Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

С.В. Синякович Тайны географических открытий

0|1|2|3|4|5|6|
<p>ГЛАВА 1

ОТ АТЛАНТИКИ ДО ИНДА'

Два слова – «география» и «война» на протяжении всей истории человечества очень часто были близки по своей сути, хоть и далеки по смыслу.

Там, где ступала нога солдата, кроме горя и крови, открывались новые земли, неизведанные природные сокровища, богатство завоеванных городов, а главное, горизонты упоительной власти. Начиная с античного мира и по сей день, армии завоевателей неизменно сопровождали рисовальщики, картографы, историографы, знатоки языков и диалектов и прочие ученые мужи, усердно помогавшие установить право победителей на завоеванные земли. К сожалению, но такова природа событий, – расширяли и продвигали географию войны.

Среди самых эпохальных и значительных по захвату территорий – завоевания Александра Македонского и римских императоров, Чингиз

* Глава публикуется по материалам книг: Шифман И.Ш. Александр Македонский. – Л.: Наука, ЛО, 1988. – 208 с. и Лебедев Н.К. Завоевание Земли. Популярная история географических открытий и путешествий. Т. 1. М.: Военное изд. ВС Союза ССР, 1947.

Хана и династий Османской империи, испанских конкистадоров и, наконец, Наполеона.

Более поздние завоеватели проходили там, где уже ступала нога человека.

В этой главе речь пойдет о самом значительном завоевателе своего времени – царе азиатском, владыке греческом и египетском, Александре Македонском из династии Аргеадов. Проследить весь жизненный путь этого поистине великого землянина вряд ли удастся в рамках нашего сборника. Но раскрыть кое-какие малоизвестные подробности его «географических» подвигов мы попытаемся с помощью некоторых отрывков из книги И.Ш. Шифмана «Александр Македонский». В общих чертах поход Александра сделал возможной греческую колонизацию Востока, создал условия для интенсивного культурного взаимодействия греков и народов Востока, на основе которого сложилась новая синкретическая цивилизация (эллинистическая), ставшая фундаментом двух культур: европейской и ближневосточной арабской. Поход Александра на Восток в решающей степени способствовал разрушению перегородок между народами Восточного Средиземноморья, а также далеко раздвинул географический горизонт греков и сделал возможными контакты Греции с отдаленнейшими областями тогдашнего мира; он сыграл заметную роль в развитии естественных наук.

Гениальный полководец, стратег и тактик, выдающийся организатор побед – и душитель греческой свободы и демократии… Мужественный, непобедимый воин, рыцарь без страха и упрека-и человек, подозреваемый в отцеубийстве, кровавый палач, не останавливавшийся перед пыт

ками, казнями и жестокими расправами над целыми народами, странами, городами… Ученик Аристотеля, тонкий ценитель литературы и искусства, человек искушенный в философии, помогавший развитию наук, приобщавший «дикарей» к цивилизации, безоглядно и сознательно шедрый – и деспот, беспощадно растаптывавщий все вокруг себя, возомнивший себя богом…

Все преходящее из того, что он сделал, ушло, не оставив зримого следа. Но остались живы основанные им города: Искендерун (Александрия при Иссе), Александрия при Египте, Герат (Александрия в Арии), Кандахар (Александрия в Арахосии), Мары (Александрия Маргиана), Ленинабад (Александрия Крайняя, позже – Ходжент). Осталось также стремление к объединению человечества, устранению этнических и культурных перегородок, чему в меру/своих сил и в своих политических целях пытался содействовать Александр. Осталось то, что вне зависимости от его намерений способствовало экономическому и духовному прогрессу человечества.

Короткая жизнь Александра Македонского (32 года), оборвавшаяся примерно 2300 лет тому назад, вся была сосредоточена на походе на Восток, разрушении Ахеменидской державы, создании на ее обломках собственного государства (Перены). Оно, по замыслу, должно было охватить весь цивилизованный мир от Атлантического океана до Инда, от Дуная и Северного Причерноморья до Эфиопии. Эта задача при тогдашнем уровне экбномических связей, конечно, была совершенно нереальной. У Александра хватило сил для того, чтобы громить своих противников и на какое-то время подчинить себе территории, по которым он

прошел огнем и мечом, но у него не было ни сил, ни средств, чтобы сцементировать созданное им государство, сделать прочной свою власть (и своих наемников), хотя он и прилагал для этого максимум стараний.

Чтобы уяснить причины, вызвавшие столь грандиозные события, дадим короткий урок истории.

В результате общественно-политического кризиса Балканской Греции середины 46 г. до н.э. (сильное социальное размежевание, низкая оплата труда, в том числе военных, передел земли, заговоры, восстания и т.п.) зарождалась новая идеология. Выход из тупика, в котором находился греческий мир, демократы видели в экспансии, в том, чтобы массы обездоленных были отправлены за пределы Греции и устроены там на жительство.

Имелось и другое обстоятельство: воспоминание о персидском нашествии. Проповедь единения греческого мира и экспансии выливалась в проповедь похода против персов с целью отмщения за осквернение и сожжение ими афинских храмов во время греко-персидских войн. Идея мести была официальным идеологическим обоснованием.

Итак, объектом греческой экспансии на Востоке должна была стать Персидская держава. Это громоздкое военно-административное образование, возникшее во второй половине VI в. на развалинах Индийского и Нововавилонского царств, занимало территорию современного Ирана и ряда соседних областей Средней Азии, Индии, Месопотамии, Малой Азии, Переднеазиатского Средиземноморья и Египта. Претендовали персид

ские цари и на господство в Балканской Греции; они совершили туда в первой половине V в. до н.э. несколько походов, однако натолкнулись на упорное сопротивление коалиции греческих полисов, возглавляемых Афинами и Спартой, потерпели серьезные неудачи и были вынуждены удалиться из Европы.

Персидская держава Ахеменидов (по правящей в ней династии) была конгломератом многочисленных племен и народностей, говоривших на разных языках, живших своей жизнью и сохранивших свои организацию и управление.

Царем Ахеменидской державы стал Дарий III Кодоманн (336-330 гг. до н.э.), которому и суждено было принять удар Александра Македонского.

Но вначале были победы македонского царя Филиппа II (отца Александра) над греческими полисами – Афинами и Фивами, появление на свет Александра, убийство Филиппа (как утверждают некоторые историки, не без помощи уже возмужавшего претендента на трон) и всех возможных соперников Александра, завоевание северной части Балкан и Малой Азии. Потом блестящие победы-над всемогущим персом Дарием III при Иссе и Гавгамелах, покорение Сирии, Палестины, Египта. Все эти походы Александра насыщены интригами, убийствами, казнями, заговорами и пиршествами. Вот некоторые интересные подробности этой эпопеи.

Войдя в Иерусалим, Александр приносит жертву богу. Познакомившись с книгой Даниила, он узнает себя в том греке, которому предсказано разрушить Персидское царство. По просьбе первосвященника Александр разрешает

иудеям пользоваться «отеческими законами» и на седьмой (субботний) год, когда иудеи, по обычаю, оставляли землю под парами, не платить налоги. Многие иудеи по предложению Александра вступили в греко-македонское войско.

В Сузах произошел любопытный эпизод, хорошо запомнившийся воинам и вошедший потом в некоторые сочинения об Александре. Он воссел на трон персидских царей, слишком для него высокий, и не мог дотянуться ни до земли ни до скамеечки для ног. Кто-то из рабов подставил Александру стол. Видя происходящее, евнух, бывший ранее в услужении у Дария III, громко заплакал. Его спросили, какая беда с ним приключилась. Евнух отвечал, что не может глядеть без слез на поругание стола, за которым Дарий вкушал пищу. Александр устыдился, усмотрел в своем поступке оскорбление богам-гостеприимцам и приказал унести стол, но в этот момент вмешался Фи лота (друг и соратник Александра). «Убирать стол не нужно, – сказал он, – наоборот, все случившееся – доброе предзнаменование: пиршественный стол неприятеля Александр попирает ногами». Александр послушался Фи лоту и велел использовать этот стол в качестве подставки для ног при царском троне.

В своем восточном походе самым враждебным городом Александр объявил Персеполь и отдал его на разграбление.

Многие персы, не желая попасть в руки грабителей и убийц, бросались со стен, поджигали дома и кидались в огонь.

О том, как вел себя Александр во время этой вакханалии грабежей, насилия и убийств, мы почти ничего не знаем. Плутарх рассказывает,

что врываясь во дворец, толпа опрокинула статую Ксеркса. Александр, увидев ее на земле, остановился и произнес: «Что же нам, бросить тебя лежащим за твой поход на Элладу или за твою доблесть и душевное благородство поднять?» Долго простоял Александр над поверженной статуей некогда великого царя, а потом молча ушел. О чем он думал? О превратности и эфемерности власти и счастья? Может быть. Но если такие мысли и посещали Александра, то очень недолго. Он весь был полон ощущением триумфа. Под золотой дворцовой кровлей Александр сел на трон персидских царей и коринфянин Демарат, разрыдавшись по-старчески, сказал: «Какой большой радости лишились те из эллинов, кто умер прежде, чем увидел Александра воссевшим на трон Дария». Так думали, чувствовали многие, и среди них сам Александр. Четыре месяца он провел в Персеполе. Пиры сменялись пирами, попойки шли за попойками. В конце мая 330 г. до н.э. во время одного из застолий афинская гетера Таис, любовница Птолемея, начала говорить о том, что самым прекрасным из деяний Александра будет сожжение царского дворца; пусть все пирующие во главе с ним отправятся туда и женские руки в один миг уничтожат то, что составляло гордость и славу персов. Разгоряченные вином, победой, женщинами молодые люди повскакивали с мест; ктогто закричал, что сам поведет всех отомстить за греческие святыни, и велел зажигать факелы; кто-то говорил, что совершить подобное подобает только самому Александру. Парменион попытался было урезонить царя: нехорошо уничтожать свое имущество, к тому же и азиа

ты, если он сожжет дворец, будут относиться к нему не как к человеку, твердо решившему установить свою власть, а как к победоносному авантюристу, не желающему закрепить плоды своих побед. Александр отмахнулся: он хочет наказать персов за то, что они, вторгшись в Грецию, разрушили Афины и сожгли храмы; персы, считал он, должны были понести кару и за другие злодейства, которые совершили по отношению к эллинам. Веселой толпой, распевая вакхические песни под звуки флейт и свирелей, пирующие двинулись ко дворцу. Первым метнул огонь сам Александр, следом за ним бросила факел Таис. Македонские воины, думая, что здание загорелось случайно, прибежали тушить пожар, но, увидев царя, кидающего в огонь все новые и новые факелы, сами стали делать то же. Обрадованные македоняне наивно полагали, что гибель дворца знаменует собой конец войны и открывает перспективу скорого возвращения на родину. Говорили, что позже Александр раскаялся в содеянном, однако если раскаяние и имело место, то оно наступило слишком поздно. Во время раскопок в Персеполе было обнаружено, что весь пол главного дворцового зала покрыт слоем золы и древесного угля толщиной примерно в 30-40 см; следы пожара были найдены и на колоннах.

В Экбатанах Александр наблюдал нечто невиданное – горящий нефтяной фонтан, бивший из естественной скважины. Его в особенности поразила способность нефти загораться от лучей света, как бы сама собой. Желая показать Александру это чудесное свойство, персы с наступлением сумерек обрызгали нефтью какой-то проулок и

направили на нее свет от факелов; через мгновение весь проулок уже был охвачен пламенем. Вскоре нефть подверглась еще одному испытанию. Александр находился в бане, когда некий афинянин Афинофан, один из его слуг, предложил смазать нефтью мальчика-раба Стефана. Если нефть загорится, то он, Афинофан, поверит в ее чудесную непреоборимую силу. Стефан мгновенно загорелся; пламя удалось потушить с большим трудом, и мальчик после этой «милой шутки» долго и тяжело болел. Почему Александр решился на такое дело? Из юношеского легкомыслия? Из любознательности? Конечно, этот эпизод, хорошо запомнившийся окружающим, лишний раз свидетельствует о большом и постоянном интересе, который Александр проявлял ко всяким загадкам природы. Но разве он не мог предположить, что подобный эксперимент в высшей степени опасен для того, кто ему подвергнется? Не логично ли допустить, что ему, царю Азии, богу и сыну бога, стало в общем безразлично человеческое страдание, лишь бы были удовлетворены его любопытство и страсть к острым ощущениям.

Однако основная задача, ради которой Александр совершил свой переход в Мидию, не была решена. Дарий бежал, и Александр устремился за ним. На 11-й день очень трудного перехода македонские войска прибыли в г. Раги (недалеко от современного Тегерана), находившийся на расстоянии одного дня пути от Каспийских Ворот. Но Дарий был уже за Воротами.

Положение Дария с каждым днем становилось все более безнадежным: воины и свита разбегались, многие сдавались Александру. Наконец

Нарбазан (наместник царя), тысячник персидских всадников, Бесс, сатрап (наместник царя) Бактрии и Согдианы, и Барсаент, сатрап Арахосии и Дрангианы, арестовали Дария. Власть перешла в руки Бесса, которого поддержала бактрийская конница. Наемники-греки, не желавшие участвовать в перевороте, покинули персидский лагерь. Традиция приписывает заговорщикам намерение выдать Дария Александру, либо, если бы последний отказался от преследования, собрать в Бактрии и Арахосии, т.е. на восточных окраинах Персидской державы, новые войска и попытаться отвоевать утраченное царство для себя. То, как развертывались события дальше, заставляет усомниться в достоверности этого свидетельства. В действительности Бесс ни разу не пытался передать Дария в руки Александра. Более правдоподобно другое: он предполагал сопротивляться на востоке Ирана, а затем, накопив достаточно сил и средств, снова двинуться на запад.

Обо всем, что происходило у персов, Александр узнавал в пути. Через два дня почти непрерывной погони македоняне подошли к лагерю персов, но никого там не обнаружили; еще через ночь они оказались в селении, где накануне останавливались те, кто вез Дария. Велев Никанору, командиру гипаспистов (легких пехотинцев), и Атталу, начальнику отряда агриан, преследовать Бесса по дороге, которую тот избрал, сам Александр посадил на коней 500 пехотинцев и помчался в обход. Пройдя за ночь около 400 стадий (примерно 74 километра), к утру он настиг персов. Последние почти не сопротивлялись:4 большинство разбежались, «лишь

немногие вступили в бой. Едва появились македоняне, Сатибазан и Барсаент нанесли Дарию множество ран и бросули его умирать на дороге, сами же ускакали вместе с 600 всадниками.

Александр успел застать Дария живым; тело погибшего он приказал затем отправить в Персеполь и похоронить в гробнице персидских царей. Дарий погиб в конце июня или июля 330 г. до н.э. Ему было около 50 лет.

Желали они того или нет, но Сатибарзан и Барсаент оказали Александру огромную услугу. Дарий III был устранен, и вина за его трагическую кончину падала не на Александра, а на заговорщиков-персов. Александр мог выступить в роли не только законного (по праву сильного) преемника Ахеменидов, но и (как, должно быть, улыбались его «друзья») мстителя за Дария. Он сокрушался над его трупом. В окружении Александра родилась легенда, будто Дарий перед смертью благодарил Александра за доброту к матери, жене и детям и протягивал ему руку, передавал ему власть и просил отомстить убийцам, и Александр обещал. Вся эта сцена слишком патетична и, главное, слишком для Александра выгодна, чтобы можно было поверить россказням о ней, вышедшим из македонской среды. Однако трогательная повесть о трагической гибели Дария от руки подлых заговорщиков и о рыцарственном благородстве Александра несомненно сослужила последнему хорошую службу.

Превращаясь в царя народов и почти бога, Александр не мог не иметь в своем окружении недоброжелателей и врагов. Заговоры возникают во время его походов в Среднюю Азию и Индию.

Персы, являясь к царю, обычно склонялись

перед ним, целовали в знак почтения кончики своих пальцев, простирались ниц. Александр стал добиваться, чтобы эти церемонии, унизительные с точки зрения свободных греков, не считавших себя чьими-либо подданными, или македонян, как и прежде, видевших в царе только первого среди равных, совершали также и его греко-македонские «друзья». Теперь царь принимал в громадном роскошном шатре, восседая на стоявшем посредине золотом троне; шатер был окружен тремя подразделениями стражников, греко-македонских и персидских. Уходили в прошлое времена, когда какой-нибудь Филота, Клит или Каллисфен мог запросто явиться в палатку Александра и провести время за дружеской беседой; «друзья» Александра должны были испрашивать аудиенцию и участвовать в царском приеме, превращавшемся в пышное, унизительное для них зредище.

Как бы то ни было, в армии Александра появились недовольные. Руф так изображает сложившееся положение: «Этой роскоши и нравам, испорченным чужеземным влиянием, старые воины Филиппа, люди, не сведущие в наслаждениях, были открыто враждебны, и во всем лагере у всех было одно настроение и одни разговор, что, мол, с победой потеряно больше, чем захвачено в войне. Теперь они в гораздо большей степени сами побеждены и усвоили гнусные чужеземные привычки. С какими же глазами они вернутся домой как бы в одеждах пленников? Они уже стыдятся самих себя, а царь, более похожий на побежденного, чем на победителя, из македонского главнокомандующего превратился в сатрапа Дарий. Он знал, что и

первых из друзей, и войско тяжело оскорбил, и пытался вернуть их расположение щедрыми дарами. Но, я д.умаю, свободным отвратительна плата за рабство».

Заговор обнаружился вследствие чрезмерной болтливости одного из участников, некоего Димна, открывшего тайну его существования своему возлюбленному Никомаху. Желая покрасоваться перед Никомахом, Димн поведал ему, что через три дня Александр будет убит и в этом замысле принимает участие он сам вместе со смелыми и знатными мужами. Угрозами и уговорами Димн добился от перепуганного Никомахя обещания молчать и присоединиться к заговору. Однако сразу же после встречи с Димном Никомах отправился к своему брату Кебалину и все ему рассказал. Братья условились, что Никомах останется в палатке, дабы заговорщики не заподозрили недоброго. Кебалин же, встав у царского шатра, куда не имел доступа, ожидал кого-нибудь, кто бы провел его к царю. Ждал он долго, пока не увидел Филоту, задержавшегося у Александра. Кебалин рассказал ему обо всем и попросил его немедленно доложить царю. Филота снова вошел к царю, но в беседе с ним не упомянул о заговоре. Вечером Кебалин, встретив Филоту у входа в царский шатер, спросил, исполнил ли тот его просьбу. Филота отговорился тем, что у Александра не было времени для беседы с ним. На следующий день все повторилось.

Поведение Фи лоты в конце концов стало внушать Кебалину подозрения, и он отправился к Метрону, ведавшему арсеналом. Укрыв Кебалина у себя, Метрон немедленно доложил Александру, находившемуся в этот момент в бане, обо всем,

что узнал. Александр тотчас же послал своих телохранителей схватить Димна, а сам пошел в арсенал, чтобы лично допросить Кебалина. Получив сведения, которыми тот располагал, Александр спросил еще, сколько дней прошло с тех пор, как Никомах рассказал о заговоре; узнав, что идет уже третий день, он заподозрил недоброе и приказал арестовать самого Кебалина. Последний, естественно, стал уверять, что, узнав о готовящемся злодействе, сразу же поспешил к Филоте. Услыхав имя Филоты, Александр насторожился. Много раз повторял он одни и те же вопросы: обращался ли Кебалин к Филоте, требовал ли, чтобы Филота пошел к нему, – и постоянно получал утвердительные ответы. Наконец, воздев руки к небесам, Александр стал жаловаться на неблагодарность его некогда самого близкого друга. Тем временем Димн покончил с собой. Стоя над умирающим, Александр, как говорили, спросил: «Что дурного я замыслил против, что тебе Филота показался более достойным править Македонией, чем я?» Ответа на свой вопрос он не получил.

В тот момент, когда Александр услыхал имя Филоты, судьба последнего и его отца Пармениона была решена. Все дальнейшее разбирательство было сосредоточено вокруг Филоты.

Филоту взяли с постели и закованного, с накрытой головой отвели в шатер Александра.

На следующее утро Александр велел созвать всех своих воинов с оружием: он решил в соответствии с македонским обычаем представить дело Филоты на рассмотрение войска. Здесь Александр прямо обвинил Пармениона и Фйлоту в организации заговора. Возможность гово

рить получил и сам Филота. Однако прежде, чем он начал свою речь, разыгралась характерная сцена. «Македоняне, – сказал Александр,будут судить тебя. Я спрашиваю тебя, будешь ли ты с ними говорить на отеческом языке?» Филота отвечал: «Кроме македонян здесь много других, которые, я полагаю, легче поймут то, что я скажу, если буду говорить на том же языке, на каком говорил и ты, не по какой-либо другой причине, думаю, но чтобы твою речь поняло большинство». «Видите, – воскликнул Александр,до какой степени Филота питает отвращение даже к языку отечества? Ведь он один брезгует его изучать. Но пусть говорит, что хочет, а вы помните, что он так же пренебрег нашими обычаями, как и языком». Этот диалог был для Александра очень важен, ведь его самого обвиняли в забвении македонских обычаев. Теперь ловким демагогическим приемом он обрушил это же самое обвинение на того, кого считал одним из руководителей старомакедонской оппозиции. Парадоксальность ситуации заключалась в том, что сам Александр только что говорил не по-македонски, а по-гречески.

В настоящее время трудно судить, насколько показания Филоты, вырванные у него под пыткой, соответствовали действительности. Плутарх называет обвинения, возводившиеся на Филоту, «мириадами клевет». Фактом, однако, было то, что Филота не донес о готовящемся покушении, и это делало его поведение подозрительным, давало Александру желанную возможность обвинить и погубить как самого Филоту, так и его отца Пармениона.

Александр лично присутствовал при истяза

нии. Лежа за занавеской, он слушал показания Фи лоты, перемежавшиеся отчаянными воплями и униженными мольбами о пощаде, обращенными к Гефестиону, Говорили, что Александр даже воскликнул: «Таким-то малодушным будучи, Филота, и трусом, ты посягаешь на подобные дела?!» Физических мук царственному палачу было, наверно, недостаточно, он желал наслаждаться еще и нравственным унижением своего врага.

На следующий день на сходке воинов, куда принесли Филоту (сам он уже не мог ходить), были оглашены его показания. После этого на суд армии был представлен Деметрий, также обвиненный в соучастии. Деметрий упорно отрицал все обвинения и требовал для себя пытки. Измученный Филота, опасаясь, что палачи снова примутся «за свою работу, дабы вырвать у него сведения об участии Деметрия в заговоре, стал звать к себе некоего Калиса, стоявшего неподалеку. Перепуганный Калис отказался, и тогда все услышали, как Филота проговорил: «Неужели ты допустишь, чтобы Деметрий лгал, а меня бы снова пытали». Эта сцена привлекла общее внимание. Калис побледнел, голос его пресекся. Раньше никто не называл его по имени, и стоявшие вокруг македоняне подумали было, что Филота хочет оклеветать невиновного, однако не выдержавший напряжения Калис внезапно сознался: и он, и Деметрий замышляли убийство Александра.

Солдатская сходка приговорила обвиняемых к смертной казни; по македонскому обычаю, всех их, включая, разумеется, и Филоту, воины побили камнями и забросали дротиками.

За всю свою последующую жизнь Александр еще не раз подавлял заговоры и мятежи в своей бескрайней империи. Его жертвами пали ближайшие друзья и военачальники. Таковы были нравы и право сильнейшего.

В такой сложной по тем временам политической обстановке Александр завоевывает Среднюю Азию, усмиряя мятежи покоренных народов, бунты собственных солдат и аристократические вылазки оппозиционеров. Не забывая при этом обожествлять свою личность…

После жестоких сопротивлений ассакенов в горной Индии и победой над ними македонские войска вышли к великому Инду. Заняв Дитругород, покинутый жителями, приняв участие в охоте на слонов, прорубившись сквозь густые заросли в почти непроходимых джунглях, Александр вышел на берег великой реки. Там из строевого леса солдаты построили корабли, и греко-македонское войско поплыло вниз по течению, туда, где, наведя мосты, Александра ждали Гефестион и Пердикка. Здесь его снова встретили посланцы индийского правителя Амбхи-Таксила с дарами и известием, что последний передает ему город Таксилу, один из крупнейших в Северозападной Индии. На рассвете следующего дня Александр переправил свои войска на восточный берег Инда.

Власть в Таксиле Александр сохранил за Амбхи-Таксилом, но оставил в городе свой гарнизон. Сам же двинулся дальше к реке Гидасп. Здесь, чтобы окончательно покорить еще одно царство, Александр был вынужден столкнуться с местным правителем Пором (Пауравом). Застав Пора на левом берегу Гидаспа, Алек I TAULJLI ГС/-«ГОЛ,К|Л| ю^тл\/ r*.-rtmt i-i-n.-.I – – «I

сандр предпринял на правом берегу серию обманных маневров. По ночам его всадники поднимали такой шум, как будто начинали переправу, однако дело на этом и заканчивалось. В конце концов, Пор перестал обращать внимание на действия неприятеля. Усыпив бдительность Пора, Александр переправился на другой берег выше того пункта, где находился его лагерь. Оказавшись на левом берегу Гидаспа, Александр сосредоточил конницу и гипаспистов на правом фланге; перед строем всадников поместил конных лучников; на обоих флангах – легковооруженную пехоту. Устремившись во главе всадников на неприятеля, он приказал пехоте двигаться следом. Переправе и дальнейшему продвижению Александра попытался воспрепятствовать отряд, который возглавлял сын Пора. Эта операция закончилась поражением индийцев и гибелью их командира. Теперь сам Пор двинулся навстречу Александру. Он имел около 4 тыс. всадников, 300 боевых колесниц, 200 слонов и 30 тыс. пехотинцев. Впереди в одну линию были построены боевые слоны, за ними – пехота, на флангах – конница и колесницы. Александр решил с большей частью своей кавалерии ударить по левому флангу неприятеля; остальных всадников он отправил против правого фланга противника с заданием, когда начнется конное сражение, зайти в тыл к индийцам. Атаки греко-македонской кавалерии вызвали замешательство в армии Пора, и Александр нанес еще один удар – вглубь, по центру вражеского построения. Индийцы бросились к слонам. Вожаки слонов погнали животных против всадников Александра. И тогда он ввел в бой пехоту. Слоны

топтали пехотинцев Александра, рассеивали фалангу; конница Пора атаковала греко-македонских всадников. Последние снова одолели индийцев, и те опять бросились к слонам. Между тем воины Александра оттеснили слонов в узкое место; раня их дротиками, они заставили животных повернуть против самих же индийцев. Началось преследование и избиение бегущих. С тыла на индийцев напали войска под командованием Кратера, которые переправились к тому времени на восточный берег Гидаспа. Сам Пор, проявивший в бою исключительную энергию и большое мужество, попал в плен. Сражение произошло в апреле-мае 326 г. до н.э. В ознаменование победы Александр распорядился выпустить памятную монету – декадрахму – с изображением всадника-македонянина, атакующего индийского царя, восседающего на слоне.

Свою победу Александр использовал для того, чтобы, заставить Пора пойти на союз с победителем. Сказанным, в конечном счете, объясняются любезности Александра в адрес Пора, подчеркнутое восхищение его смелостью. Традиция запомнила, что на вопрос Александра: «Как мне с тобой обращаться?» – Пор отвечал: «Поцарски». А когда Александр пожелал услышать более точный ответ, тот сказал: «В этом ответе заключено все». Александр не только возвратил Пору его царство (разумеется, под своей верховной властью), но и присоединил к его владениям другие земли.

На берегах Гидаспа Александр основал еще два города: Никею («победная»; название дано в честь победы над Порой) и Букефалию (город получил свое название в память царского коня, павшего вскоре после битвы при Гидаспе от ран и старости).

Затем последовала череда сражений с другими сильными индийскими племенами и усмирения местных царей вплоть до того, пока Александр счел, что может теперь беспрепятственно продолжать свое движение на восток. Он пошел к реке Гифасис (современный Биас), рассчитывая, переправившись через нее, вторгнуться в долину Ганга и некоторые районы Западной Индии и Декана. Однако на своем пути Александр столкнулся с неожиданным препятствием – нежеланием его солдат и даже полководцев идти на восток. Восьмилетний изнурительный поход утомил людей. Они не видели смысла в том, чтобы подвергать свою жизнь все новым и новым опасностям. Силы будущего противника казались им неимоверно большими: тысячи слонов, десятки тысяч колесниц, сотни тысяч пехотинцев. К тому же здесь были и тяжелейшие, непривычные природные условия – густые тропические леса, кишащие змеями и опасными хищникам, непрерывные проливные дожди и грозы.

Александр пытался подавить пораженческие настроения. На сходке воинов он сделал все, чтобы увлечь их перспективой завоевания всего мира – от одного края Мирового океана до другого: говорил о несметных богатствах, которыми уже осыпал и еще осыплет своих воинов. Все было напрасно. Александру отвечал Кэн,казалось бы, вернейший, преданнейший Кэн,и то, что он произнес, уместилось в одно короткое слово: «Домой!»

На следующий день Александр сказал,, что пойдет на восток во главе добровольцев, но та

ких не нашлось. Три дня он просидел в своем шатре, никого к себе не допуская, и, наконец, был вынужден объявить, что дальше на восток свою армию не поведет. Он хорошо понимал, что воевать без солдат или вопреки их желанию невозможно.

Таким образом, на берегу реки Гифасис завоевательный поход Александра был закончен. Шел 326 год до н.э. Александру было 30 лет.

Предстоял долгий обратный путь, строительство крепостей и портов в дельте Инда.

В сентябре 325 г. до н.э. начался поход через Гедросию и Карманию в Перейду. Часть своей армии Александр препоручил Кратеру и послал на север, в Арахосию; оттуда через страну ариаспов она должна была идти на юг для соединения с ним.

Солдаты Александра шли недалеко от океанского побережья. Сначала дорога вела через местность, где обильно рос мирт. Выделяемая этим растением ароматическая смола – мирра – в древности ценилась очень высоко; торговля миррой приносила колоссальные прибыли. Финикийские купцы, сопровождавшие армию Александра, не преминули воспользоваться случаем: они собирали мирру, нагружали драгоценной кладью мулов и ослов и везли ее на запад. Добывали они и благовонные корни нарда. Через некоторое рремя армия Александра вступила в сухую безлюдную пустыню. Отправив на поиски жителей некоего Тоацта, Александр узнал, что тот повстречал лишь несколько рыбачьих семей, обитавших в убогих хижинах, сложенных из ракушечника и рыбьих костей. Воду (не вполне пресную) они добывали в ямах, которые рыли

на берегу моря. Ни продовольствия, ни питьевой воды достать было негде; солдаты тяжело переносили трудную дорогу, палящее солнце, голод и жажду. Не меньшую опасность представляли и проливные дожди, приносимые муссонами. Во время одного из таких дождей ручей, у которого был сделан привал, вышел из берегов; погибло много людей, погибли и вещи, принадлежавшие Александру.

В ноябре 325 г. Александр прибыл в Пуру, столицу Гедросии. Закончив тяжелейший переход через пустыни Юго-восточного Ирана, и вернувшись снова в цивилизованный мир, царь обнаружил, что здесь его ожидают еще большие опасности – заговоры, волнения и мятежи.

Неспокойно было и в самой Индии. Уже на пути из Гедросии в Карманию Александру донесли, что Филипп – сатрап, оставленный им в Индии, убит.

Здесь мы остановимся на еще одном эпохальном, но не сухопутном, а морском походе Александра, хотя и без его участия.

Пока Александр находился в Кармании, к нему прибыли Неарх и Онесикрит с докладом о своем плавании вдоль берега Индийского океана. Командовал экспедицией Неарх. Он отплыл из устья Инда, когда перестали дуть пассаты, в конце декабря 325 г. до н.э. В его распоряжении находилось до 150 кораблей с командой около 5 тысяч человек – финикиян, египтян, греков (преимущественно критян и других островитян). Неарх должен был обследовать прибрежный морской путь от устья Инда до впадения в Персидский залив Тигра и Евфрата. Каких-либо серьезных затруднений в дороге Неарх не встре

тил. Изо дня в день корабли начинали с утра очередной переход, и гребцы работали веслами под монотонные возгласы келевствов. Сходя на берег, моряки добывали пресную воду; иногда за ней надо было идти в глубь материка. Флотоводец тщательно фиксировал, где довелось проходить между отвесными скалами, где – между прибрежными островами и материком, где встречались подводные камни, а в особенности – гавани, удобные для стоянок. У пункта Кокалы на побережье страны оритов Неарх сделал большую остановку. Как раз в этот момент сюда подошел Леоннат, только что одержавший очередную победу. Пока моряки отдыхали, на корабли загружалось продовольствие, заготовленное здесь еще по приказу Александра. Неарх использовал также удобный момент для ремонта судов и для того,, чтобы передать Леоннату тех, кто больше не мог плыть, и пополнить за счет солдат последнего свою команду.

Дальнейшее плавание ознаменовалось столкновением у устья реки Томер с местными жителями, вооруженными тяжелыми кольями с обожженными остриями. Они не знали металла и металлических орудий, пользовались, ка* менными рубилами, ходили в звериных шкурах и рыбьей коже. Заросшие густыми волосами люди, раздиравшие ногтями рыбу, произвели на моряков сильное впечатление.

Дальше на запад Неарх плыл вдоль берегов, населенных племенами рыболовов; греки называли их ихтиофагами-рыбоедами. Жители одного поселка – Каламы – подарили Неарху овец, прирученных из-за отсутствия травы есть рыбу; другого – Киссы – бежали при появлении гре

ко-македонского флота. Здесь мореплаватели захватили коз, достали и лоцмана – гедросийца Гидрака, который вел экспедицию до берегов Кармании. Рыбаки из гавани Кофанты запомнились Неарху тем, что не пользовались уключинами, но гребли, быстро ударяя веслами по воде то с одного, то с другого борта. Встреча с ихтиофагами произошла также под стенами небольшого прибрежного городка, располагавшегося на холме посреди плодородной, хорошо обработанной местности. В нем Неарх вместе с Архием, сыном Анаксидота, решил пополнить запасы хлеба. Выстроив суда в походном порядке, Неарх отправился в город. Жители встретили его дружелюбно. Войдя в ворота, Неарх велел стрелкам захватить их, а сам, поднявшись на стену, дал Архию условный сигнал. Видя, что греко-македонский флот быстро приближается к берегу, что воины с кораблей прыгают в воду, горожане побежали за оружием, но их попытки сопротивляться были парализованы стрелками Неарха. В этих обстоятельствах горожане «добровольно» отдали грабителям имевшиеся в городе запасы продовольствия, преимущественно муку из жареной рыбы. Идя вдоль страны ихтиофагов, флот Неарха столкнулся с китами. Построившись, как для морского сражения, корабли устремились на животных; моряки шумели, стучали, кричали, чтобы отогнать чудовищ. Киты нырнули, а затем, снова появившись на поверхности, постепенно отстали. Мореходы Неарха долго помнили ужас, который они испытали при виде движущихся фонтанов, бивших, казалось, из морской пучины.

Миновав страну ихтиофагов, Неарх очутился у берегов Кармании и повернул свои корабли на северо-запад. Здесь мореплаватели увидели на западе гористый мыс Макета. Это была Аравия; через несколько дней флот прибыл в Гормозию (современный Хормоз), к берегу реки Анан (современный Минаб). Там в приятной местности Неарх устроил длительную стоянку. Моряки разбрелись по стране; кое-кто зашел в глубь материка. И тут совершенно неожиданно для себя моряки встретили человека в греческой одежде, заговорившего с ними по-гречески. Оказалось, что он принадлежит к армии Александра и сам Александр и его лагерь находятся недалеко от Гармозии.

Неарх решил явиться к царю. Вытащив корабли на берег и укрепив стоянку земляными валами и палисадами, он отправился в путь вместе с Онесикритом, Архием и еще несколькими спутниками. Правитель Гармозии известил Александра о прибытии флота, и Александр выслал навстречу Неарху всадников: сначала – один отряд, потом – другой; они с большим трудом разыскали флотоводца в пустыне и доставили его к царю. Неарх подробно доложил ему о своем плавании.

Александр торжественно отпраздновал прибытие Неарха играми и праздничным шествием. Флотоводца, возглавлявшего процессию, воины буквально засыпали венками и цветами. У Александра даже возникла мысль оставить Неарха при своей особе, но тот отказался: он желал сам довести небывалую экспедицию до конца, не только испытать опасности и лишения, но и стяжать всю славу, причитавшуюся ее руководителю.

Александр не стал его задерживать. Он и сам был скроен по той же мерке и хорошо понимал человека, стремящегося к успеху, подвигу, славе. Сопровождаемый хорошей охраной, Неарх вернулся к своим кораблям и двинулся вдоль берегов Южного Ирана на запад.

После почти шестимесячного плавания Неарх прибыл благополучно в устье Евфрата, и таким образом 'был открыт морской путь из стран Малой Азии в Индию. Неарх составил подробный отчет о своем путешествии, но, к сожалению, этот отчет не дошел до нашего времени. Об экспедиции Неарха мы знаем лишь из книги греческого историка Флавия Арриана «История Индии», которая дошла до нас в отрывках.

Казалось бы, что на этом месте можно было бы и закончить великое путешествие-завоевание. Однако, на обратном пути в Пасаргадах, Сузах и Вавилоне Александр продолжает укреплять свою власть, вести борьбу с мятежными сатрапами и усмирять солдатские бунты. Еще один интересный факт.

Действия Александра в последний год его жизни свидетельствуют о том, что он продолжал проводить политику, которая уже была намечена им после битвы при Иссе, а затем (и в особенности после битвы при Гавгамелах) со все большей последовательностью воплощалась в жизнь, – сплочение разноплеменного населения огромной державы в массу подданных великого царя.

Средства, которыми Александр пытался достичь своих целей, с расстояния в две с лишним тысячи лет кажутся примитивными и прямолинейными. Находясь в Сузах, он устроил,

согласно персидскому обычаю, грандиозное свадебное торжество: по его приказу 10 тысяч македонских воинов женились на персиянках и других азиатках. Все новые семейные пары получили богатые подарки.

Первым из женихов был сам Александр, ранее уже взявший в жены Роксану. Теперь он сочетался браком с дочерьми Дария III и Атаксеркса II Оха. Вскоре после смерти Александра дочь Дария была убита по приказу Роксаны, очевидно тяжело пережившей появление неожиданной соперницы, да еще из царского рода.

Осенью 324 г. мы застаем Александра в Экбатанах потрясенным внезапной смертью Гефестиона – ближайшего друга и помощника. Александр устроил ему торжественные похороны и установил его культ как героя, божества низшего разряда.

Зимой 324/3 гг. Александр совершил свой последний поход– против коссеев (касситов), живших в горных поселках и постоянно беспокоивших своими разбойничьими набегами жителей Месопотамии. Царь ликвидировал опасность и водворил мир. Завершив эту экспедицию, Александр повел свою армию в Вавилон, ставший его последней резиденцией. По дороге он встретил направлявшихся к нему послов из Италии, Африки и далекой Испании. Имеются свитедельства, хотя их достоверность и ставится под сомнение, что побывало у Александра и посольство римлян для выяснения вопроса об антиатах, занимавших^ ся пиратством: Александр обвинял в этом Рим, под властью которого они находились.

В последние месяцы своей жизни Александр разрабатывал планы завоевания всего Среди

земноморского мира. Он собирался нанести поражение Карфагену, захватить Северную Африку, утвердиться на Сицилии, совершить поход вплоть до Геракловых Столбов (Гибралтарский пролив). Были у него и другие замыслы: разузнать, с каким морем соединяется Каспийское; захватить Южную Аравию. Для осуществления всех этих планов велись интенсивные подготовительные работы: строились корабли, подбирались и обучались команды в Финикии, Сирии и вообще всюду, где только было возможно. В Вавилоне царь приказал соорудить верфи и вырыть огромный бассейн, рассчитанный на 1000 кораблей. Собирал он и войска: Певкест привел в Вавилон отряд из 20 тысяч персов, которые были зачислены в македонские части. Особое внимание Александр уделял развитию мореплавания в Индийском океане и укреплению морских связей с Индией. Вероятно, этими планами объясняется предпринятая им попытка набрать в Финикии и Сирии моряков и поселить их на берегу Персидского залива.

Когда Александр совершал плавание по Евфрату к реке Паллаконе и через нее попал в озера, он во время плавания потерял царскую диадему, упавшую в тростник. Моряк, снявший диадему с тростника, чтобы удобнее было грести, надел ее себе на голову. В этом усмотрели предвестие несчастья и моряка наказали (по одной версии– казнили, по другой– бичевали). Еще более страшным показалось, что однажды на царском троне обнаружили сидящим никому не ведомого человека в царском одеянии и венце (его казнили).

После очередного застолья (у некоего Медия)

Александр простудился и заболел, по некоторым предположениям, воспалением легких; полагают, что у него была также тропическая малярия. Он пытался заниматься делами, приносил жертвы, велел Неарху готовиться к походу. Но с каждым днем Александру становилось все хуже и хуже; он уже не мог говорить. Солдаты взволновались и пожелали видеть царя; медленно один за другим проходили они мимо постели больного, с трудом пожимавшего им руки и приветствовавшего взглядом.

13 Июня 323 г. до н.э. Александр скончался. После смерти Александра Македонского, хотя основанная им огромная империя и распалась, культурное влияние греков распространилось на весь известный тогда мир. С этого времени наблюдается сильное взаимное влияние восточной и греческой культур.

Центром тогдашней науки стал основанный Александром новый город в устье реки Нил и названный им в честь себя Александрией.

В Александрии был устроен особый дворец муз, который стал называться «Музеумом» и служил местом собрания ученых и философов. Вокруг музеума возникли многочисленные учебные заведения, в которых обучали различным наукам. Здесь же образовалась и первая величайшая библиотека древнего мира; в этой библиотеке были собраны все книги, рукописи и свитки предшествовавших веков на всех известных тогда языках.

В первое время своего существования александрийский «Музеум» насчитывал большое число выдающихся ученых, между которыми особенно выделялись Герофил, Евклид, Эратосфен.

Эратосфен (276 –194 гг. до н.э.), будучи крайне разносторонним ученым, особенно много способствовал развитию географической науки. Он сделал попытку определить величину Земли, и эту попытку он выполнил блестяще. Признавая вместе с величайшим ученым древнего мира – Аристотелем, что наша Земля представляет собой огромный шар, Эратосфен пришел к заключению, что если вычислить разницу высоты солнца в полдень на небе в двух различных городах, находящихся на одной и той же полуденной линии, и затем узнать расстояние между этими двумя городами, то можно вычислить размер земного шара. Он так и сделал. Определив, что в день летнего солнцестояния в городе Сиенна (Асуане), в Верхнем Египте, в полдень солнечные лучи падают вертикально, так что прямо воткнутая в землю палка не дает тени, Эратосфен сделал заключение, что расстояние от Александрии до Сиены и равно одной пятидесятой части всей земной окружности, а так как расстояние между этими двумя городами определялось в 5000 стадий, то следовательно, окружность Земли и равна 5000 стадий, умноженным на 50, т.е. 250000 стадий, что составляет 39500 километров. (Современные ученые определяют окружность земного шара в 40000 километров.) Так за двести лет до начала нашей эры был вычислен размер нашей Земли.

Эратосфен изложил свои познания в специальном сочинении, которое он озаглавил «Географика», т.е. «Описание Земли». Таким Образом Эратосфен первым употребил новое слово для обозначения науки о Земле, и поэтому он

по праву может считаться «отцом географии». К сожалению, сочинение Эратосфена не сохранилось до нашего времени, и о нем можно судить лишь по отрывкам, цитированным Полибием, Страбоном, Плинием и Клеомедом. Все эти отрывки были объединены в одно целое немецким ученым Бернгарди и изданы в 1822 г. под заглавием «Эратосфеника».

Следует добавить, что Эратосфен приложил к своей «Географике» карты, на которых впервые нанес две перпендикулярные линии, из которых одна шла с запада на восток, а другаяс севера на юг. Линия, шедшая в западно-восточном направлении, была названа Эратосфеном «диафрагмой» и разделяла Средиземное море на две половины – северную и южную.

«Географика» Эратосфена вытеснила более древнее сочинение Дикеарха «Описание Земли» и в течение почти целых четырех столетий была единственным произведением по географии, пользовавшимся широкой известностью.

Однако произведение Эратосфена было подвергнуто суровой критике другим александрийским ученым, астрономом Гиппархом, который впервые указал, что при нанесении на карту того или иного пункта необходимо определять его местоположение астрономически. Гиппарх предложил чертить на географических картах не две только линии, как это сделал Эратосфен, а целый ряд перпендикулярных линий, соответствующих градусам земного шара. Так как в то время область суши, известная людям, была гораздо длиннее по направлению с запада на восток, чем с севера на юг, то Гиппарх и назвал градусные расстояния того или иного ме

<p>ГЛАВА 2

СЛВДЫ РИМСКИХ ЛЕГИОНОВ

Кажется странным, что среди тех, кто способствовал развитию географии в древности, фигурирует и душевнобольной император Нерон (54-68 гг. н.э.). Впрочем, представляется маловероятным, чтобы Нерон только из географической любознательности снарядил и провел большую экспедицию. Если по его приказу два римских центуриона, имена которых остались неизвестными, предприняли очень значительное разведывательное путешествие вверх по течению Нила почти до экватора, то для этого, видимо, были особые причины. Поэтому вполне правдоподобным представляется сообщение Плиния о том, что поездка послов была задумана для подготовки к войне против Эфиопии, которая, правда, не состоялась. Вполне вероятно, что маршрут путешествия, простиравшийся на юг далеко за пределы, обусловленные стратегическими соображениями, ставил целью отыскание истоков Нила, чтобы тщеславному императору принадлежала честь разрешения проблемы «caput Nili quaerere» («отыскать голову Нила», то есть его исток), остававшейся загадкой на протяжении веков. Сообщение Сенеки наводит нас на эту мысль.

Несомненно, достижения двух центурионов

заслуживают признания. Упоминание об узком скалистом проходе, из которого вытекает Нил, свидетельствует о том, что они проникли на юг несколько далее 5° с. ш. Достоверность их сообщения не вызывает сомнений. Ведь упоминание о необозримых и совершенно непреодолимых скоплениях плавучих растений очень правильно характеризует реальные условия на «озере Но» (Нильские болота), у места впадения реки Бахрэль-Газаль в нильское озеро Мокрен-эль-Бохур. Там из-за плотных спутанных масс травы и других растений толщиной в несколько метров и протяженностью, измеряемой зачастую километрами, передвижение по реке невозможно.

Каким выдающимся достижением было плавание двух центурионов, явствует из того, что даже в новое время первые европейцы достигли этих мест лишь в 1841 году.

Посланцам Нерона не удалось увидеть великие нильские озера, которые тоже стали известны уже в древности, только на 40 лет позже. Они остались в неведении и относительно действительных истоков Нила. Впрочем, слух об этих озерах уже в то время, вероятно, дошел до Римской империи, так как еще за 40 лет до этого Страбон говорил о больших озерах к югу от Нила. Не исключено, что Страбон сделал вывод о существовании озер, из которых вытекает Нил, на основании логической параллели с тем фактом, что Голубой Нил берет начало в таком же озере на Абиссинском нагорье. Возможно, что высказывание Страбона следует отнести вовсе не к озерам, а лишь к Нильским болотам, то есть «озеру Но». Более поразительно, что Сенека (ум. в 65 г.), современник двух отважных римских

центурионов, уже не только приводит название двух озер – «Озеро крокодилов» и «Озеро водопадов» (озеро Виктория с водопадом Рипон?), но уже знает кое-что о снежных горах, которые питают эти внутренние озера.

Лишь в 1863 году Спек и Грант вновь открыли для современной географической науки факт существования озер. Знакомство с высокими горами, наполняющими своими водами озера, состоялось лишь спустя 25 лет. Итак, нам остается с удивлением констатировать, что отважные исследователи Африки XIX века большей частью заново открыли факты, которые уже были известны греческим и римским географам и естествоиспытателям, жившим за 1800 лет до них.

Особенно поразителен тот факт, что в приведенном отрывке Плиния содержатся сведения о племенах пигмеев (акка), обитающих на южной окраине области Нильских болот, которых Швейнфурт вновь разыскал лишь в 1870 году. Весьма вероятно, что сведения Плиния восходят к сообщениям посланцев Нерона, ибо свою «Естественную историю» он написал менее чем через 20 лет после того, как центурионы вернулись из своего путешествия. Но связь между Нильскими болотами и племенами карликов, видимо, была известна задолго до времен Нерона и Плиния. Вероятно с этим связана одна из самых странных, бесконечно часто упоминавшаяся в литературе старейшая легенда древности, отзвуки которой мы находим в «Вальпургиевой ночи» Гёте. Мы имеем в виду рассказ о борьбе между пигмеями и журавлями!

Этот удивительный рассказ восходит к Гомеру. Образы Гомера всегда свидетельствуют о

необычайности и остроте его наблюдений над природой. Именно поэтому издавна не знали, как объяснить образы, которые с культурно-исторической точки зрения были загадочными во многих отношениях.

Прежде всего, как известно, журавль очень миролюбивая птица, которая никогда не решается нападать на людей, даже если они проявляют по отношению к ней враждебные намерения. Далее казалось совершенно непостижимым, откуда Гомер мог получить сведения о карликовых народах, –живших на далеком юге, да еще в области больших Нильских болот, которые издавна были местом зимовки европейских журавлей. Как можно было допустить мысль, что Гомер, при его сравнительно узком географическом кругозоре, знал об области, расположенной в глубине Африки между 8-10° с. ш., если даже европейские географы познакомились с ней только в эпоху императора Наполеона.

Как мог Гомер за 400-500 лет до Аристотеля и более чем за 2500 лет до Швейфурта знать об этих географических фактах? Такое предположение казалось настолько фантастичным, что его никогда не принимали всерьез. И все же именно Нильские болота были единственным на земном шаре местом, где действительно можно наблюдать борьбу между пигмеями и журавлями. Акка любят охотиться на этих птиц, прилетающих к ним на зимовку. Между тем зоологами установлено, что журавль с яростью бросается на любого, кто приближается к его гнезду. Поэтому он иногда нападает на пигмеев, е^сли они ему угрожают. Впрочем, вряд ли журавли когда-либо могли

нанести пигмеем «смерть и погибель», как это сказано у Гомера. Итак, Нильские болотаэто такое место на земном шаре, где можно было наблюдать бои между пигмеями и журавлями. Но есть ли у нас хоть какое-нибудь основание считать, что до автора III песни «Илиады» мог дойти слух об этих фактах?

Египтологи предоставили в наше распоряжение неопровержимое доказательство того, что за много веков до Гомера при дворе фараона в Нижнем Египте уже знали как о Нильских болотах, так и о населяющих их карликах.

Нильские болота в районе впадения Бахрэль-Газаля в Белый Нил несомненно упоминались в надписи Рамсеса Великого.

Мы можем с уверенностью предположить, что живущие там карлики и их нравы привлекли тогда внимание египтян. Ведь фараоны и египетская знать издавна питали необычайное пристрастие к рабам-карликам. Мы знаем, что еще в середине III тысячелетия до н.э., во времена VI династии, при длительном правлении Пепи II (задолго до 2280 г. до н.э.), доверенный фараона, по имени Хирхуф (правильнее Хуфхор), предпринял 4 путешествия на юг.. Возвращаясь из последнего, он привез с собой карлика, к величайшей радости фараона, который за это отметил его высочайшей милостью и лично распорядился о принятии необходимых мер для доставки ему столь желанного подарка.

В свете этих сообщений мы должны считать несомненным, что еще за 500 лет до Гомера египтянам были известны не только Нильские болота, но и их своеобразные обитатели – пигмеи.

Согласно одному сообщению Страбона, пигмеи Гомера были известны и Гесиоду. Допускают, что в его 60-м фрагменте, изобилующем пробелами и почти недоступном для расшифровки, можно восполнить это слово. Указание на пигмеев в верховьях Нила содержится и у Аристотеля.

Правда, следует учесть, что в древности говорили о пигмеях, обитавших и в других странах: в Западной Африке, Индии, Китае. Однако, весьма древние сведения о карликах, живших в области Нильских болот, слишком точны, чтобы принять их за вымысел.

Посланцы Нерона, которые достигли Нильских болот почти за 2000 лет до исследователей нового времени, в свою очередь, видимо, только вторично открыли места, которые примерно за 2000 лет до них были поверхностно известны египтянам Древнего царства!

А вот еще одна «римская» история. Одно из самых ярких и эпохальных завоеваний – открытие Британии, – несомненно, принадлежит великому римлянину Гаю Юлию Цезарю. О том как это происходило, говорят первоисточники британских походов римлян.

«Хотя лето уже подходило к концу и в этих местах ввиду северного положения Галлии (Франции – примеч. ред.) зимы наступают рано, однако Цезарь решил предпринять поход в Британию, так как знал, что почти во все войны с Галлией оттуда посылались подкрепления нашим врагам; если бы даже время года оказалось недостаточным для ведения войны, то он все-таки считал очень полезным для себя хотя бы только вступить на этот остров, познакомиться с его

населением, и добыть сведения о его местностях, гаванях и удобных для высадки пунктах. Все это галлам было почти неизвестно. И действительно, туда не заходит без крайней нужды никто, кроме купцов, да и они знакомы исключительно с морским побережьем и местностями, лежащими против Галлии. Поэтому, хотя он (Цезарь) пригласил к себе отовсюду купцов, но не мог дознаться от них, ни какова величина острова, ни какие народы его населяют и насколько они многочисленны, какова их боевая опытность и каковы учреждения, ни, наконец, какие гавани в состоянии вместить более или менее значительный флот.

Чтобы осведомиться обо всем этом до начала своего предприятия, он предварительно посылает туда с военным кораблем Гая Волузена, которого считал подходящим для этой цели. Ему Цезарь поручает произвести все необходимые разведки и затем как можно скорее вернуться. Сам же со всем войском отправляется в страну моринов, так как оттуда кратчайшая переправа в Британию. Здесь Цезарь назначил сбор всех кораблей из соседних местностей и фЛта, построенного им прошлым летом для войны с венетами… Волузен осмотрел все пункты, насколько это было возможно, так как он не решался сойти с корабля и довериться варварам. На пятый день он вернулся к Цезарю и доложил обо всех своих наблюдениях…

Отдав распоряжения, Цезарь дождался подходящей для плавания погоды и около третьей ночной стражи снялся с якоря; при этом коннице он приказал отправиться к дальней гавани, сесть на корабли и следовать за ним… Сам

он достиг с первыми кораблями около четвертого часа дня Британии и заметил, что там на всех холмах расставлены вооруженные неприятельские отряды.

Однако мир был установлен на четвертый день после прибытия в Британию. Те восемнадцать кораблей, которые перевозили конницу, вышли при тихом ветре из верхней гавани. Когда они уже приближались к Британии и были видны лагеря, вокруг поднялась такая буря, что ни один из кораблей не был в состоянии держаться курса, но одни были отнесены к месту своего выхода, а другие – выбросились с большой для себя опасностью – к нижней части острова, которая лежала ближе к западу. Но, когда корабли стали. на якорь и их стало заливать водой, они по необходимости должны были, несмотря на темную ночь, выйти в открытое море и направиться к материку.

В ту же ночь случилось полнолуние: а этот день обыкновенно вызывает в океане сильнейшие приливы, что нашим не было известно. Таким образом и военные корабли, на которых Цезарь организовал переправу войска и теперь приказал их вытащить на берег,* заливало волнами, и стоявшие на якоре грузовые бросало в разные стороны бурей, так что у нас не было возможности ни управлять ими, ни оказывать, где нужно, помощь. Значительное число кораблей разбилось, остальные же, лишившись канатов, якорей и прочих снастей, сделались непригодными к плаванию; а это, как и надо было ожидать, вызвало большую панику во всем войске. Действительно, других кораблей для обратного перевоза не было; равным образом

совершенно недоставало нужных материалов для починки судов; и, наконец, так как все были уверены, что придется зимовать в Галлии, то в этой местности не заготовили провианта на зиму…

…Дерево и медь с тех кораблей, которые получили особенно тяжелые повреждения, note 1 приказал употребить на починку остальных, а другой необходимый материал привезти с материка. Таким образом, при чрезвычайно ревностной работе солдат он лишился только двенадцати кораблей, а остальные снова были приведены в достаточную готовность…

Ввиду приближения равноденствия и дурного состояния кораблей note 2 не считал благоразумным подвергать свои войска опасностям плавания в период зимних бурь. А сам он выждал подходящей погоды и вскоре после полуночи снялся со своим флотом с якоря. В общем все его суда благополучно достигли материка, и только два грузовых не дошли до тех гаваней, что и остальные, они были отнесены несколько ниже…»

«В консульство Луция Домиция и Аппия Клавдия Цезарь уехал из зимнего лагеря в Италию, как он это делал ежегодно, предварительно приказав легатам, которых он поставил во главе легионов, озаботиться во время зимы постройкой возможно большего количества новых судов и ремонтом старых…

Похвалив солдат и руководителей, он дал им необходимые указания и приказал собраться всем к гавани Иции, откуда, как он знал по опыту, самая удобная переправа в Британию, находившуюся приблизительно в 30000 шагов от материка.

Цезарь прибыл с легионами к гавани Иции. Здесь он узнал, что шестьдесят судов, построенных в стране мельдов, были отброшены бурей и, не будучи в состоянии держаться курса, вернулись на место своего выхода; остальные суда он нашел готовыми к плаванию и вполне снаряженными. ..

Он пробыл здесь около двадцати пяти дней, так как отплытие задерживалось северо-западным ветром, который дует здесь значительную часть года… Наконец, дождавшись подходящей погоды, он приказал пехоте и коннице садиться на корабли…

А сам он с пятью легионами и таким же количеством всадников, какое он оставил на материке, при заходе солнца снялся с якоря и вышел при легком юго-западном ветре. Но после полуночи ветер прекратился. Цезарь не мог поэтому держаться курса, но был очень далеко снесен в сторону течением, так что на рассвете увидал Британию далеко позади слева. Тогда, следуя снова в обратном направлении, он приказал усиленно грести, чтобы достигнуть той части острова, которая была ему известна по прошлому году как самая удобная для высадки. Солдаты обнаружили при этом весьма похвальную выдержку. Тяжелые грузовые суда при их неустанной гребле сравнялись ходом с военными кораблями. Все корабли достигли Британии около полудня, но врага там еще пока не было…»

«Остров имеет форму треугольника, одна сторона которого расположена против Галлии. Один ее угол, где лежит Кантий (Кент) и куда пристают почти все корабли, приходящие из Галлии, обращен на восток, а другой, ниж

ний, – на юг. Эта сторона имеет в длину около пятисот миль. Другая, западная, сторона обращена к Испании; в этом направлении лежит Иберния; как полагают, она вдвое меньше Британии; она находится в таком же расстоянии от Британии, как Британия от Галлии. На полпути лежит остров, по имени Мона (Англси); полагают, что там есть и еще несколько небольших островов; о некоторых из них писатели сообщают, что там во время зимнего солнцеворота тридцать суток продолжается ночь. Но мы в своих расспросах таких сведений не получали и только на основании водяных часов видели, что ночь там короче, чем на материке».

«Длина этой стороны, по мнению вышеупомянутых писателей, семьсот миль. Третья сторона обращена на север, но угол ее обращен главным образом к Германии. Она простирается будто бы на восемьсот миль в длину. Таким образом, весь остров в окружности имеет две тысячи миль.

Наиболее цивилизованные из всех этих народов – жители Кантия, местности целиком береговой, и образ их жизни немногим отличается от галльского. Жители внутренней части Британии большей частью не засевают полей, а питаются молоком и мясом и одеваются в шкуры. Поняв план врагов, Цезарь двинулся со своим войском к реке Тамезису (Темза), в сторону Кассивеллауна. Эту реку можно перейти вброд только в одном месте, и то с трудом… note 3

По получении заложников он отвел войско назад к морю; там он нашел корабли отремонтированными и спустил их на воду. Так как у

него было много пленных и несколько кораблей погибло от бури, то он решил перевозить войска на материк в два приема…»

Конечно, короткие отрывочные описания британских походов Цезаря вряд ли воссоздают полную картину завоеваний и открытий Оловянных островов. Поэтому вновь обратимся к комментариям самого Р. Хеннига.

«Цезарь был первым римлянином, перешедшим через Рейн. В консульство Помпея и Красса он даже переправился в Британию… Древним грекам и римлянам даже существование этой страны было неизвестно; римляне сомневались, материк ли это или остров. Цезарь не добился никакой пользы ни для себя, ни для всего государства, кроме славы, что он совершил поход на этот остров…

Когда наступило время года, благоприятное для мореплавания, он снова вернулся в Британию под предлогом, что жители не доставили обещанного числа заложников (ибо они не верили, что после неудавшейся первой попытки он предпримет вторую). В действительности же у него было серьезное намерение захватить остров, так что, не имея этого повода, он придумал бы другой. Он высадился в том же месте, что и в первый раз… note 4 Цезарь отплыл с острова, не оставив там своего войска, ибо ему казалось рискованным оставить его зимовать в чужой стране».

Несмотря на подвиг Пифея, даже^через 300 лет после его свершения Британия была очень мало известна народам Средиземноморья. На

протяжении двух тысячелетий ирландские и британские месторождения олова играли важнейшую роль в средиземноморских странах, особенно при выплавке бронзы. Однако к концу этих двух тысячелетий ' страна, где находились месторождения олова, была известна только по названию. О плавании Пифея либо забыли, либо, без всякого основания, относились к нему с недоверием. Беспримерно, что страна, имевшая столь большое значение для хозяйственной жизни Средиземноморья, так долго оставалась неизученной. Оловянные острова были окружены такой же тайной, как Индия. Мы сталкиваемся с различными удивительно нелепыми и искаженными сообщениями о Британии, например, что до Цезаря об этой стране ничего не было известно.

Решившись дважды пересечь с войском зловещее для римлян Северное море, чтобы проникнуть в загадочную страну, Цезарь, бесспорно, совершил великое и отважное предприятие. Лишь благодаря походам Цезаря началось географическое освоение Британских островов и открылась новая важная эпоха географических исследований Западной Европы.

В трудах Цезаря военные события занимают, разумеется, главное место, тогда как географическим и этнографическим сведениям отводится второстепенная роль. Все прочие сведения об острове и его жителях носят общий характер и основаны на слухах.

Странным представляется упоминание о том, будто даже на побережье Галлии у купцов нельзя было узнать ничего достоверного о Британии. Ведь между Британией и материком должны были издавна существовать значительные

торговые связи. Сам Цезарь говорит о кораблях, совершавших регулярные плавания из Галлии в Кент. Об этих древних водных путях сообщения упоминает Страбон.

Следовательно, сведения, полученные Цезарем, не соответствовали действительности. Невероятно, чтобы, как это было рассказано Цезарю, в Западной Галлии в те времена так мало знали о стране, родственное население которой во время войны часто оказывало галлам вооруженную поддержку. Очевидно галльские купцы не хотели слишком много рассказывать римлянам, подобно тому, как за 80 лет до этого хитрые купцы из Массилии не пожелали ничего сообщить Сципиону и Полибию о своих доходных торговых связях со Страной олова, притворяясь, будто ничего о ней не знают. Именно из-за высокой доходности торговли оловом занимавшиеся ею купцы держали свое дело в тайне и ко всем, кто пытался что-нибудь о нем проведать, относились весьма холодно. Все сведения, которые римляне хотели получить о Британии, они вынуждены были добывать на основе личных наблюдений.

Поэтому поход Цезаря открыл перед географией новые пути и заложил основу для новейших, более подробных исследований, которыми занялся Агрикола. Хотя сам великий полководец, бесспорно, ставил перед собой только военные и политические цели, он все же был первым известным в истории римлянином, который значительно расширил географические знания своего века, причем одновременно о двух областях земного шара – о нижнем Рейне и о Британских островах.

Первый доход в Британию продолжался лишь с конца августа до середины сентября 55 г. до н.э. и был, видимо, неудачным. Правда, этого не видно из изложения событий Цезарем, но такой вывод можно сделать из признания Диона Кассия. Второй поход поддержал славу римского оружия, но тоже не привел к желанной целипокорению Британии. Он продолжался большую часть лета 54 г. до н.э.

По вопросу о пунктах отправления и высадки обеих военных экспедиций в Британию имеется обширная литература, в результате которой возникли самые различные точки зрения. Гавань Ицию, где начался поход, отождествляли то с Булонью, то с Виссаном, то с Кале, то с Сангатом. В 1865 было доказано, что самым вероятным пунктом отправления представляется Виссан, причем так называемый «portus ulterior» (отдаленная гавань), где на корабли была посажена конница Цезаря, следует, видимо, отождествлять с Сангатом. Значительно больше разногласий вызывает место высадки римских войск в Англии. Это и Дил, и Хайт, и Певенси, и Ренимарш. Так же в исследованиях тех лет ученые доказали, что флот Цезаря 27 августа 55 г. до н.э. по юлианскому календарю, бесспорно, объехал мыс Южный Фор ленд и пристал, очевидно, у Дила.

Но что нам до ученых споров? Римским походам, завоеваниям и открытиям новых земель за всю историю империи не было конца. Так, например, одними из самых дельных и тяжелых походов, предпринятых римлянами во времена божественного кесаря Августа, были походы в Эфиопию и Аравию. Но об этом можно

<p>ГЛАВА 3

ПИОНЕРЫ КИТАЙСКОЙ ГЕОГРАФИИ И ЗАГАДОЧНАЯ СТРАНА ФУСАН

Огромной заслугой Р. Хеннига является то, что он одним из первых дал нам возможность узнать о путешественниках из Индии, Китая, Японии и Ближнего Востока. Его же предшественники нередко преувеличивали заслуги западной («средиземноморской») касты открывателей новых горизонтов. Но на востоке тоже были свои императоры, которые покровительствовали людям, желавшим открывать новые земли, и, конечно же, расширить владения империи.

С помощью Р. Хеннига мы узнаем, как во времена китайской династии У-Ди с 138 по 115 годы до н.э. Китай узнал о своих дальних соседях. Но сначала короткая предыстория.

Несмотря на свою древнюю и необычайно высокоразвитую культуру, китайский народ поразительно долго находился в изоляции от всех цивилизованных стран Запада. Народы Египта, Вавилона, Индии рано научились преодолевать пустыни и моря, отделявшие их от внешнего мира, и вскоре за этим вступили в торговые связи с другими странами: Египтяне до 3000 г. до н.э. торговали с Сирией и «Пунтом», индий

цы до 2000 г. до н.э. – с областью Евфрата. Положение китайцев было менее благополучно: кроме обширных пустынь, их отделяли от цивилизованных народов Запада высокие, почти лишенные проходов и труднопреодолимые горы. Кроме того, на протяжении многих столетий регулярное сообщение на дальние расстояния затруднялось набегами воинственных враждебных кочевых племен. На востоке Китай омывался Тихим океаном, по которому китайцы почти до 100 г. до н.э. не совершали дальних плаваний. К тому же, если исключить Японию, которая не была известна до нашей эры, плавание по этому океану могло привести китайцев только в соприкосновение с народами, стоявшими на более низком уровне культуры. Возможно, это были американские индейцы. Такая версия существует (см. «Погибшие цивилизации»).

Можно не сомневаться в том, что культура самого раннего китайского государства по среднему течению Хуанхэ была весьма древней и очень высокоразвитой. Если ранние китайские легенды и отличаются некоторым славословием, преувеличивая древность многих культурных достижений, то все же нельзя оспаривать тот факт, что китайская культура не многим моложе египетской и вавилонской. Это такая же древняя цивилизация, как критская, и опережает первые греческие культуры на доброе тысячелетие. Неопровержимым доказательством ее древности могут служить определенные астрономические данные, которые поддаются проверке. Так, мы узнаем, что еще до середины, III тысячелетия до н.э. астроном Ю-ши наблюдал

Полярную звезду* и обнаружил, что в день солнечного затмения три планеты стояли вместе под знаком Це, то есть созвездия Рыб. Это явление показалось таким странным, что китайский император Чжун-ю объявил этот день началом новой эры и первым днем нового года. Такое летосчисление сохранилось до сих пор. Развитие астрономии всегда служит верным критерием для определения уровня культуры на заре истории любого народа.

Все попытки доказать, что еще до 300 года до н.э. народы Запада были знакомы с Китаем, пока оказались безуспешными. Более 100 лет назад Роселлини пытался доказать наличие торговых связей между Египтом и Китаем еще около 1600г. до н.э. на основании фарфоровых изделий, которые он сам обнаружил в египетских гробницах того периода. Однако было доказано, что Роселлини стал жертвой обмана, так как до 600 г. до н.э. китайского фарфора вообще не было!

В период 54-летнего правления одного из гениальнейших государей Китая великой Ханьской династии императора У-ди (140-86 гг. до н.э.) удалось прорвать блокаду, а затем на протяжении следующего столетия совершенно ее уничтожить. Смелый план прорыва блокады был задуман самим императором, а его ловким исполнителем был китайский генерал и путешественник Чжан Цянь, претворявший в жизнь этот замысел с поразительной настойчивостью и энергией на протяжении нескольких десятилетий. Деятельность Чжан Цяня была описана

* Наблюдение «Полярной звезды» Альфы Дракона могло иметь место лишь в III тысячелетии до н. э. Примерно от 2000 г. до н. э. вплоть до начала нашей эры вблизи полюса не было ни одной хорошо видимой звезды.

его современником – «китайским Геродотом» Цянем примерно в 90 г. до н.э.

Первое путешествие Чжан Цяня на Запад продолжалось 12 лет, с 138 до 126 гг. до н.э. Из них 10 лет китайский путешественник провел в плену у гуннов. На 11 году Чжан Цяню удалось завязать важные торговые связи в Фергане, Самарканде, Бухаре и Бактрии. В Китай он вернулся только с одним человеком из всех сопровождавших его лиц. Но лишь после покорения гуннов, то есть со 115г. до н.э., можно было пожинать плоды замечательной деятельности Чжан Цяня.

Однако еще до этого китайский император пожелал завязать непосредственные отношения со Страной слонов (Индией), о которой Чжан Цянь узнал в Бактрии, так как предполагалось, что туда можно попасть, минуя земли гуннов. В 122 г. до н.э. Чжан Цянь пытался проникнуть в Страну слонов, по-видимому, из Сычуани через Сючжоу, но эта попытка закончилась неудачей из-за враждебного отношения диких племен. Даже в случае удачи это предприятие могло привести только к соприкосновению с Бирмой, но не самой страной Шеньду, то есть Индией. Чжан Цянь получил лишь подтверждение сведений о стране, в которой слоны используются для верховой езды. Вслед за этим китайские купцы из Цинтуфу попытались еще раз проникнуть в Страну слонов и на этот раз добились успеха: они дошли до Бирмы. Возможно, что большие трудности, связанные с отысканием наземных дорог в Индию, побудили китайцев проложить туда морской путь, так как, видимо, около 100 г. до н.э. первые китайские корабли уже появились

в гаванях Индии. Несколько лет назад один английский ученый утверждал, будто китайцы научились мореплаванию у древних египтян, так как древнейшие китайские суда, плававшие по Янцзы, похожи на нильские барки. Впрочем, подобным «открытиям» не следует придавать особого значения. Довольно часто утверждения о сходстве в тех случаях, когда для этого не хватает объективных данных, основывались лишь на игре воображения. Императору У-ди вскоре стало ясно, что поставленной им первоначальной цели можно достигнуть лишь при условии подчинения Китаю гуннских земель в пустынях Таримской впадины. В 121 г. был предпринят большой поход против гуннов, в котором в качестве одного из военачальников принимал участие и Чжан Цянь. Но Чжан Цянь был более удачливым в роли путешественника и организатора, чем полководца. После тяжелого поражения, которое потерпел его главнокомандующий, Чжан Цянь впал в тяжелую немилость и был лишен всех своих званий и почестей. Все же в 121 г. у Сичина и в 118 г. у Муле гунны были разбиты наголову, а их вождь взят в плен. Враг вынужден был покориться и на долгое время оказался обезвреженным: путь на запад стал свободным!

И тогда опять пробил час Чжан Цяня. Император снова направил его в западные страны, чтобы завязать с ними торговые отношения и заручиться союзниками против покоренных кочевых племен, населявших области, расположенные между Китаем и западными странами. Новое путешествие на запад заняло, по-видимому, 2-3 года. На этот раз Чжан Цянь отправился в область Или к народу усунь и оттуда послал упол

помоченных к народам, жившим по течениям рек Аму-Дарья и Сыр-Дарья, к парфянам и даже в Индию. Предложения по установлению торговых связей повсюду нашли радостный отклик. Чжан Цянь вернулся в Китай в 115 г. до н.э., когда уже начали всходить брошенные им семена. Умер китайский путешественник через год после своего возвращения и был еще свидетелем того, как. первые торговые караваны отправились в открытые им страны. Какое огромное значение имели деяния Чжан Цяня, явствует хотя бы из того, что историк Хирт делит всю историю Китая на две эпохи: до 115 г. до н.э. и после этой даты. В 1.15 г, до н.э. был открыт «шелковый путь», который вел к народам Передней Азии и Европы; товарообмен быстро достиг значительного объема. Император У-ди был как раз таким деятелем, который мог энергично и в широких масштабах закрепить достигнутый успех. Если бы незадолго до этого события, около 140 г. до н.э., в результате вторжения тохаров не погибло греко-бактрийское царство, Чжан Цянь и император вошли бы в соприкосновение с эллинской культурой. Но император не удовлетворялся успехами, достигнутыми в торговле, и стремился распространить свое политическое влияние на Запад. В 101 г. до н.э. У-ди, собрав большое войско, покорил Фергану и обложил данью страну, в которой за 230 лет до него побывал Александр Македонский! С народом усунь на реке Или император установил дружественные отношения и связал с собой усуньского правителя родственными узами. Китайский император отправил своих лазутчиков дальше на Запад: в одном направлении до Тигра, в другомдо Гекатопилоса, столицы Парфии. Итак, послан

ники китайского императора в те отдаленные времена уже путешествовали по странам, расположенным у южного побережья Каспийского моря. Повсюду им удавалось установить торговые отношения и дипломатические связи.

Успехи великого императора У-ди были поистине грандиозными. Достойно внимания то обстоятельство, что, согласно китайскому источнику, вслед за первыми послами парфянского царя в Китай приехали «жонглеры из Ликии». Ликия – это Римская империя, получившая позднее название Да Цинь. В древнем источнике не упоминается о том, из какой страны происходили эти жонглеры, первые предшественники фокусников и музыкантов, появившихся при китайском дворе в 120 г. Но это не существенно. Примечателен сам факт, что уже около 100 г. до н.э. в Китае появились люди из Римской империи. Едва ли это был единичный случай.

Преемникам императора У-ди удалось сохранять оставленное им ценное –наследство лишь на протяжении нескольких десятилетий. Через 50 лет, при императоре Юань-ди, сношения с Западом пришли в полный упадок только по той причине, что интерес к ним был потерян: с 48 г. до н.э. сухопутная торговля стала заметно чахнуть. Она полностью прекратилась в 23 г. до н.э., когда волнения и повстанческие движения в Таримской впадине закрыли «шелковый путь». Связи с Индией, которые поддерживались преимущественно по крутому перевалу через Гиндукуш, при недальновидном императоре Юаньди (48-32 гг. до н.э.) прервались. Лишь в 87 г. н.э. они возобновились и на короткое время достигли расцвета. Первые десятилетия после

115 г. до н.э. китайский шелк, видимо не попадал за пределы Передней Азии. Сирийские смуты преградили дальнейший путь на Запад. Упоминание шелка у римского поэта Луцилия (ум. в 102 г. до н.э.) относится, без сомнения, к малоценному переднеазиатскому бомбиксу, а не благородному китайскому шелку. Только после покорения Сирии Помпеем (64 г, до н.э.) шелк впервые появился в Риме. Утверждение римского писателя Флора, жившего около 120 г. н.э., о том, что в битве при Каррах (53 г. до н.э.)* римляне впервые увидели шелк, из которого были сделаны знамена парфян, представляется вполне вероятным. Нельзя согласиться с утверждением Диона Кассия, будто еще Юлий Цезарь, в связи с цирковыми представлениями приказывал натягивать шелковые тенты для защиты от солнца. Более вероятно, что прошло еще два десятилетия после битвы при Каррах, прежде чем китайский шелк появился в Риме как «.настоящий товар. Лишь около 30 г. до н.э. в классической литературе вдруг начинает часто упоминаться китайский шелк, который у Вергилия встречается лишь один раз. Правда, прошли столетия, прежде чем стала известна природа этой прекрасной ткани. Долгое время господствовали самые фантастические представления относительно ее происхождения, вроде того, что шелк растет на деревьях и с них счесывается.

К сожалению, подлинник отчета Чжан Цяня о его путешествиях утерян. В 618 г. он еще хранился в императорской библиотеке, но затем

' В битве при Каррах (Месопотамия) римские войска были разбиты парфянами в первом серьезном столкновении двух великих держав древности.

исчез. Нам этот отчет известен лишь из ценных и вполне надежных отрывков. Сведения Чжан Цяня, бесспорно, были очень важны для Китая. Хирт не без основания считает, что «во времена римских императоров Китай был гораздо лучше осведомлен о Западной Азии, чем та о Китае». Путешествия Чжан Цяня, в любом случае, явились величайшим событием как с точки зрения развития географической науки, так и истории торговли и культуры. Имена Великого императора Ханьской династии У-ди и Чжан Цяня достойны упоминания среди славных пионеров географических исследований и в истории культурного процесса.

Теперь из глубины дохристианских и добуддийских времен перенесемся в Китай конца V века. Сделаем это для того, чтобы продолжить одну тему, содержащую немало загадок, но имеющую много разгадчиков с противоположными мнениями. В одной из книг нашей– серии мы познакомились с географическими достижениями китайского буддийского монаха Хуай Шеня, посетившего загадочную страну Фусан, отождествленную современным автором* по ряду признаков с Центральной Америкой. Однако, расширяя свои познания о загадочной Фусан, рассмотрим с помощью комментариев самого Р. Хеннига еще несколько версий, связанных с этой тайной.

Но вначале несколько слов из «Ляншу» (летописи китайской Лянской династии):

«…Вот что сообщил о царстве Фусан, прибывший оттуда в Гинчжоу note 5 Хуай Шень.

* Маслов АА. Невозможная цивилизация. – В кн. Мифы исчезнувших цивилизаций. Саратов: «Надежда», 1996. с.342-365.

Царство Фусан расположено более чем в 20000 ли к востоку от Таханя (согласно исследователю Клапроту – Сахалин). Оно лежит также на восток от Китая. В той стране растет много деревьев фусан, и по ним она получила это название. Своими листьями фусан походит на тунговое дерево. Растет оно из земли наподобие побегов, которые туземцы употребляют в пищу. Плоды этого дерева красного цвета и похожи на груши. Из его коры изготавливают ткань для одежды и вату. Люди строят жилища из досок. Города не обнесены валами. Там пользуются письменами, а бумагу изготавливают из коры дерева фусан. Войска у них нет, и потому им вовсе неведома война…

…У тамошних быков необычайно длинные рога… В повозки впрягают лошадей, быков и оленей. Туземцы разводят оленей в качестве домашнего скота, подобно тому как в Китае разводят коров. Из молока этих животных изготовляют масло. Там растут тутовые и грушевые деревья, которые сохраняют листву в течение всего года. Кроме того, имеется в изобилии виноград. В этой стране нет железа, но зато есть медь. Золото и серебро там совсем не ценятся.

Раньше учения Будды в этой стране не знали. Во 2-й год эры правления Да-мин династии Сун note 6 в Фусан пришли из царства Кипин пять странствующих нищих монахов и принесли туда идолов и священные буддийские рукописи. Монахи распространили их среди жителей, которые впоследствии изменили свои обычаи».

Каковы же толкования Рихарда Хенни^а, имеющего свою точку зрения, примиряющую и объединяющую, на наш взгляд, мнения многих «фусановедов».

«Более 200 лет между учеными идет оживленный спор по вопросу о том, в какой именно «стране Фусан» мог побывать китайский монах Хуай Шень, по данным которого летописи Лянской династии (502-557) сообщают странные, частично не согласующиеся факты. Но, как это бывает в большинстве подобных случаев, несравненно более правдоподобными представляются самые простые и трезвые толкования, а не сенсационные предположения, усматривающие в бесхитростном рассказе Хуай Шеня не более и не менее как намек на открытие китайцами Америки за 1000 лет до Колумба!

Уже первый ученый, ознакомивший в 1761 году европейцев с приведенной выше цитатой из китайской летописи, перенес Фусан в Америку.

Позднее Клапрот, выдающийся специалист по истории Азии, еще решительнее предостерегал от таких толкований, рассчитанных на дешевую сенсацию. Он подчеркнул, что Фусан не следует искать нигде, кроме самой Восточной Азии, возможно на Японских островах. К мнению Клапрота вначале присоединился только высоко эрудированный французский географ Вивьен де Сен-Мартен. Спустя 40 лет Бретшнейдер, полемизируя по поводу слишком необоснованных гипотез канадского француза Леленда, в свою очередь привел неопровержимые доказательства, подтверждающие, что об отождествлении Фусана с одной из Американских стран не может быть и речи. Бретшнейдер считал, что ничто не препятствует рассмотрению отчета Хуай Шеня как простой сказки и что при

попытке географического толкования названия «Фусан» серьезного внимания заслуживает только одна гипотеза, выдвинутая Клапротом.

Позднее голландский исследователь Шлегель также признал Фусан одной из стран Восточной Азии, хотя склонялся больше в пользу Сахалина.

Хотя плавание китайского или японского корабля в Северную Америку можно было совершить в любое время при помощи «Черного течения» (Куросио), этого «Гольфстрима Тихого океана», возвращение против течения в ту эпоху, несомненно, было делом неосуществимым.

Не подлежит сомнению, что на протяжении тысячелетий многие жители Восточной Азии, гонимые течением Куросио, против своей воли попадали в Северную Америку. Вполне правдоподобно также, что в районе Южных морей течения тоже переносили людей и культурные влияния из Полинезии, Микронезии и Юго-Восточной Азии в Южную Америку.

Еще раньше неоднократно доказывался бесспорный факт существования подобных связей между Восточной Азией и Америкой на основании поразительных совпадений в астрономических представлениях народностей, живших по обе стороны океана, а также в их мифологических образах, например, в изображениях бога преисподней в виде тысяченогого существа. Выдающийся знаток древней истории Америки Уле считал, что уже примерно к 500 г. до н.э. значительное число людей из Восточной Азии переселилось на Американский материк, следуя, вероятно, морским путем. Здесь они выступали в роли носителей культуры, хотя и были ас

симилированы коренными жителями. Такой же глубокий знаток древней американской культуры Леман пошел еще дальше, предполагая даже, что Восточная Азия оказала плодотворное культурное влияние на Мексику еще в III тысячелетии до н.э. Итак, сам по себе тот факт, что китайский миссионер очутился в Северной Америке во времена Хуай Шеня, еще можно считать вероятным. Но нельзя себе представить, что известие об этом могло дойти до Китая. Поэтому мы, безусловно, должны отвергнуть гипотезу, согласно которой Фусан следует искать на Американском континенте.

Строго говоря, и 20000 ли, отложенные на широте Китая, соответствовали бы, конечно, только 60° долготы и привели бы к Гавайским островам.

Учитывая цветистый стиль китайских авторов, что уже отмечалось ранее, приведенной цифре не следует придавать особого значения, , ибо ничего другого, кроме «очень далекий», она не означала.

Упоминание о наличии в Фусане лошадей и быков, а также об умении изготовлять масло уже исключает возможность какой бы то ни было идентификации этой страны с Америкой, где до Колумба одомашненный крупный рогатый скот еще не был известен. Попытка отождествить «быков» с буйволами Северной Америки необоснованна, так как последние никогда не приручались и не использовались для упряжки. И если некоторые комментаторы были склонны отождествить «оленей» Хуай Шеня с северными оленями, то по этому поводу следует напомнить, что последних никогда не разводили в

странах с высокой плотностью населения, да еще в таких, где имелась своя письменность и где изготавливали бумагу.

Описание дерева фусан во всех подробностях как нельзя лучше подходит к бумажной шелковице, часто встречающейся на островах Восточной Азии. Не может быть больше никаких сомнений, что монах Шень имел в виду это дерево. Американская же агава или алоэ не имеет ни похожих грушевидных плодов, ни коры, пригодной для производства бумаги.

Поскольку в источнике дано превосходное описание реально существующего растения, нет никакого основания считать отчет Хуай Шеня сказкой. Кроме того, бумажная шелковица нигде в Америке не растет, но в большом количестве встречается в Восточной Азии. Следовательно, нельзя считать Фусан восточнее ареала распространения этого дерева. Но если на Сахалине и распространена бумажная шелковица, то это еще не значит, что 1400 лет назад там могли пользоваться письменностью и изготавливать бумагу. Невероятно также, что на Сахалине обитало весьма многочисленное население и была уже сложившаяся государственная организация. По тем же соображениям исключаются и Курильские острова.

Остается одно – отождествлять Фусан с Японией V века.

Так, данные о полном отсутствии в Фусан железа прекрасно согласуются с условиями в Японии, где и в настоящее время ощущается большой недостаток собственной железной руды.

Сообщение Хуай Шеня о наличии в Фусан лошадей также можно рассматривать как один

из весьма веских аргументов против отождествления загадочной страны с Америкой, где этих животных не знали. В Японии же, как известно, лошади тогда существовали. Правда, составленные в III в. китайские летописи династии Вей подчеркивают на основании донесений китайских послов, что в стране Во (северо-запад Японии) совсем не знают лошадей. Однако со времени японского похода в Корею в 363-369 гг. эти животные, несомненно, уже появились в Японии, и спустя 130 лет паломник Хуай Шень уже мог их там видеть.

На первый взгляд может показаться странным сообщение о том, что в 499 г. буддизм уже укоренился в Фусан. Историками твердо установлено, что исповедание буддизма в Японии было разрешено в 552 г., а после победы партии буддистов при императоре Фоме (586/87) он, уже в 621 г., в царствование императрицы Буйко, был объявлен государственной религией. Тем не менее никакого противоречия здесь нет. Несомненно, первому признанию буддизма в Японии должен был предшествовать более длительный период, когда в стране делались попытки насадить это вероучение, что, однако, не получило отражения в официальных государственных хрониках.

В 405 г. через посредство корейца Вани японцы заимствовали китайские иероглифы и приобрели первые китайские книги. Около 426 г. в Японии было введено шелководство, также заимствованное из Китая. Впрочем, китайский шелк, видимо, был известен в Японии значительно раньше, так как имеется свидетельство о подношении в дар японской императрице в 243 г. красно-зеленых шелковых платьев и шел

кового платка. Кроме того, в V в. через Корею поддерживались дипломатические связи между Китаем и Японией: китайские послы посетили Японию; в свою очередь японские посольства побывали в Китае. Следовательно, такие тесные по тем временам связи вполне помогли укрепиться в Японии буддийским общинам во второй половине V века. Более того, в древних источниках приводится более ранняя дата появления первых буддистов в Японии: хроники «Акай ген року», составленные около 730 г., датируют его 411/12 г. н.э., а записанные еще 667 г. «Най ден року» – 406 г. Независимо от того, какое из этих указаний представляется более точным, можно считать установленным тот факт, что в V в. в Японии уже были буддисты.

Но в отчете Хуай Шеня остается неясным одно сообщение, а именно: об оленях, которых в Фусане использовали в упряжке. Как известно, только северные олени относятся к числу одомашненных человеком. Между тем северный олень, видимо, на островах Восточной Азии не водился нигде, кроме Сахалина, но там Японская культура никогда прочно не укоренялась. Существует предположение, что Хуай Шень, возможно, имел в виду редкий вид оленямилу, впервые обнаруженный в 1865 г., и находившийся в прирученном состоянии в парке императорского дворца в Пекине. По мнению проф. Штехова, это животное, водившееся, вероятно, в Северной Азии, приручили еще в древние времена. Предположение, что Хуай Шень видел в Японии прирученных оленей милу, недоказуемо, но вполне вероятно. Далее, точно установлено, что в Японии, в полную

противоположность Америке, еще в древности занимались приручением буйволов. Это обстоятельство, как особенно характерную черту своей родины, определенно подчеркивал японец при посещении Китая в 984 г.

И еще один нерешенный вопрос. Почему название «Фусан» можно отнести к Японии, если оно нигде не встречается в японских письменных памятниках? Объяснение этому есть. В древнекитайской литературе Японские острова постоянно именуются «Во» или «Ва». Название «Во» употребляется только в официальных документах и носит несколько презрительный оттенок (бону означает карлики-рабы), отражая притязание китайских императоров на суверенитет над Японией. Вряд ли столь пренебрежительное название могло применить в своем отчете частное лицо, относящееся к этой стране с симпатией. Не исключено также, что из-за многочисленности островов и раздробленности Японии на подвластные местным правителям мелкие округа, насчитывавшиеся в прежние времена сотнями, имелось огромное количество географических и политических названий, не засвидетельствованных никакими источниками. В летописях старшей Ханьской династии, например, название «Ва» относится только к западной части Японии.

<p>ГЛАВА 4

РАЗВЕДЫВАТЕЛЬНЫЕ ПОХОДЫ ВИКИНГОВ В СЕВЕРНОЙ АМЕРИКЕ

Споры о «доколумбовом» открытии Америки всегда подогревались появлением новых загадок в виде археологических находок, древних рукописей, географических карт и легенд, передаваемых из поколения в поколение.

Мы уже писали и будем писать еще о посещении древними китайскими монахами западного побережья Америки. Многие из нас знакомы с тем, что Берингов пролив, представлявший некогда сушу и объединявший Евразию и Америку, мог являться короткой дорогой для первых путешественников с обоих материков, а в более поздние времена – пересекался с обеих сторон, когда покрывался льдом.

Тур Хейердал своим путешествием на «Ра» пытался доказать возможность посещения Америки древними египтянами. Еще более смелой была версия «открытия» Америки римскими легионерами… Любое из этих предположений доказать трудно, но и вульгарно отрицать их также было бы несправедливым.

Какими бы ни казались эти споры, версии и теории, несомненно одно обстоятельство, о котором многие не знают или просто забыли. Это– «доколумбово» открытие Северной Америки норманнами – выходцами из Скандинавии. Открытие викингов строго не зафиксировано в научной литературе, скорее потому, что эти отважные мореходы сами не придавали большого значения своим географическим достижениям. Но явные следы своего присутствия на аме

риканском континенте они все-таки оставили. Тем более, что их присутствие в соседней Гренландии в XII-XIII веках – факт неоспоримый. Об этом и пойдет речь в настоящей главе, составленной по материалам книги Хеннига и используемых им старинных литературных источников.

Надпись на Кенсингтонском руническом* камне, найденном в августе 1898 года в США (штат Миннесота): «note 7 8 готов note 8 и 22 норвежца note 9 разведывательного плавания из Винланда на запад. Мы остановились у двух шхер в одном дне пути к северу от этого камня. Мы note 10 на один день и ловили рыбу. Потом мы вернулись, нашли 10 note 11 людей окровавленными и мертвыми. Ave virgo Maria note 12, избавь нас от зла».

Надпись на ребре того же камня: «Десять человек из нашего отряда остались у моря, чтобы присматривать за нашими кораблями note 13, в 14 днях пути от этого острова. Год 1362».

Исландские анналы 1342 г., переработанные в XVII веке гласят: «Жители Гренландии по доброй воле отпали от истинной веры и христианской религии и после того, как отказались от всех праведных обычаев и истинных добродетелей, обратились к народам Америки. Полагают, что Гренландия расположена совсем близко от западных стран. Поэтому-то и случилось так, что христиане воздерживались от плавания в Гренландию».

Сообщение шевалье Ла-Верандри о камне с ' Руны – древние скандинавские надписи на камнях и других предметах.

надписью, найденном в ноябре 1738 года в Северной Дакоте (Канада) во время одной из французских экспедиций: «note 14 нашли недавно некоторые древности, которые позволяют сделать вывод, что либо Америка была раньше населена народом, более сведущим в науках, чем тот, который обнаружили прибывшие туда европейцы, либо в эту часть света была некогда предпринята большая военная экспедиция из известных стран земного шара».

Продвигаясь в глубь страны через территории некоторых племен, они не раз в течение многих дней шли по широким безлесым равнинам, покрытым какой-то высокой травой… Пройдя еще дальше на запад – в края, где, насколько мы знаем, никогда не был ни один француз или англичанин, они нашли среди лесов, где-то на обширной равнине, прислоненные один к другому большие каменные столбы. Каждый из этих столбов был сделан из одного камня.

Наконец они обнаружили большой, похожий на столб камень, в который был вделан камень меньшего размера, покрытый с обеих сторон неизвестными письменами. Камень был длиной примерно в 1 французский фут, шириной 4-5 дюймов. Они выломали этот камень и взяли с собой в Канаду, откуда он был отослан во Францию министру графу Морепа. Что стало с этим камнем позднее, им не известно, но они полагали, что в данный момент (1749 г.) он находится в архиве.

Несмотря на расспросы туземцев членами французской южно-морской экспедиции, в какое время и каким народом были воздвигнуты эти столбы, какие предания связаны с ними, что

они сами думают об этом, какими письменами и на каком языке они. составлены и т.д., французы не смогли получить никакого объяснения, ибо индейцы знали об этом так же мало, как и они сами. Туземцы могли только сообщить, что эти камни стояли здесь с незапамятных времен. Местность, где были обнаружены столбы, находится примерно на расстоянии 900 французских миль к западу от Монреаля.

Из дневника Ла-Верандри (английский перевод 1889-1890 г.) о поселении туземцев в окрестностях, где были обнаружены каменные столбы: «Если все их форты так устроены, то их можно считать неприступными для индейцев. Их укрепления совсем не похожи на индейские.

Среди этого племени встречаются люди как с белой, так и темной кожей. Женщины хороши собой, особенно белые, у многих из них прекрасные белокурые волосы. Как мужчины, так и женщины этого племени очень трудолюбивы. Их широкие и просторные хижины разделены досками на множество помещений; они ничем не загромождены; все имущество туземцев развешано в больших мешках на столбах; их спальни похожи на пещеры, завешанные шкурами.

В их форте много кладовых, в которых хранятся зерно, корм для скота, сало, скроенная одежда, медвежьи шкуры и др. Они хорошо снабжены такими вещами– это деньги страны…

Мужчины сильны и храбры, в большинстве очень деятельны, выглядят хорошо и имеют приятную внешность. В женщинах нет ничего индейского. Мужчины охотно занимаются игрой в мяч на площадях и крепостных сооружениях».

Из отчета директора департамента по делам

индейцев Д. Митчелла (около 1830 г.): «Насколько я мог установить, по языку, нравам, обычаям и образу жизни все мандалы отличаются от остальных американских индейцев, а я довольно хорошо знаком с большинством здешних племен. Кроме языка и обычаев, мандалы отличаются одной физической особенностью: волосы у них большей частью пепельные, глаза голубые или светло-карие, а тип лица европейский».

Итак, наблюдения самих викингов, проникших в глубь североамериканского континента, и исследователей этого региона XVIII-XIX веков приводят нас к еще одной тайне, раскрыть которую берется Р. Хенниг в своих глубоких изысканиях. В верховьях Миссисипи, на территории, поделенной теперь между штатами Висконсин, Миннесота и Дакота, жили когда-то мандалы, пожалуй, самое необычное из всех индейских племен. Объясняется это тем, что населенные мандалами земли начали становиться ареной деятельности приходивших с востока белых пионеров только после 1850 г. Однако мандалы уже на протяжении 200 лет привлекали к себе внимание этнографов в связи с тем, что они очень сильно отличались от всех остальных индейских племен внешним обликом, обычаями и религиозными воззрениями. Занимались индейцы земледелием и около 1773 года, когда их посетил Мак-Интош, проживали в девяти хорошо укрепленных городах. Притом в их физическом облике, особенно у женщий, проявлялись признаки, наводившие на мысль о смешении с какой-то северной расой, ибо у «одной пятой или одной шестой всех индейцев была почти белая кожа– и светло-голубые глаза». Среди них часто встреча

лись люди с белокурыми волосами и таким необычным для индейцев выражением лица, что хороший знаток индейских племен Кетлин 100 лет назад категорически заявил по поводу этого «более чем на половину белого народа», что «это не индейцы». Он утверждал это с тем большей уверенностью, что жилища мандалов сильно напоминали древние строения североевропейских народов. В одном предании мандалов к тому же говорилось, что героем племени был белый человек, прибывший в страну в каноэ. В те времена, когда еще ни один чужеземец, будь то переселенец или миссионер, не нашел к ним пути, мандалы рассказывали о добром спасителе, о непорочном зачатии, муках смерти от вражеской руки. Они знали также одну историю о Христе, которая, очевидно, была пересказом библейской притчи о чудесном насыщении 5 тысяч человек, верили в дьявола, рассказывали о грехе прародительницы рода человеческого, о потопе, о спасшемся ковчеге и посланном из него голубе, который принес ветку ивы, и т.д.

Подобные представления еще 200 лет назад поразили первого европейского исследователя, проникшего в эти отдаленные области, – того же француза Ла-Верандри. Он в 1738 году, по поручению французского генерал-губернатора, предпринял путешествие по суше из Канады до Тихого океана. Он захотел воспользоваться этим случаем, чтобы лично познакомиться со странными «белыми индейцами».

Художник Кетлин, американский исследователь, специально занимавшийся изучением индейцев, категорически утверждал, что мандалы «произошли от смешения туземцев с цивилизо

ванным народом». Но дальше этого чисто теоретического умозаключения исследователи не шли, ибо они не представляли себе, как в эти отдаленные местности, находящиеся на расстоянии более 1500 км от Атлантического океана и заселенные белыми только во второй половине XIX века, в давние времена, задолго до ЛаВерандри, могли попасть европейцы, да к тому же тв таком числе, что их смешение с индейцами дало столь заметные результаты.

Однако с течением времени появлялись все новые доказательства того, что несколько сот лет назад в верховьях Миссисипи, несомненно побывали европейцы и что они были скандинавами. В разных уголках штатов Висконсин, Миннесота и Дакота были найдены в земле средневековое оружие и утварь, типичные для скандинавов и определенно указывающие на то, что жители Северной Европы побывали в этих краях в очень отдаленные времена. Постепенно в различных местах было обнаружено много скандинавских секир, топор, железный наконечник копья, огниво. Все эти предметы никогда не изготавливались индейцами и не ввозились колонистами более позднего времени. Гипотеза Кетлина получила очень веское подтверждение благодаря этим находкам, хранящимся в настоящее время в музее в Милуоки. Однако исследователи попрежнему стояли перед неразрешенной загадкой и не могли объяснить, когда, как и с какой целью прибыли сюда скандинавы, которые в конце средневековья пользовались таким же оружием и утварью, какие были найдены в верховьях Миссисипи.

Однако именно некоторые расовые особенно

сти индейских племен с давних пор рассматривались как веское доказательство того, что североевропейская и индейская кровь действительно не раз смешивались в отдаленные времена. Но никто из ученых не мог прийти к простому решению, что такое смешение произошло в средние века, считая это невероятным.

Самая поразительная находка прошлого века как будто должна была приподнять завесу над этой тайной, хотя и задала новые загадки, которые долгое время значительно затрудняли работу исследователей.

В 1891 году швед Олаф Оман приобрел ферму у Кенсингтона в штате Миннесота. В августе 1899 года он срубил на своей земле осину, достигшую 70-летнего возраста. При выкорчевке корней оказалось, что они обвились вокруг огромного серого камня, который, несомненно, уже находился в земле, когда примерно в 20-х годах XIX века начало расти дерево. Почти прямоугольный камень весил 91 кг. Когда камень очистили от земли, маленькому сыну Олафа бросились в глаза странные царапины на его поверхности, оказавшиеся при внимательном рассмотрении руническими знаками.

Находка была тотчас отправлена скандинавскому профессору Миннесотского университета О. Дж. Бреда, который подтвердил, что письмена действительно рунические, и опубликовал первую предварительную расшифровку довольно длинной и выполненной необычайно красивыми знаками надписи. По инициативе Бреда Кенсингтонский рунический камень был направлен в Северо-западный университет (в Чикаго), но там после поверхностной проверки заявили,

что это довольно «неуклюжий подлог», так как на нем якобы обнаружены некоторые английские слова. Этого сурового приговора было достаточно, чтобы находка потеряла цену, и Оман, нашедший камень, в течение восьми лет пользовался им как… порогом у амбара своей фермы. Только в августе 1907 года другой скандинавист, Холанд, который услышал о надписи, извлек камень из недостойного места и подверг его новому изучению.

В дальнейшем Холанд посвятил свою жизнь решению загадки Кенсингтонского рунического камня. Он сообщил об этом камне всем сколько-нибудь известным американским и европейским специалистам, причем не только рунологам и скандинавистам, но прежде всего химикам и геологам, которые должны были высказать свое мнение .о степени выветрелости камня.

Уже в 1920 году цепь доказательств, приведенных Холандом, оказалась столь убедительной, что компетентное совещание в Англии высказало следующее мнение: «Эта надпись из дикой, необитаемой местности выдержала все атаки, которым она подвергалась в течение более 20 лет».

Позднее, в 1932 году, Холанд опубликовал результат своих 25-летних исследований в весьма ценном для науки труде. В нем приведен дословный текст всех более ранних заключений, а также данных под присягой свидетельских показаний об обстоятельствах, при которых был найден камень, заключений экспертов о возрасте дерева, под корнями которого был обнаружен камень, и т.п. Холанд использовал любую представлявшуюся ему возможность для выяснения тайны кам

ня и обобщил все материалы для своей образцовой и, безусловно, убедительной аргументации. Какими бы смелыми и даже неправдоподобными ни казались взгляды Холанда, они были так хорошо и разносторонне обоснованы, что один из самых компетентных американских комментаторов, – Ховгард, публично заявил: «Нельзя «не поддаться» решительности его доводов. Разумеется, и теперь все еще возникают и высказываются сомнения в том, есть ли у нас достаточно оснований одобрить выводы, которые в корне меняют все более ранние представления о знакомстве с Америкой до Колумба». В противовес этому один из самых авторитетных немецких специалистов по данному вопросу, патер-иезуит проф. Фишер (Фельдкирх), в своем письме к автору от 27 августа 1936 года заявил: «Против фактов аргументы ничего не стоят».

К этому следует добавить еще, что упоминавшиеся выше поразительные находки скандинавского оружия и утвари после обстоятельного их изучения заставили проф. Хейгена, одного из известнейших американских скандинавистов (университет Южной Дакоты), прийти к следующему заключению: «В окрестностях Кенсингтона найдено много предметов, которые поразительно согласуются с фактами, сообщаемыми в надписи».

Представляется вполне достоверным, что в средневековье с XI по XIV в. с Североамериканским материком и действительным расстоянием, отделяющим его от Гренландии, были знакомы гораздо лучше, чем в течение всего XV века и отчасти несколько позднее. Ведь еще в XVIII веке такой превосходный знаток Гренландии, как Эгеде, полагал, что этот остров отделен от Аме

рики только узким проливом, через который можно «метать дротики»! Лишь ослабление транспортных и торговых связей с Гренландией после 1410 года было причиной того, что вместе со знанием был также забыт остров Винланд и тем самым утеряны сведения о Североамериканском континенте. Впрочем, о нем и без того знали только в Северной и Северо-западной Европе. Слухи об этом континенте, очевидно, не доходили до романских народов.

В работах Холанда сообщается о новых находках древнескандинавского оружия и утвари, сделанных в сороковых годах XX века в центральных районах США. Так, например, рукоятка скандинавского меча XIII-XV вв. найдена на ферме Хиббинга (Миннесота) 3 июня 1942 г., норвежское огниво– Детройт-Лейке в 1940г., железный крюк, обычно применявшийся викингами для швартовки, – на озере Латока. Были найдены и другие предметы, свидетельствующие о посещении средневековыми скандинавами этих районов страны.

Далее Холанд в одной только Миннесоте обнаружил десяток мест, где определенно находили причальные камни, которыми пользовались норвежцы. При помощи этих камней Холанд мог проследить за маршрутом плавания 1362 года на протяжении сотен миль и нанести его на карту. Такими причальными камнями пользовались в течение 1000 лет только норвежцы и шведы.

Чтобы суда не сносило течением, скандинавы обтесывают каменные глыбы на берегу, придавая им характерную форму, и на ночь привязывают к ним тросы. Индейцы не знали этого способа и, кроме того, не располагая железны

ми инструментами, не могли быстро выдолбить в каменных глыбах характерные желоба, благодаря которым тросы не соскальзывают с камня. Отсюда следует неоспоримый вывод, что только скандинавы могли пользоваться причальными камнями в Миннесоте. Если 10 пунктов, где обнаружены такие причальные камни последовательно соединить на карте линиями, то отчетливо вырисовывается водный путь через штат Миннесоту.

Значит, участники этой поразительной экспедиции в поисках пропавших жителей из Западного поселения в Гренландии вышли в плавание из своей основной базы в Ньюпорте (Род-Айленд). Они прежде всего обследовали побережье, держа курс на север, обогнули при этом Лабрадор и проникли в Гудзонов залив за 250 лет до его «первооткрывателя» Гудзона! Следуя вдоль берега, они добрались до реки Нельсон. Эта мощная река должна была убедить норманнов в том, что новая земля была не большим островом, а огромным континентом и что обогнуть его было делом безнадежным. Поэтому они решили вернуться к своей базе. Но полагая, что плавание по Гудзонову заливу завело бы их слишком далеко на юг, они захотели избежать дальнего морского пути и правильно решили, что по суше быстрее доберутся до цели. Тогда норманны зашли, вероятно, в реку Нельсон и, стараясь пройти на юго-восток, начали искать подходящие водные пути, которые вели бы в этом направлении. Так они попали сначала в огромное озеро Виннипег, а затем, придерживаясь направления на Миннесоту – к Ред-Ривер. Отсюда по причальным камням, Кенсингтонско

му руническому камню и остаткам норманнского алтаря можно проследить маршрут экспедиции до Миссисипи, где он прерывается. Теперь уже нельзя установить, вернулись ли участники экспедиции на свою исходную базу в заливе Наррагансетт или остались в новой стране, растворившись в племени мандалов, о чем позволяют сделать вывод антропологические особенности этого племени, а также его не индейские обычаи, привычки и архитектура.

Совсем неожиданным было сообщение Холанда об одном из самых загадочных сооружений в Северной Америке, а именно о Ньюпортской башне. Эта башня возвышается в парке многолюдного морского курорта Ньюпорт у залива Наррагансетт на южном берегу острова Род-Айленд (штат Род-Айленд). Несмотря на старательные исследования, длившиеся более 100 лет, и на усердные поиски в восточных штатах, до настоящего времени не было найдено ни одного неоспоримого доказательства пребывания викингов в этой части Северной Америки. Ряд находок как будто свидетельствовал о возможности такого посещения, но не хватало точки над «i». Теперь, она, очевидно, наконец поставлена.

Рафн, высококомпетентный датский ученый, впервые издавший в 1837 году основательное и удовлетворяющее современным научным требованиям исследование, посвященное проблеме Винланда, получил от проживающего в Ньюпорте доктора Томаса Эбба письмо, в котором впервые высказывалось предположение, что Ньюпортскую башню построили норманны. В 1839 году Рафн в дополнении к своему труду писал, что Ньюпортская башня, пожалуй, дей

ствительно служит новым доказательством открытия Америки норманнами. Это сообщение вызвало большой интерес, как найденный в 1831 году на реке Фолл-Ривер скелет вооруженного человека, который сочли за останки погребенного здесь норманнского воина. Правильно ли это предположение, теперь нельзя установить, так как неизвестны обстоятельства, при которых были обнаружены останки, и нет надежных сообщений об этом факте.

Но вернемся к башне. После долгих споров о норманнском происхождении башни в Ньюпорте, ученые пришли к выводу, что это самое древнее строение в Северной Америке и что в Ньюпорте в средние века находилось временное или постоянное поселение, которое могло быть только норманнским, о чем свидетельствуют руины христианской церкви. Холанд разъяснил, что поисковая экспедиция Пауля Кнутсона, организованная в 1355 году королем Магнусом Эйриксоном, вероятно, имела базу в Ньюпорте. Между тем в надписи на Кенсингтонском руническом камне указывается, что смелые искатели приключений отправились «из Винланда на запад». Отсюда определенно следует, что в XIV веке район полуострова Кейп-Код относили к Винланду. Этим положен конец всем уклончивым гипотезам. Винландом следует считать Массачусетс и Род-Айленд!

Как будто все историки католической церкви не сомневались в существовании христианской колонии в Винланде, хотя этот факт нигде не засвидетельствован.

Различные характерные особенности Ньюпортской башни доказывают, что она действительно сооружена в XIV веке.

Башня отличается характерными архитектурными особенностями, какие присущи лишь скандинавским церквам XIV века: наличие только одного юго-западного входа на верхний этаж через стену, при отсутствии внутренней лестницы, весьма типичный дымоход и конструкция оконных карнизов на верхнем этаже. Все это определенно свидетельствует, что здание возникло именно в XIV веке.

Холанд считает, что здесь, у залива Наррагансетт, находилась, вероятно, главная база экспедиции Пауля Кнутсона. Оставшиеся там норманны должны были несколько лет ждать возвращения своих товарищей из отряда, ушедшего на поиски гренландских переселенцев. Долгие годы ожидания норманны, видимо использовали, чтобы соорудить каменную церковь, которая должна была служить и храмом, и, на худой конец, крепостью. Такое же двойное назначение характерно для 21 церкви в южной Швеции. В этих укрепленных церквах также были верхние помещения, предназначенные для обороны. В большинстве из них, а именно в восемнадцати, тоже был наружный вход через стену на юго-западной стороне.

Последнее слово о следах викингов в Америке должны были сказать лингвисты и рунологи, среди которых нашлись специалисты по созданию мифов, или вовсе изображающие Кенсингтонский камень как подделку. Однако голоса этих пессимистов замолкали после опубликования результатов исследований авторитетных лингвистоврунологов. Самой веской представляется точка зрения американского языковеда проф. Хагена, который сам посвятил языку и рунам Кенеингтонского камня вполне объективное исследование.

Этот американский лингвист прежде всего вносит незначительные исправления в данное Холандом толкование рунической надписи. Но в общем он полностью присоединяется к выводам Холанда. «Как бы то ни было, Холанд прав в основном, утверждая, что речь идет о подлинном памятнике скандинавской экспедиции, совершенной в 1362 году в глубь Северной Америки… Создавали мифы академики, а не Холанд». Хаген вовсе не оспаривает, что отдельные рунические знаки написаны в необычной для того времени манере, и без оговорок допускает также своеобразие некоторых словообразований и их созвучие с современным английским языком. Однако он подчеркивает, что швед, сделавший эту надпись, не обязательно должен был знать «официальный» рунический шрифт своего времени. Хаген считает, что передачу отдельных «неправильных» гласных можно объяснить различиями в диалектах, и подтверждает это рядом примеров. Так, некоторое своеобразие формы слов, типичное для средневековья, встречается и в других старых литературных источниках.

Известный датский лингвист Тальбитцер писал, что «после всего сказанного своеобразная надпись, ее руны, язык и содержание могут быть признаны подлинными».

Североамериканские скандинависты, согласно устному сообщению Холанда от августа 1950 года, тоже за последнее время отказались от 95% своих прежних возражений против подлинности рунической надписи ввиду убедительных доказательств в пользу противоположного мнения.

Например, Хаген разъясняет, что составитель надписи неоднократно пользовался древними рунами, в то время уже вышедшими из

употребления, а отдельные знаки, например для передачи «w», он, очевидно, сам сконструировал благодаря знанию латинского алфавита. Все это неудивительно для непрофессионального писца. Составитель надписи был, по всей вероятности, родом из шведской области Вестерьётланд, а так как тогда еще не существовало установившегося литературного языка, то, следовательно, диалектизмы были неизбежны.

Относительно включенной в надпись мольбы христианина за своих товарищей, убитых индейцами, которая дала пищу для многочисленных аргументов против подлинности этого памятника, Хаген пишет следующее: «Каждое слово в этой молитве свидетельствует о том, что она была произнесена и начертана человеком, жившим в XIV веке, а не в XIX».

Между прочим, Хаген приводит ряд несомненно подлинных древних рунических надписей, в которых тоже есть отклонения от форм, принятых в те времена.

Следует еще сказать, что датского археолога Брёндстеда (Копенгаген) пригласили в 1948 г. в США, чтобы проверить спорные доказательства. Брёндстед весьма добросовестно провел исследования и 18 ноября 1948 г. представил подробный отчет об их результатах пригласившему его обществу.

О могиле викинга в Бирдморе: что она «несомненно подлинная».

О Ньюпортской башне: «Если бы это простое и красивое сооружение стояло где-нибудь в Европе, то, по моему мнению не было бы никаких сомнений в его средневековом происхождении». О Кенсингтонском камне: «После долгого и

тщательного изучения я лично склонен считать этот знаменитый рунический памятник подлинным… С археологической точки зрения ничто не говорит против этого камня».

Теперь, после кажущейся разгадки тайн норманнских походов в Северную Америку, мы вправе изучать и другие версии ее открытия, но не принимать во внимание сказанное будет, по крайней мере, невежественно.

Заканчивая главу о норманнах, путешествовавших в Исландию, Гренландию и Северную Америку еще до Колумба на своих прочных морских ладьях, надо сказать, что их достойными соперниками в освоении северных земель и морей были славянские мореходы-варяги. Они покоряли Европейский Север в восточном на^ правлении. Все реки, впадающие в Баренцево и Белое море были открыты ими. Они открыли и начали осваивать Соловецкие острова, острова Вайгач, Колгуев, Новую Землю, Шпицберген (Грумант). Открывая Югорскую землю, русские зверобои (новгородцы) охотились и воевали по всему бассейну Нижней Оби. Отважные скандинавы, если и заходили сюда, то никак не первыми. Наверняка, здесь тоже немало тайн и теперь невозможно определить, куда заходили русские мореходы, если сын Эрика Рыжего – Лейор около 1000 г. добрался до побережья Лабрадора. Тогда моряки и воины не задумывались о том, что надо вести записи своих походов.

Теперь важно одно: серьезных оснований сомневаться в первенстве норманнов в географическом открытии Америки – нет*.

<p>ГЛАВА 5

ДОРОГИ И ЦАРСТВА ИСЛАМА

К арабским открывателям обычно относят всех средневековых мусульманских географов, писавших на арабском языке, хотя среди них были уроженцы и Средней Азии. Так уж сложилось, но взаимного влияния арабских и европейских путешественников географическая мысль не испытала. Страны ислама всегда были закрыты для европейцев. И все-таки, листая «Историю географических открытий и исследований» Дж. Бейкера, Н. К. Лебедева и «Земной круг» С. Н. Маркова кое-что можно почерпнуть.

Одним из первых арабских географов был Ибн-Хордадбех, работа которого «О дорогах и царствах» относится примерно к 850 г. Будучи чиновником, он имел доступ к большим и ценным статистическим материалам. Однако же его книга разочаровывает читателя. В труд ИбнХордадбеха включается краткая сводка его научных воззрений, заимствованных у «школы» Птолемея, и ценная сводка данных о великих торговых путях арабского мира; этот труд засорен разного рода баснями, вроде рассказов о китах длиной 1200 футов.

Другим арабским географом этого первоначального периода является Якуби, книга которого написана около 900г.; его называют отцом арабской географии, поскольку последующие писатели широко пользовались его трудами. С юности Якуби горел желанием узнать как можно больше об отдаленных странах. Сам он был опытным путешественником и, кроме того, «собрал большой материал путем опроса людей,

побывавших на Западе или на Востоке. Якуби был серьезным писателем и, в противоположность многим более поздним арабским географам, не мешал правду с вымыслом.

Странствия другого, типичного для этого раннего периода географа Ибн-Хаукаля могут служить хорошим примером прекрасных сообщений внутри мусульманского мира. В 953 г. он проделал путешествие на восток, где в долине Инда встретил географа Истахри, который впоследствии написал книгу «Климаты», снабдив ее картами. Книга эта легла в основу «Книги дорог и царств», законченной Ибн-Хаукалем в 988 г., которая представляет собой географическое, политическое и статистическое описание различных провинций империи халифов. Автор использовал всякого рода сведения, «делающие географию наукой, представляющей интерес как для государей, так и для людей всех сословий», и придал своему произведению широкую общедоступность. Труд Ибн-Хаукаля весьма важен, так как он заключает в себе описание мусульманской империи халифов в зените ее могущества.

Однако еще большую ценность представляет большой труд Масуди, объехавшего весь мусульманский Восток от Испании до Китая и побывавшего также, по-видимому, на Мадагаскаре. Хотя этот труд, названный Масуди «Золотые луга», и не является чисто географической работой, но содержит много сведений также географического характера. Целью Масуди было создать нечто вроде энциклопедии знаний того времени. Он имел весьма ограниченное представление о Европе и многое заимствовал у более ранних писателей, но в некоторых вопросах был хорошо осведомлен.

Так, он знал, что Каспийское море было внутренним озером, и первым из арабских географов указал на существование Аральского моря.

Сделавшись властителями почти всего известного в то время мира, арабы предпринимали путешествия в Индию и в далекий Китай. Уже в конце VII века город Кантон в Китае становится значительным портовым городом благодаря торговле арабских купцов. В IX веке под влиянием арабов в Китае – дальше к северу от Кантона, недалеко от устья реки Янтзе-Кианга, возникает торговый город Кан-фу.

0|1|2|3|4|5|6|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua