Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Надежда Сергеевна Широкова Мифы кельтских народов

0|1|2|3|4|5|

Встреча между мирами отнюдь не всегда опасна для людей. В саге «Болезнь Кухулина» посещение Другого Мира в день Самайна исцеляет героя от болезни, длившейся целый год. Кухулин садится в лодку, приплывает на остров, где расположен Другой Мир, и оказывается в чудесной стране. Вот как описывается дворец властителей Другого Мира в этой саге:

… Каждое ложе — на ножках бронзовых,

Столбы белые позолочены.

Каждое ложе, словно свечой,

Озаряется ярким самоцветным камнем.

Снаружи, перед дверью, со стороны запада,

Там, где заходит солнце вечером,

Пасутся кони с пестрой гривой,

Серой или темно‑пурпурной масти.

Перед другой дверью, со стороны востока,

Стоят три дерева, пурпурно‑стеклянные,

Птицы на ветвях их сладким пением

Нежат слух детей дома королевского.

Посреди двора стоит дерево,

С ветвей его льется сладкая музыка.

Все из серебра оно, в солнечных лучах

Сияет, словно золото.

Трижды двадцать дерев там, ветви которых

То сплетаются вместе, то расходятся.

Каждое питает триста мужей

Плодами обильными, без твердой кожицы.

Есть тайник чудесный в благородном сиде,

Трижды пятьдесят в нем цветных плащей,

К каждому из них с краю прилажена

Ярко сверкающая золотая пряжка.

Есть там бочонок с веселящим пивом

Для обитателей дома этого.

Сколько бы не пили, не иссякает,

Не убывает, — вечно полон он. Попав в этот сказочный край, Кухулин исцелился от своей болезни. Кроме того, его полюбила фея из сида — Фанд, жена бога Мананнана Мак Лира. Когда Кухулин покидал Другой Мир, она сказала ему: «Куда, бы ты ни призвал меня, я приду». И действительно, вскоре после возвращения Кухулина в Ирландию они встретились в Ибур‑Кинд‑Трахта note 40 .

Из этой же саги мы узнаем, как оба мира закрываются друг от друга. Жена Кухулина, прекрасная Эмер, очень ревновала его к возлюбленной из Другого Мира. Она сказала Кухулину, что Фанд, наверное, ничем не лучше ее, но «поистине все красное — красиво, все новое — бело, все высоко лежащее — желанно, а все привычное — горько, все недостающее — превосходно, а все изведанное — презренно, — в этом вся человеческая мудрость». Раздираемый любовью к обеим женщинам, Кухулин решил остаться с земной супругой. Безутешную Фанд увел в Другой Мир ее муж Мананнан. После ухода Фанд Кухулин очень горевал, долгое время он жил в горах, не принимая пищи и питья. Наконец пришли к нему друиды и запели свои волшебные песни. После этого он попросил пить. Друиды дали ему напиток забвения. И, выпив его, он забыл о Фанд и обо всем, что с ним случилось. Затем они дали такой же напиток Эмер, чтобы она забыла о своей ревности. Мананнан же потряс своим плащом между Фанд и Кухулином, чтобы они никогда больше не встречались. Так кончается Самайн, ночь Хаоса, воссоздающая мифические времена, и мир людей опять прочно закрывается от Другого Мира.

Итак, познакомившись со всеми группами сохранившихся источников, мы выяснили, что кельтская вера в бессмертие души не была пифагорейской верой в метемпсихоз. По кельтским верованиям, после смерти человек, сохраняя прежними внешность и внутреннюю сущность, продолжал безмятежно и радостно жить в Другом Мире, расположенном где‑то на северных или западных островах, находящихся за пределами Мирового океана. По кельтской концепции, смерть, будучи только серединой долгой жизни, освобождая от принуждения времени и пространства, даровала всем человеческим существам состояние совершенного счастья.

Не так уж много мы узнали об учении друидов. Однако кельтские легенды, посвященные Другому Миру и празднованию Самайна, доказывают, что это учение не было ни банальным, ни примитивным.

Оно содержало достаточно сложные философские понятия и идеи, например понятие о множественных состояниях бытия. В кельтской мифологической традиции интересно разработана проблема соотношения времени человеческого и времени мифического. Человеческое время конечно и измеримо, тогда как время Другого Мира представляет собой неизменное настоящее вечности. Эта оппозиция конечного и бесконечного существует во всех мифологиях и во всех метафизических традициях. Однако в понимании кельтов существовала возможность приближения к вечности посредством бесконечного растяжения конечного времени. Герои отправляются в Другой Мир, где они проводят год или несколько месяцев, а в мире людей успевают пройти века. А сколько еще великих идей и сокровенных истин могло содержать учение друидов! И, может быть, не так уж не правы были античные авторы, считая их великими мудрецами и философами. Во всяком случае, друидизм, несомненно, был высшей частью кельтской мифологии. И мы вправе ожидать, что у кельтов существовала и низшая мифология, и космогонические, и героические мифы, и боги — как в мифологиях других народов.

<p>НИЗШАЯ МИФОЛОГИЯ

Уже давно было замечено, что в верованиях и фольклоре многих народов Европы лучше всего сохранилась так называемая низшая мифология: поклонение естественным силам природы, культ камней, деревьев, представления о богах‑животных, о духах, связанных с земледелием и плодородием. Это наблюдение относится и к древним кельтам. Ж. Вандри, отметив, как трудно выявить фигуры великих кельтских богов и определить их функции, писал: «Находишься на почве более солидной, рассматривая природные божества, воплощенные в земле или в водах, в животных или в деревьях. Они были в большом почете у кельтов».

<p>Культ камней

На вересковых пустошах Южной Англии, на торфяниках и поросших колючим дроком равнинах французской Бретани до сих пор стоят величественные древние памятники, сооруженные из одного или нескольких блоков дикого камня. Их называют мегалитами. Они появились в конце неолита, но большая часть мегалитов Западной Европы относились к бронзовому веку. Мегалиты бывают трех разновидностей: менгиры, дольмены и кромлехи.

Менгиры — большие продолговатые неотесанные камни, поставленные вертикально. Иногда их основание вкопано в землю. Менгиры достигают высоты 4‑5 м. В Бретани они составляют целые аллеи. Особенно знамениты «ряды камней» у Карнака (Морбиган, Бретань), где насчитывается около 3 тыс. менгиров. О назначении менгиров высказывались различные предположения: одни считают их памятниками‑стелами, изображениями умерших предков, другие — примитивными идолами. Во всяком случае, менгиры определенно имели культовое значение.

Наиболее распространенный вид мегалитических сооружений — дольмены. Это гробницы, сложенные из больших каменных глыб или плит, поставленных на ребро вертикально или слегка наклонно и покрытых одной или несколькими плитами сверху, наподобие крышки стола, отчего и происходит название «каменный стол». В некоторых дольменах плита, закрывающая вход, имеет большое круглое или овальное отверстие.

Группы менгиров, образующие один или несколько концентрических кругов (опоясывающих площадку посредине), называются кромлехами («круг камней»). Часто к кромлехам примыкают ряды менгиров. Кромлехи достигают 100 м в диаметре, а примыкающие к ним аллеи менгиров насчитывают до 2 тыс. камней. При раскопках внутри кромлехов находят погребения, шлифованные каменные топоры, лепную керамику. Самым знаменитым из кромлехов и самым грандиозным из мегалитических памятников вообще является Стоунхендж у города Солсбери в Англии. Стоунхендж состоит из трех различных построек, возведенных в разное время на том же месте. Первое сооружение, относящееся к эпохе неолита, датируется 1900‑1700 гг. до н. э. и состоит из круглого земляного вала и рва диаметром около 97, 5 м. Второе сооружение датируется 1700‑1550 гг. до н. э., оно состоит из двух концентрических кругов камней (38 пар), вертикально поставленных внутри древнего вала. К нему ведет земляная дорога длиной около 400 м. Третье сооружение, относящееся к бронзовому веку, датируется 1500‑1400 гг. до н. э. и состоит из врытых вертикально в землю тесаных камней высотой до 8, 5 м и весом до 26 т и лежащих на них каменных плит, образующих замкнутый круг диаметром в 30 м. Внутри этого круга находятся пять трилитов note 43 , окружающих горизонтально положенный «алтарный камень».

Назначение Стоунхенджа до сих пор не выяснено. По одной из версий, в те далекие времена (в период неолита и бронзового века) Стоунхендж был комплексом обсерваторий. В какие‑то периоды здесь наблюдали за движением Луны, в какие‑то — за Солнцем, а может быть, здесь создавали календарь. Невольно вспоминается свидетельство Цезаря о больших познаниях кельтских друидов в области астрономии и астрологии и возникает соблазн отнести Стоунхендж к друидическим памятникам. Однако Стоунхендж и друиды Цезаря отстоят друг от друга по времени слишком далеко. В то же время вопрос о том, можно ли считать Стоунхендж кельтским памятником и предполагать, что кельты участвовали хотя бы в последних этапах его строительства, зависит от того, когда кельты впервые появились на Британских островах. Ученые до сих пор не пришли к единому мнению по этому вопросу. Например, А. Юбер считал, что Стоунхендж был построен первыми кельтскими обитателями Британии.

Даже если Стоунхендж использовался для астрономических и астрологических целей, самое древнее и главное его предназначение было сакральным. Это древний храм, возможно связанный с культом Солнца и символизирующий небесный круг. Античные авторы сообщали о сферическом храме Солнца у кельтов Океана (которых античные авторы отождествляли с гиперборейцами). Эту традицию передавал Диодор Сицилийский, ссылаясь на более раннего автора Гекатея Фракийского (IV в. до н. э. ): «Среди тех, кто занимался мифами древних, Гекатей и некоторые другие рассказывают, что против земли кельтов лежит в океане остров. Размерами он не меньше Сицилии, расположен под созвездием Медведицы, и обитают на нем гиперборейцы, которых называют таким именем потому, что они живут за теми краями, откуда дует северный ветер… Гиперборейцы чтят Аполлона больше, чем других богов… И есть на этом острове великолепное святилище Аполлона, а также богато украшенный храм сферической формы».

Вообще все эти многочисленные камни (менгиры, дольмены, кромлехи и др. ), усеивающие кельтские земли, связаны с религиозными традициями, которые уходят в седую древность, тянутся непрерывно через неолит и бронзовый век, через кельтский и римский периоды вплоть до эпохи средневековья и сохраняются в народных обычаях Европы нового времени. Культ камней является одной из самых древних религий человечества. Для первобытного человека не было ничего более вечного, более благородного или внушающего больший ужас, чем величественная скала или имеющая какие‑нибудь странные очертания гранитная глыба. В величии камня, в его твердости, в его форме и цвете человеку чудились реальность и сила какого‑то иного мира. Люди поклонялись камням, потому что видели в них средоточие сверхъестественной энергии, которая может помочь, защитить их самих или их мертвых. По одной из версий, кельты считали, что на менгирах отдыхают души покойных.

Даже в народных верованиях современной Европы сохранились следы почитания мегалитов, скал, менгиров, кромлехов. В округе Мутье в Савойе (Франция) деревенские жители испытывают «религиозный страх и благочестивое уважение» к «Совиному камню», о котором они знают лишь то, что он защищает деревню от пожаров и наводнений. В округе Сюмен (департамент Ле Гар, Франция) крестьяне боятся кромлехов и держатся от них подальше. Женщины округа Южный Аннеси (Франция) читают «Отче наш» и молитву в честь Богородицы каждый раз, когда проходят мимо кучи камней, известной как «Мертвый человек». В том же округе женщины преклоняют колени и крестятся перед грудой камней, якобы покрывающих тело то ли убитого, то ли погибшего под обвалом паломника, и всегда бросают камешек на эту груду.

Очень живучи первобытные представления о плодородии сакральных камней, кромлехов и менгиров. Плодовитость от камней получали с помощью двух ритуалов. Один, известный как «скольжение», был очень распространен в древности. Молодые женщины, хотевшие иметь детей, скользили по освященному камню. Другой, пользовавшийся еще большей популярностью ритуальный обычай — «трение». Трение практиковалось и для здоровья, но главным образом применялось бесплодными женщинами. Еще в XIX в. в Десине (Рона, Франция) бесплодные женщины садились на каменный монолит в поле близ моста Пьерфрит. В Сен‑Ренаке (Финистер, Франция) каждая женщина, желавшая иметь ребенка, три ночи подряд спала на огромной скале «Каменная кобыла». А новобрачные приходили сюда в первые несколько ночей после венчания и терлись животами об этот камень. Этот обычай отмечен во многих местах. Например, в деревне Медан (в округе Понт‑Аван, Франция) женщины терлись животами о камень, чтобы родить мальчиков. Даже в 1923 г. приезжавшие в Лондон деревенские женщины, желавшие иметь детей, обнимали колонны собора Св. Павла.

Один французский этнограф описал обычай, вероятно принадлежащий той же ритуальной системе. В 1880 г. неподалеку от Карнака (Бретань) бездетные семейные пары приходили в полнолуние к местному менгиру. Они раздевались, и женщина начинала бегать вокруг камня, а муж преследовал ее; родственники же сторожили вокруг, чтобы посторонние не нарушили таинство обряда.

Священные камни находятся не только на территории Франции и Британских островов, но и в других областях кельтского мира. Например, в Богемском лесу (на границе Германии, Чехии и Австрии) встречаются группы больших (до 30 м высотой) гранитных глыб. Это фрагменты так называемой Чешской плиты — части древнейшей земной коры Европы, которая в незапамятные времена образовывала могучие горы. Многие из глыб имеют на вершине своеобразные, напоминающие чаши углубления различной ширины и глубины, иногда наполненные водой. Поэтому одни называются «чашные камни». Они похожи на две ладони, сложенные в форме чаши и обращенные вверх, как у человека, зачерпывающего воду руками, или у молящегося.

По поводу происхождения этих чаш существуют две точки зрения: согласно первой, это результат выветривания гранита, вторая утверждает, что чаши были высечены человеком. Каково бы ни было их происхождение, несомненно, что чашные камни были объектами поклонения в языческие времена. В Верхней Австрии возле одного из чашных камней были раскопаны напоминающий алтарь каменный стол, человеческий скелет и скелет жертвенного быка. Принесение быков в жертву практиковалось главным образом у галлов и называлось тавроболией. В первые века христианства кельты могли принести с собой обряд тавроболии.

Окрестные жители до сих пор называют эти гранитные чаши жертвенными камнями и иногда совершают здесь тайные жертвоприношения, насыпая в углубления чаш зерно. Христианские миссионеры воздвигали на чашных камнях или рядом с ними христианские символы (кресты, часовни, статуи), чтобы устранить воспоминание о связанном с ними языческом культе. С другой стороны, миссионеры называли их дьявольскими камнями, чтобы отпугнуть от них местное население. Однако народная память по‑прежнему хранит древнюю традицию поклонения удивительным гранитным чашам.

Среди священных камней, почитавшихся в кельтском мире, особую категорию составляют так называемые «камни молнии» или «камни грома», игравшие важную символическую роль не только в кельтской, но и в других древних традициях. Происхождение этих камней объясняет устная традиция, воспоминание о которой сохраняли в начале XX в. французские крестьяне. Согласно этой традиции, камни — один из видов молнии. Крестьяне считали, что молния падает двумя способами: «огнем» или «камнем». В первом случае она сжигает, а во втором только разбивает. Крестьяне хорошо знали «камни молнии». Они только ошибались, приписывая им небесное происхождение, которого «камни молнии» никогда не имели.

Истина состоит в том, что «камни молнии» — это камни, символизирующие молнию. Они являются доисторическими топорами из силекса. Каменный топор разбивал и раскалывал предметы, уподобляясь молнии. Этот символизм восходит к чрезвычайно отдаленной эпохе и объясняет существование некоторых топоров, называемых археологами «вотивными топорами» — ритуальных предметов, которые никогда не использовались как оружие или инструменты.

Древние священные камни могут быть наделены и гораздо более сложной символикой, в частности обозначать «Центр Мира». Самым примечательным из этих символов является Омфал («пуп»), который в широком смысле служит для обозначения любой центральной точки. Символ Омфала мог располагаться в том месте, которое служило всего‑навсего центром определенной области, однако для жителей этой области он был зримым образом «Центра Мира».

Более всего известен Омфал Дельфийского храма Аполлона в Греции, о котором Павсаний говорил: «То, что жители Дельф называют Омфал, — белый камень. Он считается центром земли». В античности существовало и другое предание, согласно которому Омфал был могилой священного дельфийского змея Пифона. Эти толкования не противоречат друг другу. Могила, будучи местом, где могут сообщаться мир мертвых, мир живых и мир богов, была освящена как связующее звено между разными уровнями Вселенной, и такое место могло быть расположено только в Центре. Кельтские традиции также содержат много сведений об омфалах и о разнообразном символизме «центрального камня». Камень Лиа Файл (слово «Файл» могло обозначать Ирландию) являлся Ом‑фалом — камнем, к которому сходились все важнейшие дороги Ирландии. Лиа Файл начинал петь, когда на него садился человек, достойный стать королем. Если при ордалиях note 44 на Лиа Файл садился ложно обвиненный человек, камень белел; когда женщина, обреченная на бесплодие, приближалась к нему, камень кровоточил; если же прикоснувшаяся к камню женщина должна была стать матерью, он источал молоко. Лиа Файл был символом верховной власти короля Ирландии, обеспечивавшего плодородие и гарантировавшего ордалии.

В Ирландии имелся еще один Омфал. В Уснехе, располагавшемся почти точно в центре страны, был воздвигнут огромный камень, именовавшийся «пупом Земли», а также «камнем уделов», поскольку он находился в том месте, где сходились границы четырех ирландских королевств. Вокруг него ежегодно в первый день мая собирался всеобщий совет, схожий с ежегодным собранием друидов в «срединном священном месте Галлии». Воспоминания о чрезвычайно важном символическом значении Центра сохранились и в современной Франции. Например, в деревне Аманси (округ Ла Гош) есть камень, который называется «Камень в середине мира». Упоминавшийся выше «Совиный камень» в округе Мутье, по местным поверьям, никогда не покрывается наводнениями, подобно Центру Мира, который никогда не поглощает потоп.

Священный камень, который служил обычно материальным выражением Омфала, часто назывался бетилом. Это слово родственно еврейскому имени «Вефиль» (Бейт‑эль, «Дом Бога»), которым, согласно библейскому преданию, Иаков нарек то место, где во сне ему явился Господь: «Иаков пробудился от сна своего и сказал: истинно Господь присутствует на месте сем; а я не знал! И убоялся, и сказал: как страшно сие место! Это не иное что, как дом Божий, это врата небесные. И встал Иаков рано утром, и взял камень, который он положил себе изголовьем, и поставил его памятником, и возлил елей на верх его. И нарек имя месту тому: Вефиль… » (Бытие, 28: 16‑19)

То, что камень мог служить жилищем божества, засвидетельствовано в религиозно‑мифологической традиции кельтских стран. Дело в том, что мегалитические памятники бывают украшены орнаментом — резным, гравированным или рисованным, составленным по большей части из спиралей, лент, прямоугольников. Но иногда мегалиты украшены изображениями Великой Богини — самой Матери‑Земли. Таков, например, неолитический менгир из Сент‑Серпен в Авейроне, имеющий вид женской фигуры. Очень часто среди орнаментов, покрывающих дольмены, встречается упрощенное до крайности изображение богини: прорисован нос, помещенный между двумя глазами, и под ними возвышаются два рельефных кружка — схематизированные изображения грудей. К этому изображению иногда добавляется ожерелье, иногда две руки, прижатые под грудью.

Материнскую функцию Великой Богини очень своеобразно воплощает фигура, вырезанная на опорном столбе дольмена Люффанг в Краке (Морбиган). Столб украшен рельефом, изображающим обнаженный женский торс с широкими плечами, без головы и рук. Все детали женского тела выполнены в рельефе, только груди обозначены двумя маленькими гравированными кружками с точкой посередине. В то же время эти два кружка являются глазами странной головы, рисунок которой занимает почти всю поверхность женского торса. Это женское лицо, обрамленное волосами, которые спускаются до самых глаз. В середине выступает огромный нос, рот отсутствует. Но и это еще не все: этот огромный нос является реалистическим изображением вульвы. Очевидно, что художник хотел выразить двойственный характер Великой Богини, духовная сущность которой передана ее человеческим лицом с острым взглядом, а ее функция богини плодородия, порождающей материальный мир, — изображением женских гениталий.

Существовала тесная связь между поклонением Богине‑Матери и строительством дольменов. Дольмены являются погребальными памятниками, но их нельзя считать простыми надгробиями. Под ними находят не целые скелеты, а разрозненные кости, лежащие в беспорядке. Многие из них сожжены или сломаны, притом что следы костра не характерны для обряда кремации. Иногда маленькие коллекции костей помещены в каменные ящики. Судя по всему, похороны здесь проводились в два приема. Сначала тела умерших выставляли в погребальной камере на время, необходимое для того, чтобы разложиться. Затем кости подвергали действию очистительного огня и разбивали их, чтобы душа могла наконец выскользнуть на свободу. Искусственный грот, дольмен, символизировал лоно Великой Богини, куда возвращается человеческое существо в конце своей земной жизни и где оно пребывает, пока снова не родится на свет. Народные традиции кельтских стран сохранили воспоминания о Великой Богине, живущей в дольменах. В Бретани ее называют Гварк, Старуха, она — могущественная королева фей и корриганов note 45 . Она появляется в бретонской сказке «Грот корриганов». Однажды жил‑был на свете сапожник, которого звали Саиг. У него было пятеро детей, а дела его шли не слишком хорошо. Однажды кто‑то постучался в его дверь. Открыв, Саиг увидел старую Кателль; все считали ее колдуньей и потому старались ее избегать. Превозмогая отвращение, Саиг попросил старуху войти, так как следует с особой готовностью помогать самым обездоленным и презираемым.

— Зайдите погреться у огонька, бабушка, — сказал Саиг. — Вы совсем промокли. Не следовало бы вам бродить по дорогам в этот час. Может случиться недоброе: вдруг встретятся Ночные Прачки, которые заставят вас выкручивать вместе с ними простыни, а потом выкрутят ваши руки и раздробят вам кости.

— Я не боюсь Ночных Прачек, — ответила Кателль.

— Во всяком случае, в такое ненастье лучше находиться дома.

— Ты прав. Но, несмотря на эту скверную погоду, никто, кроме тебя, не впустил меня в дом. Даже спускали собак, обзывая меня колдуньей. Слово Кателль: многие поплатятся за это.

— Нужно прощать обиды, Кателль.

— Мой закон — древний закон: сердце за глаз, голову за руку, жеребца за кобылицу» note 46 .

Жена Саига как следует накормила нищенку и приготовила ей удобную постель на чердаке. На следующее утро, прежде чем уйти, Кателль отвела Саига в сторону и сказала, что хочет вознаградить его за доброту. В камине, под камнем очага, он найдет ключ и кольцо. Этим ключом он сможет открыть скалу, находящуюся в глубине дольмена, который называют «Дыра корриганов». Для этого ему достаточно положить ключ на камень, сказав «Дигор да зигор». Что касается кольца, то, как только он наденет его на палец и повернет украшающий его камень, то сразу станет невидимым. С помощью этих волшебных предметов он сможет захватить сокровище корриганов, которое находится под дольменом. Но он должен взять с собой свечу и уйти из пещеры раньше, чем она погаснет. Иначе — горе ему!

Сразу же после ухода Кателль Саиг отыскал в камине ключ и кольцо. Как только наступила ночь, он отправился в дольмен. С тревожно бьющимся сердцем Саиг ощупью добрался до внутренней стенки дольмена, зажег свечу и положил ключ на камень, сказав: «Дигор да зигор». Тотчас каменная стела, перед которой он стоял, исчезла, и он увидел у своих ног лестницу, уходившую в глубины земли. Саиг спустился по ней и оказался у входа в ярко освещенный зал. Поставив свою свечу и повернув кольцо, чтобы стать невидимым, он незаметно вошел в зал, где сновали сотни корриганов. На троне, сделанном из позолоченного серебра и инкрустированном драгоценными камнями, сидел король, облаченный в пурпурную мантию. В глубине зала сверкали груды золота и драгоценных камней. Саиг поспешно набрал целые карманы и шапку драгоценностей. Затем, взяв свою свечу, поднялся к камню, который служил дверью. Он коснулся его ключом, сказав: «Дигор да зигор», и камень исчез перед ним.

Но природа человека такова, что чем больше он имеет, тем больше хочет иметь. Вместо того чтобы вернуться домой и зажить безбедно, сапожник решил еще раз спуститься в глубь дольмена. Положив добычу под камень, который он открыл с помощью ключа и магической фразы, он снова спустился в пещеру корриганов. Решив стать настоящим богачом, Саиг начал тщательно отбирать драгоценные камни и забыл про свою догорающую свечу. Когда он вспомнил о ней и захотел взять ее, пламя погасло. В полной темноте он поднялся по лестнице и, оказавшись наверху, напрасно повторял на все лады заклинания: каменная дверь оставалась закрытой. И он снова стал видимым, потому что, как только свеча погасла, магическая сила его кольца перестала действовать. Корриганы сразу же заметили его и увидели бриллианты в его шапке. Они схватили Саига, называя его вором, и подвели к своему королю.

Король, не раздумывая, высказал свое суждение: «Ты хотел золота? Ну, хорошо, ты его получишь. Я приговариваю тебя быть похороненным под грудой золота, которое тебя задушит». Корриганы принялись танцевать вокруг несчастного Саига, бросая ему пригоршни золота. Вскоре он был засыпан им по грудь.

«Что здесь происходит?» — внезапно спросил женский голос. Корриганы остановили свой хоровод и мгновенно склонились перед вошедшей в зал. Пораженный Саиг узнал Кателль. Но в тот же миг она преобразилась, ее лицо чудесным образом помолодело, ее лохмотья превратились в шелка. Став прекрасной принцессой, она села рядом с королем.

«Итак, Саиг, — говорит она, — ты не обратил внимания на мое предупреждение. Если бы я не пришла вовремя, ты бы погиб. Я тебя помилую, потому что ты был добр ко мне. Но у тебя не будет ни золота, ни драгоценных камней. Твой ключ потерял свою силу».

Она приказала корриганам освободить Саига.

«Все же мне жаль тебя, — объявляет она после краткого размышления. — Я дам тебе блюдо, которое три раза в день будет наполняться пищей и кормить всю твою семью. Но из‑за твоей жадности богатство будет обходить тебя стороной».

Эта бретонская сказка сохранила образ Великой Богини, которой поклонялись еще строители мегалитов и культ которой затем восприняли кельты, существенно его не изменив. Она — королева подземного мира. Рядом с нею находится король, но он явно ниже ее в своем достоинстве, потому что она, не раздумывая, отменяет данный им приказ. Это только король корриганов, карлик, как и его подданные, в то время как королева, высокая и прекрасная, царствует над всем сидом. Она снисходит до того, что живет рядом со смертными людьми и помогает тем, кто этого заслуживает. Великая Богиня проявляется то в виде старухи, то в образе молодой красавицы. Ее жилище находится в глубине дольмена, куда запрещен доступ живым, если только они туда не приглашены. Бедный сапожник Саиг получил такое приглашение от самой Великой Богини. И это могло бы закончиться его гибелью, потому что он не подчинился законам, соблюдение которых позволило бы ему приобрести сокровища Другого Мира.. Все это находится в совершенном согласии с древними традициями кельтов, и не случайно старая Кателль, она же Великая Богиня, говорит: «Мой закон — древний закон».

Христианская церковь пыталась бороться с культом камней, так широко распространенным и так глубоко укоренившемся в кельтских землях. Известно, что Поместный собор принял ряд постановлений (в Арле — в 452 г., в Туре — в 567 г., в Нанте — в 658 г. ), настоятельно предостерегавших христиан от тяжкого греха поклонения камням и деревьям. Войну с этим культом церковь проиграла. Почитание камней в кельтском мире дожило до наших дней и даже нашло свое место в христианском культе. Можно привести несколько примеров. В Австрии, на Аберзее, в церкви Св. Вольфганга в 1713 г. была воздвигнута маленькая часовня вокруг стоявшей ранее под открытым небом «кельи» — маленького мраморного строения, внутри которого находится обнесенный кованой решеткой священный камень. Это глыба известняка, с несколькими углублениями и желобками на поверхности. Они возникли от воздействия воды на мягкие части камня, но церковь их считает следами рук и ног святого.

В часовне св. Николая в местечке Новый Лес (Австрия) находится так называемый «Камень руки». Это тоже известняковая глыба с дырой в толщину руки, которая заканчивается пятью меньшими дырами. Те, кто желает исцелиться от подагры, просовывают туда руки. На одном из Гебридских островов, на Фладдауане, рассказывают сагу о камне, лежащем на алтаре. Он всегда должен быть влажным. Если рыбаки из‑за штиля не могут выйти под парусом в море, они идут к часовне, в которой находится камень, обходят ее по направлению движения солнца и окатывают камень водой. Так они надеются вызвать сильный ветер.

Культ камней является одной из древнейших религий. То, что он занимает столь важное место в религиозно‑мифологической традиции кельтов, свидетельствует о древности самой традиции. Однако «древняя» отнюдь не означает «примитивная». От упреков в примитивности строителей мегалитов защищал французский философ Рене Генон (1886‑1951), один из самых оригинальных мыслителей XX в., создатель теории традиционализма. Эта теория получила название от слова «традиция», которым Генон обозначал особое философское понятие, разработке которого он посвятил всю свою жизнь. По мнению Генона, наш земной мир, с одной стороны, является лишь частью сложной системы универсума, с другой — он представляет собой уменьшенную проекцию архетипа‑принципа. Развитие мира и человечества происходит циклами. В начале цикла, который в греко‑римской традиции отождествляется с «золотым веком», изначальная (примордиальная) традиция и представляющие ее принципы предстают во всей своей полноте. Таким образом, доисторические народы, находились в состоянии, гораздо более близком к Принципу, чем пришедшие после них. То, что кельтская мифология упорно сохраняет культ камней и символы, с ним связанные, свидетельствует о том, что она тоже не утратила связи с принципами изначальной традиции.

<p>Растительные мотивы в мифологии кельтов

В мифологии кельтов, как и в мифологических традициях других древних народов, наряду с культом камней к глубокой древности восходит поклонение различным видам растений — в первую очередь деревьям, которые наделялись особой сакральностью. Уже давно было замечено, что в самых древних из известных святилищ обязательно присутствовали камни, вода и деревья; в глазах первобытного человека такой сакральный пейзаж был моделью всего мира.

Дерево растет, теряет и восстанавливает листву, то есть «умирает» и «воскресает» бесчисленное количество раз. Благодаря своей силе и мощи, благодаря своим бесконечным «возрождениям», для человека архаических культур дерево воспроизводило Космос в целом, становилось образом Вселенной.

Так, в древних мифологиях дерево превращалось в находящееся в Центре Мира Космическое дерево, или Мировое Древо, Древо Жизни и Бессмертия. Поскольку оно является символом Центра Мира, то его аналогами являются другие символы Центра Мира, такие, как «Ось Мира», «Мировой столп», «Мировая гора».

Классическим образом Мирового Древа, воплощающего Космос в его целостности, является знаменитый ясень Иггдрасиль скандинавской мифологии, который в «Старшей Эдде» описывает прорицательница‑вельва:

Знаю девять миров, девять стран, скрытых

под деревом мира,

Мудро устроенным древом, уходящим корнями

в недра земные…

Ведом мне ясень, который зовется Иггдрасиль.

Верхушку его омывают белые водяные пары,

Оттуда стекают капли росы, падающие в долину.

Вечнозеленый, высится он над источником Урд.

Кельтские мифы также повествуют о космическом дереве, корни которого уходят на самую большую глубину в землю, а вершина касается неба. Космических деревьев, которые иногда еще называются «дерево мира», было столько же, сколько провинций в Ирландии. Эти великие священные деревья появляются в саге «Установление владений Тары», повествующей о разделении Ирландии на пять провинций. Сага рассказывает, что в царствование Диармайта, сына Кербала (исторический король, правивший в 545‑565 гг. ), знатные люди Ирландии выступили против расширения королевских владений. Тогда в Тару, резиденцию верховного короля, был призван Финтан, сын Бохры, чтобы определить границы королевских владений. Сев на место верховного судьи в Таре, Финтан пересказал всю историю Ирландии с древнейших времен и поведал о странном персонаже по имени Трефуйлнгид Треэохайр, который внезапно появился среди ирландцев в тот день, когда был распят Христос. Этот чужестранец был гигантского роста и очень красив; он управлял восходом и закатом солнца. В левой руке он держал каменные таблички, а в правой — ветвь с тремя плодами: яблоками, орехами и желудями. Он спросил, рассказывают ли во дворце Тары старинные предания о людях Ирландии. Присутствующие ответили, что у них нет мудрых знатоков старины.

«Будут они у вас, — сказал Трефуйлнгид, — ибо установлю я связь преданий и старины о владениях Тары и четырех частях вокруг нее, ибо я истинно мудрый очевидец, толкующий каждому все неизвестное. Приведите ко мне теперь по семь самых мудрых, искусных и осмотрительных мужей из каждой части Ирландии, а с ними и ученых людей из самой Тары, ибо подобает четырем королевствам быть при делении Тары и ее преданий».

Когда представители четырех частей Ирландии и поместья Тары собрались все вместе, Трефуйлнгид спросил Финтана: «О Финтан, как поделилась Ирландия?.. » И Финтан рассказал, что страна изначально была разделена на четыре области и центр: Коннахт (на западе), Улад (на севере), Лейнстер (на востоке), Мунстер (на юге) и срединная область Миде, в которой находилась Тара, резиденция верховного короля Ирландии. В подтверждение этого деления Трефуйлнгид дал Финтану несколько ягод с ветви, которую держал в руке. От них произошли пять деревьев: Биле Тортан, Эо Роса, Эо Мугна, Кроеб Дайти и Биле Исниг.

Эти пять священных деревьев упоминаются и в других ирландских сагах. Так, в саге «Видение Фингена» одним из чудес, возвещающих царствование Кона, величайшего короля Ирландии, называют дерево Эо Мугна (Дуб Мугна):

« — Какое же чудо еще? — спросил Финген.

— Вот какое, — отвечала женщина. — Со времен Потопа сокрыто в Ирландии дерево, и теперь три дождя плодов сбросит оно, так что трижды наполнится желудями поле, где оно стоит. И когда упадет с него последний желудь, немедля появятся ростки нового урожая. До нынешней ночи никогда не видел глаз человека этого дерева, имя которого Мугна. То дитя райского дерева. С могучими ветрами залетело сюда его семя и опустилось в долине Мугна, а быть может, это плод с ветви, что держал Всевышний; он пророс в правление Конанга Бекфиаклаха, брошенный рукой Финтана, сына Бохры. Как это случилось, останется тайным. Нынешней ночью явится оно ирландцам и прославится во веки веков».

Тис Эо Роса наделен такими эпитетами, как «путь к небесам» и «опора дома». Первый иносказательно обозначает Ось Мира, соединяющую небо и землю. Второй, взятый в прямом, а не в переносном смысле, — это не что иное, как центральный столб, поддерживающий кровлю жилища, и в то же время Ось Мира. В традиционных культурах (например, у эскимосов) Ось Мира изображалась самым конкретным образом — подпиравшими жилище центральными столбами, которые назывались Мировыми Столпами.

В саге «Разрушение дома Да Дерга» мы встречаем такой аналог Мирового Древа — центральный опорный столб дома Да Дерга; описание этого дома, по‑видимому, воспроизводит в некоторых отношениях мифологическую картину мира. К дому Да Дерга вела дорога, пересекавшая его насквозь. Семь покоев было в этом доме и семь дверей, которые никогда не закрывались. Когда разводили огонь в очаге и вынимали из огня полено, то из каждой двери вырывалось пламя. Мистическое число семь тесно связано с символикой Мирового Древа и Оси Мира. Отождествление Мирового Древа о семи ветвях с семью планетными небесами восходит к месопотамской мифологии. Однако подобные идеи встречаются и в других культурах. Например, концепция семи небес является общей для всей Юго‑Восточной Сибири: шаман карабкается на дерево или столб с семью зарубками, представляющими семь небесных уровней.

В древних мифологиях образ Мирового Древа часто связан с мотивом священного источника. Так, в скандинавской традиции у корней Иггдрасиля располагается чудесный источник Урд. Вода питает гигантское дерево и дает ему юность и силу, а на берегу Урда боги ежедневно держат совет и вершат правосудие. Поблизости от Иггдрасиля находится также источник мудрости Мимир, в котором Один оставил в залог один глаз и куда он постоянно возвращается, чтобы обогатить свою мудрость.

В кельтской мифологии существует аналогичный мотив. В Ирландии якобы существовал источник Коннла, местонахождение которого было известно лишь богу Другого Мира Нехтану и трем его кравчим. Воды Коннла давали поэтическое вдохновение и знание. Над ним росли девять лещин учености, из которых «мудрецы берут свою мудрость». Орехи, падавшие в этот источник, создавали в воде «пузыри высшего вдохновения». Человек, съевший такой орех или проглотившую его рыбу, обретал дар предвидения и поэтического вдохновения. У источника Коннла был двойник в Обетованной стране, где вытекающие из него пять рек представляли собой пять человеческих чувств.

Согласно кельтской мифологии, чудесные свойства священных источников и растений усиливались, если они взаимодействовали друг с другом. Исцеляющая вода оживляет мертвых, когда этого хотят боги и друиды творят над нею свои заклинания. Живых она омолаживает и предохраняет от болезней и дряхлости. Чтобы возможности источника многократно возросли, в воду нужно бросить фрукты или орехи. Пример тому мы находим в саге «Плавание Майль‑Дуйна», текст которой, хотя и сильно христианизированный, все равно передает это древнее кельтское верование.

Майль‑Дуйн и его спутники отправились в «чудесную страну», с которой в ирландских сагах отождествлялся Другой Мир. Однажды они пристали к большому острову, одна половина которого была покрыта лесом из тисов и больших дубов, а другую занимала равнина с маленьким озером посредине.

Вдруг они увидели облако, несшееся на них с юго‑запада. Через некоторое время они поняли, что это птица. Она прилетела на остров и села на холм возле озера. Птица принесла с собой ветвь громадного дерева, которая была толще крупного дуба. На ней висели тяжелые плоды, с виду напоминавшие гигантский виноград. Путники притаились, выжидая, что станет делать птица. Утомленная перелетом, она некоторое время отдыхала, а затем принялась поедать плоды с ветви. Майль‑Дуйн подошел к самому подножию холма, на котором сидела птица. Увидев, что птица не причинила Майль‑Дуйну вреда, его спутники подошли к нему. По приказу Майль‑Дуйна один из них сорвал несколько ягод с ветки, но птица даже не пошевелилась.

В тот же день с юго‑запада прилетели два орла. До самого вечера они ухаживали за птицей, чистили ей перья. На следующее утро они раздавили чудесные ягоды и побросали их в воду, сделавшуюся ярко‑красной от сока. Большая птица принялась купаться в озере. Вскоре орлы улетели обратно, а через два дня птица последовала за ними. По тому, каким легким и быстрым стал ее полет, путешественники догадались, что у них на глазах дряхлая птица вновь стала молодой и сильной. Увидев это великое чудо, Диуран, один из спутников Майль‑Дуйна, предложил: «Пойдем, выкупаемся в озере, в котором побывала птица, чтобы так же омолодиться». — «Нельзя этого делать, — ответил один из них, — ибо птица оставила в воде свой яд». — «Глупость сказал ты, — отвечал Диуран, — я войду в озеро первым». Он выкупался в озере и несколько раз глотнул воды оттуда. С тех пор до конца жизни зрение его оставалось крепким, ни один зуб и ни один волос не выпал у него и никогда не знал ни хвори, ни болезни с того часа. После этого они покинули остров и отправились на поиски своей волшебной страны.

В ирландских сагах речь может идти об озере, источнике, ручье или реке. Но в любом случае целительная вода, будь она живой и текущей, как в реке, или тихой и спящей, как в озере, всегда взаимодействует с растениями, и именно они придают ей чудесные свойства. Герой эпической саги «Похищение быка из Куальнге» Кухулин был так тяжело ранен в поединке, что его друзья из сида, Туата Де Дананн, послали уладов (жителей Улада) позаботиться о нем: «Тем временем явились на помощь и выручку Кухулину улады… Отвели они его к ручьям и потокам Конайлле Муиртемне, чтобы омыть и освежить его раны, порезы, следы от бессчетных ударов и язвы в воде тех ручьев и потоков. Ибо, храня и оберегая Кухулина, Туата Де Дананн погружали травы и зелья в ручьи и потоки Конайлле Муиртемне, отчего поверхность их стала зеленой».

Более других деревьев кельты почитали дуб, ясень и тис. Широко распространено мнение, что главным священным деревом кельтов был дуб, вообще игравший важную роль в мифологических концепциях индоевропейских народов (достаточно вспомнить священный дуб Зевса в его святилище в Додоне). В самом деле, среди пяти священных деревьев Ирландии великий дуб Эо Мугна занимает самое почетное место. Кроме того, имеется свидетельство Плиния Старшего о почитании дуба у кельтов: «Они избирают дубовые леса и не совершают никакого обряда без листвы этого дерева, так что вполне возможно, что сами друиды взяли свое имя от его греческого названия. Они считают, что все, что произрастает на дубе, послано небом и означает, что это дерево было выбрано самим богом». Хотя, как известно, предположение Плиния о происхождении слова «друид» основано на простой игре слов и является ошибочным, дуб, символизирующий знание и силу, действительно был связан с образами верховных божеств. Как сказал один поздний античный автор, «дуб у кельтов был видимым изображением божества».

Однако кельты почитали и другие породы деревьев. Так, три из пяти священных деревьев Ирландии — это ясени; к той же породе относилось и Мировое Древо скандинавской мифологии Иггдрасиль. И наконец, воплощением Мирового Дерева и Оси Мира является тис Эо Роса, описанный в саге «Старина мест».

В качестве священного дерева, связанного с заупокойным культом и с прорицаниями друидов, тис появляется в трогательной любовной «Повести о Байле Доброй Славы», которая известна по позднему манускрипту XV в. Но архаичный текст саги наполнен редкими и трудными словами, свойственными особому языку древних филидов. В саге рассказывается, что Байле был единственным сыном Буана, короля Улада. Байле любили все, а особенно Айлинн, дочь Лугайда, сына Фергуса. Айлинн и Байле условились о любовном свидании, которое должно было произойти в Рос на Туригин у Лайнд Моэльдуиб, на берегах Войны в Бреге. Байле отправился на встречу с возлюбленной, идя с севера из Эмайн Махи, через Слиаб Фуаит, через Муртемне, и уже добрался до Траиг Байли. Он и его спутники распрягли лошадей и оставили их пастись на лугу, а сами расположились на отдых.

Вдруг они увидели странного человека, направлявшегося к ним с юга. Он бежал быстрее ветра. Байле подошел к нему и спросил, откуда и куда он идет и почему так спешит. «Я иду из Туаг Инбер, и я направляюсь на север, с тех пор как я перевалил через гору Суиде в Лейнстере. У меня нет новостей, если не считать, что дочь Лугайда, сына Фергуса, отдала свою любовь Байле, сыну Буана, и что она шла на свидание с ним, когда воины Лейнстера захватили ее и убили, потому что было предсказано друидами и прорицателями, что они не встретятся при жизни. Но они встретятся после смерти и никогда не расстанутся в вечности. Вот каковы мои новости». После этого странный человек побежал дальше. А Байле, услышав его слова, упал замертво. Люди Улада похоронили его, воздвигли над местом его погребения могильный камень и справили по нему поминки. На его могиле вырос тис, крона которого напоминала голову Байле. Поэтому это место называется Траиг Байли.

После этого тот же самый человек направился к дому Айлинн. «Откуда идет этот человек, которого мы не знаем?» — спросила Айлинн. «С севера Ирландии, я перевалил через гору Суиде в Лейнстере», — сказал незнакомец. «У тебя есть новости?» — спросила Айлинн. «У меня нет новостей, которые заставили бы плакать, если не считать, что я видел в Траиг Байле уладов, занятых похоронами, роющих могилу, воздвигающих могильный камень, на котором написано имя Байле, сына Буана, наследника королевского рода в Уладе. Он ехал на свидание с женщиной, которой он подарил свою любовь, но им не суждено было встретиться живыми». Сказав это, он ушел. Айлинн в тот же миг упала мертвой, а на ее могиле выросла яблоня, которая через семь лет стала большим деревом. Ее вершина была похожа на голову Айлинн.

Через семь лет прорицатели и ясновидящие срубили тис, который рос на могиле Байле. Из него сделали таблички поэтов и на них стихами записывали сведения о праздниках, видениях, любовных историях и сватовствах, которые случались в Уладе. Точно так же жители Лейнстера поступили с яблоней, росшей на могиле Айлинн.

В день Самайна Арт, сын Конна, устроил большой пир, куда пришли поэты со своими табличками. Арт попросил, чтобы ему дали их посмотреть. Ему принесли тисовую и яблоневую таблички, и когда он их взял, таблички в его руке соединились так крепко, что их разъединить невозможно было. И потом их хранили как драгоценность в сокровищнице Тары. Тис использовался в магии друидов. В одной из версий саги «Сватовство к Этайн» король Эохайд, чью супругу Этайн увел бог Другого Мира Мидир, поручил своему друиду Далану найти ее. Далан отправился на запад и дошел до горы, которая называлась Слиаб Далан (гора Далана). Трудно было Далану отыскать Этайн, потому что прошел уже год с тех пор, как она исчезла. Тогда друид выстругал четыре тисовые палочки и вырезал на них огамические письмена. С их помощью он узнал, что Мидир спрятал Этайн в сиде Бри Лейт. Вообще в ирландских сагах почти каждый раз, когда друиду нужно совершить магический обряд, он вырезает огамическую надпись именно на тисовых палочках. Так поступал в саге «Экстаз героя» Козарн, филид мифического короля Ирландии Конна Ста Битв note 49 . Творя свои заклинания, он пользовался четырьмя тисовыми восьмигранными палочками.

К числу священных деревьев ирландцы относили также орешник, который считался деревом сокровенного знания, его плоды наделяли человека мудростью. Поэтому для бросания жребия часто использовали древесину орешника. Это был важный магический обряд, проводившийся, чтобы получить пророчество или предугадать исход какого‑либо события. Буквальный перевод древнеирландского названия этого вида гадания — «бросать дерево».

Китинг, историк первой половины XVII в., в распоряжении которого были утраченные ныне источники, приводит рассказ, связанный с прибытием в Ирландию сыновей Миля, иначе говоря, гойделов, предков современных ирландцев. Вместе с войском сыновей Миля пришли искусный арфист Онаои и замечательный поэт Кир, сын Киса. Король Южной Ирландии Эбер и король Северной Ирландии Эремон захотели сделать их своими придворными. Правители «бросили дерево», и по жребию арфист достался Эберу, а поэт — Эремону.

Кроме орешника, для получения прорицаний использовалось дерево рябины. Костер, сложенный из рябиновых веток, помогал друидам не только предсказывать будущие события, но и влиять на их исход. Так, в саге «Осада Друим Дамгайре» король Кормак спросил у друида Китруада, не может ли он помочь войску Кормака выиграть битву. «Ничто не поможет тебе, кроме огня друидов», — сказал Китруад. «Как его разжечь? И для чего он нужен?» — спросил Кормак. «Пусть воины пойдут в лес, — ответил Китруад, — и принесут рябины, потому что именно из нее получается лучший наш огонь. Когда костер загорится, нужно будет следить за ним. И если пламя обратится к югу, — во что я не верю, — вам надлежит преследовать людей Мунстера. А если оно обратится к северу, то уходите сами, ибо будете разбиты, даже если станете стойко обороняться».

Яблоня также была священным деревом. Это дерево и его плоды играют важную роль в кельтской мифологии. Подаренное богами или обитателями сида яблоко помогает человеку войти в контакт с Другим Миром. Когда в саге «Исчезновение Кондлы Прекрасного» Кондлу позвала отправиться в Другой Мир прекрасная обитательница сида, его отец, король Конн Ста Битв, обратился за помощью к друидам, чтобы они удержали Кондлу в мире людей. Друид Коран спел такое сильное заклятие, что голос женщины стал не слышен и сам Кондла перестал ее видеть. Но прежде чем отступить перед заклятием друида, вестница сида дала Кондле яблоко. Целый месяц Кондла не ел ничего, кроме этого яблока, ибо все прочее казалось ему безвкусным; при этом яблоко всегда оставалось целым. И такая тоска охватила Кондлу по женщине Другого Мира, что, когда она явилась в следующий раз, он не раздумывая прыгнул в ее стеклянную ладью и уплыл с ней за море, «и никто с тех пор больше не видел их и не узнал, что с ними сталось».

В саге «Плавание Брана» яблоко заменено яблоневой веткой. Сага рассказывает, что однажды Бран, прогуливаясь в одиночестве возле своего замка, услышал позади себя музыку. Он обернулся, но музыка снова звучала за его спиной, и так повторялось несколько раз. В конце концов дивная мелодия усыпила Брана. Когда он проснулся, то увидел около себя серебряную ветвь с белыми цветами.

Бран принес ветвь домой, где ему и его домочадцам явилась женщина в необычной одежде и запела: Ветвь яблочного дерева из Эмайнnote 50

Я несу, всем вам ведомую.

На ней веточки из белого серебра,

Бровки хрустальные с цветами.

Она рассказала о прекрасной стране Эмайн, а потом исчезла и унесла с собой волшебную яблоневую ветвь. На другой день Бран пустился на поиски Благодатной страны.

Такую же ветвь яблони принес однажды из Другого Мира великому королю Ирландии Кормаку таинственный незнакомец, который в действительности был богом Маннаном, обладавшим даром превращений. Об этом идет речь в саге «Приключения Кормака в Обетованной Стране». Однажды майским вечером Кормак прогуливался по холму Мур Tea в Таре. Внезапно он увидел седовласого воина, который направлялся к нему. На нем был надет пурпурный плащ с бахромой, а под ним — сорочка с полосками из золотых нитей. Обут он был в башмаки с подошвами из белой бронзы. Серебряная ветвь с тремя золотыми яблоками лежала на его плече. Когда ее встряхивали, раздавались звуки прекрасной музыки. Слушая ее даже больные и раненые забывались тихим сном. Воин и Кормак приветствовали друг друга. «Откуда явился ты, воин?» — спросил король. «Из страны, — был ответ, — где царит лишь одна правда, где нет ни старости, ни дряхлости, ни печали, ни горести, ни зависти, ни ревности, ни злобы, ни надменности». — «Не так у нас здесь, — сказал Кормак и спросил: — Скажи же мне, воин, могли бы мы заключить с тобой союз?» — «Охотно согласен я на это», — отвечал воин. И они заключили между собой союз. «Теперь дай мне эту ветвь!» — сказал Кормак. «Я дам тебе ее, — отвечал воин, — с условием, что в обмен ты дашь мне три дара, которые я попрошу у тебя в Таре». — «Ты получишь их», — сказал Кормак. И воин, связав короля обещанием, отдал ему ветвь и удалился.

В саге «Плавание Майль Дуйна», которая, несмотря на ее христианизацию, представляет собой самый длинный в ирландской литературе рассказ о путешествии в страну Другого Мира, яблоки могут утолять голод и жажду. Майль‑Дуйн и его спутники долгое время плыли по открытому морю без пищи, страдая от голода, пока не достигли острова, окруженного со всех сторон громадными скалами. На этом острове был большой лес. Проплывая мимо него, Майль‑Дуйн протянул руку и отломил одну ветвь. Три дня и три ночи оставалась ветвь в его руке, пока корабль под парусами огибал скалы, а на третий день на ней выросли три яблока. Каждого яблока хватило, чтобы насытить их всех в течение трех дней.

Затем мореплаватели побывали на еще более удивительном острове. На нем росло много деревьев, усыпанных золотыми яблоками. Под деревьями бродили красные животные, похожие свиней. Они раскачивали деревья и стряхивали с них яблоки. После захода солнца звери прятались в пещеры и не выходили оттуда до рассвета. Множество птиц плавало по волнам вокруг острова. С самого утра до середины дня они плыли, удаляясь от острова, с середины же дня до вечера плыли обратно к острову и достигали его с заходом солнца. На острове птицы поедали яблоки. Один из спутников Майль‑Дуйна сошел на остров, чтобы осмотреть его, и тут же позвал на подмогу одного из товарищей: почва под его ногами оказалась раскаленной, так что из‑за жары было трудно долго оставаться на острове. Путешественники поняли, что остров нагревают огненные животные, сидящие в пещерах. Они, однако, смогли захватить несколько яблок, которые съели затем на корабле. На рассвете птицы покинули остров и поплыли от него по морю, а огненные животные вылезли из пещер и стали поедать яблоки до самого захода солнца. А потом, когда они опять ушли в свое убежище, вместо них снова появились птицы. Тогда Майль‑Дуйн и его спутники высадились на остров и собрали все яблоки, сколько их нашлось. Это на некоторое время спасло их от голода и жажды.

Мотив волшебных яблок с их чудесными свойствами снова возвращает нас к центральной теме растительной мифологии — Мировому Древу, которое является Деревом Жизни. Священная сила сосредоточена в этом чудесном дереве, стоящем в Центре Мира, плоды которого могут отведать только избранные. В то же время для человека архаической культуры любое дерево становится воплощением образа Мирового Древа. Поэтому в мифологиях различных народов широко распространено представление о таинственной, мистической связи между людьми и деревьями, от которых человек получает приток физической энергии, творческого вдохновения, ощущение счастья и самой жизни. Наиболее явно мистические отношения между людьми и деревьями проявлялись в том, что отдельные люди или целые племена считали своими мифическими предками деревья или кустарники. В кельтской традиции это нашло отражение в собственных именах, образованных от названий деревьев и растений. Таковы галльские имена Видугенос («сын леса»), Верногенос («сын ольхи»). Имена такого же происхождения известны в Ирландии: Мак Каиртин («сын рябины»), Мак Гуил («сын орешника»), Мак Гуиминн («сын остролиста»), Мак Дрегин («сын терновника»), Мак Ибайр («сын тиса»).

Священными для кельтов были не только деревья, но и некоторые травы. Они использовались в растительной магии, игравшей важную роль в кельтском традиционном мире. Плиний Старший рассказывал о двух растениях, сбор которых кельты сопровождали магическими обрядами. Болотное растение самолус собирали натощак, действуя только левой рукой. Тот, кто его срезал, не должен был оглядываться, а складывать это растение можно было только туда, где хранят напитки. Жрец, собиравший траву селаго, не мог пользоваться железным ножом; срывать растение он должен был правой рукой, продетой через левый рукав белой туники; перед сбором растения ему следовало разуться и омыть ноги. Срезанное растение следовало завернуть в новое полотно. Галльские друиды говорили, что селаго служит талисманом против всякой хвори, а его дым исцеляет все болезни глаз.

В архаических культурах волшебная и лечебная сила некоторых растений объяснялась их божественным происхождением: когда‑то, в поворотный космический момент («во время оно»), бог нашел и сорвал первое растение этого вида. Вот почему сбор целебных трав проводили в сопровождении жертвоприношений и своеобразных ритуалов, которые должны были отразить опасности всякого рода. Дело было не только в том, чтобы просто сорвать определенное растение; нужно было разыграть тот момент, когда божество сорвало это растение впервые. «Тем самым, — писал М. Элиаде, — достигается овладение веществом, которое проникнуто святостью, малой версией Дерева Жизни — источника всякого лечения».

О божественном происхождении целебных трав рассказывает сага «Битва при Маг Туиред». Нуаду, мифический король Туата Де Дананн, потерял руку в битве. Диан Кехт, бог‑врачеватель, сделал ему руку из серебра, которая двигалась, словно живая. Это не понравилось сыну Диан Кехта Миаху. Он направился к отрубленной руке Нуаду и сказал: «Сустав к суставу и мышца к мышце!»

Так исцелил он Нуаду за трижды три дня и трижды три ночи. До исхода трех дней держал он руку у бока, и наросла на ней кожа. Вторые три дня держал он ее у груди, а напоследок прикладывал к ней белую сердцевину тростинок, обугленных на огне.

За это разгневался Диан Кехт на сына и убил его. Потом он похоронил Миаха, и на его могиле выросли триста шестьдесят пять трав, ибо столько было у Миаха мышц и суставов. Тогда Аирмед, дочь Диан Кехта, расстелила свой плащ и разложила на нем эти травы по их свойствам, «но приблизился к ней Диан Кехт и перемешал их, так что теперь никто не ведает их назначения, если не просветит его Святой Дух». В этом рассказе в мифологической форме отражено истинное положение вещей: знание друидов о целебных свойствах растений было утрачено после христианизации Ирландии и могло возродиться разве что при божественном вмешательстве.

И наконец, ряд свидетельств о растительной магии кельтов завершает знаменитый рассказ Плиния о сборе омелы, растущей на дубе. Согласно Плинию, друиды чрезвычайно почитали омелу, по крайней мере, ту, которая растет на дубе. Растущая на дубе омела казалось знаком того, что дерево избрано богом. К тому же такая омела встречается очень редко. Для ее сбора был тщательно выработан строгий ритуал. На шестой день лунного цикла, когда луна еще не достигает середины своего роста, одетый в белое жрец взбирался на дерево и золотым серпом срезал омелу. Затем омелу собирали в белый плащ стоявшие под деревом люди. По‑видимому, только чистые тона (белый и золотой) могли входить в контакт с посланницей божества.

Затем под тем же самым дубом приносили в жертву двух белых быков, у которых впервые были связаны рога. Во время жертвоприношения просили бога, чтобы он сделал свой подарок (собранную омелу) счастливым для людей. Омела у кельтов считалась лекарством, которое исцеляет и от болезней, и от любых отравлений, и даже от бесплодия.

В кельтских верованиях с омелой связано множество символов. Необходимость собирать омелу на шестой день прибывающей Луны указывает на символическую связь растения с Луной, а следовательно, с Другим Миром. В древних религиозно‑мифологических традициях Луна, которая в отличие от Солнца, всегда пребывающего в одном состоянии, растет, убывает и исчезает, ассоциируется со смертью. «Луна — первая из мертвых», — сказал один исследователь. Во многих верованиях Луна видится как страна мертвых, как Другой Мир. После исчезновения Луны небо три ночи остается темным. Но как Луна рождается вновь на четвертую ночь, так и мертвые в Другом Мире приобретают силы, нужные для начала нового существования. Поэтому Другой Мир считался источником божественной мудрости, богатства, всяческого благополучия, плодородия. Возможно, связь с Луной объясняет представления кельтов о необыкновенной целебной силе омелы. В то же время упомянутое Плинием жертвоприношение быков, сопровождавшее сбор омелы, изначально составляло часть ритуала, который совершали при возведении на трон нового короля. Таким образом, омела, считавшаяся средством для увеличения плодовитости животных, оказывалась связанной с королевской властью, поскольку король должен был обеспечивать плодородие и изобилие в своей стране.

<p>Образы животных в кельтской религиозно‑мифологической традиции

Мировое Древо занимало центральное место в мифологической картине мира. Но рядом с ним обязательно присутствовали связанные с ним животные. Широкое распространение образов животных особенно характерно именно для кельтской мифологии. Особое место здесь занимают мифологические представления, связанные с лошадью. На европейском континенте, в областях рассеяния кельтов (особенно в Галлии), часто встречаются изображения лошади, самые древние из которых восходят по меньшей мере к бронзовому веку. На некоторых менгирах, найденных в кургане Маре‑Люд, изображена конская голова. На стеле из Мурье, которая датируется VI или началом V в. до н. э., изображены фигуры всадников: лошади упрощены до геометрического рисунка, схематизированные фигурки всадников имеют форму креста или песочных часов; иногда всадник размахивает копьем. В Неви‑ан‑Сюлли (департамент Луара) среди других изделий из бронзы кельтской работы позднелатенского времени (I в. до н. э. ) найдена целая группа бронзовых лошадок. Предполагают, что друиды закопали эти вотивные предметы в период римской оккупации на левом берегу Луары напротив главного святилища, находившегося на противоположном берегу реки у нынешнего Сен‑Бенуа‑сюр‑Луар (Флориакум, Флери).

Почти все галльские племена изображали лошадь на монетах. На чеканку монет в Галлии сильное влияние оказали монеты Филиппа Македонского, на которых изображалась бига (двухколесная колесница, запряженная парой лошадей и управляемая возницей) и голова Аполлона. В галльской нумизматике изображение позже упростилось: вместо двух коней чеканили только одного. Однако фигура боевого коня, изображенная на реверсе большого числа галльских монет, была всего лишь упрощением эллинистического образца. Вставший на дыбы боевой конь, иногда окруженный звездами, воплощает галльский национальный дух. Галлия славилась своими лошадьми, и изображение благородного животного на монетах напоминало всему миру о славе ее конницы и о богатстве ее пастбищ.

Иногда на монетах рядом с лошадью изображали лодку. На монете, найденной в Бриене (на территории галльского племени арвернов), лошадь представлена на фоне маленького храма. На монетах армориков, живших на территории современной Бретани, у лошадей человеческие головы, иногда в шлемах. На монетах паризиев (район современного Парижа) лошадь пытается высвободиться из покрывала, напоминающего сеть.

В ирландском эпосе две лошади героя Кухулина обладают человеческим разумом. В саге «Смерть Кухулина» накануне рокового сражения герой подошел к своему коню Серому из Махи, но тот, предчувствуя несчастье, трижды повернулся к нему левым боком, что считалось дурным предзнаменованием. Кухулин спел ему: «Не таков был твой обычай, о Серый из Махи, чтоб отвечать зловещим знаком на мой призыв». И тогда конь покорно подошел к хозяину, но из глаз его выкатились две большие кровавые слезы. Волшебные кони Кухулина пришли из Другого Мира и туда же вернулись после смерти героя.

В странах процветающего земледелия и скотоводства, таких, как Галлия, жеребец‑производитель и молочная кобыла воплощали изобилие и богатство. Однако у кельтов, как и во всем индоевропейском мире, лошадь использовалась главным образом на войне. В период кельтской экспансии в составе кельтских войск, кроме пехоты, фигурируют также колесницы и конница. Двухколесные боевые колесницы появились у кельтов в конце V в. до н. э. Помимо возниц, на колесницах размещались лучники. Избрав удобный момент, они спрыгивали с колесниц и сражались в пешем строю, возничие же с колесницами отступали в задние ряды. Благодаря ежедневной тренировке кельты умели великолепно управлять лошадьми, так что могли остановить их и на всем скаку и повернуть обратно. По некоторым свидетельствам, галлы могли пробегать по дышлу движущейся колесницы и даже встать на ярмо.

Конница континентальных кельтов играла важную роль уже во время войн на Балканах и в Греции. Рассказывая об этих событиях, греческий автор Павсаний пользуется кельтским выражением «тримаркисиа», означавшим трех всадников — одного знатного воина и двух сопровождавших его слуг, которые могли подвести ему свежего коня или в случае необходимости защитить его. В Ирландии воин также не мыслил себя без боевой колесницы, запряженной двумя лошадьми и управляемой возничим. На Британских островах и в Ирландии колесницы очень долго оставались основной боевой силой.

В мифологиях древних народов образ лошади был включен в символику Солнца. Дневное светило не только податель света и тепла, это еще и быстрый и неутомимый путешественник, ежедневно обходящий наш мир. Быстрота непрерывного движения солнца производила глубокое впечатление на людей архаических культур. Поскольку лошадь была самым быстрым из известных людям земных созданий, солнце охотно рассматривали как небесного скакуна. Самым характерным проявлением такого верования являются религиозные обычаи массагетов (племени, жившего на территории Туркестана), о которых сообщает Геродот: «Единственный бог, которого они почитают, это — Солнце. Ему они приносят в жертву коней, полагая смысл этого жертвоприношения в том, что самому быстрому богу нужно приносить в жертву самое быстрое существо на свете». Представления такого рода существовали и в кельтской традиции. Так, в Галлии одним из имен божества, идентифицировавшегося с богом солнца Аполлоном, было имя Атепомарх, означающее нечто вроде «обладающий большой лошадью» или просто «большая лошадь».

Путешествуя по небу, Солнце проходит через морскую стихию и через низшие сферы подземного, потустороннего мира. Поэтому солнечная символика лошади не мешает ей играть роль демона, связанного с загробным миром. Скакун может ассоциироваться с путешествием в потусторонний мир и быть проводником душ в царство мертвых. Равным образом лошадь связана с морскими волнами, которых она не боится и которые своим быстрым бегом и белопенными гривами напоминают табун лошадей. Кроме того, морские воды также связаны с подземным миром. О неоднозначности символа лошади в кельтской традиции свидетельствует упоминавшееся выше изображение лошади рядом с лодкой на некоторых галльских монетах: лодка может изображать как солнечную ладью, так и корабль мертвых. Лошадь была включена также в лунную символику, поскольку в древних мифологиях луна была тесно связана со смертью, и все божества Другого Мира были лунными божествами. В бретонском и ирландском фольклоре луну до сих пор называют «Белой кобылой».

В Ирландии и Уэльсе слово «эх» (ирл. «лошадь») входит в имена множества мифических персонажей, связанных с солнечным культом и потусторонним миром на морских островах. У ирландского бога Другого Мира Дагды было еще одно имя — Эохайд, Отец всех. Одного из королей демонов‑фоморов звали Эохо Эхкенд (Эохо Конская голова). Правитель островов потустороннего мира носил имя Риангабаир («морская лошадь»). Такие божества обычно являлись смертным в виде лошади или всадника. Бог Мананнан, сын Лира (моря) — связанный с морской стихией правитель потусторонней страны Тир Тоингире — изображался скачущим по суше и по морю на коне или на колеснице.

И наконец, в религиозно‑мифологических представлениях древних кельтов лошадь была связана с идеей верховной власти, может быть, одной из самых древних религиозно‑мифологических традиций. Один французский исследователь древних религий писал: «Во всех божествах, которых воображали язычники, они заставляли господствовать идею власти, не имея почти никакого уважения ни к мудрости, ни к справедливости… Итак, они создали богов во то время, когда у них не было ничего прекраснее, чем власть; и богов своих они вообразили с тем, что носило отпечаток власти, а не с тем, что свидетельствовало о мудрости». Автор средневековой топографии Ирландии, составленной около 1185 г., с возмущением описывает чрезвычайно архаический обряд, справлявшийся в Ирландии при вступлении на трон королей Улада. Король должен был публично совокупиться с кобылой, которую затем убивали и варили; в этом бульоне король купался, а затем вместе с народом съедал мясо лошади.

Уже после римского завоевания в Галлии сохранялся и даже получил широкое распространение по всему кельтскому миру культ божественной лошади и богини‑всадницы Эпоны. Существуют датирующиеся римским периодом многочисленные статуэтки и рельефы, изображающие Эпону. Среди них выделяют три различных типа изображения богини. Чаще всего она представлена в виде женщины, сидящей на лошади, за которой иногда следует жеребенок. Несколько реже встречаются изображения богини, стоящей перед лошадью или в окружении нескольких лошадей. И наконец, иногда можно увидеть полуобнаженную богиню, возлежащую на спине лошади.

Эпона была покровительницей военных всадников, конюхов, путешественников. Чаще всего она изображалась едущей на лошади, что свидетельствует о возможной связи этой богини с Другим Миром. В то же время в культе богини в большой степени присутствовал жизнеутверждающий аспект. Как покровительница лошадей и жеребят, она обеспечивала земное плодородие и процветание сельского хозяйства в целом, поэтому ее часто изображали с рогом изобилия, чашей или корзиной фруктов в руках. В этом отношении она была похожа на галло‑римских богинь‑Матерей (это сходство усиливают два барельефа, где она изображена с младенцем на руках). Но главной ее функцией было покровительство лошадям и коневодству. Она была хранительницей конюшни (может быть, поэтому одним из ее атрибутов был ключ); кроме того, она защищала мулов и ослов.

Сохранились надписи‑посвящения Эпоне. Такие посвящения были найдены в Англии и Шотландии, в Испании, в Швейцарии, в Италии, в Венгрии, в Сербии, но большая часть их происходит из Франции и из Германии. Обнаружены они были в тех местах, где стояли римские легионы: культ Эпоны был особенно распространен в среде воинов.

О популярности культа Эпоны в античном мире свидетельствует тот факт, что Эпона была известна греческим и римским писателям. Один греческий писатель рассказывает странную историю о рождении Эпоны, вызывающую в памяти древнейшие обряды, связанные с символизмом священной лошади. Некий Фульвий Стелл, ненавидевший женщин, совокупился с кобылой. Она родила ему дочь — прекрасную Эпону, которая стала богиней — покровительницей лошадей. Богиню Эпону упоминает Ювенал в своей сатире, направленной против римского консула Латерана, который, забыв о своем достоинстве, предавался низкому для римского магистрата такого высокого ранга пристрастию — управлял колесницей на спортивных состязаниях. Когда же он совершал жертвоприношение на алтаре Юпитера, то «клялся только Эпоной и божествами, нарисованными на стенах конюшен».

Герой романа Апулея «Золотой осел», оказавшись в конюшне, видит в нише на среднем столбе, который поддерживает балки потолка, статуэтку Эпоны, заботливо украшенную свежими гирляндами из роз. И наконец, ранние христианские писатели обвиняли язычников в том, что они в своих конюшнях поклоняются ослам и другим вьючным животным во главе с их покровительницей Эпоной.

Ни одно божество греко‑римской мифологии не находилось в таких тесных отношениях с лошадьми, как Эпона: ни Диоскуры, ни сам Марс. Вот почему она имела такой успех в Римской империи, особенно среди солдат, которые распространили ее культ по Дунаю и вплоть до Италии. Эпону почитали в самом Риме: 18 декабря там справлялся посвященный ей праздник.

Культ галло‑римской богини Эпоны, ограничив ее образ рамками антропоморфных изображений, сделал ее лишь богиней‑всадницей, покровительницей лошадей. Чтобы выяснить изначальные существенные черты Эпоны, нужно обратиться к ирландской и уэльской мифологии, где тоже были символически связанные с лошадьми богини. Это прежде всего две Махи, героини ирландских мифов. В «Реннских диндсенхас» note 51 рассказывается о трех королях: Диторбе, Аэде и Кимбаете; царствовали они по очереди, по семь лет каждый. Аэд умер, оставив дочь, которую звали Маха с рыжими волосами (с рыжей гривой). Это прозвище сразу же вводит ее в круг символики священной лошади, а через нее в круг солнечной символики. В древних мифологиях солнечная богиня, супруга солнечного бога, могла представать в образе кобылы или всадницы. В ирландских легендах встречаются ее воплощения. Так, мифическая кормилица Корка из Кашела (короля Мунстера) и Ниалла Нойдиаллаха (последнего языческого верховного короля Ирландии) названа «рыжей кобылой». Маха с рыжей гривой также является воплощением древней солнечной богини с ее лошадиной символикой.

Согласно мифу, после смерти отца Маха должна была унаследовать королевскую власть. Но два других короля, Кимбает и Диторба, отказались передать власть женщине. Маха победила обоих в битве и царствовала семь лет. Между тем Диторба умер, оставив пятерых сыновей, которые потребовали у Махи передать им власть. Маха отказалась, сославшись на то, что она получила власть не по наследству, а по праву завоевания. Затем в сражении она одержала победу над сыновьями, как прежде над их отцом. После этого она взяла в мужья Кимбаета, другого претендента на королевский трон, и поставила его во главе войска своих наемников.

Далее Маха отправилась на поиски пятерых сыновей Диторбы, приняв вид прокаженной старухи. Она нашла их, когда они сидели у лагерного костра и ужинали мясом вепря. Маха поужинала вместе с ними. Один из сыновей Диторбы сказал: «Красивые глаза у этой старухи; возляжем с ней» — и увлек ее в лес. Там Маха связала его магическими чарами, а затем возвратилась к костру одна. «Где мужчина, который ушел с тобой?» — спросили братья. «Он постыдился возвратиться к вам, — ответила она, — потому что возлег с прокаженной». — «Нет тут никакого стыда, — сказали братья, — так как мы собираемся сделать то же самое». Она их всех, одного за другим, увела в лес и там связала силой своей магии. Затем, обратив их в рабство, Маха заставила их построить ограду будущей столицы Эмайн Махи.

В этом мифологическом рассказе Маха имеет черты очень древнего божества. Будучи связана с солнечным символом лошади, Маха — богиня войны, обладающая магическими способностями. Однако основной характеристикой Махи остается обладание верховной властью.

Вторая Маха — это фея или королева Другого Мира. Ее историю передают тоже «Реннские диндсенхас» и сага «Недуг уладов». Однажды в дом Крунху, богатого крестьянина и вдовца, пришла прекрасная молодая женщина по имени Маха. Ни слова не говоря, она принялась заниматься домашним хозяйством и скоро в доме стало чисто и уютно. Когда настала ночь, Маха легла рядом с Крунху. Так они стали жить вместе, и в доме Крунху воцарились счастье и изобилие.

Как‑то собрались все улады на большой праздник. Крунху тоже захотел пойти вместе со всеми. «Опасно тебе идти туда, — сказала ему женщина, — ведь захочешь ты рассказать там обо мне». Крунху пообещал не говорить ни слова о своей жене и отправился на праздник. Во время праздника проводилось состязание колесниц. Первой пришла колесница, запряженная белыми конями короля. «Нет никого, кто бы мог бежать быстрее этих коней», — сказал один из королевских слуг. «Моя жена бегает быстрее», — сказал Крунху.

Эти слова передали королю, и он, приняв вызов, приказал, чтобы привели женщину, которая будто бы может обогнать его лошадей. Тщетно Маха просила отсрочки, так как пришло ее время рожать. Наконец она была вынуждена согласиться на испытание под страхом смерти своего мужа. Распустив волосы, Маха бросилась вперед и прибежала к финишу раньше лошадей. Однако там она с криком упала и умерла, родив двух близнецов. По‑ирландски «Близнецы Махи» — Эмайн Маха, поэтому столица Улада носит такое имя.

Нетрудно заметить, что эта вторая Маха ирландской мифологии тоже связана с лошадьми. Она состязается в беге с королевскими конями. Ее распущенные волосы напоминают гриву мчащейся во весь опор лошади. Ее образ восходит к тому же самому прототипу солнечной богини, что и образ первой Махи. Неудивительно, что Маха первой приходит к финишу: ни одна земная лошадь не может соперничать в скорости с солнцем. Явственнее же всего эта вторая Маха являет черты богини Другого Мира и Богини плодородия, что не противоречит связи с лошадьми.

Параллель галло‑римской богине Эпоне мы можем также найти в образе богини Рианнон — героини валлийского эпоса «Мабиногион Пуйла». Однажды Пуйл, король Диведа, увидел прекрасную даму, ехавшую верхом на великолепной белой лошади. Король послал за ней своих слуг. Они погнались за всадницей на самых быстрых конях, но так и не смогли догнать ее, хотя лошадь дамы не ускоряла шага. Тогда Пуйл крикнул, чтобы она остановилась и подождала его. Прекрасная белая лошадь остановилась, и Пуйл подъехал к даме. Красавица сказала, что желает стать женой Пуйла. Король был согласен на этот брак, ибо успел полюбить даму.

Во время их свадебного пира появился неизвестный гость, которому Пуйл необдуманно обещал подарить «все, что он пожелает». Незнакомец, который оказался Гуаулом, отвергнутым поклонником Рианнон, потребовал в качестве дара невесту Пуйла. Свадебный пир прервали, и на конец года назначали свадьбу Гуаула и Рианнон. Однако Пуйл перехитрил соперника: он появился на свадебном пиру переодевшись нищим и посадил его в волшебный мешок. Как только Гуаул попал в мешок, Пуйл сбросил с себя нищенские лохмотья, а его воины принялись избивать Гуаула, пока тот наконец не попросил пощады и не возвратил Рианнон Пуйлу.

Рианнон и Пуйл поженились, и по истечении трех лет Рианнон родила сына, однако ночью ребенок исчез. Служанки, которые должны были охранять мать и новорожденного, дабы избежать наказания за нерадивость, обвинили королеву в убийстве собственного сына. Пуйл осуждает несчастную Рианнон на то, чтобы она семь лет подряд переносила на своей спине через мост всех гостей замка.

Тем временем некий Тейрнон, правитель Гвент Искода, у которого каждый раз в канун Майского дня пропадали жеребята, рожденные его прекрасной кобылой, решил устроить в конюшне засаду и выследить загадочного вора. Через несколько часов он услышал шорох и увидел огромную лапу со страшными когтями, которая тянулась из окна к жеребенку. Едва лапа успела схватить жеребенка, как Тейрнон обрубил ее по локоть. Он выбежал во двор, но в темноте не смог ничего разглядеть, лишь у самого входа он обнаружил завернутого в пеленки младенца. Тейрнон с женой воспитывали его как родного сына, пока ему не исполнилось четыре года. Однажды Тейрнону рассказали о несчастье, случившемся с королевой Рианнон, и о незаслуженном наказании, которому ее подвергли. Заметив удивительное сходство ребенка с Пуйлом, Тейрнон понял, что он воспитывает похищенное дитя Рианнон. Он отправился во дворец и возвратил сына родителям. Рианнон была восстановлена в своих правах, а ее сын получил имя Придери.

Позднее, когда Рианнон стала вдовой, Придери выдал ее замуж за своего лучшего друга, морского бога Манауидана, сына Ллира. «Мабиногион Манауидана, сына Ллира» рассказывает, что на королевство Дивед были насланы злые чары, опустошившие и разорившие страну. Вот как это случилось. Однажды, когда в королевском дворце шел пир и Рианнон с Манауиданом и Придери с женой Кигвой сидели на почетных местах во главе стола. Вдруг раздался страшный удар грома и вся зала наполнилась густым туманом. Когда туман рассеялся, все вокруг изменилось: не было видно ни людей, ни животных, исчезло все, кроме самого замка. С тех пор Манауидан, Рианнон, Придери и Кигва стали жить в замке, питаясь тем, что добывали на охоте.

Однажды Придери и Манауидан в сопровождении Рианнон отправились охотиться на вепря. Поднятый Придери и Манауиданом зверь привел их к крепости, которой они раньше никогда не видели в этом месте. Из любопытства, не слушая предупреждений Манауидана, Придери вошел в крепость. Видя, что он не возвращается, Рианнон отправилась в крепость на поиски сына. Тотчас замок исчез, и вместе с ним исчезли Придери и Рианнон. Дело в том, что замок был создан магией чародея Ллуйда, желавшего отомстить Рианнон за своего друга и союзника Гуаула. Волшебник заставил Придери носить на шее дверные молотки от своего дворца, а Рианнон — ослиные хомуты. Манауидану понадобилось все его умение, чтобы с помощью многочисленных хитростей разрушить чары и освободить супругу и пасынка из плена. После этого счастье и процветание вернулись в Дивед.

Таким образом, Рианнон действительно являет черты, характерные для «конской» богини. Она напоминает галло‑римскую Эпону и в то же время более полно раскрывает суть кельтской мифологической концепции божественной лошади и связанного с ней женского божества. На протяжении всего повествования Рианнон связана с лошадьми. С самого начала она появляется верхом на великолепной белой лошади, едущей с той невероятной быстротой, с какой должна передвигаться небесная лошадь. Правда, белый цвет ее лошади связывает Рианнон с Луной, а не с Солнцем — его символом была лошадь рыжей масти. Ложно обвиненная в убийстве своего ребенка, она была вынуждена в наказание возить гостей мужа от ворот дворца до двери на собственной спине. В волшебном замке, где ее держал в заточении чародей Ллуйд, она носила на шее ослиное ярмо (здесь опять вспоминается богиня Эпона, которая покровительствовала не только лошадям, но и мулам и ослам).

Кроме того, Рианнон явно была связана с Другим Миром. Ее супруга Пуйла называют Властителем Аннувна. В тексте мабиногион Аннувн — это Другой Мир, чудесная страна. И когда Рианнон подвозит на своей спине гостей мужа до двери его дворца, она, очевидно, выполняет функцию проводника душ умерших в Другой Мир (по‑гречески — психопомпа). Рианнон обладает магической силой, что характерно для богов Другого Мира. К тому же в другом валлийском тексте упоминаются чудесные «птицы Рианнон», чье пение живых усыпляло, а мертвых воскрешало. Таким образом, Рианнон могла воскрешать людей после смерти, что естественно для богини Другого Мира — воплощения умирающей и воскресающей Луны. И наконец, имя Рианнон происходит от кельтского «Ригантона» (великая королева). Это показывает, что Рианнон, как и положено классической «конской» богине, воплощала идею верховной власти, одну из древнейших мифологических идей.

Среди анималистических мотивов кельтской мифологии важное место занимает образ быка. В одной из саг уладского цикла «О ссоре двух свинопасов» рассказывается о том, как появились в Ирландии два чудесных быка. Жили некогда два свинопаса — один служил Охаллу, королю сида в Коннахте, а другой Бодбу, королю сида в Мунстере. Свинопасы были большими друзьями, вместе постигали тайны колдовского знания и могли принимать любые обличья. Однако злые люди поссорили их насмерть. Утратив человеческий облик, свинопасы превратились в воронов и предсказали, что из‑за их вражды будет великое сражение между людьми. Затем они стали водяными драконами и принялись бороться; так велики были их ярость и ненависть, что в схватке «из пастей вылетали огненные стрелы и взлетали к самому небу». Потом они приняли облик героев, затем обернулись демонами, а после — водяными червями. Одного из них вытащила из реки королева Медб, и он посоветовал ей выйти замуж за короля Коннахта Айлиля; другой, которого в Куальнге достал из реки Фиахна Мак Дари, предсказал, что между ним и его противником из Коннахта произойдет великая битва. Затем оба они были проглочены коровами и возродились вновь уже в обличье огромных быков, прекраснее которых в Ирландии не бывало. Назвали их Финнбенах, Белорогий с Равнины Ай, и Донн, Бурый бык из Куальнге:

Был Бурый Бык из Куальнге

Темной масти, здоровым, гордым,

Могучим,

Красивым, бесстрашным и крутобоким,

С большой головой в крупных кудрях,

С крепкой грудью.

Был храбрым и грубым

Бурый Бык из Куальнге,

Ревущий яростно, глазами сверкающий,

С жесткой шерстью, широкой шеей,

С мокрой мордой.

Были у Бурого из Куальнге

Брови быка,

Волны волнение,

Птицы полет,

Ярость зверя,

Гнев короля,

Удар убийцы,

Львиная легкость.

Тридцать юношей садились свободно

На его спину

От хвоста до затылка.

Подобно герою, гордо ступал он

Впереди стада

Хозяин достойный

Коров и телок,

Не знал на земле он себе подобных,

И был он Бурым.

Были у Быка Белорогого

Белая голова и белые ноги,

А тело — алое, цвета крови.

Весь он казался

Облитым кровью,

Или в болоте алом увязшим,

Или цветами украшенным ярко —

Перед и зад,

Бока и спина.

Любили коровы с Равнины Ай

Его гриву густую, крутые копыта,

Хвост тяжелый,

Конскую поступь,

Взгляда влеченье,

Рыло лосося,

Крепкие бедра,

Когда выходил он

Ранней весною

С ревом победным.

Не знала земля подобного чуда,

И был он Белым.

Эти чудесные быки фигурируют в центральной повести уладского цикла «Похищение быка из Куальнге». Королева Коннахта Медб, честолюбивая и жестокая, ни в чем не хотела уступать своему мужу королю Айлилю. Однако случилось так, что бык Финнбенах принадлежал королю Айлилю. Хоть он и родился в стадах Медб, но не пожелал оставаться под властью женщины и пристал к стадам короля. Медб решила заполучить такое же животное и послала гонца разыскать быка, который ни в чем не уступал бы Финнбенаху. Вернувшись, гонец рассказал, что в королевстве уладов, в краю Куальнге, в доме Дайре, сына Фиахны, есть бык еще больше и лучше, чем Финнбенах. Зовут его Донн Куальнге (Бурый из Куальнге).

«Похищение быка из Куальнге» представляет собой эпическое повествование о том, как объединенные силы четырех областей Ирландии во главе с королевой Медб предприняли военный поход против уладов, чтобы силой отнять Донна Куальнге у его хозяина. Сага изобилует драматическими описаниями жестоких сражений и поединков великих героев Ирландии, среди которых мужеством и воинской доблестью выделяется юный Кухулин, а заканчивается схваткой великих быков‑соперников: «Между тем оглядели друг друга быки и принялись бить копытами, осыпая себя землей, через загривки и спины летела земля из‑под ног, а глаза быков сверкали, словно раздувшиеся огненные шары. Ноздри и щеки их раздувались, словно кузнечные мехи, когда с грохотом сшибались они, и каждый старался проткнуть, поразить и изранить другого. И случилось так, что подстерег Финнбенах истомленного долгим путем и дорогой Донна Куальнге и, излив свою ярость, пронзил ему рогом бок…

Увидел все это Кормак Конд Лонгас, сын Конхобара, и, зажав в руке копье, нанес Донну Куальнге три могучих удара от уха до хвоста.

— Не на век и на славу нам это богатство, — молвил Кормак, — коли не может он выдержать боя с быком‑одногодком.

Донн Куальнге понимал человеческую речь и, услышав эти слова, снова бросился на Финнбенаха. Долго бились они, прежде чем опустилась ночь на ирландцев, и тогда могли они слышать грохот и рев быков. Всю Ирландию прошли быки этой ночью.

Немного времени прошло с утренней зари, как вдруг заметили ирландцы Донна Куальнге, бредущего мимо Круаху, неся на рогах израненного Финнбенаха».

Почитание священного быка было широко распространено по всему кельтскому миру. Об этом можно судить уже по тому факту, что название этого животного (ирландское — тарб, галльское — тарвос) содержится в названиях некоторых племен, областей, городов, а также в личных именах. Одно из кельтских племен Цизальпинской Галлии называлось таврины, на берегу Саввы жили тавриски, на Пиренейском полуострове была область, которую проживавшие там кельто‑иберы называли Таврией. Города современной Франции Тарб и Теруанн в древности назывались Тарба и Тарванна, в Древней Англии были города Тарведум и Тарогунум. Личное имя Дейотарус означает «Божественный бык», а Брогитарус — «Бык страны или края, области» (первая часть этого имени «броги» происходит от ирландского «бруиг» или валлийского «бро» — страна, край, область). Цезарь в «Записках о галльской войне» упоминает галльского вождя по имени Доннотаурус. Нетрудно заметить, что первая часть его имени совпадает с именем мифического ирландского быка Донна Куальнге. Слово «донн», употребленное как прилагательное, означает «коричневый, бурый», в качестве же имени существительного — «судья, аристократ, король».

На европейских территориях, заселенных кельтами (особенно в Галлии), часто встречаются странные изображения трехрогого быка. По большей части это маленькие статуэтки‑талисманы. В Мартиньи‑ан‑Вале находится бронзовое изваяние такого животного размером с настоящего быка. Трехрогий бык часто бывает связан с другими религиозными мотивами, но выявить причины такой связи трудно.

Иногда его изображают вместе с античными богами, например с Аполлоном (Бейр‑ле‑Шангель, Франция), с Марсом (Мадрид); иногда — вместе с другими животными: вепрем (Кайлю, Франция), оленем (Сент, Франция), бараном (Мулен, Франция) и птицей (Скиерн, Дания).

Некоторые ученые высказывали предположение, что третий рог мог быть изобретен бронзовщиками: они копировали италийские статуэтки, изображавшие быка с птицей или полумесяцем на затылке. Однако это предположение не объясняет, почему эта скульптура трансформировалась подобным образом только в Галлии. Скорее всего, разгадка кроется в одной особенности религиозно‑мифологической традиции кельтов: они придавали очень большое значение числу три. Триада — формула, группирующая три факта или три наставления, является господствующим жанром в литературе Ирландии и Уэльса; триады занимают важное место в эпической традиции обоих народов. Например, на галльских фигуративных памятниках очень часто встречается трицефал — божество с тремя головами или тремя лицами.

Если кельты утраивали самую драгоценную часть человеческого тела — голову, то у быков они утраивали самую опасную часть — рог. Рог сам по себе является символом ударной мощи быка, а утроенный рог неимоверно увеличивает его силу и ярость. В IV в. н. э. Аммиан Марцеллин передавал эхо древней легенды, согласно которой в мифическую эпоху в Галлии царствовал тиран по имени Тауриск, а в Иберии — трехголовый Герион. Имя Тауриск переводят как «Бычий» и предполагают, что он был подобием Минотавра или, может быть, быком с человеческой головой. Во всяком случае, упоминание в одной легенде быкоподобного монстра и трехголового человека представляет аналогию образу трехрогого быка, которого любили изображать кельты.

Изображение быка встречается на двух загадочных кельтских памятниках, датирующихся римским периодом. На одном из рельефов, украшающих алтарь, воздвигнутый во времена римского императора Тиберия (I в. н. э. ) коллегией корабельщиков из Лютеции, главного города галльского племени паризиев, изображен бородатый человек в короткой тунике, обрубающий ветви дерева топором. В верхней части рельефа высечено имя галльского бога «Езус». На соседнем с этим рельефе изображен бык со стоящими на его спине и голове тремя журавлями, вверху надпись «Таврос Тригаранус», что в переводе с галльского означает «Бык с тремя журавлями». На рельефе, украшающем алтарь, найденный в Трире (Германия), изображен безбородый мужчина, рубящий дерево. В листве дерева можно различить головы быка и трех журавлей. Можно сделать вывод, что на двух рельефах парижского алтаря изображены разные фрагменты одной сцены, а на трирском рельефе тот же самый миф воспроизводится сокращенно. Однако содержание этого мифа нам неизвестно.

По‑видимому, особое значение имеет то, что на этих памятниках бык изображен с журавлями. В древности журавль был важным религиозным символом. Он олицетворял утро, так как первым приветствовал зарю, а также был вестником приносящего плодородие дождя. В древних традициях журавль считался проводником душ умерших в Другой Мир. Для нас интересны связанные с образом журавлей символы, которые встречаются в мифе об афинском герое Тесее. После убийства чудесного быка Минотавра, заключенного в критском Лабиринте, Тесей и его спутники отправились на остров Делос. Здесь они отпраздновали победу, исполнив священный танец журавлей, состоявший из чередования девяти шагов и прыжка (журавль делает девять шагов, прежде чем подняться с земли). Сложные фигуры танца имитировали извилины Лабиринта, отображавшего пути в царство мертвых; в середине же Лабиринта находился бык Минотавр. Таким образом, в преданиях о Тесее образ быка связан с журавлями, так же как и на кельтских рельефах, украшающих алтари в Париже и Трире.

Образ быка как божественный символ встречается у греков в мифах о Минотавре и похищении Европы, у хеттов (центральная часть Малой Азии) и сирийцев; в Древнем Египте почитали священного быка Аписа. Кроме того, культ быка был распространен в Древнем Двуречье, в Средней Азии III— II тыс. до н. э., в Древнем Иране и Древней Индии.

В древних мифологиях образ быка имел различные значения; может быть, самое древнее из них — лунный символизм быка. Бык является одним из главных лунных символов из‑за сходства формы его рогов с месяцем: Син, месопотамский лунный бог, часто принимал форму быка; бык Апис, вероятно, представлял лунного бога Осириса. Таким образом, бык был символически связан со смертью, с Другим Миром. Возможно, поэтому в мифах о Тесее и в кельтском мифе, сюжет которого изображен на рельефах алтарей из Парижа и Трира, бык и журавли выступают проводниками душ умерших в Другой Мир.

В то же время бык может быть солнечным символом: согласно ассирийским верованиям, бык родился от Солнца. Лунный и солнечный символизм быка не противоречат друг другу: лунный бык становится солнечным тогда, когда культ Солнца вытесняет более древний культ Луны.

М. Элиаде высказал предположение, что бык представляет скорее не какое‑либо астральное тело, а оплодотворяющее небо и что и бык, и гром, и молния были символами атмосферных божеств; рев быка ассоциировался с раскатами грома, а молнию часто изображали в виде ритуальных рогов. Для этих небесных богов, кроме функций дождя и грозы, очень важны функции космического плодородия. Во всех доисторических религиях Европы, Африки и Азии часто встречается такой образ: оплодотворяющий Небесный бог совокупляется с коровой, символизирующей Великую богиню — Мать‑Землю.

Имея в виду этот символизм быка, обратимся еще раз к рельефам из Парижа и Трира. На обоих рельефах, кроме быка и журавлей, изображено еще дерево, которое рубит кельтский бог. В мифологической традиции бык тесно связан с Великой богиней, а она ассоциируется с Мировым Древом — Деревом Жизни, поэтому можно предположить, что изображенное на рельефах дерево и есть Мировое Древо. Остается еще «дровосек». На первый взгляд это бог‑разрушитель, уничтожающий саму жизнь. Однако в многочисленных народных сказках встречаются прелестные молодые девушки, «феи» или «принцессы», превращенные в деревья. В некоторых случаях молодой человек срубает дерево и освобождает пленницу, которая была в нем заключена; она становится его женой. В нашем случае, поскольку изображено Космическое дерево, то можно предположить, что в нем заключена сама Великая богиня. Тогда бог, срубающий дерево, способствует не уничтожению, а возрождению жизни и непрерывному обновлению Космоса.

И наконец, в древних культурах бык являлся символом верховной власти. Это относится и к кельтской традиции. У кельтов, помимо священного брака короля с лошадью, важнейшим ритуалом, освящавшим начало нового правления, был так называемый праздник быка. На этом празднике убивали белого быка, и специально назначенный человек пробовал мясо и кровь убитого животного. Затем он засыпал, и четыре друида пели над ним «песнь справедливости». В пророческом сне он видел того, кто должен стать королем, и, проснувшись, рассказывал о своем видении.

Среди анималистических образов, встречающихся в религиозно‑мифологической традиции кельтов, имеются по крайней мере два, связанные с древним и фундаментальным символизмом. Это вепрь (кабан) и медведь.

О почитании вепря (кабана) кельтами свидетельствует ряд археологических находок. Это, например, известняковая статуэтка бога с вепрем на груди и с кельтской шейной гривной из Эффиньи в бассейне Марны. Небольшая статуэтка (26 см высотой) датируется позднелатенским временем (I в. до н. э. ), к которому относятся и бесчисленные кельтские изображения кабанов. В большинстве своем это маленькие бронзовые статуэтки. Иногда встречаются рельефы и чеканки из драгоценных металлов. К небольшому числу крупных скульптур относится бронзовый кабанчик из Неви‑ан‑Сюлли (департамент Луар), который датируется уже галло‑римской эпохой. На рубеже II‑I вв. до н. э. в Центральной Европе и Чехии появились золотые монеты (статеры) с изображением кабана на реверсе. В Швейцарии на клеймах мечей, относящихся к стилю так называемых «красивых мечей», часто встречается изображение кабана и человеческой маски. На боевых знаменах кельтов был изображен кабан. Наконец, у кельтов было принято класть в могилу часть туши вепря. Этот обычай существовал уже в гальштатскую эпоху и продолжал соблюдаться в латенское время.

В древней Ирландии вепрь (кабан) и свинья считались священными животными. В качестве сакральной жертвы свинья часто появляется в ирландских рассказах. По свидетельству святого Адамнана, в VII в. н. э. в Ирландии откармливали в течение осени большие стада свиней, которых резали в начале зимы, то есть в праздник Самайна. На роскошном королевском пиру, который был центральной частью праздника, ели свиное мясо, пили пиво, медовый напиток и вино.

С пиром на празднике Самайна связана история о свинье Мак‑Дато, за обладание которой так яростно спорили два ирландских королевства — Коннахт и Улад: «Для гостей была заколота свинья Мак‑Дато, которая семь лет вскармливалась молоком шестидесяти коров. Видно, ядом вскормили ее, ибо стала она причиной великого побоища между мужами Ирландии». И продолжение истории (состязания и ссоры, которые заканчиваются резней) — вполне в традициях ночи Самайна, когда хмельные напитки поглощались в избыточных количествах, а друиды и филиды не успевали успокаивать ссорившихся.

Праздничное угощение в Самайн является волшебным: свиное мясо и вино, пиво и мед дают доступ к вечности. Как уже упоминалось в предыдущей главе, в саге о короле Муйрхертахе волшебница из сида на пиру подает королю и его воинам волшебное вино, приготовленное ею из воды, и волшебную свинью, в которую она превратила папоротник. Эта пища насытила воинов.

Здесь можно вспомнить пир в Валгалле, Другом Мире скандинавской мифологии, где повар Андхримнир варил в котле Эльдхримнир кабана Сехримнира, который к вечеру каждого дня снова оказывался целым. В ирландских мифах теми же свойствами обладало мясо волшебного поросенка — одного из трех чудес сида, принадлежащих богу Дагде. Эти чудеса — три дерева, вечно приносящие плоды, бессмертный поросенок и вареный поросенок, который не уменьшается, когда его едят.

К числу характерных ирландских мифологических сюжетов относится охота на вепря. Например, в саге «Преследование Диармайда и Грайнне» Диармайд, возлюбленный Грайнне, жены Финна, в последний день года отправляется вместе с Финном охотиться на Дикого вепря. Диармайд убивает вепря, но получает смертельную рану, уколовшись об одну из его ядовитых щетинок. Только вода из исцеляющих рук Финна может спасти его. Финн неохотно идет за водой и, вспомнив о Грайнне, позволяет воде вытечь между пальцев. Он делает так дважды, а когда он возвращается в третий раз, Диармайд уже мертв. Существуют разные версии окончания саги. По одной версии Финн и Грайнне в конце концов примирились, по другой Грайнне оплакивала Диармайда всю свою жизнь.

Нетрудно заметить, что сага о Диармайде и Грайнне напоминает греческий миф об Адонисе и Афродите. Афродита влюбилась в Адониса, как Грайнне в Диармайда. Афродита была женой Ареса, бога войны, как Грайнне была женой Финна, вождя фианны (братства профессиональных воинов). Подозревая, что жена изменяет ему с Адонисом, Арес послал вепря или сам принял образ вепря, который смертельно ранил Адониса. Равным образом полагали, что Финн устроил охоту на вепря, чтобы умертвить Диармайда. И Адонис, и Диармайд отправились на охоту против воли их возлюбленных. Погибшего Диармайда уносит прочь на своих позолоченных носилках бог Мак Ок. Это напоминает ежегодный ритуал, во время которого по улицам проносили изображение мертвого Адониса в сопровождении плакальщиц. Ложа, на которых выставляли изображения Адониса и Афродиты, можно сравнить с «Постелями Диармайда и Грайнне». В храмах Афродиты женщины занимались ритуальной проституцией. По преданию, то же самое должны были делать ирландские девушки на «Постелях Диармайда и Грайнне». С образом вепря, или кабана, в кельтской религиозно‑мифологической традиции тесно связан образ медведя. В галло‑римских надписях Меркурий имеет эпитеты Моккус (поросенок, кабан) и Артайос (медвежий). На галльском языке медведь назывался Артос, на древнеирландском — Арт. Имя Артос содержится в названиях кельтских поселений — Артобрига в Винделиции note 52 , Артодунум, современный Артен (департамент Луар). Наряду с медведем у кельтов почиталась медведица (Артио). В качестве примера можно привести маленькую бронзовую скульптурную группу, предположительно относящуюся к II или III в. н. э. Она изображает одетую по римской моде женщину, сидящую перед огромным медведем, разинувшим пасть. Рядом с женщиной на колонке стоит корзина фруктов, может быть предназначенная в жертву животному. На заднем плане — дерево с обломанными ветвями. Внизу посвятительная надпись: «Богине Артио».

В кельтской концепции медведь является королевским символом. Так, одного из верховных королей Ирландии, сына Кона Кетхатхака и отца короля — Судьи Кормака, зовут Арт («медведь»), от того же корня происходит и имя знаменитого короля Артура. Вепрь же — это жреческий символ: кельтские друиды сами называли себя вепрями. В артуровском цикле нашло отражение символическое противостояние (борьба) медведя и вепря.

В валлийской повести «Кулух и Олуэн» мачеха Кулуха, сына Килида, предрекала ему, что его женой может стать лишь Олуэн, дочь Избададена Бен‑каура. Тогда Кулух отправился к своему двоюродному брату, королю Артуру. После краткой словесной стычки с привратником Кулух, вопреки правилам, верхом на коне въехал прямо в пиршественный зал. Король Артур и его воины прервали пир и с удивлением воззрились на него. Ничуть не смущаясь этим, Кулух обращается к Артуру и просит, чтобы король собственноручно обрезал ему волосы, а затем помог найти Олуэн. Король разослал своих людей искать Олуэн. Но прошел год, а поиски так и не увенчались успехом. Тогда Кей, Бедуир, Киндилиг, Кифаруид, Гурир Гуалстауд Иетод, Гуалхмей и Мену, лучшие воины короля, отправляются вместе с Кулухом на поиски девушки: они торжественно объявляют, что не покинут его, пока не найдут Олуэн или пока он не скажет, что ее нет на свете. И вот герои приблизились к большой крепости, и неподалеку от нее они встретили пастуха по имени Кустенин. От пастуха они узнали, что живут в этой крепости Избададен и его дочь Олуэн, но ни одному воину еще не довелось вернуться оттуда живым. Кустенин пригласил их к себе домой. По просьбе Кулуха жена пастуха потихоньку привела в дом саму Олуэн. «О девушка, — сказал ей Кулух, — я тебя люблю и ищу уже так давно. Идем же со мной!» Но Олуэн отвечала, что должна спросить разрешения у отца. Избададену же было предсказано, что он умрет, когда дочь его выйдет замуж.

Убив привратников и сторожевых псов, Кулух и его спутники предстали перед Избададеном и сообщили ему о цели своего прихода. Тот велел слугам поднять ему вилами веки, чтобы он мог видеть будущего зятя, и обещал назавтра объявить свое решение. Однако лишь на четвертый день Избададен согласился отдать свою дочь Кулуху, если юноша выполнит его условия. Он поставил перед ним тринадцать трудных заданий. Самым трудным из них было последнее — вымыть, подстричь и побрить Избададена. Для этого Кулух должен был добыть кровь Черной ведьмы, ибо только ею можно было размягчить бороду Избададена, клык вождя кабанов Изгитирвина, а еще — ножницы и гребень, спрятанные меж ушей Турха Труита, Великого кабана. Непременным условием было участие в охоте короля Артура и его воинов. Самым драматическим эпизодом этой повести является охота Артура на чудесного вепря. Турх Труит жил в Ирландии и опустошал страну. Артур кликнул всех воинов с британских островов и из Арморика и в Нормандии, ибо все они были его верными слугами и храбрыми бойцами. Собрав войско, Артур высадился на зеленом острове Эриу note 53 , население которого встретило его как спасителя. Артур приблизился к логову Турха Труита, где тот жил со своими семью поросятами. Со всех сторон спустили на вепря псов, но они не справились с Труитом. На другой день вновь началась битва, и рядом с ирландцами встали воины Артура, и снова победителем вышел Труит. На третий день Артур сам вышел сразиться с вепрем; девять дней и ночей продолжалась битва, но вепрь и его поросята снова остались невредимыми.

Тогда Артур послал Гурира Переводчика начать переговоры с вепрем. Гурир превратился в птицу и уселся над логовом Труита. Переводчик вежливо обратился к вепрям и попросил отдать ему гребень и ножницы. Те ответили, что не только не собираются отдать драгоценные талисманы, но намереваются отправиться в страну Артура и разорить ее. Узнав об этом, Артур поспешно погрузился на корабль вместе со своими воинами, лошадьми и собаками и отправился в Уэльс. В это время Турх Труит и его потомство вплавь пересекли море и высадились в Диведе.

На следующий день Артур отправился на его поиски. Во главе своры собак, которая шла по следу вепрей, бежал Кавалл, пес короля. Вепрь ушел из Глинн Нивер и остановился в Кум Керуин; там он убил четырех воинов Артура. Не успокоившись на этом, он убил еще четырех человек, но и сам был ранен. На рассвете следующего дня воины Артура вновь вступили с ним в схватку. Он лишил жизни троих из них и вдобавок уничтожил многих жителей тех мест. Артур догнал Турх Труита в Пелумиауке. Вепрь убил еще троих человек и убежал в Абер Тиуи, где он вновь сразился с воинами Артура и отправил в лучший мир двух охотников, в том числе короля Франции. В Глинн Исту собаки потеряли его след.

В Диффиринн Лоугор группа охотников обнаружила двух молодых вепрей — сыновей Турх Труита. В схватке с этими поросятами уцелел только один человек. Артур и его спутники пришли ему на выручку и спустили собак. Турх Труит, услышав отчаянный визг своих детей, поспешил им на помощь и убил множество людей и собак.

Воссоединившись, семья вепрей направилась к горе Аману. В горах были убиты две дочери Турх Труита и один из его сыновей. Турх Труит спустился в долину, и там были убиты еще двое его отпрысков, которые так храбро сражались в Диффиринн Лоугор — Гругин Кринс Серебряный и Говинниат Наследник. Трое вепрей бежали до Лух Эуин, где Артур их настиг. Турх Труит вышел на бой и перебил многих охотников и их собак.

Отдышавшись, трое животных продолжали свой бег до Лух Тауи, где Гругин Кринс Серебряный отделился от них. Охотники погнались за ним, настигли и убили. Говинниат Наследник бросился в гущу охотников, многих уничтожил, а затем направился в долину Иу, где ему встретился отряд охотников из Арморика. Он убил короля Арморика и двух знатных воинов, родственников Артура, но и сам пал под многочисленными ударами.

Между тем Турх Труит продолжал свой бег. Артур послал часть всадников с собаками гнать вепря к реке Северн, а остальные охотники должны были помешать ему ускользнуть. Как только Труит был окружен на берегу реки, несколько храбрых воинов, среди которых был Манауиддан, сын Ллира, одновременно бросились на него, схватили за ноги и сбросили в воду. Мабон, сын Медрона, и еще один всадник ухитрились выхватить у Труита из‑за ушей бритву и ножницы. И только гребнем они не успели завладеть, потому что, нащупав копытами дно, вепрь выскочил на берег, а тут уж ни пес, ни человек, ни конь не могли его догнать.

Турх Труит укрылся в Корнуолле, где его в конце концов настиг король Артур со своими воинами. Ценой невероятных усилий и больших потерь они сумели вырвать у него гребень. Убить Турх Труита было невозможно, потому что он был сверхъестественным существом. Однако им удалось столкнуть вепря в море. Никто не знает, куда он уплыл.

Охота короля Артура, чье имя происходит от названия медведя, на Турх Труита воплощает борьбу медведя и вепря, которые в кельтской мифологической традиции символизировали соответственно представителей светской власти (военного сословия всадников, из числа которых происходили кельтские короли) и духовной власти (друидов). Однако, как мы видели в первой главе, в исторической реальности противостояния сословий не было. Друиды пользовались, большим авторитетом в кельтском обществе и были мудрыми советчиками королей. Символически воплощенный в кельтской мифологии мотив противостояния жрецов и воинов (духовной и светской власти) представляет собой один из древнейших пластов общей индоевропейской традиции.

В греческой мифологии этот сюжет нашел отражение в мифе об охоте на белого Калидонского вепря. Символически белый цвет считается цветом духовной власти (например, друиды носили белые одежды). Калидонского вепря первой ранила дева‑охотница Аталанта, вскормленная медведицей. Интересно отметить, что греческий миф об охоте на Калидонского вепря имеет связи с кельтской традицией. Название «Калидон» встречается в древнем наименовании Шотландии — «Каледония». Возможна этимология, согласно которой Каледония — это страна «кальдов», или кельтов.

В мифологической традиции кельтов вепрь и медведь не всегда противостоят друг другу. Они могут также изображать духовную власть и власть светскую в нормальных и гармонических отношениях, что соответствовало исторической реальности.

Еще одним важнейшим анималистическим символом кельтской мифологии был олень. Почитание этого животного восходит к древнейшим пластам человеческой культуры северных областей Европы и Азии. У лапландцев, гренландцев, сибиряков, самоедов (ненцев), монголов олень был сакральным животным, он почитался как самая ценная охотничья добыча. Однако даже в древнейших культурах образ оленя мог иметь и другое значение. Так, при раскопках мезолитических погребений были найдены оленьи рога, лежавшие на головах покойников. Таким образом, представление о связи оленя с загробным миром, его возможной роли как перевозчика душ умерших появилось в очень древние времена. Культ оленя сохранялся со времен палеолита, однако в период неолита с появлением и развитием земледелия символическое значение образа этого животного расширилось и приобрело новый смысл.

Важным и многозначным символом были оленьи рога. Их сходство с деревом связывало образ оленя с Мировым Древом. Благодаря ежегодной смене рогов олень стал символом обновления и возрождения. Кроме того, рога казались людям воплощением мужской оплодотворяющей силы. Таким образом, олень символизировал плодородие человека и природы в целом.

Олень мог быть и солнечным символом, ведь его рога напоминали расходящиеся лучи солнца. Поэтому его считали способным подарить человеку благословение богов и наделить его богатством и счастьем. У кельтов был даже особый амулет — диск из оленьего рога, который должен был «притягивать» разнообразные блага.

В религиозно‑мифологических традициях Западной Европы олень и бык представлены вместе. В этом нет ничего удивительного, так как образы обоих животных выражают идею неиссякаемого космического плодородия и бесконечного возрождения и обновления жизни. Так в Западной Европе соединились арктический культ оленя и средиземноморский культ быка. Пересечение этих традиций нашло отражение в таком факте: ирландские слова «осс», «дам» и «аг» в сагах о королевстве Улад обозначают быка, а в сагах о королевстве Лейнстер — оленя. В то же время обе традиции продолжали существовать раздельно: ульстерский круг саг связан с быком, а лейнстерский с оленем.

В Европе, в местах обитания кельтов были найдены изображения кельтского бога, имеющего атрибуты оленя. На створке алтаря, обнаруженного в Париже и хранящегося в музее Клюни, изображен бог с оленьими рогами на голове, сидящий с поджатыми ногами (в так называемой «позе Будды»); изображение снабжено подписью — «Цернунн» («Рогатый»). Этот памятник, благодаря которому мы знаем имя этого божества, датируется уже римским временем. Однако известны и более ранние подобные изображения. На одном из наскальных рисунков, найденных в долине Валькамоника (Северная Италия; VII в. до н. э. ), бог с оленьими рогами изображен стоящим, с гривной на шее. Отсюда мы можем сделать вывод, что Цернунн не принадлежит к числу кельтских божеств, которые приобрели человеческий облик только под римским влиянием. На монетах каталаунов note 54 и других кельтских племен, относящихся еще к дорийскому периоду, рогатый бог изображен в характерной для него «позе Будды».

На одной из пластин изображен Цернунн, в виде сидящего в «позе Будды» безбородого мужчины в облегающей одежде с длинными рукавами. На голове у него ветвистые оленьи рога, на шее гривна, другую гривну он держит в правой руке, а в левой — змею с головой барана, которая будет часто сопровождать его на памятниках более позднего времени. Рядом стоит олень с точно такими же рогами. По всему фону разбросаны меньшие по размерам и менее значительные фигурки: быки, грифоны, гиена, дельфин, на котором сидит верхом маленький обнаженный мальчик. Цернунн здесь явно выступает в качестве властелина животных.

Относительно позы Цернунна были высказаны два предположения. Согласно первому, это была общепринятая у кельтов поза. Здесь можно вспомнить свидетельства Страбона и Диодора, утверждавших, что кельты привыкли скорее сидеть на земле, чем на скамьях и стульях. Второе предположение направлено против тех, кто объяснял позу Цернунна индийским влиянием: она появилась в официальных изображениях Будды только в I в. н. э., в то время как в шумерском искусстве она встречается еще в 3‑м тыс. до н. э. Возможно, именно оттуда ее позаимствовали для изображения своих богов и индусы и кельты.

Отдельно стоит сказать об изображениях Цернунна римского времени. На рельефе алтаря из Сента, который датируется второй половиной I в. н. э., изображены сидящая богиня, держащая в одной руке рог изобилия, а в другой — фигурку птицы (предположительно голубки), и мужская фигура в «позе Будды», с гривной в одной руке и кошельком в другой. Голова мужчины не сохранилась, но поскольку он представлен с атрибутами Цернунна («поза Будды», гривна и кошелек), его принято считать Цернунном. Анонимная богиня на этом рельефе не имеет оленьих рогов. Однако во Франции и в Англии были найдены несколько бронзовых статуэток богинь с оленьими рогами, которые сидят, скрестив ноги, и держат в руках рога изобилия. Все это указывает на их родство с «рогатым богом». В группе из Сента есть еще маленькая женская фигурка, стоящая у колен богини, — видимо, ее дочь. А вся группа в целом напоминает триаду греческих божеств подземного мира — Плутона, Деметру и Кору. После римского завоевания в искусстве Галлии часто смешивались образы кельтской и античной мифологии, и в группе из Сента кельтская триада богов подземного мира составлена по образцу греческой. Только здесь они выступают скорее не как хтонические note 57 божества, а как боги плодородия; на это указывают такие атрибуты, как рог изобилия, кошелек, голубка.

Примерно тем же временем — I в. до н. э. — датируются две статуи, происходящие из Соммерекура. Мужчина здесь изображен сидящим в «позе Будды», к его голове изначально были прикреплены оленьи рога (большая часть их сейчас отбита); его спутница держит в руках рог изобилия; эти атрибуты позволяют идентифицировать его как Цернунна, а ее как богиню плодородия. Оба они держат сосуды, из которых кормятся три змеи с головами барана: две обвивают тело Цернунна, а третья находится у богини.

В окрестностях Отена была найдена статуэтка Цернунна: бог сидит в «позе Будды», на шее у него гривна, на голове отчетливо видны отверстия, куда были вставлены утраченные ныне рога. В руках Цернунн держит двух змей с бараньими головами и рыбьими хвостами.

Самым известным изображением Цернунна является стела из Реймса, датированная II в. до н. э. Цернунн находится в центре композиции. Он сидит в «позе Будды», на голове у него оленьи рога, на шее гривна. В руках бог держит мешок, из которого сыплются монеты. К «потоку» монет склоняются олень и бык. Рядом с Цернунном стоят Аполлон‑Кифаред и Меркурий с кадуцеем (посохом с двумя змеями). Оба античных бога представлены в виде прекрасных обнаженных юношей. Их красота резко контрастирует с обликом пожилого бородатого Цернунна. Венчает стелу фронтон, на котором изображена мышь — одно из животных подземного мира.

Один из самых необычных атрибутов Цернунна — змея с бараньей головой. Она изображена рядом с ним на котле из Гундеструпа, в группе из Сомеркура, на статуэтке из Отена и т. д. Однако «собственностью» Цернунна это создание не является. На одной из пластинок на котле из Гундеструпа оно сопровождает бога с колесом. На галло‑римских памятниках такие змеи находятся рядом с кельтским Марсом и Меркурием. Змея с бараньей головой изображена на некоторых кельтских монетах, найденных в Вюртемберге, в Баварии, в Саксонии и в Богемии.

В связи с этим образом следует упомянуть золотую фигурку рыбы из клада 500 г. до н. э., найденного в Веттерсфельде (Германия). На ее поверхности выгравированы бегущие животные и стайка рыб, плывущих за морским существом с человеческой головой. Оба конца хвостового плавника рыбы заканчиваются головами баранов. Эту рыбу, по‑видимому, можно рассматривать как аналог змеи с бараньей головой. Здесь следует вспомнить змей с рыбьими хвостами, которых держит Цернунн на статуэтке из Отена.

Змея в мифологических и религиозных системах многих народов считается сакральным животным подземного мира. И возможно, змея с головой барана имеет такое же значение. Дело в том, что при раскопках кельтских городищ в Галлии в жилых домах найдены украшенные бараньими головками глиняные подставки для дров, которыми растапливали домашние очаги. А в слое, лежащем ниже очагов, были обнаружены человеческие захоронения. Некоторые ученые полагают, что барана приносили в жертву как сакральное животное, посвященное культу огня в очаге и культу мертвых, похороненных под этим очагом. Таким образом, змея с головой барана могла представлять собой божество подземного мира, связанное с культом мертвых. В то же время это мог быть символ плодородия и богатства, что не противоречит связи с потусторонним миром: наоборот, Другой Мир считался источником земного богатства и плодородия.

Атрибуты Цернунна (оленьи рога, сопровождающие его олень, бык, мышь и змея с бараньей головой, рог изобилия, кошелек и др. ) характеризуют его как связанного с циклами умирания и возрождения природы бога Другого Мира — подателя космического плодородия и богатства. Римляне охотно уподобляли Цернунна Меркурию, но он представляет также некоторые характеристики Марса, Геркулеса, Пана, Плутона. Все это свидетельствует о том, что Цернунн был одним из самых великих богов кельтского пантеона, а сопровождающая его на некоторых галло‑римских памятниках богиня плодородия — ипостасью Великой Богини, Матери‑Земли.

Образ оленя и связанного с ним кельтского бога Цернунна часто встречается в литературе островных кельтов. В особенности это относится к кругу саг о лейнстерском герое Финне. Недаром в балладе об островах Аран, которую приписывают Финну, многократно упоминаются олени: «Аран многих оленей — море омывает его плечи — остров, где вскормлены многие воины, где синие копья становятся красными; отважные олени на его скалах, спелая клюква среди его вереска, студеная вода в его потоках, плоды на ветвях его дубов; борзые там и гончие псы; там ежевика и терновник темными ягодами; жилища там у лесных опушек, а в дубовых рощах пасутся олени; лиловый лишайник покрывает его скалы, трава зеленая без изъяна растет на его склонах, приятен вид его утесов, где скачут молодые олени и танцует форель… »

0|1|2|3|4|5|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua