть второе имя — Эоху Оллатир. Слово «Оллатир» можно перевести как «Всеотец». Этим именем Дагда напоминает Диспатера, которого, по утверждению Цезаря, галлы считали своим отцом. Одним из важнейших атрибутов Дагды является неисчерпаемый котел изобилия. Как было сказано в предыдущей главе, посвященной космогоническим мифам, он принадлежал к числу четырех талисманов, привезенных Туата Де Дананн с островов на Севере мира. В то же время котел Дагды является атрибутом Другого Мира. Обладание таким котлом также роднит Дагду с Диспатером, богом Другого Мира.

В «Повести о кабане Мак Дато» рассказывается, что во времена Айлиля и Медб в Ирландии было пять больших пиршественных залов: Бруиден Да Дерга, Бруиден Мак Да Рео, Бруиден Да Хока и Бруиден Мак Дато. Поскольку Другой Мир понимался как место вечного пира, то слово «бруиден» означало в основном пиршественный зал в сиде, где на пиру главенствовал бог Другого Мира. В каждом из пяти бруидне находился котел, готовивший достаточное количество пищи для любого числа гостей и предоставлявший каждому ту пищу, которую он желал. Здесь явно имелся в виду котел Дагды, в котором никогда не иссякало мясо. Будучи владельцем этого бесценного котла изобилия, Дагда является председателем потустороннего пира.

На эту же функцию Дагды, возможно, намекает один связанный с Дагдой эпизод из «Битвы при Маг Туиред». В праздник Самайна Дагда отправился в лагерь фоморов просить перемирия перед сражением. Фоморы дали согласие, но в насмешку над Дагдой сварили для него кашу в гигантском королевском котле. Целые реки молока, горы муки и жира, стада коз, свиней и овец сварили в котле, а потом вылили в большую яму и под страхом смерти заставили Дагду все это съесть. Дагда справился с заданием и лег спать. Фоморы же глядели на спящего бога и смеялись над его раздувшимся животом. После этого пира Дагда, не без затруднений из‑за своего огромного живота, соединился с дочерью вождя фоморов, который пообещал Дагде свою магическую помощь.

Этот забавный эпизод можно истолковать по‑разному. Первым делом возникает мысль, что он хранит отпечаток примитивного стиля изначальной легенды, который христианские редакторы охотно довели до уровня гротеска. Однако в языческие времена и греки, и германцы позволяли себе очень грубые шутки над своими богами; насмешливые ирландцы не отставали от них. За этим бурлеском может скрываться культовая легенда. В традиционных цивилизациях существовал обычай, по которому участник культовой трапезы должен был уничтожить питье и еду без остатка, поскольку в момент культового действа пища становится сакральной. Такой обычай объясняется рассказом о том, как в мифической древности бог был принужден съесть без остатка чудовищное количество еды.

Происшествие с Дагдой напоминает ритуальные испытания, которым подвергались вожди традиционных племен. Например, в Древнем Китае царь доказывал способность править, выпивая большое количество вина. Значит, Дагда, как Отец племени, должен был продемонстрировать свою ненасытность и сексуальную силу — непременные условия престижа варварского вождя. Наиболее интересное предположение о смысле этой легенды было высказано крупным ирландским исследователем Т. О'Рахилли. Он считал, что приписываемое Дагде обжорство является более поздней интерпретацией представления о нем как о хозяине потустороннего пира, первоначально сложившегося из‑за принадлежавшего Дагде неисчерпаемого котла изобилия. «Легко вообразить, — писал О'Рахилли, — председателя вечного пира обладающим ненасытным аппетитом».

Таким образом, Дагда был богом Другого Мира. В кельтских верованиях Другой Мир был источником всей мудрости, особенно оккультной, которой не может достичь человек. Поэтому одной из важнейших характеристик бога Другого Мира было его всеведение. Эта идея нашла отражение в одном из имен Дагды — Руад Рофесса («Совершенное Знание»).

Божество Другого Мира могло превращаться в различных животных, таких, как лошадь, бык или волк. По воздуху он летал в виде большой птицы (орла или лебедя). Если же Другой Мир находился под водой, то бог принимал вид благороднейшей из рыб — лосося. Бессмертие божества и его превращения в животных породили представления о том, что некоторые животные жили тысячи лет и могли помнить все, что происходило в это время. Божество в образе лосося называлось «лосось мудрости». Этот лосось часто заплывал в Эсс Руайд («Водопад Руада») — водопад Ассароу на Эрне в Баллишэнноне (Ирландия). Лосося мудрости звали Голл Эсса Руайд, потому что он был одноглазым (ирланд. «голл»). В других мифах упоминается Аэд Руад, утонувший в водопаде в Баллишэнноне. Поэтому водопад был назван Эсс Руайд («Водопад Руада»). Он дал также свое имя сиду Аэда, находившемуся в ближайшем к водопаду холме. Владевшего этим сидом бога Аэда отождествляют с Руадом, утонувшим в водопаде. При этом необходимо отметить, что помимо знаменитого имени Руад Рофесса у Дагды было малоизвестное имя — Аэд Аллайн из Эсс Руада. Все это наводит на мысль, что всезнающий лосось из Ассароу, Голл Эсса Руайд, — это не кто иной, как Дагда.

Однако Дагда не просто бог Другого Мира. Некоторые черты роднят его с Одином. В этом нет ничего удивительного: индоевропейская концепция верховной власти отражена во многих богах кельтского пантеона, в то время как в скандинавской мифологии ее выражает только Один. Так же как Один, Дагда — великий маг. В рассказе о первой битве при Маг Туиред сообщается, что Туата владели магическими знаниями, и главным обладателем и хранителем магической мудрости был именно Эоху Оллатир, то есть Дагда. В саге «Осада Друим Дамгайре» в трудный момент войны люди Мунстера призывают «первого друида мира» Мог Руита и тот обращается именно к Дагде со словами: «Бог друидов, мой бог перед всеми богами… »

Как и Один, Дагда покровительствует поэзии. Его дочь Бригиту почитали как поэтессу и покровительницу поэтов. Стихосложение находилось в ведении друидов, которые слагали божественные гимны и песни для жертвоприношений. Естественно поэтому, что бог друидов и отец Бригиты был также и богом поэтического искусства божественной мудрости. С поэтической деятельностью Дагды был связан один из его атрибутов — арфа Дагды, которая могла исполнять три мелодии: мелодию сна, мелодию смеха и мелодию печали.

Дагда не только друид, но и воин: как и у Одина, его магические функции переплетаются с военными. «В сражении и колдовстве приду я на помощь ирландцам, — обещал Дагда, — столько костей раздробит моя палица, сколько камней топчет табун лошадей, лишь только сойдемся мы в битве при Маг Туиред». Кроме того, Дагда причастен к королевской власти. Он входил в число богов‑королей Ирландии. Котел Дагды можно рассматривать как символ верховной власти. В этом качестве он напоминает чашу из замка Луга, наполненную волшебным напитком власти.

Таким образом, Дагда — великий бог, напоминающий Одина и Луга целым рядом черт: и всеведением, и магической мудростью, и связью с потусторонним миром, и воинской доблестью, и причастностью к королевской власти. Однако сходство между Лугом и Одином гораздо больше, чем между Одином и Дагдой. Так, Дагда значительно слабее Луга, связан с функцией верховной власти. Он только один из богов‑королей, а Луг — бог‑король, бог земных королей, царь богов. Обладавший всей полнотой власти Луг по праву являлся главой кельтского пантеона.

Среди кельтских богов Дагда занимал особое место. Он в гораздо большей степени, чем Один или Луг, является милостивым богом. Его даже отождествляют с галльским Юпитером, гарантом договоров и клятв (например, в саге «Сватовство к Этайн» Дагда приводит слова каждого человека в соответствие с намерениями). Это отождествление Дагды с Юпитером кажется оправданным и по целому ряду других оснований. Дагда был небесным богом, он был властен над стихиями и урожаем. Некоторые исследователи считают Дагду солнечным богом. Они приходят к такому выводу, анализируя имена Дагды Эоху (Эохайд) и Руад Рофесса. Имя Эоху (Эохайд) выводят из основы «эх» — «лошадь». Лошадь же, как говорилось выше, древнейший солнечный символ. Имя Дагды Руад Рофесса, один из возможных переводов которого «Красный, который все знает», также указывает на его солнечную сущность. «В этом я вижу, — писал один немецкий исследователь, — намек на пылающий лик солнца, которое видит все, что происходит на земле».

Кроме того, два атрибута Дагды могут быть истолкованы как символы небесного божества, очень напоминающего галльского Юпитера. Имя друида «Мог Руит», который является воплощением или представителем Дагды на земле, означает «служитель колеса». Колесо же — это астральный символ, означающий солнце или молнию. Как символ молнии может быть истолкован и самый известный атрибут Дагды — палица, до того огромная и тяжелая, что ее приходилось перевозить на повозке. Одним концом она убивала сразу девятерых человек, удар другим концом возвращал их к жизни. Палицу Дагды сравнивают с молотом скандинавского бога Тора и с ваджрой (палицей) индийского бога грома и молнии Индры, которые также символизируют молнию. Палица Дагды представляет молнию в ее двойном значении: уничтожающем и оживляющем.

Связанный с небесными явлениями и властный над стихиями Дагда является богом циклического времени и богом вечности. Мы уже знаем историю его любви к Боанд и рождения их сына Мак Ока. Дагда приостановил движение солнца, сделав из девяти месяцев один день, чтобы задержать в пути мужа возлюбленной. Это подвластное Дагде круговое движение солнца объясняет, почему в кельтском символизме день и ночь равняются целому году. Это символизм нордического происхождения, ведь для народов Севера день и ночь длились по шесть месяцев.

Если Дагда — властелин Вечности, то его сын Энгус‑Мак Ок (юный кельтский Аполлон) — время. Мы уже знаем о споре Дагды и Мак Ока за обладание Бругом на Бойне (жилищем Дагды). В этой истории мы видим конфликт Вечности (бога‑друида, старого бога) и Времени (бога молодости и красоты). В данном случае Время (Энгус или Мак Ок) нападает на вечность в лице Дагды, чтобы потребовать его домен в полное владение. Поскольку Дагда и Мак Ок являются отцом и сыном, то по законам родства требование Мак Ока справедливо и он окончательно и законно (истолковав сутки как вечность) остается во владениях Дагды. Однако «время всегда возвращается к вечности», поэтому Мак Ока иногда рассматривают как юношескую ипостась самого Дагды.

С Диспатером Цезаря в ирландской традиции еще можно в известной степени связать бога Нуаду. Нуаду, мифический король Туата Де Дананн, является предком ирландского королевского рода. Его имя часто упоминается в мифических генеалогиях из Лейнстера: например, он — король Нуаду Нехт, убитый Конайре Мором. Мы уже видели, как во время первой битвы при Маг Туиред Нуаду, вдохновленный богиней войны Морриган, встал во главе армии Туата. В этой битве он потерял руку. Из‑за этого Нуаду лишился и ирландского трона, потому что увечный король не мог обеспечить счастье и процветание страны. Затем Диан Кехт, бог‑врачеватель, сделал для Нуаду серебряную руку, и поэтому его стали называть Нуаду Айргетлам (Нуаду Серебряная Рука). Миах, сын Диан Кехта, еще более искусный целитель, чем его отец, нарастил на искусственной руке плоть, вернув Нуаду физическую целостность. Поэтому Туата Де Дананн вновь провозгласили Нуаду королем Ирландии. Второй раз Нуаду уступил свой трон юному богу Лугу, когда узнал обо всех его талантах и понял, что это верховный бог, который поможет племенам Богини Дану избавиться от кабалы фоморов.

В валлийской мифах есть персонаж Нудд, чье имя явно связано с именем Нуаду, а в повести «Кулух и Олуэн» упоминается Ллуд ллау Эрейнт (Ллуд с Серебряной Рукой), безусловно напоминающий Нуаду Айргетлама. В короткой повести «Ллуд и Ллевелис» рассказывается о короле Британии Ллуде. В то время страну жестоко терзали три бедствия. Первое из этих бедствий было вызвано волшебными существами, которые назывались «кораниад» (производное от «корр» — карлик). «Так велико было знание этих существ, что слышали они каждое слово, произнесенное вслух на всем острове. Как бы тихо ни было произнесено это слово, они сразу же слышали его, поскольку ветер доносил его до них». Второе бедствие состояло в том, что каждый год в канун мая над островом раздавался столь ужасный крик, что из‑за него вода, земля, деревья и животные Британии становились бесплодны. А кричали так драконы, бившиеся друг с другом где‑то на юге острова. Третьим бедствием был огромный великан, который крал еду, приготовленную для королевского двора. Чтобы избавить Британию от этих напастей, Ллуд следовал мудрым советам своего брата Ллевелиса, короля Франции. Этим он напоминает Нуаду, временно предоставившему свой трон мудрецу Лугу, чтобы избавиться от фоморов. Благодаря мудрости Ллевелиса Британия была спасена. В мабиногион кратко упоминается и Нудд. У короля Ллуда была красавица дочь Крейддила. За нее сражались два героя — Гуитир и Гуинн, сын Нудда; им предстоит сражаться каждый первый день мая до скончания времен. О Нудде говорится только как об отце Гуинна, связанная с ним традиция почти совершенно исчезла. Однако изначально бог Нудд, по‑видимому, занимал важное место в британской традиции.

Об этом свидетельствуют интересные археологические материалы, обнаруженные возле Эйлбертона, на реке Северн (Англия). Там были открыты большие сооружения, которые археологи определили как храм, жилой дом и термы. Найдены были также бронзовые статуи. Одна изображает бога с палицей в правой руке, стоящего на колеснице, запряженной четверкой лошадей. Рядом с ней статуя охотника, убивающего большого лосося. Храм украшает фриз с изображением морских чудовищ, рыб и тритона. Важной была находка трех посвятительных надписей, в которых упоминается местный бог Нодонс. Нетрудно заметить, что его имя этимологически соответствует именам Нудда и Нуаду. Там же было найдено восемь тысяч монет, датируемых IV в. н. э., как и весь комплекс. Памятники комплекса свидетельствуют о древности культа Нодонса. Это подтверждают и водные символы — морские чудовища, рыбы, тритон. Ведь, согласно некоторым мифологиям, сам Космос сотворен из воды. Упоминавшаяся выше статуя изображает бога в окружении солнечных символов: колеса, колесницы, лошади, палицы. Поскольку солнечный бог мог быть богом‑целителем, то этим, возможно, объясняется наличие купален при храме Нодонса. Таким образом, перед нами великий и милостивый бог, также напоминающий галльского Юпитера.

Говоря о Нуаду, можно вспомнить скандинавского бога Тюра. Сравнение с ним не противоречит отождествлению Нуаду с Ноденсом, поскольку изначально Тюр был богом неба, соответствующим Юпитеру. И точно так же, как Юпитер, Тюр воплощал закон, был гарантом договоров и клятв. Подтверждение этому мы находим в саге о том, как боги обуздали чудовищного волка Фенрира. Решив заковать Фенрира в цепь, они пообещали, что оковы не причинят ему никакого вреда. В подтверждение этой клятвы Тюру пришлось положить правую руку в пасть Фенриру. Поняв, что его обманули, волк откусил богу руку. В этом мифе проявляется трагизм мира, не способного существовать «не по лжи»: бог, которому доверено сохранение права, должен принести ложную клятву, чтобы связать враждебные демонические силы.

<p>Мананнан Мак Лир

Было бы странно, если бы ирландцы, чья жизнь во многом зависела от моря, не поклонялись морскому богу. Встречающиеся в мифах намеки позволяют предположить, что у них существовало несколько подобных божеств, но только один бог отчетливо обрисован как бог моря. Это Мананнан Мак Лир, вторая часть имени которого (Мак Лир) буквально означает «сын моря». Его имя родственно также названию острова Мэн, расположенного в Ирландском море на равном расстоянии от Шотландии, Ирландии и Уэльса. Для кельтских моряков, ходивших по Ирландскому морю, этот остров был символом удачи: они находили на нем укрытие от штормов и туманов, нередких в этих краях. У Мананнана Мак Лира в Уэльсе был тезка — бог Манауидан Фаб Ллир (мы уже знаем его как второго мужа богини Рианнон). Легко заметить, что имена Мананнан Мак Лир и Манауидан Фаб Ллир представляют близкое, хотя и не совсем точное соответствие.

В более ранних текстах Мананнан не упомянут ни при перечислении имен богов Туата Де Дананн, ни в повествованиях о двух битвах при Маг Туиред. Во второй битве при Маг Туиред принимает участие другой морской бог — загадочный Тетра, являющийся также богом Другого Мира. Он сражается на стороне врагов Туата Де Дананн.

Впервые он упоминается в саге «Путешествие Брана», текст которой окончательно сложился к концу VII в. По дороге в Страну Женщин (так в саге называется Другой Мир) Бран встретил Мананнана, едущего по морю в колеснице. Мананнан рассказал о том, что жители Другого Мира воспринимают окружающую действительность совсем не так, как обычные люди:

Чудно, прекрасно Брану

В ладье на светлом море.

Для меня же, едущего на колеснице издалека,

Цветущая долина — то море, где плывет он.

То, что светлое море для Брана,

Плывущего в ладье с кормою —

Радостная равнина с множеством цветов

Для меня, с моей двухколесной колесницы.

Бран видит множество волн,

Плещущих среди светлого моря, —

Я же вижу, на Равнине Забав,

Цветы с красными головками, без изъяна.

Кони Лера блистают летом Всюду, сколько хватает взора Брана. Реки струят свой медвяный поток В стране Мананнана, сына Лера.

Блеск зыбей, средь которых ты находишься Белизна моря, на которое глядишь ты: Это — телята, разных цветов телята, Ласковые, не бьющие друг друга.

Хоть видна тебе лишь одна колесница В Счастливой Стране, обильной цветами, — Много коней на ее пространствах, Хотя для тебя они незримы.

Вдоль вершин леса проплыла Твоя ладья через рифы. Лес с прекрасными плодами Под кормой твоего кораблика.

Лес дерев цветущих, плодовых, — Среди них лоза виноградная, — Лес невянущий, без изъяна. С листьями цвета золота…

В других повествованиях Мананнан назван «всадником вздымающихся волн моря», волны — «его скакунами». И когда море волнуется, «длинные локоны жены Мананнана поднимаются и опускаются». Дом Мананнана, остров Мэн, воспринимается скорее как Другой Мир на земле. В то же время жилищем Мананнана является волшебный остров Эмайн Аблах (Эмайн Яблок). Отзвук этого названия слышится в слове «Аваллон» — так назывался мифический остров, куда был перенесен смертельно раненный король Артур.

В более поздних текстах Мананнан Мак Лир включен в число Туата Де Дананн и связан с функцией королевской власти. В саге «Приключения Кормака в Обетованной Стране» он ведет короля Кормака в Другой Мир, за талисманами королевской власти (точно так же бог Луг некогда водил туда деда Кормака — великого короля Кона Ста Битв). Нам уже известно начало этой саги из раздела второй главы, посвященного магическим свойствам яблок в кельтских мифах. Однажды к Кормаку пришел незнакомый воин и подарил чудесную серебряную ветвь с тремя золотыми яблоками. Взамен он потребовал у Кормака три дара. Через год воин явился вновь и попросил в качестве первого дара дочь Кормака; тот вынужден был подчиниться. Через месяц воин пришел снова и на этот раз увел сына Кормака, а в третий раз он потребовал его жену. Этого Кормак уже не мог вынести. Он пустился в погоню, и все его люди устремились вслед за ним. Тут спустился густой туман, и скоро Кормак оказался один посреди голой равнины. Там он увидел крепость с бронзовой оградой. Посреди крепости стоял серебряный дом, крыша которого была наполовину покрыта перьями белых птиц. Люди с охапками белых перьев пытались закончить кровлю, но ветер постоянно уносил перья прочь.

В доме Кормак увидел человека, поддерживавшего огонь в очаге: вместо дров клал он туда цельный дуб. Когда одно дерево полностью сгорало, человек шел за следующим. Затем увидел он еще одну крепость с четырьмя домами и сверкающий источник, окруженный девятью старыми лещинами. В водах источника плавали пять лососей. Они ели орехи с пурпурных лещин, а скорлупки пускали плыть. Источник струился пятью потоками, журчание которых было слаще любой музыки.

В доме его ждали благородный воин и прекрасная женщина. Кормак вымылся в волшебной бане, где можно было мыться без посторонней помощи.

Затем в дом вошел мужчина с топором в правой руке и поленом в левой, а на спине у него была свинья. Он убил свинью, расколол полено и бросил свинью в котел, но свинья не могла свариться, пока не будет сказана правда на каждую ее четверть. Мужчина с топором, воин и женщина стали рассказывать удивительные, но правдивые истории, и три четверти свиньи были сварены. Тогда сам Кормак рассказал об исчезновении своей жены и детей, и свинья сварилась целиком. Когда Кормаку подали его долю, он сказал, что принимается за еду только в обществе пятидесяти воинов. Услышав это, воин спел ему усыпляющую песню. Когда Кормак пробудился, его жена, сын и дочь и все пятьдесят его воинов были рядом с ним.

Во время пира Кормак поразился красоте золотой чаши, принадлежавшей хозяину. Воин ответил, что это необычная чаша: если над нею скажут три слова лжи, она тотчас же распадется на три части. Если затем сказать над нею три слова правды, части вновь соединятся и чаша вновь станет целой. Воин произнес три слова лжи, и чаша распалась на три части. Но когда он сказал, что до этого дня ни жена, ни дочь Кормака не видели лица мужчины с тех пор, как покинули Тару, а его сын не видел лица женщины, чаша вновь стала целой.

Затем воин сказал, что его зовут Мананнан Мак Лир и что он призвал Кормака к себе, чтобы показать обетованную страну. Он дал Кормаку эту чашу, чтобы тот мог отличить правду от лжи, и оставил ему навеки чудесную ветвь. Он объяснил, что люди, которые напрасно пытаются покрыть крышу белыми перьями, — это искусники Ирландии, собирающие бренное богатство; мужчина, который поддерживает огонь в очаге, — это молодой властитель; источник с пятью потоками — это Источник Мудрости, потоки же — пять чувств, через которые проникает к людям знание. «Никто не может обрести мудрость, если не выпьет хоть глоток воды из этого источника и его потоков. Люди всех искусств и ремесел пьют оттуда». Утром Кормак проснулся и увидел, что он находиться на лугу перед Тарой, а рядом с ним — его семья; ветвь и чаша тоже были при нем.

Таким образом, в Другом Мире Кормак прошел обряд королевской инициации. В его случае в качестве бога‑царя, который руководит этим обрядом, выступает Мананнан Мак Лир. Он открыл Кормаку все знание и мудрость мира, научил отличать правду от лжи и умеренность от расточительности и подарил чудесную золотую чашу — источник, символ и талисман верховной власти. Здесь Мананнан вторгается в сферу деятельности бога Луга, показывая еще раз, что у кельтских богов не было такой «узкой специализации», как у римских или греческих. Даже черты, свойственные верховному богу, можно найти у самых различных божественных персонажей.

<p>Вулкан — Гоибниу

То, что в свидетельстве Цезаря о галльских богах не упомянут бог моря, которого можно было бы назвать Нептуном, вполне объяснимо: с морем скорее была связана жизнь островных кельтов, а не галлов, живших на континенте. Странно то, что среди галльских богов Цезарь не назвал бога кузнечного ремесла Вулкана, ведь кузнечное ремесло в Галлии было развито весьма высоко. В традиционных цивилизациях кузнец считался сакральным персонажем: он работает с металлом и огнем, постоянно путешествует в поисках сырья и заказов. Даже народы с достаточно развитой культурой наделяли железо особыми магическими свойствами. Например, Плиний писал, что железо помогает против «вредных веществ», а также «против ночных страхов». Сакральное могущество и магические свойства приписывались не только металлам, но и магическим инструментам. Искусство изготовления орудий изначально превышает человеческие возможности, оно идет или от бога, или от демона (ведь кузнец выковывает и смертоносное оружие). Вероятно, представления о сверхъестественных свойствах металлов уходят корнями в каменный век. Каменное орудие было наделено таинственной силой: оно ударяло, ранило, высекало искры, как это делает молния. Двойственная магия каменных орудий, смертоносных и благотворных, была передана новым металлическим орудиям. Молот, наследник каменного топора, становится атрибутом могучих громовержцев, поэтому боги грозы и плодородия изображались как кузнецы. Иногда небесный кузнец играет роль культурного героя note 69 : он приносит с неба семена «полезных» растений и обучает людей земледелию. Магическое значение кузнеца увеличивается еще и потому, что он — «хозяин огня». Более того, кузнец изготовляет оружие богов и героев и вкладывает в него магию. Именно таинственное искусство кузнеца превращает оружие в магические предметы. И наконец, ремесло кузнеца связано с космогоническим актом: нанося удары по наковальне, кузнец повторяет соответствующий жест могучего бога‑творца.

В свете всего вышесказанного становится ясно, что такой «кузнечный народ», как кельты, должен был почитать бога‑кузнеца. Цезарь, который ничего не говорил о галльском Вулкане, утверждал, что Вулкана почитали германцы. Но поскольку, совершая набеги на германцев, Цезарь не слишком отдалялся от Рейна, то, по‑видимому, он имел в виду жителей той же долины Рейна, которые почти ничем не отличались от галлов. Другой античный автор оставил свидетельство о галльском племени инсубров, жившем в Цизальпинской Галлии, с давних пор совершавшем жертвоприношения какому‑то кельтскому богу, которого этот автор называет Вулканом.

В римское время среди посвящений Вулкану, найденных в западных римских провинциях, наиболее значительную и однородную группу представляют надписи галльского происхождения. Особенно Вулкана почитали на востоке и северо‑востоке. Галло‑римский Вулкан ничем не напоминает прежнего кельтского бога: он во всем подобен греко‑римскому Гефесту‑Вулкану. Однако в Галлии римского времени Вулкан, по‑видимому, стал великим богом, каковым он не являлся в римской мифологии. На рельефе из Парижа Вулкан изображен рядом со своей супругой Венерой и Марсом. Гомер, как известно, смеется над Гефестом (Вулканом), которому Афродита (Венера) изменила с богом войны Аресом (Марсом). Но парижский рельеф, возможно, наоборот, прославляет победу бога‑кузнеца над неверной женой и ее возлюбленным, одержанную с помощью мастерства и хитрости (Гефест поймал Афродиту и Ареса в искусно сплетенную им сеть). Это единственное в своем роде изображение подчеркивает исключительно важную роль Вулкана в кельтских странах римской империи.

Литература и законы островных кельтов свидетельствуют о том, что кузнец в их обществе был весьма значимой фигурой, наделенной сакральным могуществом. Эти представления переняла и ирландская христианская церковь, относившаяся к кузнецам и их «магическим способностям» весьма настороженно. Недаром гимн VIII в. призывает божью помощь «против чар женщин, кузнецов и друидов». Ирландские же крестьяне, наоборот, с почтением и благоговением относились к кузнецам, которые якобы могли излечить с помощью своей магии любую болезнь. Как и в других традиционных цивилизациях, в Ирландии престиж кузнеца объяснялся не только его искусством, но и его тесной связью с магическими свойствами железа.

Естественно, что у островных кельтов имелся бог — покровитель кузнечного ремесла — двойник галльского Вулкана. В Ирландии его звали Гоибниу, а в Уэльсе Гофаннон (оба имени происходят от слов, обозначающих «кузнец»). Гоибниу был первым из триады богов‑ремесленников (два других — это плотник Лухта и медник Кредне). Во время второй битвы при Маг Туиред изготовляли не знавшее промаха магическое оружие для Луга и воинов Туата Де Дананн.

Гоибниу был также связан с целительством. Мы знаем, что во время второй битвы при Маг Туиред смертельно раненный Гоибниу бросился в Источник Здоровья и исцелился; в древнем ирландском заклинании Гоибниу призывают помочь вытащить колючку. Но особенно важной была роль Гоибниу как хозяина Потустороннего Пира — «Пира Гоибниу». Участники праздника становятся неподвластны болезням и старости и смерти, отведав чудесного опьяняющего напитка, дарующего вечную жизнь. Можно вспомнить, что Гефест (греческий аналог Гоибниу) тоже разносит гостям на олимпийских пирах нектар — божественный напиток бессмертия. Отзвуком этого древнего мифа о божественном кузнеце — хозяине потустороннего пира является, может быть, странная статья в законах средневекового Уэльса, согласно которой придворному кузнецу первому подавали напитки на королевских пирах. Главенство на потустороннем пиру богов сближает Гоибниу с Дагдой и ставит его в один ряд с великими богами, но для ирландского народа он остался прежде всего божественным кузнецом.

<p>Огмий

Мы познакомимся с образом еще одного кельтского бога, который обладает важным свойством индоевропейского верховного божества, отсутствующим в мифологии Луга, — «искусством связывания», представляющим магический образ действий верховного бога (как, например, Один на поле битвы связывает и парализует врагов «военными путами»).

Здесь мы сталкиваемся с символизмом нити, веревки, связывания и ткачества, широко распространенным в древних мифологиях и в магических практиках традиционных цивилизаций. Образ нити (веревки), которой связаны с верховным божеством (или Солнцем) Космос и человек, существовал в Древней Греции. В VIII песне «Илиады» упоминается легендарная «золотая нить», с помощью которой Зевс мог притянуть к себе любую вещь. Уже в архаические времена в этой нити видели как силу, которая связывает Вселенную в неразделимое целое, так и воплощение связи человека с высшими силами.

Позже этот образ использовал Платон, размышляя о поведении человека и о способах его совершенствования. «Рассмотрим, — писал он, — каждого из нас — одушевленное существо, как марионетку, сделанную богами: что бы ни побудило их на это — желание избавиться от нас или найти серьезное приложение своим силам, мы об этом никогда не узнаем! Однако мы знаем совершенно определенно, что то состояние, о котором я говорил, пребывает в нас наподобие внутренней веревки или нитей — потяни за них, и мы начнем действовать, а потяни в другую сторону, и нас уже влечет к прямо противоположным действиям; тут‑то и надо искать разницу между добродетелью и пороком. В действительности же существует лишь одна нить, движению которой мы должны всегда подчиняться; от нее ни в коем случае нельзя освобождаться, хотя напряжение других, бывает, и желательно ослабить, и нить эта не что иное, как золотая и священная нить разума».

В шаманских практиках Индии, Тибета, Индонезии, Китая, Ирландии, Мексики и других стран использовался ритуал «чуда веревки» — попытка восхождения на небо с помощью веревки. Этот ритуал основывался на чрезвычайно распространенном архаическом мифе о дереве (веревке, горе, лестнице, мосте), которые «в начале времен» соединяли небо и землю. Хотя этот миф имел хождение не только в районах, где был распространен шаманизм, однако наиболее заметную роль он играл в шаманистских мифологиях и экстатических шаманских опытах.

Наиболее глубоко и полно символизм нити, веревки, связывания и ткачества исследовали М. Элиаде и Р. Генон. Согласно Генону, не имеет большого значения, идет ли речь о нити в собственном смысле слова, о веревке или о цепи или о графической линии или, наконец, о дороге. Важно то, что во всех этих случаях имеешь дело с непрерывной линией. Так, нить или ее эквивалент могут образовывать извивы и замкнутые фигуры, переплетения и узлы; и каждый из таких узлов представляет точку, где действуют объединяющие силы. Мироздание в целом символизировала ткань, где нити утка и основы были своеобразными «линиями силы», определяющими структуру космоса.

Таким образом, Космос так же, как и космогонический акт, символизируется процессом ткачества. Солнце или боги «ткут» мир. «Вселенная кем‑то создана, — пишет Элиаде, — но это не все: она привязана нитями к своему творцу. Творение остается связанным с Творцом, оно соединено с ним пуповиной. Это означает, что ни миры, ни существа не „свободны" и не могут быть таковыми. Они не могут приходить в движение по собственной воле. Жизнь в них поддерживается благодаря той нити, что соединяет их с Творцом, с их Автором, но и он, Автор, зависит от этих миров и существ. „Жить" означает, таким образом, быть „сотканным" таинственной силой, что создала Вселенную, Время и Жизнь, или же быть соединенным невидимой нитью с Космократором (Солнцем, самим Богом)». Понятно, что в таком случае так называемые «боги‑связыватели» (такие, как Один), владеющие нитями, путами, петлями и узлами, приобретают особое значение.

В кельтской мифологии «богом‑связывателем» был Огмий. Имеется сообщение греческого писателя Лукиана (II в. н. э. ) о картине, изображавшей галльского Геракла, которого кельты называют Огмием. Эта картина очень удивила Лукиана, так как галльский Геракл напоминал греческого героя лишь обычными атрибутами (львиной шкурой, палицей, луком и колчаном). Он был изображен в виде лысого старика с дочерна загоревшей морщинистой кожей. Лукиану он показался похожим на Харона, перевозчика в царство мертвых. Еще больше поражало то, что этот старый Геракл тащил за собой большое число людей, скованных за уши; оковами служили тонкие золотые цепочки. Люди следовали за Гераклом, своим вождем, с сияющими и радостными лицами. Цепочки были протянуты через дырку в кончике языка бога. Геракл, улыбаясь, оборачивался к своим спутникам.

Когда Лукиан, изумленный, стоял перед этой картиной, к нему подошел мудрый кельт и объяснил, что кельты называют Слово не Гермесом, как греки, а Гераклом, потому что Геракл гораздо сильнее. «И не удивляйся, — сказал кельт, — что из него сделали старика: именно в старости люди становятся особенно красноречивыми… Мы думаем, что сам Геракл, став мудрым, совершил все свои подвиги благодаря силе красноречия и убеждением преодолел большую часть препятствий. Его стрелы — это речи, острые, быстрые, бьющие в цель, ранящие души. Вы сами говорите, что слова имеют крылья». Нет оснований сомневаться в правдивости этого сообщения, так как Лукиан провел много времени в полугреческих городах Южной Галлии и там мог видеть описанную фреску. Картина была исполнена греческим или римским художником и представляла собой произведение аллегорического искусства позднеэллинистического периода note 70 . Галльские художники еще не владели подобной техникой живописи. Галлы же, глядя на это аллегорическое изображение, сразу вспоминали Огмия, хотя художник, скорее всего, не намеревался изображать божество «варваров».

Выявленный таким образом символизм, характерный для образа Огмия, позволяет понять значение его имени. Это не кельтское имя, оно происходит от адаптированного греческого слова «огмос» (дорога, тропинка). Как мы видели, дорога является одним из символов той нити, которой творения связаны с Творцом. Огмий — это «тот, кто ведет»; греческое название позволяло кельтам избежать упоминания «истинного имени» бога.

Приписываемые Огмию функции зависят от его основного свойства: он «бог‑связыватель» и этим напоминает германо‑скандинавского Одина. Подобно Одину, Огмий владеет магией. Поэтому надписи на найденных в Австрии (Брегенц) свинцовых пластинках, так называемых «табличках проклятия», призывают Огмия, умоляя его о защите от всякого вреда. Как известно, для осуществления или рассеяния чар призывали особенно могущественных богов, владеющих магией. Огмий использует самый эффективный способ колдовства: так же, как Один, он связывает врагов «военными путами», зачаровывая и парализуя их. Таким образом, Огмий причастен к магическо‑военной верховной власти.

В ирландской традиции Огмий‑Огма, один из верховных богов Туата Де Дананн, выступает как воитель. Перед началом битвы при Маг Туиред Луг спрашивает его: «А ты, Огма, против кого обратишь свою мощь в этой битве?» — «Что ж, — отвечал тот, — трижды девять друзей короля да его самого сокрушу я и вместе с ирландцами жизни лишу треть врагов». Ему удается завоевать меч короля фоморов Тетры.

Ирландские предания подтверждают отождествление Огмы‑Огмия с Гераклом. Рассуждения же собеседника Лукиана о том, что Геракл совершал свои подвиги исключительно силой слова, выражали, по‑видимому, личное мнение этого образованного галла. В действительности Огмий является богом вроде Марса‑Геракла. В случае Огмия в этом двуединстве Марс преобладает над Гераклом. Дело в том, что Огмий сам редко участвует в битве. Как галльский Марс Цезаря, он «руководит войной», направляет битву посредством своего магического искусства, сражаться же — дело военного героя, а не верховного бога.

0|1|2|3|4|5|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua