Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

С.В. Синякович Тайны географических открытий

0|1|2|3|4|5|6|

«Безумец! Этот человек, конечно, не знает, что река кишмя кишит крокодилами», – подумал Пенниг. Через мгновение учитель спустился к воде, где была привязана моторная лодка. Еще через несколько минут Пенниг с женой уже подплывали к противоположному берегу. Незнакомец – высокий старик с усталым обветренным лицом и густой пепельной бородой – протянул Пеннигу руку: «Я – Уиллис из Нью-Йорка».

Грандиознейшее плавание через самый большой океан нашей планеты завершено. Пройдено около одиннадцати тысяч миль. Об Уиллисе пишут во всех газетах мира. Книга отважного плотоводца об этом плавании переводится на многие языки. Плот «Возраст не помеха» становится одной из достопримечательностей Нью-Йорка, он экспонируется близ статуи Свободы. На вопрос корреспондентов: «Что вы собираетесь делать?"мореход отвечал: «Я поплыву снова. Но теперь это будет Атлантика».

В 1966 году Уиллис на крошечной яхте длиной 3 метра 36 сантиметров прошел сквозь серию штормов Атлантики, но из-за крайне болезненного состояния (грыжа) вынужден был прекратить трансатлантический рейс в районе 56° западной долготы и 40°50' северной широты, где он встретил грузовое судно.

Так же неудачно сложился рейс в 1967 году, когда его в полубессознательном состоянии подобрало польское рыболовное судно. Неугомонный патриарх океана полон оптимизма и в 1968 году предпринимает новую попытку покорить Атлантику.

Рефрижераторный корабль «Янтарный» из Калининграда, имея на буксире траулер с неисправной машиной, направлялся к родным берегам. 21 сентября 1968 г. радисты «Янтарного» приняли от приписанного к порту Лиепая СТР-4486 радиограмму:

«20 сентября наше судно, направляясь к Джорджес-банке, обнаружило полузатопленную одноместную яхту со сломанной мачтой. Людей на паруснике не оказалось. Завели стропы под суденышко, приподняли его, откачали воду и

приняли на палубу. На яхте найдены американский паспорт на имя Уильяма Уиллиса, родившегося в 1893 году, документы, подтверждающие его одиночное плавание через Атлантику из Нью-Йорка в английский порт Плимут, начавшееся 1 мая 1968 г., письмо президента Нью-йоркского клуба путешественников, неотправленную корреспонденцию…»

СТР-4486, обнаружив израненную дрейфующую яхту и убедившись, что на ней никого нет, тщательно «прочесал» довольно большой район океана. Поиски капитана «Малышки» (так называлась яхта) были безрезультатными.

Тщательное изучение найденных на яхте документов показало, что последняя закладка в Морском астрономическом ежегоднике была сделана 20 июля, а последняя запись координат 17 июля: 26°00' западной долготы, 53°50' северной широты. Правда, позже капитан «Янтарного» обнаружил в журнале еще одну лихорадочную сбивчивую запись, но там даты не было.

…Едва только «Янтарный» встал на внешнем рейде Калининградского порта, как к рефрижератору подошел буксир «Атлант» с большой группой журналистов и фоторепортеров. Всех волновала загадка гибели Уильяма Уиллиса.

Московский журналист В. Стеценко, основываясь на заключениях опытных морских капитанов, писал:

«Состояние рангоута и такелажа яхты после катастрофы говорит о том, что в период плавания яхта попала в условия, когда ветер достигал штормовой силы – грот разорван, мачта переломилась, вероятно, в двух местах – в» районе выхода из палубы и выше на расстоянии

одного метра. Это предположение основано на том, что передняя шкаторина грота имеет длину на один метр больше сохранившейся части мачты. Учитывая, что мачта не могла одновременно переломиться в двух местах, а также обилие обрывков тросов, закрепленных на предметы на верхней палубе яхты, можно с определенной вероятностью допустить, что Уиллис после первой поломки мачты пытался закрепить мачту с помощью растяжек.

Теперь мы с большим сожалением можем сказать, что рулевое устройство, узлы крепления мачты и такелаж не выдержали испытания при встрече со штормом: петли руля обломились и руль был утерян, вант-путенсы также обломились, петли крышки люка сорвались.

Можно себе представить семидесятипятилетнего смельчака в океане на трехметровой яхте без руля, без парусов, без «крыши над головой», без пищи, лишенного возможности сообщить о своем бедствии миру».

Итак, катастрофа произошла около 20 июля 1968 г., а советские моряки обнаружили яхту Уиллиса два месяца спустя. Любопытно, что за это время лишенная мачты и руля «Малышка» продрейфовала в океане всего двести сорок миль. Уиллис боролся. Он заткнул обрывками паруса и одеждой горловину люка, чтобы уберечься от волн, ремонтировал изорванные паруса, пытался взамен утерянного руля поставить новый самодельный (об этом свидетельствуют зарубки на корме яхты). Кстати, капитан «Янтарного"^ Ю. С. Маточкин предполагает, что мореплавателя во время попытки поставить новый руль легко могла смыть волна. Самым

подходящим для этой операции инструментом является топор, а его-то и не оказалось среди предметов, найденных на «Малышке».

На последних чистых листах судового журнала были обнаружены записи, сделанные торопливой и слабеющей рукой.

Не все удалось разобрать в этом последнем послании:

«Малышка» имеет пробоину сверху… Выкачиваю насосом тонны… Крен судна… высота… ослаблять… я трепещу при мысли… остров Уайт… когда остров Уайт… Человек… следующее число… истощение может довести до безумия… час завершить…ошибаться…затопить… гавань… предел… и немедленно пойти ко дну… проклятье… я имею… передайте Т… солнышко».

Ясно одно, что эти строки написаны, когда положение было критическим и надежда на спасение становилась все призрачнее. Он просил передать своей жене Тедди слова прощания, сам все-таки вышел на палубу, чтобы продолжать дрейф к острову Уайт. До этого острова, лежащего севернее Ирландии, оставалось всего чуть больше трехсот миль. Триста миль из трех тысяч!

Найдутся ли еще такие смельчаки, как старик Уиллис в наше время?..

Не поверите, но найдутся.

Если говорят, что он самоубийца и сумасшедший, а он молчун, одиночка и не молод. Григорий Попов – живая легенда моря, путешественник на доске-серфере. Один из рекордов1000 км под парусом на доске, 13 дней не подходя к берегу! Бесконечное круглосуточное-напряжение. Если задремал, то холодной ночью

вводу (привязан к доске и парусу обязательно) Не говоря уж об акулах и ночном холоде Атлантики. Запасы воды – 3 л; из еды – сало изюм, орехи. По образованию физик, не женат и не был. Новый маршрут: Испания – Питер…

ЧАСТЫП

<p>ГЛАВА 14

СЧАСТЬЕ ФРИДРИХА ВИЛЬГЕЛЬМА ГЕНРИХА АЛЕКСАНДРА ФОН ГУМБОЛЬДТА

Придворный проповедник, наследный прусский принц, министры, генералы, дамы высшего света – все собрались у колыбели малыша знатного рода и все, нисколько не веря, по традиции предрекали ему великое будущее. Только на этот раз они не ошиблись, потому что малыша звали Александр Гумбольдт.

Затем было прекрасное образование, богатое наследство, мечта о далеких странствиях…

Вовсе не просто, даже и с деньгами, совершить задуманное. Он собрался вместе с братом в путешествие по Египту, предварительно проехав Италию, а в Вене пришлось задержаться: в Италии шла война. Попытался другим путем попасть в Египет – опоздал: к тем же берегам уже вышел флот Бонапарта. В Париже он познакомился с Луи Антуаном де Бугенвилем, первым из французов, обошедшим вокруг Земли, тот готовился в новое плавание и с истинно французской галантностью пообещал взять с собой, однако Директория молодой Французской республики, отдавая дань уважения семидесятилетнему, хотя и румяному, Бугенвилю, назначает капитаном готовящейся экспедиции Бодена.

Теперь уже сам Бугенвиль со слезами на глазах приводит к Гумбольдту пятнадцатилетнего сына и просит взять с собой в путешествие…

Но и эта мечта развеялась. Экспедицию отменили. И Гумбольдт вместе со своим новым другом, ботаником и врачом Эме Бонпланом, молодым, восторженным человеком, направляется в Тулон, чтобы дождаться шведского фрегата, шедшего вокруг Европы в Алжир. Шведский посол обещал место на корабле. И здесь неудача: фрегат разбился о скалы близ берегов Португалии и вся команда погибла. Тогда Гумбольдт покупает места на барке, идущем на север Африки, а уж там как-нибудь и в Египет можно добраться. А тут начинается тягомотная проволочка с оформлением паспортов, и барк уходит без них. Вскоре пришло известие: в Тунисе перебили всех французов, прибывших на барке.

Теперь только одна дорога оставалась открытой – через Испанию. И Гумбольдт вместе с Бонпланом предпринимают попытку попасть в испанские владения за океаном. Они огромны, о них ходят легенды, но известно о них науке столько же, как и во времена отчаянных конкистадоров.

Наверное, ему повезло в том, что в Мадриде удалось найти человека, представившего его королю. Королевская чета не без интереса выслушивает горячую речь молодого ученого-иностранца, обещающего то, во что, по сути, он и сам еще не очень-то верил, и Карлос IV принимает благосклонное решение – он допускает Гумбольдта в свои владения в Южной Америке и даже обещает письмо, открывающее двери в глубь континента. Более того, король пре

доставляет фрегат, который доставит Гумбольта и его спутника к берегам заокеанских владений короны.

В порту Гумбольдт читает на борту название корабля – «Писарро» и, кажется, только именно в этот момент окончательно верит в то, что большая дорога его мечты началась…

Стоял знойный день 5 июня 1799 года. Поднявшись на верхнюю палубу «Писарро», Гумбольдт уловил свежее дыхание ветра, пришедшего с моря.

Через полтора месяца плавания фрегат отдал якорь в бухте Куманы, северной гавани Венесуэлы. Вот и ступил он на землю, о которой столько мечтал…

Гумбольдт спешит записать первые впечатления: «Мы бегаем, как дураки. Первые три дня ни за что не могли взяться. Бонплан уверяет, что сойдет с .ума, если чудеса не прекратятся…» Помедлив, он добавляет: «Я чувствую, что здесь буду очень счастлив».

И все же этот яркий, красочный мир, в котором все необычно, не заслоняет от него главной задачи: пройти вверх по Ориноко к ее истокам и проследить, где она соединяется с Риу-Негру, где-то далеко на юго-востоке впадающей в великую Амазонку. Сезон дождей, начавшийся в верховьях Ориноко и продолжавшийся обычно до декабря, заставил отложить на несколько месяцев экспедицию, и Гумбольдт с Бонпланом продолжали вынужденно наслаждаться беззаботной жизнью на берегу Карибского моря.

Только в феврале 1800 г. они попали в льяносы – степи, почти сплошь поросшие травами. Сезон дождей кончился, раскаленные вет

ры сожгли, иссушили траву, и, глядя на обнаженную, потрескавшуюся землю, на пересохшие ручьи и реки, путешественники с трудом верят, что когда-нибудь вся эта необозримая равнина вновь покроется пышной растительностью.

В самом центре степей, в одном из небольших поселений, Гумбольдту рассказали о дереве, дающем молоко, похожее на настоящее коровье и цветом и вкусом. Кажется, каких только чудес они не насмотрелись здесь, но молоко из дерева – это уже чересчур! Дерево как дерево, с ярко-зелеными, гладкими листьями по верхней их стороне и темными снизу, напоминает ветвистую яблоню.

Слуга сделал косой, глубокий надрез в коре, и в подставленный сосуд из сушеной тыквы полилась густая жидкость молочного цвета. Гумбольдт с большим удовольствием пил этот необыкновенный напиток…

Но чудеса не кончаются. Проводник обещает показать место неподалеку от городка Калабосо, куда, собственно, они направлялись, где водятся электрические угри. Эти рыбы испускают столь мощный разряд, что могут поразить человека насмерть. Охота на угрей походила на охоту на крупных хищников. Льянерос – индейцы, обитатели льяносов, загнали нескольких лошадей в неглубокую речку, чтобы растревожить зарывшихся в придонном иле угрей. Те не заставили долго ждать, напали на лошадей, и лошади, пораженные током, в панике кинулись на берег, где, тяжело дыша, валились на землю. Гумбольдт внимательно наблюдает, делает предположение, что электрические разряды поражали брюшные нервы, в результате

чего у животных отнимались ноги, и, верный давней своей привычке испытывать все на себе, подвергается действию разрядов угрей.

Придя в себя, он скрупулезно описывает то, что пришлось ему испытать: «Я не помню, чтобы когда-нибудь при разряде самой большой лейденской банки я испытывал более сильный удар, чем тот, который я испытал теперь. В течение всего дня я чувствовал невыносимую боль в коленях, немилосердно болели почти все суставы…»

Он подробно исследует анатомию этих удивительных рыб, отыскивает у них источники тока, объясняет биологическое назначение электрических разрядов. Сделанные наблюдения детально описывает в письмах, и они производят настоящий фурор среди ученых Европы, никогда не пускавшихся в поиски открытий в столь далекий и трудный путь. В сущности, это он, Александр Гумбольдт, пробудил интерес к Новому Свету, какого не было со времен Христофора Колумба.

Но главные открытия ждали его впереди.

В конце марта 1800 года Гумбольдт и Бонплан с пятью индейцами пустились на пироге в плавание вниз по Апуре, сбегающей с гор к Ориноко. С обеих сторон обступил реку девственный лес, древний, как сама земля. Мириады кровожадных москитов, словно истомившись в бесконечном для них ожидании, с яростью набросились на путешественников. Стаи розовых фламинго, встревоженных появлением пироги, снимались с прибрежной воды.

Через тридцать три дня путешественники прибыли в миссию францисканцев, расположенную в долине Ориноко. Остались позади клокочущие, в белой пене пороги. Здесь, в уединенной миссии,

Гумбольдт ищет – и находит объяснение удивительному, единственному в мире водному каналу Касикьяре*, созданному самой природой, соединяющему бассейн Ориноко и Амазонки. Кажется, вот отсюда, от Касикьяре, разбегаются в противоположные стороны Ориноко и Риу-Негру, несущая свои воды на юго-восток, в Амазонку. Более полувека тянулся в Европе спор о существовании этого водяного моста, и только Гумбольдт, пробравшись в дебри девственных лесов, в глубь континента и собственными глазами увидев загадочный рукав Касикьяре, поставил точку в затянувшемся споре.

А их пирога меж тем все больше стала походить на Ноев ковчег. На ней возвышались клетки с беспокойными обезьянами, с крикливыми птицами, громоздились ящики, в которые был упакован гербарий, собираемый неутомимым Бонпланом. Гумбольдт много работает, вычисляет точное местонахождение слияния Риу-Негру и Ориноко, обследует озеро Гуаяна, считавшееся истоком для многих рек, убеждается, что это вовсе не так, да и размеры озера чуть ли не в сто раз меньше того, как считалось в Европе.

В мае они уже плыли по Ориноко. Гумбольдт, приглядываясь к переменившемуся Бонплану, с тревогой отмечал в нем признаки некоей странной болезни. Его энергия исчезла бесследно, он сделался молчалив, малоподвижен. Позже начались сильные головные боли и острые боли в спине, от которых он страдал больше всего. И страшнее было то, что день ото дня ему делалось хуже… Не в силах, не имея воз

* Касикьяре – классический пример явления бифуркации рек, т. е. соединения двух речных бассейнов.

можности предпринять что-либо, Гумбольдт в отчаянии смотрел, как угасал его друг.

Только в Ангостуре, уже неподалеку от устья Ориноко, Бонплана смог осмотреть местный врач. Еще через месяц после того, как его свалила с ног лихорадка, Бонплан, почти до неузнаваемости изменившийся, смог подняться с постели.

Однако на этом его испытания и испытания Гумбольдта еще не кончились. Окрепший, обретший былую жизнерадостность Бонплан безнадежно влюбился в индейскую девушку, помогавшую путешественникам в их делах по хозяйству. На глазах пришедшего в ужас друга Бонплан сделал ей предложение, она согласилась, но тут же сбежала с другим возлюбленным. Бонплан, окончательно потеряв голову, кинулся за ней, и Гумбольдт в течение нескольких недель терзался в самых худших предчувствиях.

Бонплан объявился так же неожиданно, как и исчез. В своей погоне он наткнулся на интересное место, забыл о возлюбленной, увлекшись охотой за бабочками и сбором растений. Гумбольдт рад необычайно, спешно собирает вещитеперь можно ехать на Кубу, где есть надежда попасть на корабль Бодена, идущий в кругосветное плавание.

Путь на Кубу, длиной в сорок четыре дня, проходил с приключениями. Сначала за ними погнался и обстрелял пиратский корабль, потом на борту вспыхнул пожар, а прибыв на место, они узнали, что могли бы и не торопиться: капитан Воден отправился к Южной Америке другим путем, минуя Кубу.

Здесь, на Кубе, друзья подготовили к отправ

ке в Европу гербарий. Вместе с Бонпланом они аккуратнейшим образом упаковывают коллекции и для большей безопасности делят их на три части.

Позже они возблагодарили судьбу: корабль, на котором была отправлена одна – основная часть коллекции – гербарий, коллекции насекомых, собранные на Ориноко и Риу-Негру, у берегов Африки потерпел крушение и унес на дно все их сокровища.

И снова они в Южной Америке. Двигаясь навстречу ускользнувшему от них судну Бодена, который намеревался обогнуть мыс Горн, Гумбольдт с Бонпланом пересекают северо-западную часть континента по рекам, по узким горным тропам, по болотам, где мулы вязли по брюхо.

В Кито Гумбольдт подымается на кратер Пичинчу, а через месяц – на вулкан Чимборасо, считавшийся в то время высочайшей вершиной мира. На Чимборасо они достигают с Бонпланом высоты 5881 метр. Никто прежде не поднимался так высоко. Всю свою жизнь, даже и в глубокой старости, Гумбольдт гордился тем восхождением.

Бонплан весь отдался своей любимой охоте, вооружившись сачком и лупой, а Гумбольдт собирает и узнает все, что можно узнать о целебных свойствах хинного дерева. Кора его, добываемая в тайных местах,– вся добыча отправлялась в Мадрид, ко двору короля. Простые смертные недостойны лечиться столь ценным снадобьем… Гумбольдт поражается, узнав, как мало собирают этой коры – всего сто десять центнеров в год… Все более интересуясь исто

рией, он выясняет, что в глубокой древности хинином, называемым тогда кинакином, инки умели исцелять больных лихорадкой. То, что новым было для европейцев, индейцы знали всегда. Гумбольдт предлагает разведение хинных деревьев в землях других континентов, чей климат может оказаться благоприятным для них.

Семнадцать дней работают Гумбольдт с Бонпланом в бассейне реки Амазонки; один неутомимо охотится за растениями, другой ведет наблюдение за спутниками Юпитера, определяет расстояние до Луны, вносит исправления в старую карту. Потом они вновь направляются к Андам, останавливаются в Кахамарке, где некогда был удушен несчастный король инков Атахуальпа.

Готовясь к встрече с Тихим океаном, Гумбольдт пишет в дневнике: «Мое заветное желание увидеть Тихий океан с высоких хребтов Анд было неразрывно связано с впечатлениями детства, когда я еще мальчиком увлекался рассказами о наполненном приключениями походе Васко Нуньесе де Бальбоа».

Они увидели берег океана вовсе не таким, как ожидали увидеть: день шел за днем, а перед ними по-прежнему расстилалась пустыня. Редкие растения, встречавшиеся в этих местах, казались совершенно сухими, хотя воздух был влажным. Небо постоянно скрывали низкие тучи, солнце появлялось лишь к вечеру, да и сам океан раскатывал здесь мрачные, тяжелые волны.

Для Гумбольдта все это – загадка. Он много размышляет об этом – дорога располагает к тому – и все-таки разгадывает тайну странной

пустыни. Узкий и длинный участок берега омертвел потому, что его омывает мощное холодное течение, идущее к северу. Вот почему здесь не бывает дождей, а земля иссохла и омертвела.

Позже это течение назовут именем его открывателя – Александра Гумбольдта*, именем человека, умевшего видеть то, что оставалось невидимым для взоров других.

В первых числах декабря 1802 г. Гумбольдт с Бонпланом уже стояли на борту корвета, вышедшего из Кальяно и взявшего курс на север, к мексиканскому берегу. Гумбольдт не знал еще, что слава опередила его и что он возвращается в цивилизованный мир всемирно известным ученым. Его письма, отосланные с Кубы и из Южной Америки, коллекции, собранные с риском для жизни вместе с Бонпланом и отправленные в Европу, заставили говорить о южноамериканском континенте. О Гумбольдте уже знали и в Мексике и встретили его там как триумфатора. Потом они с Бонпланом вновь попадают на Кубу, прихватывают часть коллекции, собранной на Ориноко и оставленной Гумбольдтом в Гаване на сохранение, и вновь возвращаются в Америку – на этот раз в Северную. Томас Джефферсон, президент, наслышанный о путешествиях Гумбольдта, приглашает его. Гумбольдт ездит по стране, по-прежнему собирает коллекции, изучает жизнь народов, их прошлое – все для него важно и интересно, а в августе 1804 г. сходит на берег Бордо. Пять лет он не видел Европы.

За его судьбой следили не только ученые. В газетах прошли сообщения о том, что Гум « В настоящее время более употребительно название «Перуанское течение».

больдт расстался с жизнью в плену у кровожадных индейцев, что он бесследно исчез в дебрях где-то на Амазонке, что его насмерть сразила желтая лихорадка, что корабль, на котором он возвращался в Европу, разбился неподалеку от африканского берега, а он жив и здоров, и ему всего 35 лет.

Результаты огромны. Он составил целый атлас карт областей Южной Америки, о которых вовсе ничего не знали географы. Он астрономически точно обозначил на картах сотни различных пунктов, в том числе крупнейшие города и столицы. Изучая горы на континенте, он создал метод профилей, с помощью которого развязал сложнейшую систему Анд – метод, без которого вряд ли мыслят теперь свою работу геологи и геодезисты. Он создал первую геотектоническую карту материка, поведал о реальных запасах полезных ископаемых, проделал бесчисленное множество метеонаблюдений, не потерявших своего значения и до сих пор.

Его биологические исследования различных американских животных – электрических угрей, кайманов, обезьян-ревунов, обладающих самой громкой глоткой на свете, – все эти исследования произвели настоящий фурор в науке. А его коллекция растений, содержащая более трех тысяч новых видов, открыла ботаникам Европы мир, о существовании которого они и не подозревали!

Но главное, пожалуй, даже не это. Он зримо видел связь жизни океанов и материков, растительного мира и земли, животных со средой обитания. Связь не случайна. Он пишет: «Одна из задач всеобщего землеведения состоит в срав

нении природных свойств отдаленных областей и в сопоставлении результатов…»

Он обладал поразительным даром и мог проследить этапы развития от одного какого-то факта к явлению, а из самого явления выйти к закону, все обобщающему.

Теперь, после возвращения, пришло время более глубокого осмысления увиденного. Он должен уединиться, засесть за письменный стол, но средства, почти две трети всего состояния, ушли на путешествие. Бонплан был беден, и на его материальную помощь Гумбольдт никогда не рассчитывал. А из оставшихся денег половину пришлось уплатить за издание будущих книг. Так что денег у него оставалось только-только чтобы прожить. Бонплан вовсе не знал, как свести концы с концами, пока друг ему не помог…

Слава Гумбольдта осветила выход из положения. Прусский король, желая выказать свое отношение к заслугам исследователя, возвел его в звание камергера и определил приличествующее тому содержание, позволяющее без заботы о хлебе насущном погрузиться в работу над книгой.

С Бонпланом решилось все проще. Еще раньше, в Париже, Гумбольдта представили Бонапарту, и тот, наслышанный о достижениях немца и о том, что, говоря о славе, их нередко теперь ставили вместе, снисходительно бросил во время аудиенции: «Так вы занимаетесь ботаникой? Моя жена тоже».

Император был и к чужой славе ревнив, но Жозефина, его жена, действительно серьезно интересовалась ботаникой, и через нее Гумбольдт выхлопотал для Бонплана превосходное место смотрителя императорского ботанического сада.

Наконец он засел за стол и начал писать «Картины природы». Четким почерком вывел он на первой странице: «Мрачным душам по преимуществу предназначены эти страницы. Кто хочет укрыться от бури жизни, тот охотно последует за мной в чащу лесов, через необозримые степи и на высокие цепи Анд».

В то время он замышляет еще одно путешествие – по странам, которых не знает совсем, и в первую очередь по России. Русский министр торговли, граф Румянцев, сделал ему предложение посетить Россию, Гумбольдт сразу же зажегся, размечтался, желая увидеть Байкал и поработать на его берегах, потом отправиться на далекую Камчатку и подняться хотя бы на один из ее вулканов. Наверное, читал он – не мог не читать замечательное «Описание земли Камчатки» Степана Петровича Крашенинникова, давным-давно уже переведенное и вышедшее отдельными книгами в Берлине. Но пришел 1812 год, Бонапарт вторгся в пределы России и который уж раз помешал Гумбольдту отправиться в задуманное путешествие.

Только через семнадцать лет он смог поехать в Россию. В Петербурге и Москве его встречали как всемирную знаменитость – пышно, торжественно, его принимают в почетные члены Московского университета – старейшего из всех русских университетов. И гостеприимства на него изливается столько, что в полной растерянности он пишет брату Вильгельму: «Нельзя ни на один момент остаться одному; нельзя шагу ступить без того, чтобы вас не поддерживали под мышки, как больного».

Владимир, Муром, Казань, Пермь, потом

Уральские земли, Сибирь, кружной, долгий путь в Астрахань, путешествие по Каспийскому морю – всего за 23 недели проехал он почти пятнадцать тысяч верст, и вновь экипаж прикатил его в Петербург.

Николай, по примеру европейских монархов, принимает его, произносит слова, к которым Гумбольдт привык: «Ваше появление в России вызвало громадные успехи в моей стране. Вы распространяете жизнь повсюду, где вы проходите». И велел поднести соболью шубу в подарок.

С Бонпланом они расстались в 1816 г. и, хотя оба жили еще очень долго, больше не виделись. В том, что Бонплан уехал навсегда в Южную Америку, как это ни покажется странным, виноват был Наполеон. Он расстался с Жозефиной, и Бонплан сразу же потерял ее покровительство. Что для него могла сделать опальная императрица… Бонплан выехал в Буэнос-Айрес, чтобы вступить там в должность директора музея, а на континенте полыхала война, смысл которой никак не мог дойти до него, он и в плен попал, будучи тяжело раненным, не понимая, что происходит.

Девять лет европейские друзья несчастного Бонплана, и Гумбольдт первый из них, тщетно боролись за его освобождение. Он был мучеником, пострадавшим неизвестно за что. И когда пришла весть о том, что Бонплан наконец на свободе, в Европе прокатилась волна ликования. На бедного ботаника посыпались почести, о которых он и не помышлял, верный друг его Гумбольдт и в этом сыграл немалую роль: орден Почетного легиона, орден Красного Орла, ему дали пенсию, позволяющую безбедно жить и работать. Впрочем, он никогда не требовал от жизни многого.

А в глубокой старости, совершенно уже одряхлевший и опустившийся старик, живущий со своей многочисленной смуглокожей семьей на запущенном ранчо, неохотно принимает профессора Аве-Лаллемана, биографа Гумбольдта и, путая французский и испанский языки, уверяет гостя, что друг его молодости украл открытия, сделанные им, Эме Бонпланом…

Гумбольдт, когда узнал об этом, был потрясен…

Работал Гумбольдт до последнего часа. Он видел, понимал, что угасает, но спокойствие не изменяло ему. Сказал как-то: «Старики быстро мчатся к смерти… А я прожил так долго, что почти утратил чувство времени…» А когда его спросили, как может объяснить он свое долголетие, ответил: «Лучший рецепт долгой жизниэто путешествия. Ничто так не укрепляет здоровья, как лишения долгого и трудного пути».

<p>ГЛАВА 15

В ЛАБИРИНТАХ НЕПОЗНАННОЙ АФРИКИ

60-летний Давид Ливингстон был сражен затяжной тяжелой болезнью; он находился в окружении верных друзей, готовых на все ради него.

Тело Ливингстона похоронено на родине, в Вестминстерском аббатстве – усыпальнице королей и великих людей. Его друзья, бывшие некогда слугами, преодолев почти полторы тысячи миль за десять с лишним месяцев, пройдя

через огромные трудности и едва не лишившись собственных жизней, вынесли тело Ливингстона на побережье Индийского океана вместе с его дневниками и материалами, накопленными за семь лет экспедиции.

Сердце Ливингстона навсегда осталось в земле Африки захороненным на окраине деревушки Читамбо, где оно отсчитало последние удары замечательной жизни.

Давид Ливингстон родился в Шотландии в 1813 г. Отец его был беден. В жизни пришлось пробиваться самостоятельно. В двадцать три года, основательно подготовившись, Ливингстон поступает в колледж, а еще через пять лет получает диплом врача. По поручению Лондонского миссионерского общества – он тогда еще верил, что проповедуя христианство, будет нести людям добро, он уезжает в Южную Африку, в Капскую колонию.

Получилось так, что врачебной практикой ему пришлось заниматься много больше, нежели миссионерской работой, и прибегать к лекарствам гораздо чаще, чем к Библии.

По-разному относились к нему люди, его окружавшие. Соотечественники – с нескрываемым неодобрением, поскольку Ливингстон все чаще и чаще пренебрегал обязанностями мис– ' сионера, а темнокожие охотники и земледельцы почти боготворили его, веря в его чудодейственную силу.

В конце концов он, не желая сносить более враждебное отношение голландских колонистов – буров и косые взгляды своих соотечественников, вынужден был начать поиски нового места для миссии. В 1849 г. он направился

на север, преодолел знойную равнину Калахари и вышел на берег Озера Нгами, которого ни один европеец еще не видел.

Как знать, не в этот ли день, когда Ливингстон стоял на берегу обширного озера, зародилась в нем мысль о том колоссальном пространстве, что открывалось за озером Нгами и о котором в Европе решительно ничего не было известно.

Через два года, уже окончательно оставив миссионерскую деятельность, он обошел озеро Нгами, продвинулся на север и достиг среднего течения Замбези. Лихорадка, знакомая всякому открывателю, стоящему на пороге большой тайны, уже охватила его.

В 1852 г. он отправился в свое первое большое путешествие. Уже знакомой дорогой он достиг берегов Замбези, поднялся вверх по ее течению почти до самых истоков, преодолел обширный водораздел между рекой и Конго, ступил на землю Анголы и вышел на берег Атлантического океана. После этого Ливингстон повернул на восток, в глубь континента, вдоль Замбези, и через четыре года после начала путешествия вышел на берег Индийского океана, завершив первое в истории пересечение Африки параллельно экватору. Но главным достижением той экспедиции было даже не это, а то, что все течение Замбези, одной из четырех великих рек континента, впервые легло на карту. Это было выдающимся успехом неудавшегося проповедника.

Через два года он вновь пошел на Замбезивидно, что-то в этой реке неудержимо увлекало его. Или, может быть, незавершенной он считал свою работу. За шесть лет исследований он полностью закончил изучение бассейна Замбе

зи и, что оказалось наиболее важным, нанес на карту очертания огромного озера Ньяса, о котором европейские географы знали только то, что оно существует.

Теперь Ливингстон мог подвести предварительные итоги своих путешествий по Южной Африке. Ему удалось составить как бы объемную карту этой части континента, ранее неисследованной совершенно. После его экспедиций внутренняя часть Южной Африки вырисовалась как колоссальная тарелка. Ее дно – обширная равнина, плато, а возвышающиеся по мере удаления от середины края горы круто обрываются со стороны побережья. Но и это еще не все. Ливингстон описал климат мест, где он побывал, собрал множество новых сведений о животном и растительном мире пройденных им областей, а они были огромны. Он сделал так много, на что вначале никак не рассчитывал. В Европе его давно уже знали и говорили как об одном из самых серьезных исследователей Африки.

Но его беспокоила одна тайна, к которой он даже и близко еще не подступался. Испокон века загадка истоков Нила не давала покоя исследователям. Еще Геродот и Птолемей тщетно пытались ее разрешить, собирая всевозможные сведения о Ниле от разных народов, но все эти сведения были столь обрывочны, противоречивы, что вопрос не прояснялся, а, наоборот, даже запутывался, уводя все дальше и дальше от истины.

Джон Спик открыл в 1858 г. огромное озеро, лежащее как раз на экваторе, назвал его Викторией, желая увековечить имя своей королевы, и высказал предположение, что из этого озера вытекает Нил. Однако это было всего лишь до

гадкой. До ответа было еще далеко. Только во время своего второго путешествия вместе с Джеймсом Грантом, Спику удалось доказать свою правоту. Ливингстон ничего об этом не знал: как раз в это время он странствовал по Замбези.

Казалось бы, делу конец – больше не о чем спорить, но кабинетных ученых Европы столь внезапное, окончательное решение никак не устраивало.

Вот почему Ливингстон отправился в новую экспедицию – в поиски новых истоков Нила, в путешествие, ставшее для него последним. Шел 1866 год.

В конце января, после плавания по Индийскому океану, длившегося почти месяц, Ливингстон прибыл из Бомбея на остров Занзибар. Он выполнял почетное поручение английского губернатора и должен был передать великолепный корабль, на котором он прибыл, в дар султану Занзибара. Само собой, Ливингстон рассчитывал на поддержку султана в предстоящем своем путешествии. В сопроводительном письме губернатора тоже говорилось об этом: «Ваше высочество уже знакомо с добрыми целями жизни и трудов доктора Ливингстона, и я уверен, что Ваше Высочество будет и дальше оказывать ему внимание и покровительство, которые Вы уже проявили в прошлом, и что Ваше Высочество даст указания о предоставлении доктору Ливингстону в Ваших владениях всяческой помощи…»

Выгрузив на берег материка припасы и снаряжение, Ливингстон принялся энергично готовиться к выступлению. Нужно было все хорошенько проверить, найти двадцать носильщиков, еще и еще раз продумать, где можно пополнить запасы продуктов.

В конце марта он оставляет на страницах дневника такую запись: «Как сильно даже физическое удовольствие, доставляемое путешествием по дикой неисследованной стране! Когда бодро шагаешь по местности, тысячи на две футов возвышающейся над уровнем моря, мускулатуре придается упругость, свежая здоровая кровь омывает мозг, мысль работает ясно, глаза становятся зоркими, шаг твердым и дневные физические усилия делают отдых по-настоящему приятным».

Трудности начались едва ли не с первых шагов. Сначала экспедиция ступила на равнину, напоминавшую выжженную солнцем пустыню. А под сухой коркой, тонкой и ломкой, лежал слой воды, и верблюды, несшие груз, волы и ослы стали проваливаться по самое брюхо.

Прошло всего несколько дней, и животные экспедиции подверглись новой опасности – их перекусали мухи цеце. Против укусов небольших насекомых противоядия не было, и животные через несколько недель почти неминуемо должны были погибнуть. Ливингстон, зная это, поспешил.

Потом началась лихорадка, свалившая с ног многих людей. Только стараниями доктора Ливингстона удалось их спасти. А вскоре отряд вошел в джунгли – такие густые, что не удалось сделать ни шагу без помощи топора, которым люди маконде пользовались с большой сноровкой.

Стволы стояли так тесно, что обойти их не представлялось возможным.

Как-то в конце июня доктор Ливингстон стол

кнулся с такой находкой, которая заставила его содрогнуться. На пустынной тропе, привязанная за шею к дереву, висела мертвая женщина. Местные жители объяснили, что у нее не оставалось сил поспевать за караваном работорговцев, и ее повесили, чтобы она не досталась другому владельцу.

Не раз еще встречались ему тела мертвых рабынь, брошенных там, где прошел невольничий караван.

Ливингстон достал свой дневник, раскрыл на странице, на которой стояла дата: 26 марта. Прочел: «Сейчас, накануне выступления в новое путешествие по Африке, я чувствую радостное возбуждение: когда путешествуешь со специальной целью улучшить положение негров, каждое твое действие облагораживается… Мы закладываем начало распространению среди них знаний о том народе, через посредство которого их страна станет со временем просвещенной и освободится от работорговли».

Отряд Ливингстона продолжал медленно продвигаться на запад, вверх по течению реки Рувумы, к ее верховьям, откуда доктор рассчитывал выйти к озеру Ньяса. Медленно, потому что все труднее и труднее становилось выменивать пищу у местных царьков. Сами они питались изысканной пищей, один вид которой вызывал у доктора отвращение: совершенно гнилое слоновье мясо, слизистые грибы, которые приходилось долго вываривать из-за яда, в них содержащегося, деликатесные лепешки из комаров кунгу, роящихся в несметных количествах. Только иногда, за непомерно высокую плату, удавалось достать немного бобов и зерна, пару птиц, служащих скорее приправой к несъедобному слоновьему мясу.

В довершение всяких лишений случилось несчастье, сыгравшее роковую роль в судьбе Ливингстона. Как-то, уже в конце января 1867 г., двое из нанятых носильщиков бежали, прихватив один из ящиков, показавшийся им наиболее ценным. Мало того, что эти двое служили переводчиками в той стране, где шла экспедиция, они лишили доктора самого ценного, чем он обладал, потому что в том ящике были все лекарства. Потеря двух ружей, патронташа, запаса пороха и муки, с которыми доктор рассчитывал продержаться до ближайшей деревни,это все еще ничего, но потеря лекарств грозила обернуться огромным несчастьем.

Ливингстон сначала предпринял поиски ящика, уверенный в том, что грабители, вскрыв его, немедленно бросят – зачем им порошки непонятного назначения. Но разве найдешь что-либо в густом лесу под непрерывным тропическим ливнем, смывающим любой оставленный след… Потом он даже стал убеждать себя, что, может, эта кража и к лучшему, поскольку вместе с лекарствами, предназначавшимися для племен, живущих на севере, исчезнет и подозрение и недоверчивость этих людей, больше всего на свете боящихся колдовства и волшебных явлений. Он это знал на собственном опыте.

Все-таки лекарства понадобились гораздо быстрее, чем он ожидал. Ливингстон чувствовал себя все хуже и хуже, быстро росла неодолимая слабость, изматывала мучительная головная боль и ноющие боли в суставах. Полный ассортимент симптомов ревматической лихорад

ки – болезни, которой он никогда на болел и которой теперь, без каких-либо средств борьбы с нею, боялся.

Но как только болезнь отступала, Ливингстон снова пускался в дорогу. Молва о белом человека, который стреляет только на охоте и умеет исцелять, далеко опережала его.

В середине июля 1868 года, проводя исследования к юго-западу от Танганьики, Ливингстон открыл большое озеро Бангвеоло и несущую свои воды на север реку Луалабу, пронизывающую череду округлых озер. Стоя на берегу Бангвеоло, Ливингстон, измученный лихорадкой, благодарил судьбу, давшую ему возможность дойти сюда и окинуть взглядом! озеро, которого ни один европеец прежде не видел.

Здесь Ливингстон задержался на несколько дней – проделал астрономические наблюдения, определил широту озера, его размеры. Записал в дневнике: «Думаю, что я значительно преуменьшаю размеры Бангвеоло, полагая его длину равной ста пятидесяти, а ширину восьмидесяти милям». Кроме того, он обследовал и всю прилегающую местность, истоки двух небольших рек, горный хребет, тянущийся с юго-востока на юго-запад. Он хотел было плотнее заняться и Луалабой, выяснить, в какую из великих рек несет она воды – в Нил или Конго, но слабость им овладела настолько, что пришлось отказаться от мысли о походе в неизведанный край.

Превозмогая растущую боль в груди, слабость, преодолеваемую с великим трудом, Ливингстон двигался на восток. Частый кашель с кровью, не прекращавшийся ни днем, ни –ночью, заставлял с тревогой думать о легких. А

он-то думал всегда, что именно легкие в его организме крепче всего… Слабость и бред стали его постоянными спутниками.

Подошел новый 1869 г., и первые два месяца Ливингстона несли на китанде – носилках, все это время служивших ему кроватью. Достигнув озера Танганьики, он отправляет письмо в селение Уджиджи, где уже побывал, с просьбой помочь в переправе. Только в Уджиджи он рассчитывал получить надлежащее питание и нужные лекарства.

Припасы, оставленные Ливингстоном в этом селении, были разграблены. Лекарства и часть консервированных продуктов, которые ожидались с побережья, вообще не :дошли и оказались в тринадцати днях пути от Уджиджи. Из запасов тканей, служивших для доктора средством существования, поскольку только в обмен на материю можно достать что-нибудь из съестного, украдено три четверти. Но и то, что осталось, поддержало его. Впервые после долгого перерыва с наслаждением пил он чай и кофе, из старой, четырехлетней давности муки испекли хлебпусть горьковат он, но все равно восхитителен!

Мягкое фланелевое белье, найденное среди оставленных вещей, спасало изъеденную язвами кожу, превосходный калькуттский чай тоже, казалось, обладал целебными свойствами. Кашель прекратился, и Ливингстон стал находить в себе силы для коротких, всего в полмили, прогулок, он быстро уставал, но дух становился бодрее.

Из Уджиджи была налажена кое-какая связь с побережьем Индийского океана – местные арабы иногда отправляли небольшие караваны со слоновой костью и с рабами в обмен на вся

кие нужные им товары. Ливингстон решил воспользоваться случаем, чтобы отправить несколько писем – он не без оснований подозревал, что в Англии о нем беспокоятся. Начался период дождей, выходить из дома было некуда, доктор, приводя в порядок свои дневники, уселся за письма.

А арабы, на которых он так надеялся, выдумывали всякие невероятные предлоги, чтобы отказаться от писем. Ливингстон понимал: боялись они, что из писем станет известно о краже, в которой они, несомненно, были замешаны. Боялись и разоблачения той роли, которую они играли в здешней работорговле, а отношение к ней доктора Ливингстона хорошо было известно.

В те дни Ливингстон записал в дневнике: «Уджиджи – притон самой худшей породы работорговцев. Работорговцы, каких я встречал в Урунгу и.Итаве, были просто джентльмены; работорговцы в Уджиджи, как и работорговцы из Килвы и португальцы, самые подлые из подлых. Их торговля не торговля, а система последовательных убийств; они отправляются в поход, чтобы грабить и похищать людей, каждая торговая экспедиция представляет собой просто набег».

Постепенно Ливингстон окреп и, не теряя времени, занялся продолжением обследования озера Танганьика в районе Уджиджи.

Собрался пойти на юг по озеру, но никак не удавалось найти нужные лодки, местный вождь не давал и людей, а если и давал, то лишь на короткую часть пути и за непомерно высокую плату. А Ливингстон уже ждать не может, он спешит – слишком долго его в цепях держала болезнь, ему не терпится поскорее попасть в

страну племен маньюэма. Но и северные земли привлекают не менее – ведь именно там скрывается решение загадки большого Нила, если, конечно, та река, которая, как он предполагает, является притоком Нила, а не Конго.

И все же 3 июля 1869 г. Ливингстон выступил в поход в страну маньюэма. К середине сентября он достиг большой излучины Луалабы, где река течет широко.

Люди племени маньюэма оказались гордыми, независимыми. Рабов у них не было, и они с презрением смотрели на тех, кто людьми торговал. Они с огромным интересом разглядывали белого человека, расспрашивали о той земле, в которой он живет,' задавали такие'вопросы, которые поневоле вызывали улыбку доктора: например, умирают ли люди в его стране и есть ли у них буанга – талисман против смерти. Маньюэма накормили гостя лакомым блюдом из поджаренных крылатых муравьев. Доктор нашел блюдо вполне приемлемым.

Красота страны маньюэма поразила его. Множество незнакомых плодов, невиданные птицы и такое количество обезьян, что кажется, будто весь этот рай создан специально для них.

Однако любопытство людей маньюэма порой было просто несносным. Ни минуты они не оставляли пришельцев в покое. Даже по ночам бдительные хозяева являлись в хижину, где спал Ливингстон, грубым ударом палки отворяли дверь и долго стояли молча в проеме. Люди не верили, что можно пройти так далеко в чужую страну только из желания увидеть ее, а когда доктор попытался объяснить, что он, как и другие купцы, пришел в страну маньюэма за слоновой кос

тью, ему опять не поверили, почли за уловку: слоновая кость здесь не ценилась.

А в соседней деревне жили иные люди – сердечные, добрые, совсем не похожие на тех, с которыми Ливингстон встречался за день до того. Не сразу нашел доктор отгадку: недоброжелательные маньюэма жили в деревне, где росли пальмы, а в деревнях, стоящих на открытых местах, обитали добрые люди. Пальмовое вино, как коварный волшебный напиток, преображал мирных, спокойных людей и делал их неузнаваемыми… Большинство из них никогда не видели белых, но из суеверия считали, что вместе с ними приходит несчастье.

И снова болезнь скрутила доктора. На этот раз появились симптомы холеры.

Но ничто – ни развивающаяся болезнь, ни грязное податливое месиво под ногами, ни потоки воды, низвергавшейся с неба, не могут остановить его. Упрямо, превозмогая препятствия, Ливингстон движется к цели. Луалаба увлекает его.

Только три человека идут теперь вместе с ним. Все остальные изменили ему. Ливингстон слаб, но трудности пути делит со своими помощниками. В один день – переправа за переправой – одолели четырнадцать рек. Шли по узким извилистым тропам, вьющимся по зарослям от деревни к деревне. А сил совсем не осталось. Он не мог уже без помощи перелезть через огромное дерево, упавшее поперек тропы, не мог перейти реку вброд, даже если вода доходила всего до груди.

Ноги, изъеденные язвами, отказались– служить… И теперь, когда до Луалабы – этой так

и нерешенной загадки – оставалось всего семь дней пути, Ливингстон вынужден был отступить. Больной, в непрестанных тяжелых раздумьях возвращался доктор в Уджиджи.

В те дни написал в дневнике: «Я немного благодарен старику Нилу за то, что он так спрятал свои истоки – все «теоретики-открыватели» остались ни с чем. Всем истинным исследователям я искренне сочувствую и лишь с сожалением должен неодобрительно говорить о мнениях, высказанных моими предшественниками».

Он сделал все, что мог и теперь возвращался.

Много позже, когда его самого уже не было, в записной книжке, исписанной рукой Ливингстона, нашли такие строки: «Переверните и увидите каплю утешения, обнаруженную, когда я болел в стране маньюэма разъедающими язвами на ногах, в августе 1870 года». И дальше на обороте: «Рассказ об экспедиции на Замбези и ее притоке и об открытии озер Ширва и Ньяса». Этот рассказ – вырезка из какой-то газетыбыл прислан Ливингстону из Англии вместе с чаем, он, не читая, припрятал, и вот теперь, находясь в бедственном положении, случайно нашел. Он читал совершенно больной, одинокий, в такой дали от дома, что и представить трудно, и испытывал странное чувство, позволяющее хотя бы на время позабыть о невзгодах…

«Немногие достижения в наши– дни произвели столь большое впечатление, как то, которое принадлежит бесстрашному исследователю и миссионеру, пересекшему без помощников Африканский континент в экваториальной области. Его непритязательная простота, гибкий ум, неукротимая смелость… образуют соединение

качеств, редко встречающееся в одном человеке. Все единодушны в том, что доктора Ливингстона нужно считать одним из самых выдающихся путешественников нашего и любого другого столетия».

Ливингстон не знал, что в то время, когда он читал эти строки, так его поддержавшие, в Англии уже два года его считали погибшим.

Вот тут и появился в поле зрения один человек, которому суждено было отправиться на поиски исчезнувшего Ливингстона, найти его и вместе с ним продолжить исследования.

Этого человека звали Генри Нортон Стэнли.

Имя Джона Роулендса вряд ли кому-нибудь что-то скажет. Имя Генри Мортона Стэнли, выдающегося исследователя Африки, известно всем. А между тем эти два имени принадлежат одному человеку. Человеку, который отправился на поиски исчезнувшего доктора Ливингстона, каким-то чудесным, непостижимым образом нашедшему его и совершившему впоследствии большие открытия. Как Роулендс стал Стэнлиотдельная история, которую мы пропустим.

По воле судьбы, Генри был репортером и много путешествовал. Стэнли захватило предложение, сделанное его издателем Беннетом. Конечно же, ему хотелось найти Ливингстона – живого или мертвого, но даже если бы поиски не увенчались успехом, открывалась возможность пройти неисследованную часть Африки и рассказать об этом в газете. Не всякий журналист устоял бы перед таким блестящим соблазном.

В январе 1871 года Стэнли был уже на «острове Занзибар, у восточного берега континента,

откуда, как он знал, начинал путь Ливингстон. Опросив многих арабских купцов, когда-то имевших дело с исчезнувшим доктором, Стэнли выяснил, что Ливингстон собирался к Танганьике и, что вполне возможно, если он жив, конечно, следы его можно найти в Уджиджи, на восточном берегу этого озера.

21 марта караван, собранный Стэнли, отправился в путь. Почти двести человек сопровождали его. Не будем вдаваться в подробности поисков. Важно одно – Ливингстон был найден, но состояние его было критическим.

После того, как первые волнения встречи улеглись и Стэнли почти уже смирился с той . скудностью, в которой он нашел Ливингстона, американец рассказал доктору, что во всем мире многие его считали погибшим. И добавил, что это Джеймс Гордон Беннет-младший выложил на экспедицию для поисков Ливингстона более четырех тысяч фунтов, если он жив, а если умер, то велел доставить его кости на родину. С появлением Стэнли для Ливингстона началась новая жизнь.

Прежде он ел от случая к случаю и то, что придется, теперь он смог питаться пищей, к которой привык, и через неделю почувствовал себя настолько окрепшим, что заявил Стэнли о своей готовности продолжить путешествие. Они решили пойти на север озера Танганьики, чтобы выяснить, соединяется ли оно с озером Бейкера – озером Альберта, как утверждали арабы. Сам Ливингстон не сомневался в том, что у Танганьики есть где-то сток, и, возможно, этот сток дает начало Белому Нилу.

Но путешествие это не получилось. Они обсле

довали несколько небольших рек, впадающих в Танганьику, прошли на пирогах по реке Лусизе и сделали предположение, что свои воды она несет в Луалабу. И все. У Стэнли началась жестокая лихорадка, и, несмотря на все усилия доктора, имевшего богатейший опыт, болезнь развивалась неудержимо. С ноября по февраль Стэнли трепали сильнейшие приступы и довели его до такого состояния, что ему пришлось отказаться от каких бы то ни было планов продолжить исследования. Они расстались 14 марта 1872 г. Больше им встретиться не суждено. Вместе со Стэнли Ливингстон отправляет свой дневник, запечатанный пятью печатями, на которых оттиснута американская золотая монета.

Ливингстону совсем немного осталось жить. Здоровье его столь сильно было подорвано, что доктор уже отказался от надежды на полное свое выздоровление. Он только стремился собраться с силами и довершить начатое.

Последние недели его несли на носилках, а в дневнике, который он старался вести несмотря ни на что, все чаще и чаще у него доставало сил только поставить дату…

На каменной плите, венчающей его могилу в Вестминстерском аббатстве, высечены слова: «Преданными руками по суше и по морю перенесенный покоится здесь Давид Ливингстон, друг человечества, родившийся 19 марта 1813 года в Блантайре, умерший 1 мая 1873 года в Илала, в деревне Читамбо.

В течение 30 лет его жизнь была посвящена неутомимым усилиям евангелизации туземных племен, исследованию неоткрытых земель, борьбе с гнусной работорговлей в Центральной Африке».

Ливингстона не стало. Но остался Стэнли, который его дело продолжил.

В конце 1874 г. Стэнли, основательно поддержанный американской «Нью-Йорк герольд» и английской «Дэйли телеграф», отправился в свое первое трансафриканское путешествие. Задачи, перед ним стоявшие, были значительны: он задался целью пройти по всему течению Конго и поставить последнюю точку в ответе на загадку об истоке Белого Нила. Он понимал, что если сумеет завершить дело, начатое Ливингстоном и его предшественниками, имя его навсегда войдет в историю открывателей Африки.

Экспедиция приняла небывалый размах. Стэнли купил разборное судно, для переноски которого требовались сотни носильщиков, и в ноябре, высадившись подле Занзибара на восточном берегу Африки, во главе огромного отряда более чем в триста солдат и носильщиков направился на северо-запад, к Виктории. Где-то там, у берегов этого озера, прятал Нил свою большую загадку…

Через три с лишним месяца пути Стэнли вышел на берег Виктории – величайшего озера Африки. Собрав судно, он обошел озеро, впервые исследовал его, описал и положил на карту его очертания. Он установил, что главным истоком Виктории является Кагера и что ее-то, видимо, и следует считать верховьем Нила. Чтобы увериться в этом, он внимательно осмотрел берега, ища другой исток великой реки, но ничего не нашел и лишь уверился в своем предположении.

Потом Стэнли двинулся на юг – к Танганьике, открыл по пути озеро Эдуарда, горный массив Рувензори, увенчанный покрывалом из вечных снегов, добрался до Танганьики, за семь

недель обошел это озеро по воде и нанес на карту точные его очертания. Отсюда он пошел на запад сначала по долине Луамы, впадающей в открытую Ливингстоном Луалабу, а потом через непроходимый тропический лес.

Он шел по Луалабе с каким-то особым чувством, предвещавшим некие события решающей важности. Он не представлял еще, к какой именно водной системе река относится, но надеялся, что в конечном счете она окажется главным истоком Нила, как, собственно, и предполагал Ливингстон. И тогда наконец с этим вопросом вопросов, мучившим столько поколений исследователей и стольким из них стоившим жизни, в том числе и самому Ливингстону, будет покончено. И сделает это он, Генри Нортон Стэнли.

А Луалаба, после того как текла прямо на север, вдруг круто повернула на запад. Сразу за экватором, после водопада, который с тех пор так и остался водопадом Стэнли. Неподалеку от тех мест она приняла в себя воды реки Итимбири и устремилась в сторону, противоположную той, где еще могли бы находиться истоки Белого Нила. Нет. Луалаба с Нилом не связана. Скорее всего Луалаба не что иное как Конго.

Стэнли понимал: такое открытие стоит не меньше открытия истоков великого Нила.

Однако это надо было еще доказать.

Купив у работорговца-араба восемнадцать больших лодок и силой захватив свежих носильщиков, Стэнли пустился вниз по Луалабе. Пройдя всю ее гигантскую дугу, с огромными трудностями обойдя по суше пороги, он привел наконец измученный, истощенный отряд в; устье Конго. Здесь великая река вливала мутные

воды в голубую лазурь океана. Трансафриканская экспедиция завершились. Это случилось 8 августа 1877 года, через 999 дней после того, как Стэнли вышел из Занзибара. И только 109 человек из 369 прошли весь путь до конца.

Заслуги Стэнли несомненны. Он пересек Африку в экваториальной полосе, почти не известной. Он обследовал два великих африканских озера – Викторию и Танганьику. Он прошел всю Конго, вторую по величине реку континента – от верховья Луалабы до ее устья в Атлантическом океане.

В последний раз он отправился в Африку в 1887 г., на этот раз его миссия носила военный характер. В самой южной, экваториальной провинции Судана, где правил английский губернатор Эмин-паша, прокатилась волна восстаний, и Стэнли во главе сильного отряда выступил паше на помощь. Этот журналист и исследователь с одинаковым мастерством владел и пером, и винтовкой. И то и другое было у него всегда под рукой. Поход был опасным и изнурительным. Они уже прошли устье Нгоклы – северного притока Конго, обогнули сушей водопады Панга, когда на них напали туземцы, вооруженные луками с отравленными стрелами. Даже слабого укола, легкой царапины было достаточно, чтобы раненый мог считать себя обреченным. И противоядия от этих стрел не было. Носильщики Стэнли, пока отряд продвигался в девственном лесу, исчезали, будто их поглощали плотоядные растения, и ноши их дополнительной тяжестью ложились на плечи других… Временами даже сам Стэнли, человек с железными нервами, приходил в отчаяние, видя, как тают силы отряда…

18 августа он написал в дневнике: «В течение 44 дней мы почти ежедневно шли по 8 часов в сутки, и если бы делали по 3 км в час, мы давно были бы на берегу озера; но пришлось каждый шаг прорубаться сквозь кусты, и вместо того, чтобы отдыхать теперь на берегах озера, мы едва прошли одну треть пути. Что делать? Предаваться отчаянию? – Тогда, значит, ложись и жди смерти, откажись от борьбы и оставь всякие мечты о будущем!

Наши раненые что-то долго не поправляются…»

20 августа: «Молодой Саади, раненный стрелой 14-го числа, впал в столбняк; судя по этому, яд, употребляемый дикарями, должен быть растительного происхождения. У Хальфана шея и позвоночный столб совсем не сгибаются».

21 августа: «Хальфан и Саади умерли после ужасной агонии… Саади был ранен в правое предплечье – самый пустячный укол, как бы от вязальной спицы; один из товарищей высосал ему рану, а я промыл ее теплой водой и забинтовал. Но на четвертый день с утра на него напал столбняк, и мы ничем не могли вывести его из этого ужасного состояния.

Еще несколько дней такой омерзительной жизни, ухаживания за больными, созерцания предсмертных мучений пораженных столбняком, прислушивания к их глухим стонам, общего отчаяния, голодовки, тревоги и необъяснимом отсутствии друзей и товарищей, предположений о возможной гибели трехсот человек, – я и сам не выдержу и свалюсь. Я сознавал, как отчаяние постепенно овладевало мною. Величайшей страстью моей жизни было, как мне кажется,

стремление к успеху в подобных предприятиях, а между тем вот уже несколько дней, как я сомневаюсь в возможности конечного успеха дела».

Тем не менее Стэнли свою миссию выполнил.

В конце ноября 1889 г. сильно поредевший отряд Стэнли, но вместе с освобожденным Эмином-пашой, вышел к Индийскому океану. В этот раз Стэнли пересек весь Африканский материк в обратном направлении – с запада на восток.

Стэнли уже давно знаменит. Его имя все чаще и чаще звучало в Америке и в странах Европы после того, как он отыскал пропавшего доктора Ливингстона. Теперь же, когда он сам стал самостоятельным исследователем, дважды пересек Африку в экваториальных широтах, обследовал два озера – Викторию и Танганьику, все главное течение Конго от верховий до устья, когда открыл реку Кагеру – важнейший исток Виктории, теперь он и сам стал в ряд выдающихся исследователей Африки. Рядом с доктором Ливингстоном, которого он всегда почитал и которого полюбил с того дня, как увидел его. А ведь, в сущности, Стэнли был почти полной противоположностью доктору Ливингстону…

Но границы бассейна Конго еще скрывались в непролазных дебрях лесов и в лабиринте непройденных гор. Найти эти границы должны были уже другие.

<p>ГЛАВА 16

РАЗГАДКА ТАЙН РЕКИ НИГЕР*

Пожалуй, еще с древних финикиян и карфагенян начинается история изучения северо-западной части Африки. Именно они первыми достигли устьев рек Сенегала и Гамбии. Однако известна была поначалу лишь береговая линия материка. О том, что лежало в глубине, существовали самые неправдоподобные вымыслы. Известно и то, что где-то там лежит большая река Нигер, но считалось, что она впадает… в Нил. Мнение это поддерживал, например, знаменитый римский ученый Плиний-младший, который обосновал свой вывод тем, что и в той и в другой реке были якобы одни и те же растения и животные.

А всерьез западные берега Африки стали изучать лишь в конце XV века. Именно тогда португалец Диегу Кан прошел вдоль значительной части западного африканского побережья и открыл устье реки Конго. Но внутренние области материка по-прежнему оставались почти неизвестными. Зато был полный простор для предположений, и согласно одному из них Нигер должен был течь на запад и разделяться на две реки: Сенегал и Гамбию. Английский исследователь майор Гаутон сделал попытку установить географическую истину, но пропал без вести где-то в африканских джунглях.

Почему, собственно, именно Нигер так привлекал внимание европейцев? Причина простаберега Африки уже были освоены ими, на побережье существовали колонии, но самые бога

* Настоящая и последующая главы публикуются по материалам книги Малова В.И. «Затерянные экспедиции». – М.: Просвещение, 1980. – 127 с.

тые африканские страны лежали в глубине материка. Оттуда к океанскому побережью шли караваны, несущие слоновую кость, страусовые перья, кожу, воск, золотой песок. На берегу происходил обмен с европейскими торговцами. Эти загадочные богатые страны лежали, как рассказывали владельцы караванов, на берегах большой реки. Рассказывали они и о том, что на ней стоял богатейший город Томбукту. Город, о котором среди европейцев уже начали ходить легенды.

В конце 60-х годов XVIII века для разгадки тайны Нигера много сделал шотландец Джеймс Брюс. Он предположил, что Нигер впадает в Атлантический океан. Но вместе с тем он утверждал, что река, беря начало где-то в центре Африки, течет на запад, чтобы потом – здесь Брюс повторял давнее неверное представлениеразделиться на две реки: Сенегал и Гамбию.

А как было на самом деле? Это и должен был выяснить Мунго Парк*: определить, где находятся истоки и устье этой легендарной реки, узнать направление ее течения и достичь города Томбукту.

Его первое путешествие в Африку началось 22 мая 1795 года. Торговый парусник, вышедший из Портсмута, достигнув северо-западных берегов Африки, вошел в устье Гамбии. Здесь уже некоторое время существовали английские поселения. От них-то и предстояло шотландскому врачу отправиться в неизведанную глубь страны. Ко

* Двадцатичетырехлетний шотландский хирург Мунго Парк, направленный в Африку самим председателем Лондонской ассоциации и участником походов Джеймса Кука сэром Джозефом Бэнксом. До этого Парк работал в Индии.

рабль, доставивший путешественника в Африку, бросил якорь в порту небольшого городка, где шотландец пересел на небольшое судно, которое стало подниматься вверх по течению Гамбии.

Экспедиция была совсем малочисленной. Как оказалось, сэр Джозеф Бэнкс, глава Ассоциации, человек очень богатый, в этот раз проявил скупость. Организация путешествия Манго Парка обошлась ему лишь в двести фунтов стерлингов. Для экспедиции были куплены два осла и лошадь. Только два человека сопровождали шотландца. Его старшим товарищем был американский негр; когда-то его продали в рабство и увезли в Америку, но он чудом спасся и теперь возвращался на родину.

12 февраля 1796 года маленький караван экспедиции Парка добрался-таки до столицы королевства Каарты Кеммы. Король Даизи Курраби принял путешественника сразу же; он сидел на земляном возвышении, покрытом шкурой леопарда.

У Мунго Парка уже был опыт общения с африканскими владыками: путешественник подробно рассказал о своих планах и выразил с помощью красочных, цветистых оборотов свой восторг тем, что случай позволил ему посетить такую великую державу, как Каарта. Как обычно, он закончил свой рассказ просьбой о помощи на дальнейшем пути. Донако Даизи Курраби, встав с леопардовой шкуры, отрицательно покачал головой.

Причиной отказа было однако совсем не то, что белый человек чем-то не понравился королю. Напротив, в Кемме ему все были искренне рйды, встретили его приветливо и радушно. А помочь

путешественнику король отказался потому, что опасался за его жизнь на дальнейшем пути: дело в том, что накануне приезда Парка в Кемму король получил своеобразную «дипломатическую ноту» от владыки соседнего королевства Бамбарры – чернокожий гонец из столицы Бамбарры привез железные сандалии. Согласно принятым здесь дипломатическим канонам, это обозначало не что иное, как объявление войны, а сами эти сандалии намекали королю, что скоро они понадобятся ему для того, чтобы спастись от непобедимых бамбаррских воинов.

А ведь «большая река» как раз и проходила через Бамбарру… Даизи Курраби счел путешественника своим почетным гостем и, значит, нес ответственность за его безопасность. Совет короля был таков: вернуться в Коссон и дождаться там окончания войны между Каартой и Бамбаррой. Затем, как только будет восстановлен мир, возвращаться в Кемму, и тогда Мунго Парку будет оказано полное содействие.

Несколько мгновений король и Мунго Парк пристально смотрели друг на друга, и в голове путешественника сразу пронеслось очень многое: король, без сомнения, искренен и выполнит свое обещание, но… Но в Коссоне тоже сейчас идет война, и к тому же приближается сезон дождей, который неминуемо задержит экспедицию надолго… а если пойти на север, через маврское королевство Людо-Мар, то можно проникнуть в воинственную Бамбарру не из Каарты, ее военного противника…

Он отправился в путь и вскоре был уже на территории Людо-Мар.

Значительную территорию Северо-Западной

Африки населяли мавры. Они были разделены на несколько государств, которыми управляли шейхи. Строгих границ между государствами не было. В основном мавры занимались скотоводством. Беспрестанные набеги на соседей позволяли им обзаводиться тканями, железом и хлебом. Это был храбрый, воинственный народ.

В европейцах, все дальше проникающих в Африку, мавры видели прежде всего врагов. Чувствовали – и не без оснований, конечно, что приход алчных, жестоких, не останавливающихся ни перед чем людей может грозить им многими бедами. Взамен они платили европейцам фанатичной ненавистью, и путешественник должен был быть готов ко всему. Опасность грозила не только ему самому – всем тем, кто сопровождал европейца, проникшего в земли мавров.

Парк впервые столкнулся с диким фанатизмом и ненавистью. Позже в своей книге он написал: «…свистали, ухали, плевали в лицо… сказав, что я христианин и что по одному сему предлогу все мои вещи принадлежат ученикам пророка». Шотландский путешественник был жестоко ограблен. Переводчик Парка Джонсон был настолько потрясен случившимся, что умолял его вернуться. Парк отпустил его, а сам отправился в путь вместе лишь с маленьким негритенком Дембой. По дороге их схватил конный отряд мавров. Чужеземца-шотландца повезли к шейху Людо-Мара Али.

Почти неделю ехал Мунго Парк по окраине Сахары, пока отряд мавров не привез его в королевскую «резиденцию». А сама «резиденция» представляла собой множество шатров, сделанных из грубошерстной ткани, основой которой была козья шерсть, а между шатрами пасся скот: козы, коровы, верблюды.

И здесь шотландца ожидал крайне нелюбезный прием: в густой толпе его бесцеремонно дергали за одежду, награждали тумаками, сбивали шляпу. С трудом Парк добрался до шатра шейха Али. Внутри его ожидал столь же плохой прием: приближенные шейха начали бесцеремонно рыться в его карманах, чуть ли не разорвали одежду, желая убедиться, что тело Парка везде такое же белое, как и лицо, и даже пересчитывали пальцы на его руках. Похоже, их удивляло то, что Парк такой же человек, как они, только не медно-коричневый, а белый. Ночью Парк спал на подстилке, брошенной прямо на песок, и до утра ему не давала покоя толпа разгневанных людей. Потом его поселили все-таки в отдельной хижине, но под строгой охраной. У хижины постоянно толпились мавры, выкрикивая угрозы.

Лишь один только друг появился у путешественника в «резиденции» шейха – десятилетний сын Али. Он-то и поведал белому чужестранцу, что у короля был специальный совет, где решалась его дальнейшая судьба. Предложения не были однообразными – убить пришельца, отрубить ему руки, выколоть глаза. Но его всетаки решили оставить живым и невредимым. А некоторое время спустя, когда начался сезон дождей, Мунго Парка свалила лихорадка. В промежутках между приступами болезни он нашел в себе силы учиться писать по-мавритански; говорить он начал еще раньше. Болезнь продолжалась долго, к тому же и самого пленника, и его верного слугу Дембу мавры все хуже и хуже кормили.

Наконец Али получил весть о том, что воинственный король все той же Бамбарры ведет свое войско к границам Людо-Мара. Не отличавшийся храбростью Али приказал свернуть лагерь и уходить на север. Когда караван достиг густого леса неподалеку от города Бубакер, Али решил сделать остановку.

Пожалуй, еще никогда за все время своих скитаний в Африке – им уже исполнилось полгода –шотландец не испытывал такой жары, как в мае 1796 года во время стоянки возле города Бубакер.

Здесь у него появилась возможность бежать, и, похитив коня, он скрылся в лесу.

Можно многое рассказать о том, что пережил Мунго Парк в следующие дни. Он страдал от жары и жажды, терял сознание от голода. 5 июня он добрался до крошечного африканского городка Сегу. По измученному виду белого человека, по его истрепанной одежде дружелюбные негры назвали его «самым бедным человеком на свете». Его щедро накормили, дали приют, рассказали о том, как надо добраться до «большой реки», а он решил дойти до нее вр что бы то ни стало.

Едва отдохнув, Мунго Парк снова отправился в путь. Теперь он был легок. В каждом селении Парка встречали радостно и приветливо. Это были земли королевства Бамбарры, чей монарх отличался такой воинственностью.

20 июля 1796 года ранним утром путешественник наконец увидел перед собой «большую реку».

Наверное, это были самые прекрасные мгновения во всей жизни шотландского врача и пу

тешественника, подобного ему не случалось испытывать ни раньше, ни потом.

Первое географическое открытие Мунго Парка было неожиданным – Нигер, как оказалось, нес свои воды не на запад, как предполагали, а на восток. А раз так, значит он не имел никакого отношения ни к Гамбии, ни к Сенегалу; раньше считалось, что он разделяется на эти две реки… Куда же в таком случае было направлено течение Нигера, и где кончалась великая река?

Воинственный и заносчивый король Бамбаррского королевства, у которого Мунго Парк хотел попросить оказать содействие на дальнейшем пути, отказал в аудиенции, однако прислал некоторое количество местных денег – просверленных и нанизанных на бечевку раковин, служивших монетой на всем протяжении Нигера – и приставил к Парку проводника.

Нигер оказался оживленной рекой, на его берегах стояло много негритянских городов.

Парка опять лихорадило, но несмотря на болезнь, он несколько дней плыл вниз по Нигеру на лодке, которую ему подарил африканец рыбак, и наносил на клочок бумаги, сверяясь с компасом, направление течения великой реки.

30 июля 1796 года шотландский путешественник отправился в обратный путь.

Восемь лет спустя Мунго Парк отправился во второе путешествие по Нигеру. Оно было совсем не похожим на первое.

Уже не двести фунтов было отпущено на экспедицию, а в двадцать раз больше. Уже не бедный хирург, никому не известный, отправлялся в путь, а путешественник, чью книгу о его

первой экспедиции читали не только в Англии, но и в других странах. (В 1806-1808 годах она вышла в двух частях и в Санкт-Петербурге под названием «Путешествие во внутренность Африки».) И уже не безоружный исследователь собирался вновь к Нигеру, а глава целого отряда, основной силой которого было тридцать пять солдат.

И Мунго Парк был теперь совсем иным: не двадцатичетырехлетний юноша, а умудренный жизненным опытом человек.

В состав второй экспедиции входили художник Скотт, врач Андерсон, четыре плотника и солдаты. Экспедиция была хорошо вооружена. В конце марта 1805 года экспедиция высадилась с английского судна на Зеленом Мысе. Здесь были построены лодки; на них Мунго Парк со своими спутниками вошел в устье Гамбии. Парк позаботился и о проводнике – для этого он пригласил добродушного африканцамандинга, довольно богатого торговца, которого европейцы называли Исааком.

Когда пришло время готовиться к сухопутному путешествию на восток, к Нигеру, Мунго Парк снарядил большой караван вьючных ослов. Однако снаряжение каравана заняло много времени, и к моменту выхода начался сезон дождей. Мунго Парк начал свою экспедицию в самое неудачное время.

Позже, когда в Англию были доставлены письма и дневники Парка, первые из них были бодрыми и полными оптимизма. Но уже из этих писем можно было понять, что в действительности путешествие проходило неблагополучно. У многих европейцев началась лихорадка.

Когда путешественники отдалились от Гамбии, они стали страдать от жажды. Вьючные животные падали. Потом экспедиция оказалась в землях, принадлежавших маврам, и здесь она была встречена крайне враждебно. Но в этот раз мавры имели дело уже не с одним человеком, а с хорошо вооруженным отрядом. Мунго Парк отдавал приказ стрелять, и между европейцами и маврами то и дело происходили вооруженные столкновения.

Но 18 августа 1805 года Мунго Парк снова увидел перед собой прозрачные воды Нигера, струящиеся в лучах африканского солнца.

Однако радость от новой встречи с «большой рекой» была, наверное, совсем не такой, какую он испытывал в прошлый раз. Тогда он был один – сейчас стоял во главе отряда и отвечал за многих людей. А из тех, кто отправился в путь вместе с ним, до Нигера дошли лишь шесть солдат и один плотник. Остальные погибли от лихорадки или в стычках с маврами. Болезнь не пощадила ни Скотта, ни Андерсона.

Еще один день экспедиция Парка шла берегом Нигера вниз по течению. Потом с помощью местного африканского вождя англичане принялись делать из большой туземной лодки «шхуну», укрепляя на ней мачты для парусов и наращивая борта.

Отряд измученных людей справился с этой работой лишь через несколько месяцев. Когда же пришло время поднимать паруса, в экспедиции было только пять человек: сам Манго Парк, четыре солдата. Их сопровождали еще трое африканцев – нанятых Парком слуг. И перед отплытием Манго Парк отправил с проводником к побережью все дневники, которые вел во время экспедиции, и письма.

Шхуна пошла вниз по течению, и с тех пор долгое время никто ничего о Манго Парке не слышал. Человек, первым из европейцев увидевший Нигер, пропал без вести, подобно многим своим предшественникам.

Лишь в 1808 году, обеспокоенный долгим отсутствием вестей от путешественника, губернатор Гамбии, только-только официально провозглашенной английской колонией, послал на поиски Манго Парка бывшего проводника экспедиции Исаака. После долгих поисков ему удалось найти некоего Амати Фатума – это был один из тех трех людей, что сопровождали Парка в его плавании по «большой реке». И по рассказу Фатума стало известно о том, что произошло с маленьким отрядом.

Уже с первых дней плавания Манго Парка, точно так же как и во время сухопутной экспедиции, стали преследовать несчастья. На территории воинственного Бамбаррского королевства шхуну осыпали копьями и стрелами с трех больших лодок. Когда солдаты отбили эту атаку, близ шхуны появились еще несколько лодок с десятком воинов. Но огнестрельное оружие помогло европейцам одержать победу в этом сражении. А когда шхуна пришла в деревню Кармасса, Парку стало известно, что его ждет еще одно нападение. Однако надеясь на силу оружия своего малочисленного отряда, он приказал плыть дальше. Амади Фатума он отпустил перед этим, и о том, что произошло дальше, Фатум узнал лишь несколько дней спустя.

Возле города Буса Нигер пересекали пороги, заставляя воду вскипать водоворотами и мчаться вперед с огромной скоростью. Когда шхуна проходила под скалой, нависающей над Нигером, ее забросали сверху камнями, на европейцев обрушился град стрел. Двое солдат погибли мгновенно. Сам Мунго Парк и другой солдат бросились в воду и оба исчезли в бурлящих водах. Последний оставшийся на шхуне солдат был захвачен в плен. А тело Мунго Парка напрасно искали потом в воде. «Большая река», к которой так стремился путешественник-шотландец, не отдала его.

Но он первым прошел там, где не случалось бывать никому из европейцев. Он установил географическую истину, первым проплыв почти по всему течению реки, о которой прежде строили лишь домыслы. Он проложил путь для многих других исследователей Африкидля англичанина А. Ленга, продолжавшего исследования Нигера, для его соотечественников У. Аудни, Д. Депхема и X. Клаппертона, впервые пересекших Центральную Сахару, для братьев Ричарда и Джона Лендеров, которые окончательно разрешили загадку Нигера и в 1833 году нанесли на карту его течение от истоков до устья. Он был примером и для более поздних исследователей Африканского материка, в том числе и для русских географов Е. П. Ковалевского, который одним из первых указал правильное географическое положение истоков Белого Нила, и В. В. Юнкера, изучавшего северо-восточную Африку.

И своей жизнью он доказал еще одну очень важную истину.

Один, не вооруженный ничем, он претерпел величайшие невзгоды, но добился своей цели.

<p>ГЛАВА 17

«ЗАТЕРЯННЫЙ МИР» ПОЛКОВНИКА ФОСЕТТА

Пожалуй, судьба исследователя, о котором пойдет речь, покажется самой загадочной, если сравнить с судьбой любого другого участника затерянных экспедиций. Уже более шестидесяти лет ищут хоть какие-либо сведения о постигшей его участи, и пока не найдено ничего. Впрочем, следы Перси Фосетта действительно найти очень трудно: ведь место его исследований – один из тех «затерянных миров», которыми так богата Южная Америка и о которых когда-то ходило столько легенд.

Цейлон (ныне – Шри-Ланка) – вот место первых путешествий молодого англичанина. Он приехал сюда в 1886 г., окончив до этого военное артиллерийское училище. Почти двадцать лет, которые Фосетт провел на Цейлоне, получив назначение в город Тринкомали, были тем временем, когда определялись его устремления, его цели, склонности. Он становился спортсменом, увлекшись парусным спортом до такой степени, что даже сам сконструировал две гоночные яхты и получил патент на открытый им новый принцип сооружения судов, известный под названием «ихтоидная кривая». Так он «стал еще и изобретателем.

Кроме того он серьезно изучает традиции и культуру народа Цейлона, его древние памятники и мечтает о дальних дорогах.

В 1906 г. ему представилась возможность резко изменить свою жизнь, чтобы добиться всего этого – новых ярких впечатлений, новых дорог, независимости. Пускай относительной, но все-таки независимости. Правительство Боливии попросило Королевское Географическое общество Великобритании прислать опытного топографа, чтобы установить точные границы на стыке трех стран – Боливии, Перу и Бразилии. Причина? Именно в этих местах росли каучуковые деревья, которые стали, особенно после открытия способа вулканизации каучука, настоящим богатством; надо было точно определить, какая часть этого богатства принадлежала Боливии, какая – Перу, какая – Бразилии.

Выбор пал на полковника Перси Фосетта.

В том районе, куда он направился, до тех пор не был почти никто из исследователей. Многое, например реки, было нанесено на карту лишь по догадке, практически очень мало было известно об индейских племенах, издавна обитавших здесь. Во время первой своей экспедиции» в 1906-1908 годах, Фосетт произвел топографическую съемку значительного района и наметил трассу железной дороги, которую предполагалось провести здесь между двумя поселками, а также он впервые исследовал и нанес на карту верхнюю часть реки Акри – реку Явериху, исследовал верховья другой реки – Абунан. Это были ценные, весомые географические результаты.

Вторая экспедиция Фосетта началась в 1908 г. Тогда он уточнил истинное местоположение Вер

ди, притока реки Гуапоре. Это было трудное путешествие: река оказалась крайне извилистой, путь вдоль нее занял больше времени, чем предполагалось, съестные припасы кончились…

Но не стоит, наверное, подробно рассказывать об этих и пяти последующих путешествиях Фосетта по Южной Америке. Они были похожи одно на другое. И хотя все они дали немалые географические результаты, сам Перси Фосетт назвал их подготовкой к самой главной экспедиции своей жизни, к путешествию на поиски древнейшей цивилизации Земли.

1925 год – вот год последнего путешествия Фосетта. А за все предыдущие, начиная с 1906 г., у него было достаточно времени для того, чтобы изучить Южную Америку настолько, чтобы считать ее почти своей родиной. И все больше и больше увлекаться легендами о затерянных где-то в бразильских джунглях древних городах.

Перси Фосетт безраздельно поверил в то, что где-то в глубине непроходимых лесов есть памятники цивилизации, существовавшей раньше, чем какая-либо другая, о которой никому ничего не было до этого известно.

«…В отдаленнейшие века коренное население Америки жило в стадии цивилизации, значительно отличавшейся от существующей ныне. Вследствие множества причин эта цивилизация выродилась и исчезла, и Бразилия является страной, где еще можно искать ее следы. Не исключено, что в наших пока что мало исследованных лесах могут существовать развалины древних городов».

Так написал некогда «один выдающийся бразильский ученый». Но кто именно? Почему-то Фосетт, приводя такое высказывание в своих записках, не называет его имени. В чем тут дело? Не в том ли, что путешественник-мечтатель, не всегда умея отличить правду от выдумки, слишком многое принимал на веру просто потому, что ему хотелось верить? Легенду, изобилующую самыми фантастическими сведениями, он считал вполне достоверным историческим свидетельством.

Впрочем, легенды и предания о древнейших городах на территории Бразилии, которые собрал Фосетт, могли бы тогда вскружить голову и человеку куда менее увлекающемуся. Это только сегодня, когда с карты Южной Америки стерты последние белые пятна, его стремление искать следы древнейшей цивилизации может показаться бесконечно наивным. Это только современные исследования доказали, что даже в самых «затерянных мирах» нет городов, которые можно было бы считать древнейшими на Земле. А тогда о «затерянных мирах» было известно так мало, что можно было поверить всему. Легенды же, собранные Фосеттом, разного рода свидетельства, казалось бы, подтверждали гипотезу, которая увела его в последнее путешествие. Вот, например, одно из свидетельств, которое Фосетт безоговорочно принял на веру…

Еще с XVI века португальцы, колонизировавшие Южную Америку, верили в то, что где-то в непроходимых джунглях, на северо-востоке территории современной Бразилии, находятся богатейшие серебряные рудники индейцев. На поиски их, движимые алчностью, не раз ухо

дили экспедиции конкистадоров. Большей частью они бесследно пропадали в лесах, а если и возвращались, то участники похода, оставшиеся в живых, еще долго вспоминали отравленные стрелы индейцев, подстерегавших пришельцев на глухих лесных тропах.

Об истории одной из таких экспедиций и рассказывалось в старинном документе, который Перси Фосетт обнаружил в Рио-де-Жанейро,долгое время он пролежал на полках какого-то архива. Неразборчивая рукопись на португальском языке оказалась порванной во многих местах, записи на некоторых страницах были сделаны столь небрежно, что их совершенно нельзя было понять, даже имен большинства участников похода не сохранилось, но и то, что уцелело, давало все-таки возможность получить представление о том, как проходило это одно из путешествий в поисках серебряных рудников, относящееся к 1743 г.

Целых десять лет продолжались скитания этого отряда в дебрях дикой страны. Пришло время, и португальцы решили возвращаться назад к прибрежным селениям, где жили их соотечественники.

Через пятьдесят миль они вышли к большому водопаду и здесь, в скалах, нашли следы горных разработок. Везде были разбросаны куски богатой серебром руды. Может быть, это и были те самые легендарные серебряные рудники, которые до того искали в течение десятилетий?

Португальцы пошли дальше, запоминая все ориентиры мест, чтобы потом не сбиться с пути, и наконец, завершив десятилетние скитания, вновь вернулись к освоенным местам. Едва

только придя в себя после бесконечных, изнуряющих душу и тело скитаний, один из участников похода написал о найденном городе обстоятельный отчет – эту-то рукопись и нашел века спустя Фосетт – и послал его вице-королю дону Луис-Перегрину-де-Карвахо-Менезес-де Атаиде. Но вице-король, наместник португальской колонии, не стал предпринимать новой экспедиции в затерянный город. Во всяком случае, ничего об этом не известно, и старинный документ долгие десятилетия пролежал на полках архива.

Фосетт поверил ему безоговорочно, а насколько он достоверен на самом деле? Ведь даже и в кратком пересказе рукописи можно найти немало противоречий, которые заставляют усомниться в правдивости автора. Вот, например, хотя бы такое: если центр города оказался наиболее пострадавшим от землетрясений, каким же образом могла сохраниться целой и невредимой высокая колонна на площади, а ведь автор утверждает, что вдобавок на ней стояла еще статуя юноши?.. Скорее всего в основе рукописи, найденной Фосеттом, лежала лишь одна из легенд, которые щедро создавали сами же европейские пришельцы, так страстно желавшие, чтобы где-то в бразильских джунглях действительно были древние города с погребенными в них несметными сокровищами. И нельзя сказать, чтобы эти легенды создавались совершенно на пустом месте, в основе их лежали какие-то реальные сведения о городах древних инков. Одним из таких городов был, например, Мачу-Пикчу. Но сведения достоверные – они были, несомненно, и в рукописи, найденной Фосеттом, – переплетались в этих легендах с самыми невероятными фантастическими

подробностями. Главной же подробностью неизменно оставалась одна – золото, несметное, невиданное количество золота. Потом, с течением времени, этим легендарным городам на территории Бразилии стали приписывать и небывалую древность – древнейшие города древнейшей на Земле цивилизации…

Вот что написал Фосетт однажды: «Я ставил своей целью поиски культуры более ранней, чем культура инков, и мне казалось, что ее следы надо искать где-то дальше йа востоке, в еще не исследованных диких местностях… Я решил… попытаться пролить свет на мрак, окутывающий историю этого континента. Я был уверен, что именно здесь скрыты великие секреты прошлого, все еще хранимые в нашем сегодняшнем мире…»

Он собрал схожие легенды о некоторых других затерянных в бразильских джунглях древнейших городах.

К 1925 году полковник Перси Фосетт был уже не молод. Казалось бы, самое время подумать об отдыхе, доме. Но так уж устроен человек, и в особенности такой непоседливый человек, каким был мечтатель Фосетт.

За время, что Фосетт прожил в Англии, дома, вернувшись из седьмого путешествия по Южной Америке, жажда новой дороги, нового путешествия все сильнее охватывала его. Но, должно быть, старея, мечтатель теперь и во время путешествия не хотел порывать полностью с родным домом –^ спутником для восьмого похода он избрал своего старшего сына Джека. Был ли он таким же мечтателем, как сам отец? Неизвестно, но, во всяком случае, Перси

Фосетту удалось увлечь его своей бесконечной верой в древнейшую цивилизацию Земли. А лучшего спутника для путешествия он, пожалуй, не мог бы и желать. «Все, кто пошел бы со мной, должны были бы обладать отличной тренировкой, а таких найдется из тысячи один, не больше», – написал отец. Но именно этим «одним из тысячи» как раз и был его сын.

Крепкий, тренированный молодой человекему едва перевалило за двадцать, для которого физическая форма была превыше всего, отличный спортсмен. К тому же наделенный разносторонними способностями, что подтвердилось и во время подготовки к экспедиции. Джек легко освоил португальский язык, которому учил его отец, и столь же легко научился владеть инструментами для топографической съемки. Вдобавок, он имел недюжинные способности художника, и перед началом экспедиции усердно тренировал руку. А в довершение всего ему не составило никакого труда привыкнуть к вегетарианской пище – зная, что на трудном пути придется, может быть, голодать, Перси Фосетт стал приучать к этому своего сына заранее.

А третьим участником экспедиции – по плану полковника экспедиция была малочисленной – стал школьный товарищ Джека Фосетта – Рэли Раймел.

Накануне восьмого путешествия Фосетта в Южную Америку остро встала проблема денег. Прежде, когда он вел чисто географические исследования, их финансировали государственные учреждения, теперь же приходилось рассчитывать на себя. Но Фосетт – все-таки его имя было достаточно известно к 1925 году – сумел

заинтересовать идеей своей новой экспедиции различные научные общества, а кроме того, продал право публикации всех посылаемых им известий Североамериканскому газетному объединению. Теперь он был не только исследователем, но и специальным корреспондентом ряда американских газет, который должен был посылать корреспонденции о своей собственной экспедиции. Можно было отправляться в неизведанное.

Впрочем, сначала путь проходил по хорошо изученным, освоенным местам. Лишь после города Куяба экспедиция должна была попасть в «затерянный мир».

Осталось немало свидетельств о том, как проходило начало восьмого путешествия Фосетта, – многие подробности сохранили письма, адресованные Брайну Фосетту, младшему сыну или жене Перси Фосетта. Их писали и сам полковник, и Джек. Стоит привести некоторые из них, чтобы живо представить, что чувствовали путешественники в эти первые дни.

Джек Фосетт 5 марта 1925 года написал из Куябы: «Вчера мы с Рэли опробовали винтовки. Они бьют очень точно, но производят страшный шум…

Говорят, что покинув Куябу, мы войдем в местность, покрытую кустарником, и через день достигнем плато. Потом пойдет низкорослый кустарник и трава – и так всю дорогу, до поста Бакаири. Через два дня пути от поста нам попадется первая дичь».

14 апреля полковник Фосетт не скрывает своей радости: «После обычных задержек, свойственных этой стране, мы наконец готовы от правиться через несколько дней. Мы выходим, глубоко веря в успех…»

Чувствуем себя прекрасно. С нами идут две собаки, две лошади и восемь мулов. Наняты помощники…

До нашего приезда тут стояла чудовищная жара и шли дожди, но теперь становится прохладнее – близится сухой сезон.

…Не так давно, когда я впервые привлек внимание к Мату-Гросу своей деятельностью, образованному бразильцу совместно с армейским офицером было поручено нанести на карту одну из рек. Работавшие у них индейцы рассказывали, что на севере существует какой-то город, и вызвались провести их туда, если они не боятся встречи с ужасными дикарями. Город, как рассказали индейцы, состоит из низких каменных зданий и имеет много улиц, пересекающихся под прямым углом; там будто бы есть даже несколько крупных зданий и огромный храм, в котором находится большой диск, высеченный из горного хрусталя.

На реке, которая протекает через лес, расположенный у самого города, есть большой водопад, и грохот его разносится на много лиг вокруг; ниже водопада река расширяется и образует огромное озеро, воды которого стекают неизвестно куда. Среди спокойных вод ниже водопада видна фигура человека, высеченная из белого камня (может быть, кварца или горного хрусталя), которая ходит взад-вперед под напором течения.

Это похоже на город 1753 года (т.е. на город, о котором шла речь в старинной португальской рукописи, найденной Фосеттом), но

место, указываемое индейцами, совершенно не совпадает с моими расчетами…»

17 мая 1925 года Джек Фосетт написал: «Сегодня мы сфотографировали несколько индейцев племени механаку, разумеется, снимки будут отосланы Североамериканскому газетному объединению. На одном из них четверо индейцев стоят с луками и стрелами у небольшого ручья, протекающего недалеко от джунглей. Я стою вместе с ними, чтобы показать разницу в росте. Они едва доходят до моего плеча. На другой фотографии индейцы нацеливают стрелы на рыбу в реке. Луки здесь больше, чем те, что были у нас дома в Ситоне, и имеют длину свыше семи футов, стрелы – шесть футов; но этот народ не отличается особой силой – я легко натягиваю тетиву вровень со своим ухом».

20 мая 1925 года Перси Фосетт рассказывает в письме о первых трудностях, что подстерегали экспедицию: «Мы добрались сюда (до поста Бакаири) после нескольких необычных перипетий, которые дали Джеку и Рэли отличное представление о радостях путешествия… Мы трижды сбивались с пути, имели бесконечные хлопоты с мулами, которые падали в жидкую грязь на дне протоков, и были отданы на съедение клещам. Как-то раз я далеко оторвался от своих и потерял их. Когда я повернул назад, чтобы их найти, меня застала ночь, и я был вынужден лечь спать под открытым небом, использовав седло вместо подушки; меня тотчас же обсыпали мельчайшие клещи…

Джеку путешествие идет впрок. Беспокоюсь за Рэли – выдержит ли он наиболее трудную часть путешествия. Пока мы шли по тропе, одна нога у него от укусов клещей вся опухла и изъязвилась…»

Наконец, 29 мая 1925 года Перси Фосетт отправляет вместе с одним из индейцев, возвращающимся в цивилизованные места, еще одно письмо: «Писать очень трудно из-за мириадов мух, которые не дают покоя с утра до вечера, а иногда и всю ночь. Особенно одолевают самые крошечные из них, меньше булавочной головки, почти невидимые, но кусающиеся, как комары. Их тучи почти не редеют. Мучения усугубляют миллионы пчел и тьма других насекомых. Жалящие чудовища облепляют руки и сводят с ума. Даже накомарники не помогают. Что касается противомоскитных сеток, эта чума свободно пролетает сквозь них!

Через несколько дней мы рассчитываем выйти из этого района, а пока расположились лагерем на день-другой, чтобы подготовить возвращение индейцам, которым больше невмоготу и не терпится выступить в обратный путь. Я на них не в обиде. Мы идем дальше с восемью животными – три мула под седлами, четыре вьючных и один вожак, заставляющий остальных держаться вместе. Джек в полном порядке, с каждым днем он крепнет, хотя и страдает от насекомых. Сам я весь искусан клещами и этими проклятыми пиум, как называются самые мелкие из мушек. Рэли внушает мне тревогу. Одна нога у него все еще забинтована, но он и слышать не хочет о том, чтобы вернуться назад. Пока у нас достаточно пищи и нет необходимости идти пешком, но как долго это будет продолжаться – не знаю. Может случиться так, что животным нечего будет есть. Едва ли я выдержу путешествие лучше,

чем Джек и Рэли, но я должен выдержать. Годы берут свое, несмотря на все воодушевление.

Сейчас мы находимся в Лагере мертвой лошади, в пункте с координатами 1Г43' южной широты и 54°35' западной долготы, где в 1920 году у меня пала лошадь. Теперь от нее остались лишь белые кости. Здесь можно искупаться, только насекомые заставляют проделывать это с величайшей поспешностью. Несмотря ни на что, сейчас прекрасное время года. По ночам очень холодно, по утрам свежо; насекомые и жара начинают наседать с полудня, и с этого момента до шести часов вечера мы терпим настоящее бедствие.

…Нечего опасаться неудачи…»

И это письмо, полное оптимизма, несмотря на все описываемые невзгоды, оказалось последней вестью о восьмом путешествии мечтателя Перси Фосетта. Вместе со своими молодыми спутниками полковник Фосетт бесследно затерялся в непроходимых бразильских джунглях.

Ни одна из многочисленных экспедиций, правительственных или же снаряженных на свой страх и риск, не смогла добавить к этой истории ни одного достоверного факта. И по сей день в глухих бразильских лесах не найдено хоть какого-нибудь следа путешественника и мечтателя Перси Фосетта.

Время от времени, правда, появлялись сенсационные слухи о том, что кому-то случалось видеть самого Фосетта или его спутников в какой-либо глухой индейской деревушке, всплывали на свет и записанные кем-нибудь рассказы самого Фосетта о том, что помешало ему про

должить путешествие – чаще всего пленение индейскими племенами. Увы, проверка таких слухов каждый раз устанавливала, что они не имеют под собой достоверных источников.

Сам он накануне своего последнего путешествия говорил: «Если нам не удастся вернуться, я не хочу, чтобы из-за нас рисковали спасательные партии. Это слишком опасно. Если при всей своей опытности мы ничего не добьемся, едва ли другим посчастливится больше нас. Вот одна из причин, почему я не указываю точно, куда мы идем.

Пробьемся ли мы, возвратимся ли назад или ляжем там костьми, несомненно одно: ключ к древней тайне Южной Америки и, возможно, доисторического мира будет найден тогда, когда эти старые города будут разысканы и открыты для научного исследования. Что эти города существуют – я знаю…»

<p>ГЛАВА 18

ВЕЛИКИЙ ОХОТНИК ЗА РАСТЕНИЯМИ

В поисках полезных растений, которые можно было бы переселить на наши земли, он путешествовал по всему земному шару. Однажды

' Глава публикуется по материалам книги: Малое В.И. Затерянные экспедиции. – М.: Просвещение, 1980. – 127 с.

академик Прянишников приблизительно так выразился о нем: «Он гений и мы не осознаем этого только потому, что он наш современник». В биологии его считали своим Менделеевым. Он мог изъясняться на 22 языках и диалектах. Старейшина отечественных географов, многолетний бессменный президент Географического общества, Ю. М. Шокальский так отозвался о нем, о своем преемнике:

«Академик, путешественник, где он только не успел побывать: и на Памире, и в Эфиопии, и в Центральной Азии, и в Японии, о Европе я уже не говорю. Вот теперь он в Америке. Заграница его тоже хорошо знает, а это тоже важно. А главное, самое главное, я ему верю. Это человек дела и долга».

Это было в 1931 году в Советской России. Речь шла об академике Николае Ивановиче Вавилове. Действительно, прав был Прянишников, гений Вавилова можно будет сполна оценить лишь через многие десятилетия. Широта научных интересов Николая Ивановича Вавилова была поистине поразительна: крупный генетик, селекционер-теоретик, агроном, ботаник-растениевод, путешественник. Сегодня же можно сказать: Вавилов – самый выдающийся путешественник-охотник за растениями на протяжении всей истории человечества. Только в 1926 году он успел побывать и изучить растения в Сирии, Палестине, Алжире, Тунисе, Марокко, Египте, Франции, Италии, Греции, на Кипре, Сицилии и Сардинии.

Зачем и для чего надо собирать бесчисленные гербарии и сотни тысяч пакетов с семенами растений и злаков?

В начале прошлого века Александр Гумбольдт не без горечи говорил, что место происхождения тех растений, которые сопровождают человечество с его раннего детства, покрыто таким же мраком, как и родина большинства домашних животных. «Мы не знаем родины хлебных злаков – пшеницы, ячменя, овса, ржи…», – отмечал ученый.

Полвека спустя швейцарец Декандоль выдвинул казавшееся весьма разумным предположение: у всех культурных растений должны быть дикие предки. Значит, надо хорошенько поискать их. Места находок сохранившихся «дикарей» и определяют прародину пшеницы, овса, кукурузы.

Привлекательная простотой, гипотеза эта, однако, не получила крепких подпорок опыта: родословное дерево некоторых наших кормильцев осталось без корней, поиски их диких предков оказались безуспешными.

А без правильного ответа на вопрос о происхождении культурных растений трудно было успешно решать многие важные практические задачи. Одной из них была так называемая интродукция – выращивание на полях какойлибо страны или области растений из других мест.

Охоту за растениями для этой цели давно вели американцы. Новый свет при этом заимствовал весьма многое в России.

«Богатство полей Канады и Соединенных Штатов в значительной мере обязано хлебным злакам нашей страны», – говорил Вавилов.

Ему приходилось бывать в Вашингтоне, в главном центре агрономической разведки, которой руководил департамент земледелия. Там еще хорошо помнили Марка Карльтона и его русские находки.

Карльтон жил в штате Канзас. Он заметил, что твердые сорта пшеницы, семена которых привезли в Америку переселенцы-сектанты, бежавшие от преследования царских властей, куда лучше местных переносят капризный климат. Тогда Карльтон сам поехал в Россию, долго колесил по засушливым местам нашей страны и отовсюду отправлял посылки в Америку. Особенно много было в них «кубанки» и «Харьковской красной пшеницы». У киргизских юрт в Тургайской степи американец покупал зерно, которое, по его выражению, могло бы прорасти и дать урожай хоть в пекле ада.

Вернувшись в Соединенные Штаты, Карльтон принялся распространять новые сорта. Его крупную фигуру в привезенной из России войлочной мужицкой шляпе видели на тысячах ферм в засушливых степях.

Вскоре Карльтону не было нужды убеждать кого-либо, кроме чиновников из департамента земледелия. Русские твердые сорта пшеницы сами постояли за себя. В 1919 г. потомки выходцев с полей России заняли треть всех посевов пшеницы в стране.

Когда Вавилов был в Соединенных Штатах, Марк Карльтон, забытый всеми, уволенный из департамецта земледелия, доживал последние горькие дни в одном из маленьких городков Перу.

Кроме Карльтона, по земному шару путешествовало много других американцев – охотников за растениями. Они занимались сбором семян в долинах Янцзы и Лены, доходили до сибирской тундры и азиатских пустынь.

Но исследованиям американцев недоставало направляющей, главенствующей идеи.

Вавилов стремился установить первичные области распространения культурных растений. Он считал весьма важным найти такие очаги, где они на заре земледелия были введены в культуру из местной флоры или занесенных из других стран видов и форм.

Он считал, что для возникновения крупного очага изначальное богатство местной флоры должно сочетаться с развитием в этом месте древней цивилизации. Другими словами, там должны быть исходный растительный материал и прилежные человеческие руки.

Но всегда ли совпадают эти условия? Нет. Например, древняя земледельческая культура Египта не смогла бы развиться, если бы ее основой были лишь растения песчаных отмелей или болот, появляющихся после разлива Нила. Еще в доисторические времена в Египет были завезены растения с соседних территорий, входящих, по определению Вавилова, в более обширные Средиземноморский и Переднеазиатский очаги.

В Ленинграде, в возглавляемом Вавиловым Всесоюзном институте растениеводства, были созданы огромные коллекции культурных растений мира, поистине золотые россыпи для селекционеров. Эти коллекции непрерывно пополняли экспедиции, снаряжаемые с точно разработанной целью.

Из хроники блокадной зимы в стенах Всесоюзного института растениеводства:

«От голода умер хранитель риса Дмитрий Сергеевич Иванов. В его рабочем кабинете остались тысячи пакетиков с рисом.

За своим письменным столом умер хранитель арахиса и масличных культур Александр Гаврилович Щукин. Разжали мертвые пальцы – на стол выпал пакет с миндалем. Щукин готовил дублет коллекции, надеясь самолетом переправить его из Ленинграда на Большую землю.

Умерла от голода хранительница овса Лидия Михайловна Родина».

Люди не просто охраняли коллекцию. Они должны были поддерживать ее в «рабочем состоянии». Боясь, что мороз повредит некоторые образцы, жгли в печах столы и стулья. Спасая уникальную коллекцию картофеля, высаживали по весне клубни на «ничейной земле», простреливаемой фашистами. Воевали с крысами. Из воспоминаний доктора сельскохозяйственных наук Вадима Степановича Лехновича:

«На здание института началось нашествие крыс. Голодные грызуны ухитрялись сбрасывать с полок коробки с семенами. Ударяясь о пол, те раскрывались, и крысы набрасывались на драгоценное зерно. Пришлось принимать экстренные меры. Обессилевшие от голода люди снимали с высоких стеллажей коробки – жесть обжигала холодом, к ней нельзя было прикоснуться, перевязывали шпагатом, соединяли по девять штук (такая тяжесть крысам уже не под силу) и снова ставили по местам. Так было спасено 120 тысяч коробок».

Коллекция Всесоюзного института растениеводства была известна всему миру. Когда кончилась война, о ней вспомнили в Европе и Америке. Вспомнили, как еще об одной невосполнимой потере. Судьба сокровищ, собранных Вавиловым и его сотрудниками, не вызывала сомнений.

«…Обезумевшие от голода ленинградцы съели знаменитую коллекцию», – писал английский профессор Дарлингтон.

По его представлению, могло быть только так. Он просто счел излишним наводить какиелибо справки.

Теперь возьмем книгу Н. И. Вавилова «Пять континентов» и почитаем отрывки из главы о его путешествии по Японии. Поверьте, что и сегодня, несмотря на наши обширные знания об этой стране, описания Вавилова читаются как свежая «ботаническая» информация. Итак:

«После путешествия в Западный Китай, в ноябре 1929 г., мы направились в Японию…

Самое поразительное в Токио, как и во всякой стране, – это бесконечное разнообразие растительных форм, служащих для тех или других целей. С изумлением видит европейский посетитель множество видов и родов растений, которых он не встречал никогда в жизни, которых нет и в ЮгоЗападной Азии. Перед нами самые многочисленные виды бамбука, съедобного в разных формах, китайский ямс, огромное разнообразие редьки, репы, корнеплодов, горчицы, японский съедобный лопух, водяной каштан, лотос, стрелолист, водяной орех, съедобные луковицы лилий. Самые причудливые и разнообразные формы капусты, представленной множеством видов, оригинальные овощи, такие как «удо», ревень, китайский многолетний лук, цзю-цзай, стеблевой салат «уйсун», оригинальные мелкие баклажаны, крупные огурцы, съедобная люфа, съедобные хризантемы «шисо», клубеньковая спаржа и другие.

Плодовые Японии представлены необычайными формами. Например, китайская груша, по

крытая характерными чечевичками. Она разной величины, почти округлой формы и отличается от европейской груши более водянистой консистенцией. Во всяком случае, это совершенно особый вид, обособленный от европейской груши. Затем идут японская и китайская слива, китайская вишня, китайская айва, особые орехи, восточно-азиатские каштаны, множество эндемичных цитрусовых, в том числе канканы, а также японская хурма, локва.

Наряду с этим на базаре всевозможные виды рыб разных цветов, множество моллюсков, асцидий, трепангов. Ясно, что здесь мы среди новой флоры и фауны, в особом мире, значительно отличающемся от мира Юго-Западной Азии. Японец любит разнообразие…

В любой гостинице, в какой бы глубокой провинции ни остановился путешественник, он видит необычайную чистоту и опрятность, множество красивых своеобразных вещей, обязательно садик с карликовыми деревьями, с причудливыми пнями…

Переправившись на пароходе на остров Хоккайдо, мы едем на север по железной дороге, а затем на автомобиле в город Саппоро…

По свидетельству профессоров Саппоро, рис возделывается и на Южном Сахалине, доходя почти до 50-60°. Это самые скоро созревающие формы риса. Во что бы то ни стало надо их получить для наших северных районов рисовой культуры. Но, в отличие от американцев и европейцев, японцы проявляют большую скупость. Фактически мы получаем отказ. Указывают на необходимость получения специального разрешения от правительства. Словом, начина

ется обычная история – известная дипломатическая волынка. Впоследствии мы получили необходимый сахалинский рис в большом количестве на имперской японской выставке в Корее, где были представлены все части страны.

Рис Японии представлен преимущественно бело-цветковыми формами. Как показали дальнейшие исследования, здесь можно видеть целую гамму переходов риса от поздних до скороспелых сортов, продвигающихся до самого крайнего севера Японии.

На острове Хоккайдо возделывается хмель. На базарах продают множество плодов актинидии, напоминающей по вкусу крыжовник. Мы не встречали ее здесь в культуре. По-видимому, она распространена только в диком виде…

Своеобразные условия японского климата и интенсивность японской селекции привели к тому, что и завезенные сюда из Юго-Восточной Азии, Индии и даже Америки виды культурных растений приобрели большие изменения. Мускусная тыква, несомненно завезенная сюда из Америки, сделалась мелкой, скороспелой, покрытой характерными бородавками. Баклажан, по-видимому за'везенный из Юго-Западной Индии, отличается исключительной мелкоплодностью. Трудно перечислить всевозможные пряные и лекарственные растения.

Направляемся в Сидзуоку, главный чайный район Японии. Это лесной район. Хвойные леса из криптомерии, всхолмленная местность, красноземы. На хорошо разделанных участках бесконечно тянутся шаровидные, тщательно подстриженные чайные кусты. Сбор чая производится при помощи особых ножниц…

Путешествуя около Киото, изучая земледелие, мы могли наблюдать своеобразную культуру стрелолиста, возделываемого ради поражаемых головней корневищ. Сами по себе непораженные стебли мало съедобны. При поражении они становятся более сочными, приобретают особый вкус и являются одним из обычных видов питания как китайского, так и японского населения.

Одной из задач нашего путешествия было обязательно видеть остров Сахурадзима – родину сахурадзимской редьки – этого шедевра мировой селекции…

Нельзя было лучше выбрать время. Начиналась копка редьки, и мы увидели необычайную картину. Лучшие хэкземпляры сахурадзимской редьки достигали пуда* и более весом. На тачках, при помощи которых убирали урожай, умещалось по два, по три экземпляра редьки. Издали можно было принять эти овощи за крупных поросят. Потом в Сеуле, Корее, на выставке мы видели редьку, достигшую 2 м длины, выросшую на легких прибрежных почвах. Мы исходили остров, десятки деревень, пытаясь понять, каким образом возникло такое чудо. По-видимому, все дело в плодородных базальтовых рыхлых почвах, большом уходе и в упорной селекции…

Так же как и китайский очаг земледелия, Япония характеризуется большим числом растений, включая как представителей умеренной субтропической, так отчасти на юге и тропической зоны. Растительная, как и животная пища японца и китайца, особенно последнего, чрезвычайно разнообразна по своему составу: побеги * 1 пуд = 16 кг.

различных бамбуков, множество культивируемых водяных растений, включительно до злака, возделываемого ради поражаемого головней листового влагалища, съедобный лопух, оригинальные виды капусты, редьки, множество блюд из сои, заменяющих мясо, до сыра «тофу» включительно, масса плодов во всех видах приготовления. Таков обычный состав растительной пищи китайцев и японцев.

По богатству эндемических видов культурных растений Япония и Китай выделяются среди других древних земледельческих очагов мира. Причем эти виды, как правило, представлены огромным числом разновидностей. Разнообразие сои, фасоли «адзуки», хурмы, цитрусовых буквально определяется тысячами легко различимых форм. Если учесть, кроме культурных растений, огромное число используемых в Китае диких растений, можно до известной степени понять, как могут здесь существовать сотни миллионов населения».

Почти как и все истории о великих путешественниках, история о великом охотнике за растениями имеет трагический конец. Во время научной экспедиции по Западной Украине б августа 1940 г. «враг народа» Н. И. Вавилов был арестован. Все-таки как несправедлива судьба к людям такой величины! Или это их неизбежный удел? 26 января 1943 г. Николай Иванович скончался. О том, как ему в этом помогли, остается только догадываться.

<p>ГЛАВА 19

ЮЖНАЯ ТАЙНА СТОЛЕТИЙ

Эта глава могла бы по праву своего содержания оказаться в первой части нашего повествования. Но чтобы обозначить не столько эпохальность этого открытия, сколько имена открывателей, глава причислена к третьей части книги.

Речь пойдет о многочисленных открытиях в Южном полушарии в ходе трехсотлетних поисков современной Антарктиды и окончательном решении загадки Южной земли русскими мореплавателями. О том, как это начиналось и как закончилось, расскажут отрывки из книги С. С. Узина. Основываясь на учении о шарообразности Земли, древние греческие и римские ученые приходили к выводу, что в Южном полушарии расположен крупный материк, который должен «уравновешивать» материковые массы Северного полушария.

Ученые различно представляли себе этот материк. Наиболее близок к истине был Помпоний Мела*, утверждавший, что Южная земля со всех сторон омывается океаном. Клавдий Птолемей, считавшийся в течение многих столетий непререкаемым авторитетом в области географии, придерживался противоположной точки зрения: мирового океана не существует, и, следовательно, не океан омывает Южный материк, а, напротив, суша Северного и Южного полушарий окружает со всех сторон море, являющееся, таким образом,

' Помпоний Мела – римский географ, известный своим трудом «Chorographia», написанным в 40-44 гг. н. э. Был последователем теории шарообразности Земли и деления ее на пояса.

внутренним бассейном. По теории Птолемея, экваториальные пространства земли представляли собой безжизненные пустыни, преодолеть которые выше сил человеческих; поэтому он считал, что Южный материк недосягаем.

Несмотря на противоречивые мнения, географы древности сходились в предположении, что Южная земля имеет очень большие размеры и сильно вытянута в широтном направлении.

Первую попытку решить проблему Южной земли предприняли испанцы, обладавшие в ту пору самым мощным флотом. Наличие неизвестной земли к югу от пролива, которым прошла экспедиция Магеллана из Атлантического океана в Тихий, а также открытие в 1527 г. испанским мореплавателем Сааведрой острова Новая Гвинея, который был принят за северную оконечность Южного материка, казалось им убедительным свидетельством справедливости гипотезы античных географов.

Однако вовсе не стремление убедиться в правильности или ошибочности предположений о наличии большой материковой массы в южных широтах побуждало испанских мореплавателей совершать длительные и зачастую опасные прходы. Нет! Неутолимая жажда легкой наживы толкала их на поиски новых земель.

В ту пору многие области Южной Америки были уже окончательно завоеваны испанцами. Одной из таких обширных и богатых колоний была Перу. Перуанские плантаторы и владельцы серебряных рудников нуждались в новых рабах – местные индейцы, превращенные в невольников, не выдерживали адских условий труда и вымирали. Предполагалось, что в рай

онах северной (тропической) оконечности Южного материка, как и на Новой Гвинее, живут черные люди, которых можно перевезти в Перу и заставить работать на рудниках и плантациях. Мечтали колонизаторы и о золоте, которое, вероятно, найдется на Южном материке; ради него готовы были на любую авантюру.

В конце 1567 г. вице-король Перу снарядил экспедицию в составе двух кораблей под начальством Альваро Менданья для поисков в Южном море островов, якобы открытых неким перуанским мореплавателем незадолго до покорения Перу испанцами.

Продвигаясь в западном направлении, экспедиция наткнулась на небольшой остров, лежащий у 6° южной широты (принадлежащий, по всей вероятности, к архипелагу Эллис), а вскоре обнаружила большую группу островов, именуемых ныне Соломоновыми. Такое название архипелаг получил видимо потому, что Менданья, вернувшись из плавания, утверждал, что он открыл сказочно богатую страну Офир, откуда царь Соломон, согласно библейскому преданию, черпал легендарные сокровища.

Спустя четверть века Менданья снова отправился в плавание.

Путь второй экспедиции пролегал несколько южнее – примерно по десятому градусу южной широты. Направляясь к знакомым уже Соломоновым островам, Менданья обнаружил новый архипелаг, который назвал Маркизскими островами. Свое пребывание здесь испанские мореплаватели ознаменовали привычной для них кровавой расправой над местным населением.

Истребив множество островитян, Менданья

двинулся дальше на запад. Экспедиция открыла группы островов Сан-Бернардо (ныне острова Гемфри) и Санта-Крус. Попытки отыскать архипелаг, обнаруженный в первом плавании, не дали результатов. Менданья вскоре умер, а командование принял португалец Педро Фернандес де Кирос, который привел корабли в Мексику. По возвращении Кирос с упорством фанатика утверждал, будто в этом путешествии было доказано существование Южного материка, и строил планы новой экспедиции. Он отправился в Испанию и принялся соблазнять испанских вельмож и богатых купцов баснословными сокровищами Южного материка, но потерпел неудачу. В то время у Испании были иные заботы: появились опасные соперники, которые все более и более теснили испанский флот на морских путях – голландцы и англичане.

Кирос перебрался в Рим, надеясь получить поддержку у папы и снарядить экспедицию с помощью главы католической церкви. Соблазненный посулами красноречивого авантюриста, «святой отец» не устоял и обещал свою помощь.

В конце 1605 г. из перуанского порта Кальяо на поиски легендарного Южного материка вышла флотилия в составе трех кораблей, возглавляемая Киросом.

Экспедиция поднялась к 20° южной широты, затем направилась на север и на исходе второго месяца плавания встретила какие-то острова. Вскоре на пути кораблей оказалась новая группа островов – часть архипелага Туамоту. Продолжая двигаться на запад, после долгих блужданий, мореплаватели оказались в виду большой (так вообразил Кирос) земли – гори

стой, покрытой пышной растительностью, с многочисленными селениями, раскинутыми по склонам гор и вдоль побережья. Корабли вошли в живописную бухту.

Кирос торжествует: наконец-то он открыл Южную землю! Золото непрерывным потоком хлынет в его кладовые! Не будет забыт и римский «благодетель», придется кое-что и ему уделить. А тем временем можно сделать благочестивый жест: Кирос именует обретенный им «материк» Южная земля Духа Святого (Эспириту Санто), а на берегу бухты закладывает город Новый Иерусалим.

Однако Кироса ждет горькое разочарование: самые тщательные поиски не обнаруживают даже малейших признаков желанного золота. Рухнули планы мгновенного обогащения. Среди участников экспедиции поднимается ропот. Во влажном тропическом климате лихорадка валит с ног мореплавателей.

На одном из кораблей Кирос тайно покидает злополучную землю и возвращается обратно в Перу, где объявляет, будто он открыл новый огромный материк. По его словам, там есть в изобилии все, что необходимо для легкой, беззаботной жизни. «Я могу сказать на основании фактов, что нет на свете страны более приятной, здоровой и плодородной; страны, более богатой строительным камнем, лесом, черепичной и кирпичной глиной, нужной для создания большого города, с портом у самого моря и притом орошаемой хорошей, текущей по равнине рекой, с равнинами и холмами, с горными кряжами и оврагами; страны, более пригодной для разведения растений и всего того, что производят Европа

и Индия… – доносил Кирос в докладной записке испанскому королю. – Из всего сказанного мною неопровержимо вытекает, что имеются два континента, стоящие отдельно от Европы, Азии и Африки. Первым из них является Америка, открытая Христофором Колумбом, вторым и последним на земле – тот, который я видел и который прошу исследовать и заселить».

Тем временем корабли, брошенные Киросом, покинули Эспириту Санто и под командованием Луиса Торреса обошли вокруг… открытой земли; это был лишь небольшой остров (один из островов Новогебридского архипелага)… Мореплаватели направились к северо-западу и достигли побережья Новой Гвинеи. Продвигаясь вдоль ее южного берега, Торрес обнаружил пролив, преодолеть который удалось с большим трудом: множество подводных скал ежеминутно угрожало кораблям гибелью.

Торрес убедился, что Новая Гвинея – остров, а вовсе не северная оконечность Южного материка, как это до сих пор предполагали. Правда, на юге виднелись смутные очертания какой-то неизвестной земли, но Торрес даже не пытался обследовать ее берега.

В конце XVI и начале XVII века на океанских дорогах появились новые охотники за сокровищами – англичане, занявшиеся, подобно испанцам и португальцам, безудержными колониальными захватами и ограблением заморских народов.

Английские пираты рыскали по морям и океанам в поисках новых земель, попутно грабя торговые корабли. За эти «подвиги» морские разбойники удостаивались в Англии дворянских титулов.

Одним из таких титулованных пиратов был

Фрэнсис Дрэйк, совершивший в семидесятых годах XVI столетия кругосветное путешествие. Выйдя в плавание в 1578 г., Дрэйк проследовал вдоль побережья Южной Америки и достиг южной ее оконечности. В описании этого путешествия упоминается эпизод, имеющий непосредственное отношение к вопросу о Южном материке: «На седьмой день (сентября) сильный шторм помешал нам войти в Южное море*… в одном градусе к югу от (Магелланова) пролива. Из залива, названного нами заливом Разлуки Друзей, нас отогнало на юг от пролива до 57 с третью параллели, на широте которой мы стали на якорь среди островов».

Судя по рукописной карте, видимо, составленной Дрэйком и хранящейся в Британском музее, на которой нанесена небольшая группа островов южнее Магелланова пролива с многозначительной надписью: terra australis bene cognita («хорошо известная южная земля»), Дрэйк поторопился приписать себе открытие Южного материка, хотя по его же утверждению то была лишь горсточка островов.

Однако до действительного открытия легендарной Южной земли прошли еще столетия.

В начале XVII века за поиски этой земли принимаются и голландцы. Некоторые голландские купцы, вывозившие ценности с островов Малайского архипелага, были заинтересованы в изыскании нового пути к островам Пряностей; это их избавило бы от неприятных встреч с флотом опасного конкурента – недавно возникшей Ост-Индской компании.

Такой путь мог лежать к югу от островов, ' Так называли в те времена Тихий океан.

которые Дрэйк громко именовал «хорошо известной южной землей».

Амстердамский купец Лемэр организовал экспедицию, в задачу которой входили поиски пути из Атлантического океана в Тихий в обход Магелланова пролива. Мореплаватели были глубоко убеждены в существовании на юге австрального материка и решили во время плавания заняться его поисками. Пройдя мимо Магелланова пролива и вдоль восточных берегов Огненной Земли, экспедиция обнаружила новый залив; с запада его ограничивала оконечность Огненной Земли, а на востоке виднелся высокий снежный берег неизвестной земли. Не колеблясь, голландцы решили, что перед ними часть Южного материка. Они проследовали на запад, стремясь быстрее установить очертания «материка». Долгое время после этой экспедиции, открытую ею землю, названную Землей Штатов, принимали за северный выступ южного континента, пока не выяснилось, что голландцы видели лишь незначительный остров, покрытый снегом и ледниками.

В 1642 г. из Батавии (ныне Джакарта, столица Индонезии, на острове Ява) отплыла экспедиция Абеля Тасмана. Он спустился к югу и, продвигаясь в широте 45-49° на восток, достиг неизвестной земли, которую назвал Вандименовой (о. Тасмания). Осмотрев берега живописного острова, голландцы продолжали плавание на восток. И опять через некоторое время их взорам открылась какая-то земля. Определив ее местоположение, Тасман пришел к заключению, что это – часть Земли Штатов, открытой в 1615 г. экспедицией Лемэра к югу от Огненной Земли. В действительности Тасман находился у берегов

Новой Зеландии. Продвигаясь в дальнейшем на север, экспедиция достигла новой Гвинеи и, обогнув ее с севера, возвратилась в Батавию.

На картах появились очертания (правда весьма приблизительные) огромной территории. Для острова она слишком велика; возможно это и есть пресловутый южный континент, безуспешно разыскиваемый мореплавателями?! Однако для материка, который должен «уравновешивать» огромные континентальные массы Северного полушария, территория эта безусловно мала. К тому же на востоке и юго-востоке лежит еще одна земля, размеры и очертания которой пока не удалось установить. Вполне вероятно, что, соединяясь с Землей Штатов, она-то и образует Южный материк.

Примерно так размышляли в середине XVII века ученые и мореплаватели.

Поиски неведомой Южной Земли продолжались. Все южнее и южнее проникали корабли. Новые отряды западноевропейских искателей наживы и приключений пересекали воды Индийского и Тихого океанов в надежде отыскать загадочную землю. Миф о ее сокровищах принимался за реальность. Ради грядущего обогащения, которое сулило открытие этого материка, западноевропейские мореплаватели отправлялись в дальние плавания, терпели лишения, голодали, болели, умирали. И каждый поход голландцев, англичан, французов приносил тяжелое разочарование: никому не удавалось раскрыть загадку.

0|1|2|3|4|5|6|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua