Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Владимир Щербаков Асгард - город богов

0|1|2|3|4|

– Вы так говорите, как будто он искал смерти.

– Не искал, но и не бежал от нее, уверена в этом. Он не раз говорил, что можно свихнуться от бесконечных статей о черных бриллиантах, о подкрашивании драгоценных камней в ядерных реакторах. А нужна была всего-навсего одна таблица.

– Что такое черные бриллианты?

– Прозрачные камни становятся черными в реакторе, когда их бомбардируют частицы. Вообще окраска камней изменяется… У дяди были высокие требования к жизни. Его интересовало только новое. С его мерками многое можно было забраковать. Надеюсь, вы легче относитесь к окружающему?

– Отнюдь. Окружающее для меня – это главная и нерешаемая проблема. Я еще не разобрался, что я сделаю с окружающим. Понимаете, Вера?

– Понимаю, но не разделяю. Вам не позавидуешь.

– Только так! Всегда так, и не иначе. Бежать, плыть, шагать до горизонта, потом – дальше. А главное – не кормиться крохами, оставлять их птицамворобьям, воронам, галкам, щеглам.

– Расскажите лучше про Албану, как на юге.

– Когда географы и историки, сами почти легендарные личности, всего лишь упоминают полулегендарные города, тут невольно призадумаешься: было или не было? Наверное, было. Город был близ Дербентского прохода. Нам с вами это мало что говорит, потому что никаких проходов ныне не существует, могут убить и на открытом месте, но тогда, как, впрочем, и в другие эпохи, само слово «проход» определяло необходимость создания города-крепости. Птолемей говорил о проходе между морем и горами. Кавказ круто спускает к морю, к Каспию, свое каменистое плечо. Поставьте стену, несколько башен – и вы закроете всякое сообщение между югом и севером. Такая стена и крепость были созданы. С шестого века до нашей эры окрестность входила в Кавказскую Албанию. Сейчас это Дагестан и Азербайджан. Интересно, что названия менялись. Греки и римляне говорили и писали так: Аланские, Албанские или Каспийские ворота, армянские авторы дали другое имя тем же воротам – Чога, Чора, Джора, грузинские звали их Дзгвис-Кари (морские ворота) и Дарубанд, византийцы, словно игнорируя местные названия, упоминают Цур, арабы – Баб-эль-Абваб (главные ворота) и Баб-эль-Хадид (железные ворота), турки – Демир-Капыси, тоже железные ворота, русские – Железные ворота, Дербень. А сейчас город-крепость называется Дербент, это от персов, первая часть названия «дeр» – это «дверь», ведь у персов и славян много родственных слов, вторая часть, «бенд»,– это «затвор», «застава», «преградам. Были сооружены две параллельные стены от цитадели, то есть крепости на холме, уходившие в море так далеко, что обойти их было уже нельзя ни пешему, ни конному воину. Одновременно эти две стены образовывали гавань для судов, думаю, среди кораблей были и боевые, на тот случай, если кому-то вздумалось бы попробовать вплавь обогнуть знаменитые Албанские ворота. Сооружение стен приписывается Александру Македонскому. Только он не доходил до Албаны. Сложены поэмы и легенды о его битвах с русами. Они хорошо известны литературоведам, но совершенно не известны историкам-славистам. Добавить к известному я могу вот что: имя страны Албании производится обычно от слова «белый», но в исландском языке, самом заповедном и сохранившем многое из глубокой древности, так же звучит слово «лебедь», и я думаю, не от него ли имя страны? Судите сами, Лебедией называлась земля в низовьях Дона. Это позднее. Но было великое переселение народов, и аланы ушли на север от своих ворот. Значит, Лебедия – это более поздняя Албания, одна из предшественниц Руси. И потом, ваны, асы и альвы – соседи. Так можно думать, читая о них в соседних строках «Эдды». Если ваны в низовьях Дона, если асы – восточнее Дона, то альвы могли жить, скажем, западнее Дона, а сначала – южнее своих ворот. Так же и асы были в Парфии, но тут надо помнить, что в начале начал асы – это скифы, завоевавшие будущую Парфию. Другая моя версия: скифы, пришедшие из Приазовья, сохранили древние иранские традиции, созвучные и очень близкие их собственным. Скорее всего это так и было. Но в этой профессии главное остановиться.

– В какой это профессии?

– В какой из моих профессий? Так нужно поставить этот вопрос. В молодости я читал лекции, нередко передо мной выпускали гипнотизера-неудачника, который исповедовал другой принцип: в профессии гипнотизера главное – вовремя смыться. А вообще, милая Вера, в каждой профессии есть свои секреты. Ну и после выходил я, читал публике, это все долго, особенно ответы на вопросы, представьте, однажды женщина, довольно пожилая, все порывалась спросить об Атлантиде, стала кричать: «Да дайте же наконец человеку рассказать об удивительной Атлантиде!» По-моему, мне так и не дали ответить на все вопросы, в том числе и на этот, да, честно говоря, я тогда и не в состоянии был удовлетворить любопытство этой женщины. Она все кричала, кого-то задела, потом с ней случилась истерика, ее вынесли. И все на моей совести. Я замкнулся, отвечал отказом на предложения о двойной оплате. Ездить в другие города? Ну нет. Согласитесь, если можно избежать ответов на вопросы об Атлантиде, то уж ни за что не удастся уйти от объяснений, почему ни в одном из русских городов тогда нельзя было купить мяса, масла, сыра, сметаны, колбасы, крупы, а также других продуктов, не говоря уже о таких деликатесах, как сосиски, сардельки или баранки. Зная по источникам исторические и даже доисторические эпохи, я вынужден был честно говорить, что ни в одной из эпох лично не был и сравнивать не могу.

Я испытывал к Вере почтительное уважение. Только ей я доверил тайну повторения событий. Это довольно хрупкое детище левитатора, его можно разбить с помощью так называемого исторического анализа, впрочем, как и любую другую систему, потому что фактов всегда меньше, чем контраргументов (им несть числа).

Итак, пусть был конец мира, предсказанный пророчицей-вeльвой. Но что потом? Во Вторую мировую войну? Не та же ли это битва богов и чудовищ? На первый взгляд асы пошли походом на ванов. Если считать Германию второй родиной асов и если считать Россию второй родиной валов. Асы потерпели поражение. Главная битва была на Дону, как когда-то в дни первой в мире войны Одина против ванов. Сам исход битвы – тот же, в пользу ванов. Война началась так же – только полетело не копье Одина, а боевые самолеты. Это вполне современный аналог копья Одина. Похоже. Ведь в ночь на двадцать второе июня сорок первого сотни самолетов рейха бомбили Киев и другие города, уничтожали на земле, на аэродромах воздушный флот ванов, их вооружение, их корабли в гаванях. Это начало. Первый бросок копья Одина! Киев – мать городов русских, вторая столица фракийцев, объединившихся с извечными соперниками асов ванами.

Так началось. Асы наступали. С ними наступали венгры, итальянцы, финны, румыны, австрийцы, половина Европы. Другая половина Европы готовила оружие для асов, плавила металл для них, кормила их, подчинившись им. Нынешняя Европа это, разумеется, отрицает. Япония стояла на страже, топила корабли ванов в Тихом океане, на всех морях. Тюрки выжидали, чтобы нанести смертельный удар с юга и востока. Со скандинавских аэродромов, из скандинавских портов спешила смерть, погибель ванов. Насторожился Иран, древняя родина асов, готовилась к прыжку на север его пятая колонна.

Исход войны был предрешен. Так думали все, весь мир. Кроме разве самих ванов, некогда именно в союзе с асами основавших Москву. За спиной их осталась узкая полоска русской земли, а за ней – холодные, студеные края, почти необитаемые. Полюс холода. И голода.

Битва под Москвой. Первая трудная победа ванов, почти безоружных (часто на троих одна винтовка, почти без патронов). Отсрочка их гибели. Так думали все. Литовский легион убивал русских женщин, детей, оставшихся на их земле. Эстонская «Эрна», латыши-националисты соединялись с немцами, учили нацистские гимны и песни на улицах и площадях. Тоже убивали. Литовский легион вошел в историю. Как и крымско-татарский легион смерти. Никто не уничтожил больше их русских женщин и детей. На душу населения, конечно.

Но никто, и сами ваны, не знал истины. Никто не умел предсказывать, разве что именем вождя. Между тем война изменила характер. Все стало иным. Словно невинно убиенные попали в небесный Город света, в светлый Асгард, и тот Асгард на небе, сияющий, но грозный, содрогнулся. Удар копья асов был смертелен. Весь воздушный флот ванов был уничтожен (около тысячи самолетов). Больше десяти тысяч танков ванов были захвачены или уничтожены. Несколько миллионов ванов были пленены, и больше половины из них в один или два месяца немцы уморили голодом. Женщины ванов угнаны в Германию, в рабство. Дети умерли от голода в лагерях или убиты националистами в приграничных республиках.

Жалкая возня ванов, растерзанных и наполовину уничтоженных, вызывала лишь сочувствие. Но судьбы записаны на небе. Небесный Асгард вздрогнул. Для него нет партий, народов, лозунгов, но есть правда, истина, свершения, ибо он знает: слова лживы.

Уже под Москвой война изменила свое лицо. Она стала еще более жестокой. Еще более кровавой. Еще более тотальной. Но воевали уже не асы. Немцы, германцы, финны, но не асы. Ваны же сохранили свое героическое лицо, несмотря ни на что. Прошла первая военная зима. Летом горе-полководцы (Тимошенко и другие) загнали войска ванов в очередную ловушку под Харьковом. Но ваны не дрогнули на Дону и под Сталинградом. Развернулась битва в междуречье Волги и Дона. Ваны были к этому времени вооружены уральским оружием. Они выиграли битву. Как в первую войну тысячи лет назад.

Что сталось с асами? Их главарь, словно по иронии судьбы, называет свои ставки в Восточной Европе так: Вольфшанце. Вервольф. Это значит: Волчье логово, Волк-оборотень. Возвращение к мифологии. Но с какой стороны! С обратной. Ведь Мировой Волк – враг асов, а не союзник их.

Ставка фюрера на подводный флот. Шноркили немецких подводных лодок морщат воду на всех морях, топят мирные корабли, транспорты. Это Мировой Змей. ‚рмунганд. Союзник фюрера по всем законам мистики. Но опять враг асов, злейший враг. Великан Тор, сильнейший из асов, должен выйти на борьбу с ‚рмунгандом. Один, мудрейший из асов, выйдет на борьбу с волком Фенриром. Волк проглотит его. Но сын Одина Видар разорвет волку пасть. Таковы объективные законы.

Фюрер не только не знал их, но, не ведая того, сам объявил войну Москве – второму Асгарду. В тылу у Москвы был первый Асгард – Ниса, засыпанная песками, созданная руками великих скифов-арийцев.

Фюрер, исповедуя арийскую доктрину, развязал войну против самой могущественной группировки арийцев – против славян, наследников Асгарда. Первая, главная, роковая ошибка фюрера.

Но где же помощь истощенным ванам? Вот она. Вскипает кровь древних асов, некогда соединившихся с ванами после битв. В жилах тех, кто называет себя русами или русскими, течет кровь подлинных асов вместе с кровью древних ванов. Это кровь богов. Москва – второй Асгард, созданный богами на земле. Ее защищают асы и ваны.

На подступах к ней и асы и ваны уже бьются с чудовищами. Против них ‚рмунганд, Фенрир, Сурт. Сурт-Черный. Это черные мундиры эсэсовцев. Опять просчет. Все наоборот. Пусть по крови даже асы, но наряженные чудовищами! Случайностей, однако, в истории не бывает. Все идет так, как надо по законам неба. И оно посылает знаки, чтобы знающие поняли: это Сурт!

Древние асы, словно вторично, соединились с ванами под Москвой.

Битва идет, как и в мифах, на огромной равнине Вигрид, по сто переходов в каждую сторону.

Приходит помощь. Повар Андхримнир варит неиссякающее мясо вепря Сэхримнира в котле Эльдхримнир. Америка, друг ванов, шлет продовольствие. Свинину в банках. Ее называют вторым фронтом в окопах ванов и асов. Идет борьба с чудовищами! Картина войны все время в движении, кровь заливает половину планеты. Апокалипсис. Еще точнее: конец мира. Сумерки богов. Рагнарок. Но боги одолевают чудищ. Лодка Тора выходит на поединок с ‚рмунгандом. Один схватился с Фенриром. Боги преградили дорогу Сурту, сжигающему и ветви, и дома.

Кровавый рассвет. Земля ванов и асов опустошена. На Идавелль-поле у Нисы вскоре должны собраться асы младшего поколения – Видар и Вали, Мод и Магни с молотом Тора. Там буду с ними и я.

Будущее станет похоже на прошлое, а время – на волшебное вращающееся колесо, калачакру.

Как ни странно, Вера не возражала. Похоже было, что она принимала это так же доверчиво, как и свое мифологическое имя – золотоволосая Сив.

А вот Одина звали «ужасным», «грозным», «переодетым», «скрывающимся под маской». Он бог мудрости вместе с тем. Во время войны он ведет беседу с черепом Мимира – погибшего аса, заложника. «Эдда» обвиняет устами своих героев мудрейшего из мудрых в том, что он изредка сам убивает своих любимцев. Он не принимает чаще всего участия в битвах; он только руководит; учит своих любимцев добиваться победы скорее хитростью, чем силой; пирует с ними.

Но кто сохранил череп Мимира и беседовал с ним и в каком мавзолее находился этот череп? Кто был и мудрейшим и ужасным – на нашей памяти? Кто нередко убивал своих бывших соратников? Кто на земле русов и ванов был равен богу Одину? У кого было, подобно Одину, несколько имен? И какой закон лингвистики позволяет объяснить почти буквальное совпадение его имени с именем бога, если принять во внимание неизбежный переход звуков один в другой за минувшие тысячелетия?

<p>ДВЕНАДЦАТЬ ПРОСТРАНСТВ

Быть может, я заменил ей Брусникина. Мне предстояло отвечать на вопросы о земле и небе.

– А где же, по-вашему, располагается этот город? Я говорю о небесном городе.

– Ну… это непросто представить себе. Думаю, двенадцать асов олицетворяют изначально двенадцать пространств Вселенной, тридцать шесть ее измерений. В «Эдде» это утрачено, там остались образы. Но… – И я рассказал ей о моей теории двенадцати пространств, которые попарно сопряжены друг с другом.

– Неужели вы верите во все эти измерения?

– Верю ли я? Да мне как раз трудно поверить в плоский мир, который размещается на листе бумаги, и в трехмерный мир, в котором ничего нет, он пуст для меня, каким бы хламом его ни набила цивилизация. Если серьезно, то со мной был случай… Я тогда еще не открывал небесных городов. А был в совхозе. Трудовая повинность, вы знаете. Это все раньше знали, да и сейчас многие… Чтобы яснее было последующее, а именно, чтобы вы легче представили мою тоску по другим пространствам, скажу: это как раз относительная трудовая повинность, ведь нам выводили зарплату в городе, по месту работы, и даже что-то платили в совхозе. Настоящая трудовая повинность существовала и существует как раз для тех, кто живет на селе. Раньше они ничего не получали вообще, сейчас местный шофер совхоза зарабатывает в месяц сущий мизер, а приезжий такой же шофер получает от совхоза чуть больше. Вообще же всегда раньше и сейчас выводят многим местным случайную сумму. Потому что по тарифу платить нельзя: он анекдотичен.

Ну и вот, иду я по деревенской улице, останавливаюсь, расспрашиваю об этих самых тарифных ставках, потому что нет ничего фантастичнее рассказов тех, кто еще остался жить в деревне. Мне нужен автобус – в райцентр. Недалеко от остановки меня догоняет легковая машина «Москвич». Открывается дверца, меня приглашают в машину. Я машинально махнул рукой, сказал «спасибо», остался на остановке. Идет мой автобус. Сажусь. Выезжаем за околицу, там грязь, навоз с фермы расползается от обочины до обочины. Автобус прибавляет скорость, словно шоферу неприятно созерцать все это. Я на втором сиденье, у стекла. Вздрагиваю. Справа от дороги вижу перевернувшийся «Москвича. Тот самый. Рядом люди, возятся в грязи, помогают шоферу. Жертв, кажется, нет. Автобус проносится мимо. Вдруг моя правая рука ощущает липкое пятно. Смотрюна моих брюках асфальтовое пятно грязи с чайное блюдце. Его не было. Вообще не было, понимаете? Оно появилось внезапно, словно из-под колеса перевернувшегося «Москвича». Это очень серьезно. У меня почти абсолютная память, я всегда дохожу до мелочей, до сути, меня не остановит никакая сила, и я не могу быть равнодушным даже к маленьким неувязкам. Все должно быть объяснено, продумано, взвешено. И тогда так же было. Из-за такого пустяка, как грязь, прилипшая ко мне, я не спал ночь. Она перешла на меня невидимо, от «Москвича». Была причинная связь: ведь я почти поехал с ними, в этом злополучном «Москвиче», почти был там, что ли, и отсюда – остался след, грязь эта. Как объяснить? Тогда я не смог. Но когда понял, сколько небес над нами, сколько небес в «Эдде»… В общем, невидимые перемещения происходят через сопряженное с нами пространство. Я был свидетелем, как на Черном море сел на воду неопознанный объект, шар метров тридцати в поперечнике, он покачивался, как будто ничего не весил. Серебристый такой, почти белый. Было ощущение страха. Но я пошел к берегу, ближе к нему. И он пропал. Как будто до этого был свет, который его освещал изнутри, и свет погас, и ничего не осталось. Ничего, только вода и небо. Опять я не спал ночь. Придумал объяснение: они маскируют шар, делают его как бы прозрачным, для этого включают маленькие элементы на его поверхности, вроде точек телеэкрана. И дают изображение, которое повторяет пейзаж за объектом. Он невидим, тут же, рядом с вами. Этот телевизионный метод маскировки я описал сначала в рассказе, потом пытался объяснить его в анкете фантастов, в «Литературке», но остановили, сказали, что это серьезно и это уже не фантастика. Позднее я опроверг себя. Это была не маскировка, не электронный камуфляж. Шар сделал бы это раньше. Шар перешел в сопряженное пространство! Потому что сами полеты таких объектов выгоднее производить с помощью переходов из одного пространства в другое, с возвращением в исходное пространство. Не знаю, интересно ли вам?.. О пространствах?

– Интересно. Но поверить не могу. Не могу представить другое пространство.

– А я смог. Корабли-призраки, битвы в небе, фигуры людей, иногда едва очерченные, тоже в небе и даже рядом с наблюдателем, массовые видения, которые называют галлюцинациями или психозом – так удобнее объяснять. Но сопряженный мир рядом. Не мне принадлежит идея параллельного пространства. Это говорили до меня. Фантасты, безумцы, простолюдины, мечтатели, многие… Я лишь дал точное название: сопряженное пространство, оно одно у нас, в него легче переходить, чем в другие десять пространств. Переход в третье или, скажем, восьмое пространство недостижим сейчас даже для неопознанных объектов. Так мне кажется. Это другой уровень, уровень богов, они же еще не боги. Ну, и я верю еще в десять пространств, в этом я никого не повторяю. Ясно я выразился?..

– Да, вполне. Но по сравнению с нами они все же боги, если они существуют.

– Они существуют. По сравнению с нами… пожалуй. Если быть честным, меня сейчас переход в сопряженное пространство интересует больше, чем сам Асгард. Но я не могу рассказать вам об этом переходе, хотя я близок к решению… это нужно показать!

– Как же быть с физиками? Неужели вы надеетесь, что они вас поддержат? Их-то Асгардом не заинтересуешь. Им надо показать именно переход в сопряженное пространство. Иначе ни гугу! Понимаете?

– Понимаю, Вера, понимаю… Вот именно ни гугу. Однажды я имел честь говорить с настоящим крупным физиком. Как только идем по его текстам, статьям, выводам, он молодцом, как переходим на тему о пространствах – он на глазах вянет, точно гладиолус без полива.

– Что-нибудь доказать удалось?

– Доказать? Вы так спрашиваете, что я ловлю себя на тоске по прошлому. Тогда, в прошлом, я должен был что-то доказать ему, ну хоть самую малость. А вот появись он сейчас – я бы завял быстрее его. Потому что невозможно. Я этому физику самым деликатным образом, чтобы он не почуял подвоха, задал вопрос, который якобы мучил меня с детства. Можно ли с помощью увеличительного стекла рассматривать отраженный в зеркале кончик собственного носа? Не улыбайтесь, Вера, вопрос был для него роковым испытанием. Как я это понимаю, конечно. Представьте себе, он не смог на него ответить! Тер и надувал щеки старый квантовый волк, а понять ситуацию с зеркалом не смог. Стал таким серьезным, бледным, сказал что-то о длине носа, но я тут же дал возможность ему решить другую задачу: все то же, увеличительное стекло, зеркало, но вместо носа нужно рассмотреть получше родинку на собственной щеке. Опять молчок. Мы сухо распрощались.

– Можно рассмотреть родинку, а?

– Можно. Дело ведь не в этом, а в том, что видный физик даже не смог в уме построить схему этого несложного опыта. Плавал, как студент. Это не злорадство, Верочка, ни-ни! Я это спрашивал после его вопросов о квантовых джунглях и тоннельных переходах. Но на его вопросы мне удалось ответить. Кстати, о родинках… В Индии никто не делает секрета из таких происшествий. Совсем недавно пятилетний Торан, деревенский мальчуган, заявил своим родителям: «Я – Суреш Варма, владелец магазина радиотоваров в Агре. Мою жену зовут Ума, у нас двое детей!

Однажды я возвращался из магазина на автомобиле, – продолжал Торан.Подъехав к дому, я дал гудок, чтобы Ума открыла ворота. Вдруг появились двое с пистолетами. Они бежали к моей машине. Раздались выстрелы, одна из пуль попала мне в голову…»

Родители съездили в Агру. От их деревни до Агры тринадцать километров. Там выяснилось, что Суреш Варма действительно погиб пять лет назад. Его убили точно так, как рассказал мальчик, и его вдову действительно зовут Ума. На ее руках осталось двое детей. Понятен интерес Умы к Торану. Вместе с родителями погибшего Суреша Вармы она посетила деревню. Торан узнал гостей. Спросил, где его «фиат». Был огорчен тем, что автомобиль продан. В Делийском университете нашли рубец на правом виске Торана. Именно в это место угодила пуля, когда грабители стреляли в Суреша Варму. Это стало ясно после ознакомления с результатами вскрытия тела покойного. Выяснилось почти экзотическое обстоятельство: пуля прошла в мозг, рикошетировала от черепной коробки и снова вышла наружу над правым ухом. Именно здесь, над правым ухом, у Торана была родинка. Итак, родимые пятна – не случайность. Мне пришло в голову, что если это так, то опасно их трогать, сводить и вообще обращаться с ними легкомысленно. Не все они, правда, обязаны своим происхождением таким вот случаям.

– Вы знаете, как люди строили высокую башню и творец рассыпал и смешал языки?

– Наслышан.

– Ну а мне кажется, что это истина рассыпана, как Вавилонская башня. Остались ее осколки, кусочки, крошки, рассеянные по разным местам. В каждом учении – частица ее, одна крошка или осколок.

– Потому-то любое учение не объясняет и даже не пытается объяснить большую часть известных фактов. Просто отрицает. Одно учение или теория вычеркивает девять десятых того, о чем писали и говорили люди разных эпох и стран, другая система оставляет другие десять процентов, третья – всего пять. Остальное объявляется случайностью. Но пользуются и традиционной формулой: кто думает иначе, тот умалишенный. О бессмертии души говорили всегда. Рослые длинноголовые кроманьонцы Европы, первые разумные люди планеты, превосходившие современного человека ростом и объемом мозга, создавшие письменность, искусство, музыку и музыкальные инструменты, погребали своих умерших предков так, что нет сомнений: они знали о вечности души. Фракийцы, от которых греки переняли множество мифов, верили в то, что казалось простым фактом кроманьонцам. Основу некоторых римских легионов составляли как раз фракийцы – против них было трудно воевать из-за особенностей их веры. Арии Средней Азии примыкали к ним по своим убеждениям. Но вера эта ослаблялась. С ней произошла та же история: она рассыпалась в конце концов. Остались крохи, осколки, на которых танцуют победный танец иные динозавры-академики, каждый день оповещая мир о том, что сырая вода вредна, человек смертен, а дважды два – четыре. На самом же деле человек бессмертен, но ему самому не дано это заметить. Бывают счастливцы. Американец Кейс вспомнил как-то при свидетелях эпизод из прошлой жизни своей души: во время войны с индейцами он сидел на берегу реки с каким-то молодым солдатом, они были голодны, и солдат поделился с ним едой. И вот в парикмахерской города Вирджиния-Бич незнакомый пятилетний мальчик забрался на колени к Кейсу, когда тот был в парикмахерской. Отец мальчика удивился, «Оставь чужого дядю в покое!» Мальчик возразил: «Но я хорошо знаю его, мы вместе сидели голодными у реки!» Это я читал, Вера, в книге Кейса.

– Надеюсь, вы помните не одну историю, а много. Ведь аргументы против почти неисчислимы…

– Уж конечно не одну. Я хорошо помню имя этой девочки, родившейся в Дели в 1926 году: Шанти Деви. В три года она вспомнила город Мутру, расположенный в восьмидесяти милях от Дели, вспомнила, что жила там, и ее звали тогда Лугли. Там же она родилась… за двадцать четыре года до своего рождения в Дели! Ее мужем был Кеддар Нат, коммерсант, у них был сын, который умер грудным ребенком. В 1935 году родители девочки, к их собственному изумлению, установили, что Кеддар Нат – не миф, он действительно живет в Мутре. Его пригласили. Девятилетняя девочка узнала его и его родственника. Поехали в Мутру. Там Шанти Деви заявила, что, будучи Лугли, она припрятала часть своих денег в доме, где жила с мужем. Нашлись любопытные и свидетели, которые искали эти деньги под руководством девочки. Денег не нашли. Но Кеддар Нат сделал важное признание: после смерти своей жены Лугли он случайно обнаружил эти деньги, в тех самых купюрах, о которых говорила девочка – духовный двойник Лугли. Созвали комиссию. Слушали рассказ Шанти Деви. На членов комиссии произвело впечатление еще одно немаловажное обстоятельство: девочка говорила на местном диалекте. Все так и было, так и есть. Но слепота – это болезнь, ее нужно лечить, Вера!

<p>ШАМБАЛА, ЗЕМАЯ БОГОВ. ИЗ ТЕТРАДИ БРУСНИКИНА

Троя, Вавилонская башня, лабиринты дворцов па Крите – легенда. И одновременно – реальность. Они были! Мост между мифом и жизнью перебросили Шлиман, Эванс, их сподвижники. Еще один миф – Шамбала, земля тайн, живых богов, знаний и мудрости. Ее главный центр Агарти. Город света созвучен своим названием Асгарду. В языке людей, населявших древний Иран, а затем пришедших в Индию, звук «з» и даже «с» переходил в более глухой «г» или «х». Гима – это зима. В германских языках «зал» звучит примерно так: «хал». Исландское «хвит» по смыслу означает «свет», «белизна», а «хум» – это сумерки (х-с). Агарти – это – Азарти, город света, или тот же Асгард.

Скандинавские мифы, я считаю, светят отраженным светом Шамбалы.

Ну и Куа, китайские Адам и Ева, родились далеко от собственно Китая, в горах Куньлунь. Там же находился азиатский Олимп во главе с Богиней – Матерью Запада. В древних китайских книгах не объясняется, почему страна богов так далеко расположена от Китая. Памир как бы продолжает хребет Куньлунь. Для древних китайцев эти области были почти недосягаемы. Девятиэтажный дворец Матери Запада построен из нефрита. Рядом – персиковая роща. Но персики в ней зреют не простые. Они дают бессмертие. Бессмертные могут путешествовать по всей Вселенной, иногда они достигают отдаленных звезд. В архивах Ватикана остались свидетельства о депутациях, которые посылали китайские императоры к мудрецам гор. Небесные горы назывались также Куньлунь.

Озаренные души направлялись по воле богов в тот же Куньлунь, ибо здесь находился и рай. Это страна радости. Обычный физический мир соединяется там с обителью богов. А те, кто там обитает, находятся как бы в двух мирах одновременно.

Эти китайские хроники могут поразить того, кто знаком с описаниями Асгарда. На другом конце земного шара скандинавы верили, что в Асгарде расположен чертог радости. У Асгарда два адреса – земной и небесный, так же, как у всей страны Куньлунь. Чудесная роща Гласир в Асгарде похожа на волшебный сад Матери Запада. Если бы еще доказать, что в роще Гласир росли именно персиковые деревья!.. Китайские императоры посылали экспедиции в страну богов. Но и скандинавский правитель Свейгдир собственной персоной держал путь в страну Одина и других асов. А страна эта располагалась далеко на Востоке.

Наверное, в эту преображенную фантазией разных народов землю богов с разных сторон света прокладывали дорогу и китайцы и скандинавы. Кто знает точное ее местоположение? Пока никто.

Писали разное. Индусы ждут нового спасителя из области Арья варша, что к северу от западного Тибета. В Индии же верят в Белый Остров. Там жили величайшие из йогов. Другие источники дополняют: этот остров был в море, дно которого поднялось и превратилось в пустыню Гоби. Еще один остров так и называется – Шамбала. Только он расположен посреди нектарного озера. Попасть туда можно, не заботясь о маршруте, нужно лишь заручиться помощью золотой птицы, которая переносит туда путешественников на своих сияющих крыльях. Два европейских миссионера в разное время – в XVI и XVII веках – написали документальные сообщения о Шамбале. Их вывод: это не на территории Китая. А по данным еще одного европейца, четыре года проведшего в буддийском монастыре в Тибете уже в XIX веке, Шамбала расположена севернее реки Сырдарьи. В начале же нашего века немецкий филолог доктор Франк побывал в Азии и сетовал на то, что проводники его нередко отказывались идти намеченным маршрутом, боясь пересечь запретную границу Терра инкогнита – Шамбалы. Наш соотечественник Пржевальский упоминает эту удивительную страну, которую помещает на острове согласно одной из концепций. Он особо отмечает ее природные богатства: золото, реки, почвы, на которых пшеница достигает удивительной высоты. По его словам, молоко и мед текут в Шамбале. На древних тибетских знаменах мы видим город Шамбалу в оазисе, окруженном снежными вершинами. На этих же знаменах показаны водные просторы озера или большой реки. Не потому ли затем местонахождение Шамбалы связывали с морем?

В бестселлере XIII века «Дороги Шамбалы», написанном собственноручно тибетским Панчен-ламой, Шамбала также помещена в гористом районе, и снежные пики окружают ее почти со всех сторон. Без приглашения учителей Шамбалы никто не проникнет туда. Приглашение посылается телепатически. Смельчаки, отважившиеся отправиться в долгий путь сами по себе, встречали пропасти, обвалившиеся своды пещер, лавины, срывавшиеся со склонов и перегораживавшие долины своими наносами так, что ни пройти ни проехать. Тех же, кого посвященные и люди Шамбалы захотят видеть, они принимают на ее границах. Это страна великих магов, учителей мира. Монголы и тибетцы видели на заснеженных склонах белых людей высокого роста. В горах Каракорум есть пещеры, где собраны доисторические сокровища. Неизвестные всадники на удивительных лошадях, непохожих на местные породы, на глазах у тибетцев скакали пo долинам, затем исчезали в подземных проходах и пещерах. Тибетский лама говорил Николаю Рериху, что народ Шамбалы иногда появляется в мире, давая знаки и вручая отличия и подарки. Когда в конце прошлого века в восточномонгольском монастыре появился глава Шамбалы Ригден Джапо, его немедленно узнали по сияющему лицу. В таких редких случаях все свечи зажигаются сами собой.

Прошло тридцать лет. В двадцатом году нашего века польский ученый Оссендовский, бежавший из России, посетил этот же восточномонгольский храм и беседовал с ламой. Тот сказал ему: «Я знаю, что вы беспокоитесь о своих близких, и хочу за них помолиться. Смотрите на темное пространство за статуей Будды, и вы увидите родных вам людей». Поляк оставил в России свою семью и очень беспокоился за нее. Вдруг в струях дыма от курений он увидел свою жену и других родственников на улице далекого города, где они укрылись от ужасов того времени.

В Тибете известны небесный конь и волшебный камень, который он принес на своей спине людям. Частица этого камня была передана одному из царей Атлантиды Тамлаву. Все, что рассказано о камне, несомненно, представляет наполовину позднейшие наслоения, то есть легенду. Есть ли рациональное зерно? Не знаю. А есть ли зерно в сообщениях о небесном коне?

В Тибете верят, что с неба упал магический жезл и другие предметы. Это очень похоже на скифские предания. Магический жезл золотой, на каждом его конце – бутон лотоса. Из него вырываются лучи света во время торжественных процессий.

Загадка русской сказки о Беловодье – это загадка Шамбалы. Беловодье расположено на востоке. Но на востоке, по-моему, были племена, названия которых включали в себя слово «белый». Кажется, к ним можно отнести роксоланов. Недалеко от Беловодья, по русским преданиям, есть озеро Лопон. Созвучно имени озера Лобнор к северу от хребта Куньлунь. И поверхность озера покрыта частично легкими кристалликами белоснежной соли. Все совпадает. Маршрут немногих паломников шел через Тянь-Шань. С севера на юг.

История Беловодья, Белых Вод искажена в устных рассказах. Не могло быть иначе. Это древняя легенда. Сохранились свидетельства, что она была хорошо известна на территории Греции еще в IX веке нашей эры, тысячу лет назад. Живший в византийском монастыре славянин по имени Сергий читал древнюю рукопись о Беловодье, потом вернулся на Русь и рассказал князю Владимиру о неизвестной земле добродетели и справедливости. Это было накануне решения вопроса о будущей религии Киевской державы. И вот в 987 году он дал монаху Сергию людей и послал его искать страну праведных. С нетерпением ждал князь возвращения Сергия. По его подсчетам, чтобы достичь Беловодья и вернуться в Киев, нужно было три года. Но вестей не было ни через три года, ни через пять лет. Спустя двадцать шесть лет в Китае появился старец, назвавший себя монахом Сергием. Только семеро людей в столетие могли войти в пределы чудесной обители мудрых и справедливых, рассказал он китайцам и иноземным купцам, путь которых пролегал затем и через Византию, близкую Руси по новой принятой религии христианства. Шестеро из этих принятых там людей возвращались обратно в мир. Седьмой оставался с праведниками, не старея благодаря потаенным секретам.

Сергий рассказывал удивленным слушателям, что из Киева они шли два года, добрались до пустынной местности, усеянной скелетами людей и лошадей, а также верблюдов и мулов. Участники экспедиции отказались идти дальше, настолько пугало всех это зрелище. Только двое пошли с Сергием.

Еще через год они остались в крохотной деревне из-за плохого здоровья. Сам Сергий княжеское поручение ставил превыше всего, и лишь смерть помешала бы ему выполнить это поручение. Он пошел дальше. Один из проводников убедил его, что знает это царство, имя которому Земля Белых Вод и Высоких Гор, другие имена: Охранная Земля, Земля Живого Огня, Страна Чудес, Земля Живых Богов.

Три тяжелых месяца – и они достигли Беловодья. На границе проводник покинул его, говоря о страхе перед стражами снежных вершин.

Измученный тяжелой дорогой и переживаниями, Сергий остается в одиночестве, но продолжает путь. Внезапно на привале появились два незнакомца. Они говорили на своем языке, но Сергий понимал их. Сергия отвели в село. Он отдыхал несколько дней. Потом ему дали работу. Ему показали другое селение, где он был принят как брат. Проходили годы. Он узнал этих людей, терпеливых и добросердечных. Они помогли ему собраться в обратный путь. Решение пришло разумное – отправиться сначала в Китай, где можно было пристать к торговому каравану. В одиночку идти на запад, в Киев, было равносильно смерти. Конец истории неизвестен. Удалось ли Сергию вернуться домой?..

На средневековых картах можно найти царство пресвитера Иоанна. Располагалось оно, по мнению составителей карт, где-то в Центральной Азии, по слухам, сам пресвитер говорил о море песка недалеко от его владений. Ему писали письма, например, папа Александр III. Доктор Филипп должен был доставить это письмо в конце XII века Иоанну. Неизвестно, существует ли хоть одно письмо самого владыки этого загадочного царства на Востоке или это слухи. Как всегда, легенды и устная молва, им помогающая, рисуют сказочную картину: таинственный монарх владел изумрудным скипетром, магическим зеркалом и фонтаном вечной молодости. Сам Иоанн прожил якобы 562 года. Американец Холл писал: «Прежде всего, империя пресвитера Иоанна помещается в пустыне Гоби, где он живет посреди гор в заколдованном замке. Если вы попросите посвященных описать этот рай, то они ответят, что он находился в сердце пустыни. В песках Древнего моря расположен храм невидимого правительства мира».

<p>* * *

В тетради Брусникина я нашел удивительные слова о будущем и мысль о катаклизме: «Звезды показывают новую эволюцию. Вновь к Земле приближается космический огонь. Вновь человечество будет подвергнуто испытанию, чтобы видеть, достаточно ли развился дух». Так или примерно так передавал Рерих мировидение лам. Но ведь о том же, о периодическом истреблении жизни на нашей планете небесным огнем (астероидами, крупными метеоритами), говорили, по словам Платона, древнеегипетские жрецы из города Саиса больше двух тысячелетии назад.

Это вернуло меня к происшедшему с самим Брусникиным. Пуля – лишь копия метеорита. Он, конечно, из породы магов и кудесников. Если бы не редкостное стечение обстоятельств…

А за мной наблюдали большие глаза, их выражение менялось, словно она сдерживала себя, не хотела проявить весь свой интерес к таинственной земле пресвитера Иоанна, являвшейся Шамбалой – чем же еще?

– Кофе?

– Да. От кофе я никогда не мог отказаться, даже если мне предлагали четвертую чашку, но я прошу вас ограничиться одной-двумя. Со мной произошла даже маленькая история, подмочившая мою репутацию любителя-археолога. Из-за кофе. Спросили, люблю ли я кофе, потом, как я отношусь к белой стене. На первый вопрос я ответил, что очень люблю. На второй – что к упомянутой стене безразличен. Оказалось – тест из французского журнала. Кофе – секс, стенасмерть. Понятно.

– Белая стена – смерть? Я не знала.

<p>СТЕНА, ДВЕРЬ… ИЛИ ТОННЕЛЬ?

Белую стену замечали давно. Как магический объект. Я призвал в союзники Герберта Уэллса с его рассказом «Дверь в стене».

«Я увидел перед собой листья дикого винограда, освещенные ярким полуденным солнцем, темно-красные на фоне белой стены. Я внезапно их заметил, хотя и не помню, в какой момент это случилось… На чистом тротуаре, перед зеленой дверью лежали листья дикого каштана. Они были желтые с зелеными прожилками… Должно быть, это был октябрь. Я каждый год любуюсь, как падают листья дикого каштана, и хорошо знаю, когда это бывает».

В этом отрывке меня поразило упоминание стены и темно-красных листьев. Почему? Да потому что белое – не от мира сего. Это цвет смерти у многих народов и племен древности.

А темно-красные листья означают то же, как ни странно это на первый взгляд. Красной охрой красили кроманьонцы места погребения. Красный цвет остался на костяках погребенных. Красным метили потом гробницы, мавзолеи, погребальные камеры, ниши, склепы, мир усопших. В общем, тот свет, что маков цвет. Короче не скажешь.

И вот я листал давно читанный рассказ. Понимал его я теперь не хуже автора. Придавал ли Уэллс значение сочетанию цветов, красок, знал ли закон трех миров – земного, небесного и подземного, мира мертвых? Или нет? Не берусь судить. Ведь он биолог, ученик Гексли, автор популярного в свое время учебника в этой области. Откуда же пришли в рассказ приметы неземного?

Вот герой рассказа Уоллес открывает зеленую дверь. Он решается на этот поступок, поборов колебания. «Каким-то совершенно непостижимым образом ему было известно, что отец крепко рассердится, если он войдет в эту дверь». Вдруг он решается, бежит назад, к двери, мимо которой прошел, отворяет ее, входит, и дверь за ним захлопывается! Он очутился в саду, который потом вспоминал всю жизнь…

«Это был совсем иной мир, озаренный теплым, мягким ласковым светом; тихая ясная радость была разлита в воздухе, а в небесной синеве плыли легкие, пронизанные солнцем облака. Длинная широкая дорожка, но обеим сторонам которой росли великолепные, никем не охраняемые цветы, бежала передо мной и заманивала все дальше, и со мной шли две большие пантеры. Я бесстрашно положил свои маленькие руки на их пушистые спины, гладил их круглые уши, чувствительное местечко за ушами, и играл с ними. Казалось, они приветствовали мое возвращение на родину. Все время мной владело незабываемое чувство, что я наконец вернулся домой. И когда на дорожке появилась высокая прекрасная девушка, с улыбкой подошла ко мне, сказала: «Вот и ты!», подняла, расцеловала, опустила на землю и повела за руку, – это не вызвало во мне ни малейшего удивления, но лишь радостное сознание, что так все и должно быть, и воспоминание о чем-то счастливом, что странным образом выпало из памяти. Я вспоминаю широкие красные ступени, видневшиеся между стеблями дельфиниума; мы поднялись по ним на уходившую вдаль аллею, по сторонам которой росли старые-престарые тенистые деревья. Вдоль этой аллеи, среди красноватых, изборожденных трещинами стволов, стояли торжественно мраморные скамьи и статуи, а на песке бродили ручные, очень ласковые, белые голуби».

Читая этот отрывок, я вздрогнул. Опять красный цвет коры деревьев и красные ступени. Как в моем городе. И свет, такой же, наверное, золотистый. Мне казалось: если внимательно читать, то можно найти и описание города с красными стенами дворцов. И я читал. Я нашел широкую тенистую колоннаду, просторный прохладный дворец, фонтаны. Все это увидел мальчик Уоллес. Потом он играл с новыми товарищами – там было много людей, которые рады были его видеть, были и сверстники. Игры с ровесниками он не запомнил. Его лишь преследовало неповторимое воспоминание о счастье и видение площадки, зеленой травы и солнечных часов – именно там они играли.

До сих пор рассказчик говорил о мечте, о мимолетном счастье ребенка, рано оставшегося без матери. И мы всем сердцем желали мальчику хотя бы еще несколько светлых минут в волшебном саду. Но недаром назван инструмент, отмеряющий и время, и счастье – солнечные часы на площадке для игр, обрамленные цветами.

Появляется строгая женщина с серьезным лицом. Она манит маленького Уоллеса к себе и уводит его на галерею. Товарищи по играм кричат ему: «Возвращайся к нам. Возвращайся скорее!»

Женщина открывает книгу, которую она держит на коленях. Женщина сидит на скамье. Мальчик стоит рядом. Он изумлен. Страницы книги оживают, и он видит самого себя. Все свои дни – со дня рождения. Свою покойную мать. Свой дом, детскую, потом – окрестные улицы.

Мы должны представить себе мальчугана, который видит все это не на картинках, а вправду, и с недоумением заглядывает в глаза строгой женщины. Он не знает еще, что это судьба. Впрочем, об этом он, быть может, и не догадается.

Уоллес видит себя в этой необыкновенной книге в тот момент, когда он топчется в нерешительности перед зеленой дверью: войти или нет?

Приближается поворотный, трагический момент.

– А дальше! – восклицает мальчик.

Строгая женщина удерживает его руку, ведь он хочет перевернуть страницу.

– А дальше! – почти кричит мальчик и отталкивает пальцы женщины.

«И когда она уступила и страница перевернулась, женщина тихо, как тень, склонилась надо мной и поцеловала меня в лоб.

Но на этой странице не оказалось ни волшебного сада, ни пантер, ни девушки, что вела меня за руку, ни товарищей игр, так неохотно меня отпустивших. Я увидел длинную серую улицу в Вест-Кенсингтоне в унылый вечерний час, когда еще не зажигают фонарей. И я был там – маленькая жалкая фигурка; я громко плакал, слезы так и катились из глаз… Это была уже не страница книги, а жестокая действительность».

Это было мучительное возвращение.

С тех пор он упоминает этот сад в детских молитвах: «Боже, сделай так, чтобы я увидел во сне мой сад! О, верни меня в мой сад!»

Однажды, через несколько лет, Уоллес увидел за грязными, странно знакомыми лавчонками длинную белую стену и зеленую дверь!

Но к этому времени Уоллес стал примерным учеником, он спешил в школу, и у него было только десять минут, чтобы успеть на занятия и сберечь свою репутацию примерного ученика. Может быть, он хотел потом вернуться сюда, но зачарованный сад найти не просто.

Этого он еще не знал. В семнадцать лет он увидел дверь в стене, когда ему предстоял конкурсный экзамен в Оксфорд. И опять знакомая уже нам раздвоенность: герой не решается остановить кеб.

Потом он несколько раз видел зеленую дверь, по-прежнему хотел попасть в сад, но ни разу так и не вошел туда, ибо перед ним открылась другая дверьдверь карьеры.

Что же дальше?

«Его тело нашли вчера рано утром в глубокой яме, близ Вест-Кенсингтонского вокзала. Это была одна из двух траншей, вырытых в связи с расширением железнодорожной линии на юг. Для безопасности проходящих по шоссе людей траншеи были обнесены сколоченным наспех забором, где был прорезан небольшой дверной проем, куда проходили рабочие. По недосмотру одного из десятников дверь осталась незапертой, и вот в нее-то и прошел Уоллес».

Это случилось ночью. Уоллес прошел пешком весь путь от парламента. Упоминание Вест-Кенсингтонского вокзала наводит на мысль, что он шел здесь не случайно – искал свой зачарованный сад.

Герберт Уэллс заканчивает рассказ так:

«Все вокруг нас кажется нам таким простым и обыкновенным, мы видим только ограду и за ней траншею. В свете дневного сознания нам, заурядным людям, представляется, что Уоллес безрассудно пошел в таивший опасности мрак, навстречу своей гибели.

Но кто знает, что ему открылось?»

Удивительная концовка. Не верится, что вся история придумана. Белая стена. Красные ступени и дворец, красные стволы деревьев. Белое и красное. Смерть. И бессмертие мечты, бессмертие души.

…После пятой чашки кофе я скомкал очередную беседу. Пора и честь знать. Но я не поехал домой. Добравшись переулками до метро, я затем проехал свою станцию, вышел на «Войковской», свернул налево, где три продолжающие друг друга асфальтовые дорожки через десять минут привели меня в парк Покровское-Стрешнево. Солнце уже село за темную линию леса, наверное, его еще можно было видеть из большой лощины, что на закат от меня. Я стоял перед малым прудом с его темной водой, кустами на торфянике близ самой воды. Разделся, нырнул, плыл у дна, где прохладная вода успокаивала, делала тело и мысли ленивыми. Вверху – ни души. Внизу, в воде – тени, водяная крыса встречала меня на другом берегу. Глаза ее как ягоды черники. Бег ее свободен и почти невидим. Я подумал, что это хозяйка малого пруда. Снова окунулся. Плыл на спине. Теперь я видел цвет неба, цвет первых звезд, цвет заката. Мои уши в воде улавливали движение, рыбьи всплески, шорохи тростника, потревоженного утиными выводками.

Люблю час после заката. И здесь и на море. И придумал для него название: голубой час. Это самое спокойное время суток.

Еще два заплыва. И, как в замедленном кино, все во мне и вокруг почти замирает, отдыхает. Потом – несколько глотков воды у крохотного фонтана. По аллее – под мост, по которому иногда спешат поезда! Три дорожки, разделенные одна от другой тихими улицами. Шаг легкий, быстрый, кошачий. В такие минуты я готов думать, готов к любым неожиданностям, но могу и просто уснуть, едва прилягу на свою тахту у окна с открытой форточкой.

Руки мои пахнут тиной и травой, копна высохших каштановых волос делает мое отражение в зеркале новым. Глаза кажутся темными в полутьме. Моя рука сжимает яблоко. Несколько таких же спокойных минут – и я кладу яблоко на стул. Сон!

<p>ЧАСТЬ ПЯТАЯ
<p>УТРО БОГОВ

БОГИНЯ СВЯЩЕННЫХ ВОД

Не сразу я поверил в это…

На рассвете Жанну, мою двоюродную сестру, разбудило необычное ощущение тепла. Это было мягкое ровное излучение, которое притягивало, манило ее к окну. Окно она не занавешивала вот уже несколько дней. Почему – она не знает. Раньше она могла спать только при занавешенном окне. И вот она встала с постели. И в тот же миг негромко вскрикнула. За стеклом ей чудился яркий свет. Но это так и было, это не показалось ей. Из света возникла женщина.

Какая она была?

На ней было голубое платье с сиреневыми отливами. Это были живые светящиеся краски, подчеркивавшие объем. Она рассмотрела ее пояс у груди, широкий подол, удивительные сиреневые туфли с золотыми цветами. Она встретила взгляд очень светлых глаз. Они сияли золотом. После расспросов мне стало ясно, что еще точнее передает это необыкновенное сияние сплав электрон, то есть золото с добавкой серебра. Из этого сплава древние отливали удивительные фигурки, и в гривах скифских коней виден каждый волос.

Разница та, что электрон отражает лучи, падающие на него. А глаза этой женщины за окном светились собственным светом. Жанне было страшно. Она молча рассматривала гостью, которая стояла там, за окном, как на паркете, и ноги ее не нуждались в опоре. У сердца она держала ребенка. Он был укрыт светло-голубым. Из ладони поднятой правой руки женщины исходил луч. Может быть, он разбудил Жанну, но сейчас она, женщина, держала ладонь так, что луч миновал ее, шел мимо, вдоль стены дома.

– Не удивляйся, что я пришла к тебе, – негромко сказала женщина, голос у нее был мягкий, низкий, грудной, и лицо ее с округлыми, необыкновенно милыми чертами оживало при каждом слове, а на платье неярко вспыхивал свет и как будто проступал внутренний рисунок – то огнецветный, то спокойный.

– Если тебе нравится мое платье, сшей себе такое же, – добавила женщина с ребенком, взглянула на него, и ребенок ответил ей улыбкой.

– Да, платье мне нравится, – сказала Жанна. – Скажи, почему ты пришла ко мне?

– Не спеши, – ответила женщина. – Придет время, и я скажу.

– Я догадываюсь, кто ты.

– Это не тайна для тебя, – подтвердила женщина догадку и напомнила Жанне случай, когда та пожелала зла одной своей знакомой и это исполнилось, к удивлению самой Жанны.

– Не желай другим зла, – сказала женщина.

– Я тогда погорячилась, – слегка покраснев, произнесла Жанна. – Я не могла даже предположить, что мои слова исполнятся.

– Но теперь ты знаешь, что твои пожелания могут исполняться.

– Да, знаю.

У женщины был спокойный, ровный голос, и теперь, когда Жанна знала, кто она, страх ее улетучился, было легко, как во сне, но она сознавала, что это не сон, не видение, не наваждение. И когда женщина исчезла, она осталась у окна и молча стояла, словно надеясь увидеть снова обворожительное лицо с ярко-золотыми глазами, мягкими чертами лица, выпукло-нежными губами – лицо женщины, которая так же добра, как и строга, так же тверда, как и пленительна, которая знает о ней все и оттого на душе легче.

Она знала только одно имя этой женщины с ребенком: Богородица.

Она, конечно, не могла предположить, какой сложной жизнью живут боги и богини, как их измененные иногда до неузнаваемости имена остаются в памяти разных народов. Получается так, как будто рождаются разные божества в разных землях. Но это чаще всего не так. Под разными именами выступает одна суть, проступают черты мира богов, о котором мы почти ничего не знаем.

Явь, Навь и Правь – так называли славяне три мира. Мир людей. Мир духов. Мир богов. Правь – это и есть Асгард, как бы он ни назывался у других народов. И там райская роща, и древо жизни, и сами боги. Это не сказка, а мировоззрение, выстраданное человечеством. И не бессилие дикаря, а удивительно образное, яркое, неповторимое мышление создало или удержало представления о такой структуре Вселенной. Древние знали о бессмертии души. Они знали об Асгарде, о древе мира, о многом, что дано было еще великанам саг и мифов. Миф – лишь форма, самая удачная для того, чтобы преодолеть неверие и пронести знание к потомкам через тысячелетия.

Я лишь намекнул Жанне, что есть двенадцать пространств, тридцать шесть измерений, мы живем в просторном вместилище жизни и разума, таких же, по сути, вечных, как сам мир. Не мог разум возникнуть вдруг, после бесконечного числа материальных, косных витков. Он был всегда, он лишь странствовал. Все бесконечно в мире, почему же разум и жизнь должны быть конечны? Есть круговорот. Ибо любая конечная величина и длительность бесконечно малы по сравнению с бесконечным во времени миром. Но есть локальные миры. О них нет речи.

Правь – это особое пространство. Явь – другое, Навь – третье. Есть возможность перехода из одного в другое пространство, и если НЛО с их экипажами владеют двумя пространствами, переходя из одного в другое, то боги владеют по меньшей мере тремя. В их власти больше шести измерений. Во власти человека лишь три – длина, ширина и высота. Человек не может исчезнуть, богиня может. Тогда у окна она чуть отошла, сказала два-три прощальных слова, как бы отстранила окно рукой, и ее не стало. Жанна так и сказала: «И вдруг ее не стало, была и нет!»

Общая схема такова: боги – инопланетяне – люди. Мифы людей не оставили в их памяти инопланетян или почти не оставили. Боги же остались в них. Это высшая цивилизация нашего мира. И боги обращались к человеку, к людям. Давным-давно и недавно. Всегда. Но их воздействие чаще всего было незаметным, постепенным, мягким, ведь человек должен выстрадать самостоятельно свою судьбу, усвоить уроки, даже кровавые. Попробуйте все делать за людей – и вы лишите их рассудка. Попробуйте дать им только добро – и они превратят его по неведению в зло. Вооружите их только благим – и они вымостят благими пожеланиями дорогу в ад.

Боги являются редко. Чаще – на поворотах метаистории, на стыках тех отрезков времени, которые можно назвать эрами.

В новой эре Водолея христианство изменится, оно будет включено в общую систему взглядов, потому что оно отрезало многое из древнейших удивительных знаний, ограничило кругозор, переименовало древние божества, отбросило их многоликий мир, оставив лишь небольшую часть. Я просил Жанну узнать у женщины другие ее имена. И она узнала. Это была Анахита. Богиня священных вод ариев, покровительница героев. Я просил узнать, не была ли она раньше Роженой, о которой знали еще кроманьонцы. И она узнала: да, была. Только звучало это немного иначе, чем я предполагал, а именно: Рожана. Я готов к этому, ведь у Одина в «Эдде» тоже много имен.

Она являлась Жанне несколько раз.

И я рассказал ей, как боги могут переходить из одного пространства в другое. Инопланетяне знают, должны знать о богах, самой высокой цивилизации в нашем локальном мире. Правда, не все. Они могут даже очень часто отрицать их существование, как это делаем мы временами. Насытившись, сделав жизнь достаточно беспроблемной, они не нуждаются в богах, в их осторожном совете, в их мудрости.

Вот почему боги чаще обращены лицом к человеку, чем к экипажам, будоражащим Землю своими налетами с отдаленных планет.

<p>ЮГОСЛАВСКАЯ ИНТЕРМЕДИЯ

Напрасно искать в церковных анналах указания на многие из таких явлений. Церковь боится мистики не меньше, чем нынешняя наука, и их роднит тот консерватизм, который основан на узости кругозора, на боязни вторгаться в сферу живых событий и фактов. Вот почему события в Герцеговине, в Югославии, начавшиеся летом 1981 года, остались неизвестными даже многим верующим и, само собой разумеется, необъясненными. 24 июня того года произошло следующее.

Вечером пятнадцатилетняя Иванка Иванкович и шестнадцатилетняя Мирьяна Драгичевич из села Бьяковичи, что расположено в Междугорье, гуляли за околицей. Неожиданно у холма, именуемого Подбрдо, Иванка увидела светящееся облако, которое плыло над каменной россыпью. А затем в облаке возник образ молодой женщины примерно восемнадцати лет, несказанно прекрасной. На ней было светлое платье с белым покрывалом, на голове – корона из звезд. Ее ноги в светлых туфлях с золотым рисунком не касались земли. Иванка воскликнула: «Это святая Дева!» Мирьяна возразила: «Не может быть!» Их охватил легко объяснимый испуг. Они побежали в свое село. Но тут же, встретив своих знакомых Вичку Иванкович, Милку Павлович, Ивана Иванковича, Ивана Драгичевича, рассказали им о случившемся и вместе с ними вернулись к холму. Иванка снова увидела женщину с короной из звезд первой. Остальные замерли. Они тоже увидели женщину в светлом платье над подножием холма Подбрдо. Страх заставил их вернуться в село, где никто не поверил их рассказам. Только сестра Вички Иванкович сказала: «Ты, наверное, видела летающую тарелку».

На другой день, ближе к вечеру, шестеро парней и девочек вместе с двумя взрослыми отправились на то же место. Еще по дороге Вичка обратила внимание на вспыхивавшие небольшие зарницы. Потом они увидели женщину. Упав на колени, девочки и юноши молились. Взрослые остались стоять, ничего не понимая. Они просто не видели ничего необычного. Дева осталась невидимой для них.

На этот раз вместо Милки, которую не пустила мать, пошла ее старшая сестра Мария. Потом, правда, Милка сама приходила на это место не однажды, но никого не видела. Не было на второй день и Ивана Иванковича. Но к группе присоединился Яков Чоло. И этим шести Дева являлась каждый день.

На третий день был виден свет у холма. Группа отправилась туда. Оказалось, что свет видели даже в городке Читлуке за семь километров от села. У холма собралась толпа в три тысячи человек. Люди старались быть ближе к детям, чтобы прикоснуться к ним и увидеть чудо. Иванка и Мирьяна едва не лишились чувств, так их сдавили. Но все обошлось. Установился вдруг порядок. Дети молились. Молились и взрослые. Вичка пришла сюда с бутылкой святой воды. Она стала кропить видение, повторяя:

– Если ты настоящая Дева Мария, оставайся с нами, а если нет, уйди.

Дева улыбнулась, когда Вичка сказала это. Иванка решилась спросить о своей матери, которая скончалась два месяца назад. Дева Мария успокоила ее, сказала, что мать Иванки сейчас там же, где и сама Дева. Это известие было встречено с некоторым недоверием, ведь мать Иванки не давала повода записывать ее в святые, совсем наоборот. Дева Мария исчезла в тот день со словами: «Мир вам, примиритесь все между собой!» И тогда появился свет, который видели все – и дети, и взрослые.

На четвертый день утром из Читлука, того самого Читлука, где был виден накануне свет, собравший людей, нагрянула милиция и увезла детей на допрос, а потом к психиатру доктору Вуевичу. К его чести, он нашел их вполне здоровыми. Их повезли в город Мостар. Там детей ждала новая экспертиза. Но и здесь их признали психически нормальными.

После поражения, которое они нанесли ретивым служакам, дети вновь были на холме. Вечером того же дня. А в воскресенье с ними были пятнадцать тысяч человек из многих сел и окрестных городов. Царил порядок. После встречи с Богородицей жители села Бьяковичи выкатили бочонки с вином и угощали соседей-паломников.

13 июля милиция добралась до холма. Там дежурил наряд. Явления прекратились. Но Марию видели в окна домов, она появлялась на лесных полянах, недалеко от церкви. 2 августа люди увидели, как солнце сходило со своего дневного пути, меняло размеры, удалялось и приближалось. Это сопровождалось приступами страха, молитвами, плачами, возгласами. Были собраны показания свидетелей, составлен протокол. В нем говорилось, что светило меняло форму, иногда становилось похожим на сердце или его окружал светящийся контур сердца. Четыре дня спустя в небе можно было прочесть слово «мир». В конце сентября милиция еще оставалась на холме. Под ее неусыпным надзором холм преобразился – над ним не происходило ничего чудесного, равно как и в ближайшей округе, рвение ретивых было удостоено похвалы. Но 28 сентября близ каменной осыпи из-под земли вырвался столб огня. В селе это видели в течение четверти часа. Милиция немедленно вызвала пожарных, которые не обнаружили тут ничего – ни огня, ни пепла, ни даже горячих камней. По настоянию властей был произведен обыск всей местности. Ничего! Только на горе Крижевак, где еще сорок с лишним лет назад был установлен бетонный крест, появился свет, крест исчез, а вместо него возникла вдруг светящаяся колонна с перекрестием, напоминавшая букву «т». И на этой колонне многие видели женский силуэт. Над вершиной сгущалось облако, из него снова появлялся крест.

Отец Йозо Зовко, недавно назначенный в этот район, был настроен крайне скептически. Затем он увидел Марию вместе с детьми. И прочитал проповедь об исходе Израиля из плена после сорока лет блужданий по пустыням. Как раз в тот год исполнялось сорокалетие социалистической Югославии, и проповедь, в которой то и дело упоминались сорок лет рабства и тьмы, показалась подозрительной, хотя, как следовало из текста, рабство это относилось к эпохе Древнего Египта. Эти подозрения были подтверждены справедливым судом, который приговорил отца Йозо Зовко к трем с половиной годам заключения. После этого были конфискованы все протоколы и письменные записи о появлении Девы Марии в этом районе. Прошло всего полтора года, и энтузиастам удалось доказать, что проповедь святого отца имела в виду египетский плен и неволю. Йозо Зовко получил свободу, но газеты обвинили его в том, что именно он сфабриковал все эти световые эффекты, а заодно и пресвятую Деву Марию, пытаясь разжечь фанатизм и подорвать дружбу народов страны.

При телесъемке выяснилось, что движения зрачков у очевидцев во время явлений происходили синхронно, они одновременно были обращены к одной общей точке. Один из архиепископов был у Папы Римского по этому делу и пытался убедить его, что наблюдаются массовые галлюцинации. Папа Римский посоветовал архиепископу аккуратнее выбирать слова для характеристики таких событий. Аудиенция на этом завершилась.

Вичке и Якову Мария показывала рай и ад. При этом оба исчезали на двадцать минут, затем появлялись вновь среди очевидцев. Отмечено: Мария могла являться одновременно в разных местах и вести беседы о мире и вере с разными детьми, и каждый из них вел свой разговор с Девой.

Но в общем все эти беседы рассчитаны на подготовку обычных верующих, они не выходят за рамки их представлений и потому вполне понятны им.

Мне же открылись сведения о других именах Марии. Я проследил ее небесную жизнь до малоазийской богини Анатис-Анаитиды, даже до кроманьонской богини Рожаны. Христианство, как узкая вера, на грани преобразования. Это не будет означать гибель идеи. Отнюдь. Наоборот, они найдут подтверждение. Но в рамках новых представлений о богах, существенно расширенных. В рамках новых представлений о Городе света, где они обитают. Раньше я говорил, что христианство отомрет. Это неверно. Оно будет частью нового мира веры и света. Я знаю, что Дева Мария, она же великая Анахита-Анатис-Рожана, сейчас думает о великих преобразованиях. Страны изменяют облик по воле города богов Асгарда. Новый великий пророк на руках у Марии, у ее сердца. У нее новые идеи. Она управляет рождением новой эры – эры света, измененной и расширенной веры, эры Асгарда, эры Водолея.

<p>ЗНАЮ ИМЕНА, ВИЖУ ЕЕ…

Золотоглазая, темные с золотом брови, волосы с сердоликовым неярким блеском, пленительные мягкие черты лица, как на этрусской фреске, изображающей ритуальную сцену вбивания гвоздя в священную стену храма, – такой я увидел ее.

Статная и рослая, она спокойно стояла на фоне пробегавших в четыре ряда автомобилей, но в ее лице я не нашел ничего классически надменного или строгого, я не увидел в нем того, что можно было ожидать, читая книги или рассматривая репродукции средневековых мастеров. Удивительное обаяние этой рослой крупной барышни с чарующей грацией во всем заставило меня сначала онеметь от изумления, потом задать какой-то нелепый вопрос, на что она так улыбнулась, что легкое движение ее губ было заметно лишь потому, что я овладел собой и ожидал этой ее почти неприметной реакции.

Я заранее позвонил в кафе.

Она шла чуть впереди меня, и так естественно это получалось, что я следовал за ней, как будто привык давным-давно сопровождать богинь.

Я успел распахнуть дверь, но мне было непонятно до конца, как это произошло, ведь я только к ней прикоснулся.

Мы прошли в конец небольшого зала, сели за столик с табличкой «Занято», удивительно быстро подошел обычно нерасторопный знакомый мне официант с вечно припухшими веками. Подал меню. Я вопросительно посмотрел на нее. Она сказала:

– Немного фруктовой воды.

При звуках ее голоса официант вздрогнул. Голос у нее низкий, грудной, негромкий, но тембр его неповторим, повеления, отдаваемые женщиной с таким голосом, невозможно не выполнить, просьбы – тоже. Но это была не просьба и не повеление, вопреки смыслу ее фразы. Просто – констатация факта, заранее, до того, как все произойдет.

Официант отошел, споткнулся, но, кроме нас, некому было заметить это, в кафе в этот час было почти пусто: двое-трое мужчин, парочка и пожилая чета. В том повинно и более чем скромное меню. Но я не смог бы воспользоваться обещаниями любого меню, не до того было. Это кафе стало убежищем для нас. Так я думал. Но потом рассудил, что и на улице при ее таланте владеть ситуацией, обстановкой наша встреча не выглядела бы слишком притягательной для чужих глаз. Только поведение официанта Кости казалось мне странноватым, но ведь он меня знал – знал давно! Не ожидал увидеть меня здесь с такой вот барышней, а может, вообще таких себе не представлял, или просто вдруг очнулся, проснулся.

Она слегка сдвинула брови. В ту же минуту официант принес кофе, воду, конфеты, пирожное, бутерброды с копченой колбасой, еще что-то. Но как он изменился! Теперь он был тем Костей, которого я знал всегда. Никаких отклонений от нормы. Она лишь пригубила бокал.

Боги как люди – они рождаются, страдают, радуются, влюбляются. Но не так, правда, как мы. И все же они нас понимают, знают наши слабости, они снисходительны к ним, если расположены к вам. Это успокаивало. Я не скрывал своего восхищения. К чему? Это на всю жизнь. Я говорил с ней и смотрел ей в глаза, ее спокойствие помогало, утешало, проясняло без слов ее краткие ответы, для непосвященного похожие, наверное, на ребусы. Во время этого невозможного, невероятного разговора я вдруг понял, что в ней главное. Это полное соответствие ее внутреннего мира и ее внешности. Мне даже показалось, что если кто-нибудь из смертных достигнет того же, то он только благодаря этому станет сам равен богам. Но это, увы, недостижимо. Недостижимо!

Я назвал ее имена. Сюр – ее имя у ванов, его я нашел в «Младшей Эдде». Это от имени Ардвисура, от второй части его. Потом было реконструировано новое имя: «Мать-сыра земля». Вторая его часть включила имя богини ванов, правда, переосмысленное. Это народная этимология.

Возможно, в самом имени сарматов те же созвучия.

Она молчанием одобрила некоторые из имен и молчанием же, но другим, более длительным, отвергла другие.

На ней была мантия из светлой материи, но она казалась живой и светилась голубоватыми, едва вспыхивавшими бликами. Может быть, она отражала посторонний свет. На плечи ее была накинута легкая кофейно-желтого цвета шубка. Накидка на голове была украшена круглыми желтыми и голубыми светящимися камнями, такие же камни были на ее туфлях. Левой рукой у сердца она держала ребенка, удивительно послушного, иногда улыбавшегося. Как это ей удавалосьдержать его так, чтобы он не привлекал внимания во время нашей встречи? Не берусь судить. Он казался частью еe самой.

Я узнал, что Багмашту, богиня Урарту, ее родная сестра. Я задавал ей вопросы о богах. Она сказала:

– Не спеши.

Добавлю, что я узнал от Жанны.

Она являлась ей в голубой накидке с фалдочками, отороченной белой парчой с золотыми виноградными листьями. В белых туфлях с золотым орнаментом. И на головной накидке и туфлях всегда были одинаковые камни – желтые и голубые, размером с черешню.

Однажды она видела ее в черном с красной каймой, на черной накидке под дугообразно расположенными обычными ее камнями густым багровым светом горел пятигранник рубина. Это было перед смертью нашего родственника, о которой Анахита-Богородица предупредила за три дня.

– Я знал тебя раньше, – говорил я ей, – понимал, что мне помогает именно женщина, может быть, такая, как ты. Тебе идут парфянские цвета: красный, белый, черный. И небесный голубой, и желтый, я могу представить тебя в любой одежде. В восемьдесят третьем я еще был глух и незряч. Хотя в сентябре два поезда прошли мимо меня так, что навсегда остался след. Это посвящение, так?

– Если бы ты не обратил на это в дальнейшем внимания, то считалось бы случаем.

– Но я обратил на это внимание. Значит, да. Но тогда… у меня было дело. Мне казалось, что Город света хочет отнять у меня знание о нем. Так же он поступал с теми, кто возвращался к нам после клинической смерти. Казалось: нет для этого лучшего способа, чем заставить меня писать роман об атлантах и этрусках, которые были спасены сверкающими инопланетными кораблями, доставлены на пустынные планеты другой звезды, а потом вернулись на Землю и ведут невидимую со стороны, незаметную для людей войну с применением волнового оружия. И я как бы участвовал в этих событиях. Война шла за памятники прошлого, за искусство. Я истолковал эпизоды на железной дороге как доказательство незаметной, но страшной войны.

– Так и было. Но не с этрусками и атлантами, а с их потомками.

– Теперь я понимаю. Свет и тьма. Две силы. Тактика темных ясна: произносить бесконечные слова о добре, заговаривать зубы, потом – перегрызть горло. Сначала было иначе: проповедь абстрактного зла и абстрактного добра, затем пули и виселицы для конкретных людей. Но это в прошлом. Сейчас нужны овцы, еще более одинаковые, чем некогда показные борцы с абстрактным злом. Темные силы стремятся, чтобы о явлениях и поступках судили по словам, тогда страшные дела незаметны, или малозаметны, или извинительны с точки зрения благодушных добряков, которые своей легкой критикой создадут необходимый камуфляж. И все привыкнут. Еще в том самом романе я говорил о необходимости для светлых получше вооружиться. Но не против слов. Они теперь однотипны, одинаковы, у темных приятных слов даже больше, ведь они не собираются выполнять ничего из сказанного, все как бы само собой происходит наоборот. Оружие против дел и поступков. Конкретных. Вот что нужно. Скорее всего, оружие будет предложено самими темными. Но окажется незаряженным, недейственным. Снова маскировка. Вооружение должно быть настоящим. Может быть, я не зря тогда думал об этом.

– Не зря, – как эхо откликнулась она негромко. – Я знаю, что ты имеешь в виду.

Полутень делала ее менее приметной, и лишь я, верно, замечал иногда мелькание луча от ее правой ладони с длинными тонкими пальцами, отражение бликов от полированного стола, желтые и голубоватые искры в самоцветах ее украшений и амулета на стройной беломраморной шее. Что это я разговорился о добре и зле? Эта драма ей хорошо известна. Потому и длится она тысячелетия. Ахура-Мазда, чье тело – огонь, и его боги противостоят Ангро-Майнью и всем силам зла.

В кафе заходили новые посетители. На нас оглядывались, она повернулась вполоборота к проходу между столиками.

Я не смогу передать моего состояния, когда я понял, что ей пора уйти. Немногие ее слова помогли мне, но еще больше значил ее голос. Я увидел Анахиту. А это стоит жизни, если не более того. Она с чарующей грацией взяла бокал и держала его у своих губ. Тогда я прочел стихи в ее честь. Я не искал рифмы, только смысла. Это было чистосердечное признание в любви, если только слово «любовь» понимать так, как понимаю его я.

Есть глаза-самоцветы, что солнечным Светом полны.

Глаза Анахиты сияют собственным Светом, как звезды, Как розы небесные!

Только не хватит сравнений, В Асгарде цветов не хватит С их ароматом, Под золотыми кронами рощи Гласир, Чтобы оттенки глаз богини Запечатлеть.

Волна живых волос Лучиста. Нет слов Ищу слова.

Пусть тайна умирает Со мной. Но перед смертью хоть раз Прошу тебя, пресветлая богиня Анахита, Пленительнейшая из богинь, Прижми ступней своей покрепче Мне щеку и глаза к горячему песку и праху.

Надеюсь, ласку эту я заслужу, Как милость.

…Ты хочешь всего сразу. Пока же ты узнаешь еще три имени богини: Багбарту, Афродита, Царевна-Лебедь. Ты угадываешь их по порядку. Багбартусупруга урартийского бога Халди, об этом свидетельствуют ассирийские записи. Афродиту чтили греки, сама же богиня из Малой Азии, до сих пор не было известно, что означает ее имя. Теперь ты знаешь: оно означает то же самое, что и третье имя, ставшее тебе только что известным: Царевна-Лебедь, Богиня-Лебедь. Лучшая награда за твою проницательность – едва заметная улыбка. Ты у истоков знания о богах, ты знаешь то, чего не знают люди. Знаешь: Фригг тоже она!

Она сообщает имена трех гениев-деканов Водолея, объясняет тебе сокровенный смысл звезды Соломона, называет твои цветы и цветок амаранта. Для тебя звучат имена трех ангелов, несущих справедливость, исцеление, силу Бога; имена Духа прорицания и Духа познания Вселенной. На ее открытой для тебя ладони ты видишь, как проступают четыре знака Духов добра и потом – четыре фигуры твоего талисмана, твоей вечности.

Она говорит о грядущей эре Водолея, эре добра и радости, и раскрывает тайну пантакля. Наконец, ты слышишь от нее главное: у человека действительно три души, как это хорошо знали в Египте.

Ее рука с живым аквамариновым камнем, оправленным в серебро, поднялась. Легкое отстраняющее вас движение – и ее нет!

…Вечером я позвонил официанту Косте.

– Все нормально?

– Да.

– Спасибо за столик на двоих.

– Ты… ты был один.

– Совсем один?

– Да… рядом с тобой был свет, как от прожектора, я даже испугался, побежал на улицу, окно тоже светилось.

– Что это было?

– Мне кажется, рядом остановился фургон. Но когда я вышел, он тронулся. А когда вернулся – света уже не было.

– Костик, жучок ты мой серебристый, еще раз спасибо за столик, так надо, мне нужно было подумать. Побыть одному, понял?

А рано утром прозвучал в моей голове ее голос.

– У тебя есть пожелания?

– Есть. Хочу в Данию.

– Собирайся в дорогу.

Я поднялся с постели. Мне хотелось ее снова увидеть. Но я не посмел просить об этом. Умылся. Медленно пил чай с ломтиком лимона.

Медленно прозревал. Богиня-мать и богиня священных вод Асгарда явилась сама. И это было выполнением того моего желания, о котором я мог только мечтать. Но боги являются не так, как люди…

<p>ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЯ

В тот же день позвонил мой друг профессор Паньшин, с которым мы когда-то учились в аспирантуре, а затем я стал экспериментировать над собой, а он – просто жить.

– У тебя есть пожелания?

– Есть, – я вздрогнул, услышав тот же вопрос от него. – Хочу в Скандинавию, желательно в Копенгаген и окрестности.

– Собирайся в дорогу.

– Не разыгрывай.

– Спеши! Сегодня у меня должен быть твой паспорт, фотокарточки, заметь, любые фотокарточки, даже если тебя снимали в спортивном костюме или в майке, понял? Анкету заполнишь в три минуты.

– Все при мне. Растолкуй, что случилось!

– В нашей небольшой группе не хватает ученого и писателя, открывшего Асгард.

– Тогда согласен. Выезжаю.

Так я попал в самолет, вылетающий рейсом Москва – Копенгаген. Игорь Паньшин, его супруга Иветта, еще несколько человек по воле международного центра со сложным названием заняли в нем места. Я летел с ними по линии того же центра, но по воле пленительнейшей из женщин с голубыми камнями неба и Водолея и желтыми – Солнца на ее светлых туфлях.

Летели примерно по древнему пути асов.

Разве что севернее. Иветта и Игорь терпеливы и снисходительны, когда я начинаю рассказывать о цивилизациях и богах. Ну а в этот раз им еще и некуда было деться – места рядом.

– От Древнего Египта не так далеко до Асгарда, – говорил я. – Знаете, друзья, несколько лет назад я был поражен, когда обнаружил, что в Персии звезда Сириус пьет воду, а потом идут дожди, это миф, а в Древнем Египте тот же Сириус предвещал разлив Нила. Про египетский Сириус хорошо известно. Эту звезду там называли Сотисом. Один только раз за 1461 год утренний восход Сотиса над городом Мемфисом происходил одновременно с началом разлива Нила. Этот день египтяне сделали началом солнечного года в 365 дней, который почти без изменений дошел до нашего времени. Я имею в виду его продолжительность. Это важное событие! О четырех таких восходах Сотиса остались записи Цензорина в Риме, первый из них случился в 4241 году до нашей эры. И вдруг я нахожу древнеиранское свидетельство о вере в птицу, относящую семена различных растений к источнику. Из этого источника пьет дожденосная звезда Тиштрийа, она же Сириус, потом с дождями семена возвращаются па землю. Та же история, что и у египтян, ведь разлив Нила был предвестником урожая. У древних иранцев нет Нила, но есть вода, дождь, растения, Сириус. Это работа народной памяти и фантазии, а в ее начале – египетские данные. Откуда они в древней Персии, в Парфии, в Асгарде? Как пришли из Африки? Объяснить это войной, которую вели персы против Египта, я не могу. Совпадение очень давнее. Не значит ли все это, что был какой-то общий источник знаний о Сириусе, о его значении, который и направил мысль египтян в нужном направлении? Ученые не задумываются, почему вдруг египтяне обнаружили и ввели в систему событие, которое повторяется раз в 1461 год, то есть практически не повторяется вовсе. Такой период не привлекал и не мог привлечь внимания, нет ничего похожего в истории. Как понять?

Для меня это прямое доказательство, что был предыдущий виток цивилизации, оборванный древним катаклизмом, катастрофой, от того, первого витка, кое-что перешло к потомкам.

Но еще раньше, чем мои друзья успели разобраться в этом, мы совершили посадку в аэропорту Копенгагена.

<p>ЭЛЬСИНОР

Трое обходят зал ожидания вокзала в Копенгагене. Тут магазины, лотки с фруктами, бистро, буфеты. Ни одной очереди. Прямо на каменном полу – две девушки, просто одетые, в руках бутылки пива, рядом на хозяйственной сумкебутерброды. Что ж, они простые люди, едут куда-нибудь в Хельсингор, где жил когда-то принц Гамлет. И куда едут трое, на минуту остановившиеся недалеко от девушек. Эти трое – Игорь Паньшин, Иветта и я.

Сначала Иветта интересуется ценами. Корзиночка свежей клубники – шестнадцать крон. Килограмм апельсинов – пятнадцать крон. Три кокосовых орехапятнадцать крон. Мандарины – тоже, как и полкило авокадо или полкило мяса. Эту сумму начинающий молодой ученик на любом заводе или фабрике зарабатывает за пятнадцать минут рабочего времени. По закону никому не имеют права платить меньше. Шестьдесят крон в час. Это минимум.

Садимся в вагон с теми же девушками. Солнце. Хельсингор – так сейчас называется Эльсинор. Уже нет и в помине старого замка, где упоминаемый в датских хрониках Амлет, он же Гамлет Шекспира, задавал себе роковой вопрос: быть или не быть? Но за старыми валами высятся стены и башни более позднего времени. Это Кронберг. Датская твердыня напротив шведского берега.

Ты взбегаешь на холм, спускаешься к проливу Эресунн. За спиной седые стены и крыши Кронберга, впереди синяя вода. В ноябре здесь цвет моря такой же, как летом в дальневосточной бухте Нагаева – у берегов твоего детства. Ты можешь определять температуру воды по цвету. Холодно-синий цвет обещает только пять – десять градусов. И если в бухте Нагаева, где на дне вечная мерзлота, ты входил в воду и плыл, обжигая тело холодными струями, то здесь ты размышляешь, медлишь. Плавки с тобой. Тебя не пугают семь градусов. Но здесь нет пляжа. Жаль. Ты теперь коллекционируешь моря и проливы, в которых купался. Нет ни грибков, ни кабины для переодевания. Но не только в этом дело.

Шведский берег не просто виден – до него рукой подать. Дома, набережная, улицы. Пролив Эресунн пересекает катер. Чуть дальше – теплоход. Войдешь в воду – тебя спасут. Хорошо, если датчане. А если шведы?

Ты откладываешь это мероприятие. Друзья будут волноваться. Нужно хотя бы па время оставить свои дальневосточные штучки. Стой на берегу и рассматривай Хельсингборг – город на шведской стороне Эресунна, имя которого звучит почти так же, как города на датском берегу. До Швеции пять километров.

Примерно такая же ситуация напротив Копенгагена. Там до шведского берега, правда, дальше – восемнадцать километров. Но берег виден. И многие ездят из шведского города Мальме в Данию на работу, а вечером возвращаются домой.

Современный Эльсинор дремлет. Здесь нет уже бастионов, где когда-то прохаживались моряки с заряженными ружьями. Нет и парусников, намеревавшихся проскочить мимо берега без пошлины. Нет поблизости и стоянок викингов, оставивших на память нам свои корабли в заливе Роскильде, на морском дне. Там, в музее, сейчас застыли четыре корабля, недостроенных археологами: не хватило ископаемого дерева, длинных досок, из которых гнули борт. Ты вспоминаешь Треллеборг. Там сохранились зеленые валы и четыре улицы – перекрестие знаменитой фигуры кельтов, перешедшей к ванам и асам, к их потомкам викингам. Ты вспоминаешь кельтский крест, сохранивший тебе жизнь из-за невероятной случайности, которая унесла другую жизнь вместо твоей. Но нет приобретений без потерь и потерь без приобретений. Жизнь дарована, отнят Асгард. Но асы знают тебя. Ты когда-нибудь вернешься к ним. И уж наверняка после битвы с чудовищами, которая еще не закончена и в которой ты на стороне светлых асов, ты окажешься на земном Идавелль-поле, похожем на небесное.

Неотвратимая грусть. Солнце сияет над Треллеборгом, и над Эльсинором, и над Роскильде. Но это осеннее, дремлющее солнце. Его лучи прохладно-спокойны, как сама мудрость. В голове так ясно, что становится не по себе. Этот синий пролив, подобно реке, впадает в Лету, берег которой тебе чудится.

Ты взбираешься на холм, возвращаешься к мирным башням Кронберга, под которыми плавают в пресной серой воде утки. Ты идешь с друзьями по аллее, вдоль двух линий кустов шиповника, к центру города, где на торговой улице тебя встречает изобилие, материализовавшееся здесь еще до окончания твоих походов с асами против сил зла и тьмы. Ты видишь всевозможные сорочки, галстуки, женскую одежду, включая и такую, какую ты никогда не видел. Ты затравленно озираешься по сторонам, вспоминая минуты одиночества, только что утраченные. Ты уходишь в себя, но ненадолго. Ты обращаешься к солнцу, но тщетно.

Ты говоришь с миловидной продавщицей о жизни, своей и ее, она слушает внимательно, сдержанно, по-северному улыбаясь, и никто не мешает этой беседе, потому что покупателей нет. Они вымерли в Дании как вид. Остались только магазины и продавцы. Всего триста москвичек разнесли бы этот рай в пух и прах за два дня. Я выражаю заочную солидарность с ними: они натерпелись, пока поколения функционеров и депутатов наполняли и наполняют товарные вагоны сводами законов и поправок.

Друзья берут тебя под руку. Пора на вокзал. Остановившееся время снова начинает свой бег. Вот и поезд до Копенгагена. Он подобрался крадучись. Его вагоны выкрашены в красный цвет богов Асгарда, но никто из его пассажиров не догадывается о том, как властно, но не броско магия калачакры напоминает о себе.

Ты обедаешь в бистро на том же вокзале, откуда началось твое небольшое путешествие сегодня утром. Пробуешь сосчитать количество буфетов и магазинов в зале ожидания. Это почти невозможно. На этом вокзале можно жить годами, никуда не выходя за его пределы. Но экономическое чудо здесь настигло народ внезапно, в пятидесятые годы. Тогда все началось. Здесь растили коров, пока в хорошо знакомой нам стране их загоняли в общественные стойла, где они беспомощно мычали и подыхали невостребованными своими бывшими хозяевами, лишенными кормов, земли и самого права держать крупный рогатый скот, а вместе с тем, следовательно, и рожать детей. Здесь растили свиней, как и в других странах, тогда как в той же единственной стране поднимали сначала простую целину, выгружая урожай на обочины и под открытое небо, а затем голубую целину. Здесь выращивали и выращивают овощи, но в отличие от известных нам регионов их отвозят в хорошие хранилища, а не оставляют три четверти урожая в земле, а последнюю четверть, собранную вручную мобилизованными в городе людьми, доставляют в такие хранилища, где их уже никто никогда не увидит спустя всего два месяца. Здесь строили и строят элеваторы, тогда как иные используют в качестве хранилищ асфальтированные площадки под открытым небом и предпочитают повышать урожайность и дальше, но не строить элеваторы. Здесь много чудес и отклонений от нормы, к которой ты почти привык вместе с другими. Здесь, например, никто не призывает людей хорошо работать, об этом молчат газеты и журналы, но многим ясно, что сознательный человек в справедливо устроенном обществе сразу же начинает работать с утроенной энергией, едва только прочитает призыв или заслышит речь бессменного оратора, который указывает, как не на словах, а на деле следует доказать свою верность идеямсначала одним, потом другим.

Особенность же происшедших в бедной Дании метаморфоз, начавшихся в пятидесятых годах нашего столетия, в том, что она достигла по уровню жизни России начала века, где один-два килограмма парного мяса стоили одного часа работы на заводе или фабрике. А хороший костюм – одного дня. Ты не можешь вместе с другими вычеркнуть это из памяти. Ты вспоминаешь сей факт в раннем поезде после бессонной ночи. Потом – прогулка…

Одет в туманы И укрыт рядниной облаков, Стою у окоема, Зарю встречая. Наклоняясь, Вижу волны трав седых.

Надо мной седая же глава Творенья мирового – Древа Мира.

И выше, в синеве, в разводьях неба Полет двух крыл, невидимый другим.

И только после – пурпур, взлет зари, Смывающие седину, И светлый меч, пронзающий миры и океаны!

ЭПИЗОД ИЗ ЖИЗНИ ПРОФЕССОРА ПАНЬШИНА

Профессор назвал все это саморегулированием, саморегулирующейся системой. В качестве примера отсутствия такого регулирования он вспомнил поездку в Чехословакию летом восьмидесятого с обязательной культурной программой. Гид возглавляемой профессором группы вечно путал пункты этой программы, водил их в музеи, когда они были закрыты, в магазины не по карману, в кафе, которые не были нужны из-за обычной туристской диеты. Однажды молодой рассеянный гид, типичный продукт нерегулирующейся системы периода пресловутого аппарата, повез их на экскурсионном автобусе в театр. Они приехали туда за тридцать минут до начала представления, вполне совместимого с идейной убежденностью зрителей. Начали рассаживаться. Женщины группы, нарядные, причесанные, светились и собственным и отраженным светом хрустальных люстр. Пахло французскими духами. Некоторое время туристы испытывали неловкость от того, что они расселись по своим местам раньше всех. Однако гид всех успокаивал и обещал интересный спектакль. Не хочется называть его имени. Положим, его зовут Иржи. И вот появились другие зрители. Просачиваясь постепенно между рядами, они стали останавливаться у занятых кресел, тщательно рассматривая свои билеты, а затем и претендовать на эти кресла. Иржи вел себя сдержанно, как и подобало представителю командно-административной системы в присутствии друзей и посланцев другой такой же системы. Непоколебимая уверенность женщин той и другой стороны в своей правоте между тем разогревала атмосферу. То тут, то там вспыхивали ссоры из-за мест. Иржи объяснил, что проданы двойные билеты, на все места туристской группы и нужно общими усилиями искать выход. Он имел в виду выход из создавшегося положения, однако чехи поняли его буквально и показывали рукой на выход из театра. Грянул скандал – и как раз в ту минуту, когда свет в зале погас и раздвинулся занавес. Еще через три минуты Иржи вызвал администратора, поскольку во времена командно-административных систем они еще были налицо и к ним можно было обращаться, тогда как сейчас идея администрирования справедливо пущена под откос, а сами администраторы оставлены как живой пример ее несостоятельности. Впрочем, эти мудрые решения были приняты на наших глазах, и я не буду о них распространяться.

Подошедший администратор сначала пытался уладить скандал, призывая к общему спокойствию. Артисты же на сцене всеми способами пытались обратить внимание публики на себя. Наконец кому-то из них это удалось. Иржи произнес, сохраняя спокойствие:

– Мы перепутали театр, нам нужно было в музыкальный театр на оперу.

Они вышли из зала. Это было подобно отступлению – лица хмурые, брови насуплены, женщины пунцовые, но все же очень милые, некоторые дико хохотали. Иржи повел всех на остановку городского транспорта, потому что экскурсионный автобус ушел. Замыкал шествие профессор.

Когда они перебрались в другой театр, там началось второе действие. Все места группы, естественно, были уже заняты вскормленными административно-командной системой контрамарочниками и безбилетниками. Иржи опять разыскал администратора. И этот человек, порожденный той же системой, принял типично командное решение рассадить группу в правительственной ложе. Профессору с супругой предложили первое кресло. Но как только он, поддерживая свою жену, усадил ее и сел сам, тучный оперный певец выбежал на авансцену и заорал на него не своим голосом. Конечно, и это обстоятельство следовало бы безусловно предать огласке как чудовищное порождение системы. Ведь тучный, рослый, румяный бас прокричал прямо в лицо побледневшему профессору:

– Как ты смел занять правительственную ложу!

Однако из дальнейшего выясняется, что певец сделал это не намеренно. Текст арии в этом месте был таков, что ее вполне можно было понять в указанном смысле. Но человек привык к администрированию, ныне окончательно разоблаченному в нашей стране, опять опередившей намного весь мир. И он, конечно, не мог иначе понять тогда это драматическое место оперной арии. Только когда певец, сдерживая темперамент, ушел с авансцены и, сжав руками выпуклые розовые щеки, предался лирическим воспоминаниям о первых днях своей любви, профессор успокоился. Супруга же его пришла в себя.

Певец же через десять минут должен был умереть на сцене, и он это сделал достаточно профессионально.

Вы спросите: а мораль? Мораль проста: без административной системы, однако же, нет даже простых мест в партере или на галерке, не то что ложи!

<p>НАЕДИНЕ С КОПЕНГАГЕНОМ

Улицы Копенгагена беззвучно беседовали со мной. На Гулденлевенсгаде ловишь себя на мысли, что объяснения славянского слова «гать» и скандинавского «гаде» (улица) неверны. Это одно и то же слово! Оно пришло из Асгарда. Арийское «гатус» – это дорога. И то же слово найдем в «Авесте».

…Ты идешь по Гулденлевенсгаде, переходящей в стремительную перспективу бульвара Андерсена, нет, ты почти летишь, оставляя за плечами большие темно-красные дома раньше, чем успеваешь их рассмотреть. И отмечаешь это вечное чередование звука «о» и «у». Ведь датское «гулден» переходит в немецкое «голден» (золото) совсем как «рус» переходит в «рос». Но «рекс» (король, царь) дает начало вечному и загадочному слову «рус».

А русы – это царское, королевское племя. Рас, ращ, рус – это леопард, царь-зверь. Ничего другого не надо искать. Так же звучит и сейчас этот корень в Исландии, где остались древние созвучия, как в этнографическом заповеднике со времен еще викингов.

Солнце. Ты в одной темной куртке, без плаща и пальто. На переходе ты замираешь. Светловолосая женщина на велосипеде останавливается перед тобой. Зеленый свет – ты идешь, потом оглядываешься. Она еще у перехода. Мгновенный взгляд провожает тебя. Какая редкость здесь, в Дании, такие яркие светлые глаза с пронзительным взглядом – на это способна лишь проснувшаяся душа. Другие же погружены в сон. Можно жить очень просто – жевать бекон, лучший в мире, и делать то, что делают все.

Ты беден по здешним меркам, у тебя почти ничего нет. Но ты свободен, ты можешь летать по улицам и проспектам, перелетая то к планетарию Тихо Браге, за которым сонные утки возятся в тине, среди брошенного хлама – как в Москве, то к Водровсвею, тихой улице, где дети играют в футбол, и ты врываешься на мгновение на их стадион с мячом, попавшим тебе в ноги, и ведешь мяч к одним, потом к другим воротам, потом исчезаешь.

Ты можешь снова зайти к профессору Хансу Боггеру в надежде застать его дома. Он тот, кто, наверное, сможет понять историю Асгарда. Единственный в Дании человек, который занимался такими древностями.

Но пока светит солнце, ты легкомысленно отмеряешь километры датских проспектов, прокалываешь взглядом все необычное на витринах, как, например, хрустальные корабли викингов с парусами внутри хрустальной же бутылки, рядом с которой обозначена цифра – восемьсот крон, чего у тебя нет и не было. Но ты берешь этот корабль с собой, у него тоже есть душа, как и у мастера, сумевшего сделать чудо. Берешь – значит оставляешь в памяти левитатора, а это навсегда.

Ну и когда ты летишь дальше, тебе навстречу идут пятеро парней, и один делает несколько удачных движений, как борец вольного стиля, стараясь напугать тебя, принимая тебя за сверстника. Ты мгновенно отвечаешь, не касаясь даже его одежды, пролетаешь мимо, ибо сегодня энергию дает солнце. Как шесть лет назад, когда впервые ты сказал себе: нет, солнце не может быть простым раскаленным газовым шаром, оно живет своей жизнью и является частью Асгарда.

Ты переходишь улицы без зеленых глаз светофоров, мгновенно переносясь сначала на середину полотна, потом на каменные плиты тротуара, ибо здесь часто все наоборот: камни – это тротуар, асфальт – проезжая часть. Шесть лет назад ты сообразил, что видеть солнце – это все равно что видеть Асгард, и сделал выводы, о которых не хочешь писать, не хочешь говорить. Спокойная мысль о Боггере заставляет свернуть в переулок и нажать кнопку звонка. Тебе открывает пожилая женщина, обещает, что Боггер будет на днях. Так она думает, потому что он сказал, что… Ты понимаешь: эти дни под вопросом. Возвращаешься в отель, где в холле тебя приветствует гипсовый бюст основателя Копенгагена, в номере засовываешь в карман куртки свою брошюру «Где жили герои эддических мифов?» Выходишь на Гельголандсгаде, поворачиваешь на Вестерброгаде, подлетаешь к фирме путешествий по Дании «Фремадрайзер», по приглашению которой ты сюда прибыл. Маленькая брюнетка в черных колготках и зеленой кофточке знакомит тебя с руководителем фирмы Генрихом. Ты рассказываешь им об Асгарде, о метаистории, о том, что народы, всегда переселялись, а не сидели на одном месте. Показываешь путь переселения датчан, норвежцев, исландцев из зеленевших некогда степей и саванн Ирана, из долин Копетдага.

Спрашиваешь, кто может понять все это?

Ассистент профессора Боггера. Можно ли для него оставить брошюру? Можно. А позвонить ему? Нет, его, оказывается, так же непросто найти, как и профессора.

Ты прощаешься с ними. Никто в Дании больше не интересуется Асгардом.

Неожиданная мысль настигает тебя у витрины, где всеми оттенками светится солнечный камень – янтарь. Ты знаешь, как асы шли на запад, потом перебирались в Швецию, потом – в Норвегию, оттуда в Исландию. Из Исландии – в Гренландию. Из Гренландии – в Америку, которую они открыли. Что дальше? Должен был замкнуться круг земной. Ведь о круге земном вел речь Снорри Стурлусон, знаменитый исландец. Как же этот круг замкнулся через столетия после его смерти? Америка вышла к Аляске. Это было продолжение пути асов. Америка оказалась у берегов Кувейта, Ирака, у границ Ирана. Здесь и соединились концы единого витка. Круг земной завершен. И по законам магии Асгард открыт одновременно с этим событием. Асгард начинает свою вторую жизнь на земле. Меняется эра. Светят звезды Водолея над головами людей, над планетой. Боги и маги должны возвратиться к людям. Небесный Асгард сияет золотом чертогов. Эра Водолея и богов началась в 1991-м!

Скоро об этом будут говорить и писать. Ты прокладываешь дорогу, ты уже опередил все пунктиры земного великого круга, уже замкнул его заранее, вычислил второй виток с его магическими знаками, с его планетами, с Юпитером, посылающим новые души на Землю, которые вселяются в новые тела.

Ты знаешь, как будет сворачиваться пространство при вращении сверкающих кораблей, сделанных из редкостного сплава, как оно будет превращаться в ленту, в лист, в трубу. И как ты первым сделаешь это – тоже на бумаге, как и чертеж махолета, который тебя поднимал в воздух на крыльях – поднимал, хотя никто этого не видел. Тебе не хотелось, чтобы видели. Достаточно воображаемого полета. Дальше неинтересно.

В этот день ты мечтаешь.

Ты хочешь теперь летать без всяких машин, махолетов и кораблей.

Ты владеешь тремя пространствами и свободно переходишь из одного в другое. Но этого мало. Тебе нужны все двенадцать пространств.

<p>* * *

Мимо парка Тиволи – к центру! На центральной торговой улице, вымощенной камнем, в витрине – бородатый викинг из дерева. Он смотрит на тебя выпуклыми глазами. Расскажи ему о его первой родине. Пусть выслушает повесть об Асгарде, об удивительной стране асов, оставшейся, по существу, не замеченной великой державе, воевавшей с Римом.

Скажи, что имя города Асхабад – память об асах, но она закодирована тюркской народной этимологией, и что Асхабад переводится как Асгард.

Викинг даже бровью не поведет, когда рядом с ним и с тобой остановится пара – он и он, и второй в этой супружеской паре, в сером пальто, узких темных брюках, напомаженный, будет держать за руку пятилетнего ребенка, чтобы все было, как надо.

Викинг дослушает тебя до конца. Выскажись, если тебя не в состоянии понять люди, если их мысль почему-то короче трех-четырех фраз, а длинные доклады они привыкли слушать только потому, что в них никогда не бывает ничего нового, и по той же причине они иногда читают толстые романы, пропуская, впрочем, так называемые размышления.

Поговори с викингом, левитатор, если уж тебе надоело бродить по залам фолькетинга, где служители и чиновники вежливо соглашались с тобой, а потом ты обнаруживал, что с самого начала мог бы лишь перечислить имена боговОдин, Фригг, Тор, Бальдр, Локи – и не продолжать, потому что темна твоя речь и загадочна.

Но вот вопрос: а вспомнит ли викинг свою первую родину, ведь его отделяет от тех благословенных времен тоже тысяча лет? Не скажет ли тебе он, как знакомый местный гид Томас, что в Иране две тысячи лет назад жили мусульмане? Не возразит ли он, что в Средней Азии жили они же?

Нет, он поверит тебе, даже если не в состоянии вспомнить первую родину людей с выпуклыми светлыми глазами. Во всяком случае, его молчание будет поддержкой в этом накренившемся, съехавшем набекрень мире, где тебе даже датчанам приходится иногда рассказывать об Эльсиноре, показывать его местоположение и толковать о страже, расхаживавшей по его стенам.

Выражение лица его бесстрастно. Ты догадаешься, что еще при жизни он ни за что не вспомнил бы первой родины на юге, хотя был готов усердно молиться ее богам. Он знал небесный Асгард и без колебаний готов был расстаться с жизнью, как это делали его соплеменники.

В подобных случаях, а также после битв викинги попадали в небесный город на пир к Одину и имели честь лицезреть его и созерцать рощу Гласир.

Объясни этому бородатому викингу, как ты нашел следы рощи Гласир с ее кронами цвета червонного золота. Объяви, что это пурпурный персик, что плоды рощи Гласир были запретны и на небе, и на земле, что боги – это люди, взошедшие в самом деле некогда на небо по вечно сияющему мосту Биврест. Он поверит, а если и засомневается, то не перебьет твою мысль восклицанием: «Это же сказка!» Не зря он кажется тебе серьезнее и вдумчивее современников.

Во время твоего молчаливого рассказа рядом остановится немец объединенной Германии, чтобы спросить тебя, где здесь телефонный автомат. Ты ответишь ему. Он спросит тебя, где здесь найти хорошее пиво. Ты заметишь без видимой охоты, что пиво здесь, с твоей точки зрения, всюду отменно. Ошарашенный таким универсальным нивелирующим ответом, он попробует узнать, почему ты так думаешь, и ты со смешанным опытом человека, которого каждый раз обманывают по-новому, но каждый раз обещают все ту же демократию, ответишь ему без обиняков, что ты русский…

Он отойдет, улыбнется, оглянувшись. Ну и задачу ты задал этому немцу, который ни за что не поверит, что в восьмидесятых и позднее, в девяностых твои несколько обостренная наблюдательность и вкус свидетельствовали, что качество так называемого пива в городе, где ты родился и живешь, все продолжало падать – уже после того, как напиток этот заслужил другое, гораздо менее благозвучное название. И эту неукротимость перемен в этом неукротимом городе можно лишь сравнить с неотвратимыми пайками по шестьсот граммов крупы на квартал на взрослого человека – в начале девяностых – в его самых ближайших окрестностях, что дает повод занести гостей этого города да по большей части уже и его собственных жителей в разряд мелких пернатых – ведь шесть-семь граммов зерна в день – это минимальная норма для воробья или синицы.

Поэтому ты тоже улыбнешься ему вслед: с равным неуспехом ты можешь сообщить ему об этом, или об Асгарде, или о летающих аллигаторах, или о настоящих морских наядах по сто крон за штуку в секс-заведении на соседней с твоим отелем улице.

Только викинг поверит тебе. Или сохранит вид, что верит. К тому же о наядах он наслышан. Но в долгих морских походах он был далек от мысли, что темная или светлая сверкающая чешуя на выпуклых бедрах наяд потребует хлопот, забот и технологических навыков, а цена на них упадет.

<p>ЧАЕПИТИЕ. ГДЕ РАСПОЛОЖЕН АД?

Ты идешь в номер к друзьям…

– На что ты надеялся, Володя, – спрашивает чарующим голосом Иветта,сразу получить признание и два миллиона крон за открытие Асгарда?

– Ну что ты, Иветта, говоришь. Достаточно было бы и одного миллиона.

– Ну почему только одного? – возразил мой друг профессор. – Пригодился бы и второй.

– Скажу чистосердечно, я не смог бы отказаться от второго, если бы они настаивали.

– Зря они этого не сделали своевременно, – добавил профессор.

– Почему? – спросила Иветта негромко, отвернувшись на минуту к тонкой разрисованной красным и синим банке из-под импортного чая, которая служила ей и нам с профессором в качестве небольшого электрического самовара, и сразу после ее вопроса я успел вслух заметить, что первый в мире самовар был изобретен еще хеттами во втором тысячелетии до нашей эры, то есть во время легендарной Трои, но хетты пользовались в отличие от нас керамическими самоварами, хотя конструкция их и принцип действия почти не изменились до второго открытия этого нагревательного прибора где-то в районе Тулы и совсем недавно. Магия повтора налицо.

– Потому, – ответил мой друг и однокашник, – что два миллиона крон за открытие Асгарда – это сущие пустяки, и я уверен, что королева Швеции может опередить датчан. Сейчас это было бы своевременно, у меня как раз кончились последние кроны, отложенные на пиво и карманные расходы.

– Это намек, – сказала Иветта. – Но не совсем по адресу. Тем профессорам, которые хорошо известны здесь, в Дании, пиво поставляют к столу бесплатно.

– Ты имеешь в виду этого китаиста, который живет в доме основателя пивоваренного завода в Карлсберге, согласно завещанию его благородного основателя?

– Не только. В свое время в этом доме в течение, кажется, тридцати лет жил некий Нильс Бор, также получая пиво и минеральную воду к своему столу бесплатно, и к тому же он не платил за жилье ни кроны, как и китаист. Дом подарен таким, как они.

– Это справедливо, – сказал я. – Нас ведь пока здесь никто почти не знает в отличие от нашего отечества, где наши имена вместе с именами всех асов порядком уже примелькались.

– Почему ты назвал эту банку электрическим самоваром? – спросила Иветта. – Разве похожа?

– Иветта, – рассудительно сказал профессор. – Внутри банки металлическая трубка кипятильника, внутри трубки спираль, это заливается водой. Разве не похоже?

– Похоже, я не сообразила. Володя, какого цвета свитер тебе связать?

– Красного. Пусть будет немного черного и белого.

– Это цвета Асгарда?

– Да.

– Кажется, я присмотрела шерсть в Москве. Здесь она дорогая.

– Она недорогая для тех, кто получает кроны в Копенгагене, но достаточно дорогая для тех, кто получает их в Москве, ибо за мой месячный заработок я получил дневную зарплату датского мальчика при справедливой якобы операции обмена, – отметил мой однокашник, повторяя наши с ним выводы.

– Но все-таки она дорогая…

– Нет, все-таки она не дорогая.

– Дорогая, – сказал я Иветте, поддавшись поверхностному и даже глуповатому соблазну созвучия, – шерсть как шерсть, я куплю ее сам, вы ведь знаете, что у человека, открывшего Асгард и амброзию, найдется достаточно рублей или даже крон, чтобы выбрать, что надо.

– Володя, ты всех женщин называешь этим словом, дорогая. Не надо.

– Извини, Иветта. Я исправлюсь. Я действительно в последние годы так обращаюсь ко всем красивым женщинам, но ничего не могу с собой поделать.

– Ко всем? – спросил профессор, подозрительно взглянув на меня в упор.

– Да. Ко всем, кроме одной. Я имею в виду женщину-богиню, пленительнейшую из всех богинь.

– Кто же это?

– Богиня, настоящая. Та, кому я верю. Она знала об Асгарде еще до его основания. Она жила в Асгарде под другим именем. У нее много имен. Но мне больше всего нравятся два ее имени. Первое – Афродита. И второе – Анахита. Это Малая Азия и Персия. Эпоха, предшествовавшая созданию комплекса в Нисе.

– И какая она?

– Мне стыдно молиться ей, так она красива. Я влюблен в нее, как в женщину. Стыдно просить у нее. В «Авесте» она описана, как очень рослая, статная, прекрасная дева. Но это слова. Слова одинаковы, а она не такая, как все богини. В ней все живое, гибкое, светлое, выпуклое, секрет ее красоты смог разгадать только я. Но лучше потом. Потом. Чай остынет. А его не затем везли сюда из Лондона в обмен на датский бекон.

– Я тебя поняла, Володя, тебе неловко говорить о ней, но почему?

– Это тайна. Она сама тайна, хотя красота ее для меня не секрет, я понимаю, почему это так сильно действует. Ардвисура Анахита – одно из полных ее имен. Ардви – великая, беспорочная. Это перевод, хотя я в нем сомневаюсь. Возможно, это натяжка. «Ардви» означает воду, но не простую. Ключ Урд в «Эдде» близок к ее имени. Представьте себе, и русское сказочное имя Марья Моревна – тоже. И Мария. А это Богородица. У армян она Анаит или Анахит. Много имен. И каждая эпоха добавляет их. А она вечна. И вечно юна. Это величайшая и самая человечная из богинь. Она запросто является людям. Да, влюблен в нее. Не знаю еще, счастье это или горе. Ну?..

– Я тебе завидую.

– Почему?

– Потому что я женщина и не смогу понять или разгадать в ней то, что увидел ты.

– А я бы, наверное, сумел понять…

– Игорь смог бы.

– Он-то смог бы!

– Есть предложение последовать обычаю находчивых хеттов.

– Последуем достойному подражания примеру… спустя три с лишним тысячи лет, – сказал Игорь, разливая чай.

Мы разом замолчали. Каждый из нас думал о своем, но мысли сходились в одной точке, как у датчан – в сегодняшнем дне. Куда пойдем вечером? Попадем ли в Королевский театр?

Я снова оказался на земле.

В обычном Датском королевстве, каких много.

За столом в отеле, носящем имя основателя Копенгагена Абсалона.

В номере моих друзей, которым я мог рассказать даже то, что еще вызывало у меня сомнения. Мог импровизировать. Это я называю мышлением вслух. С Игорем и Иветтой у меня это получается. У Иветты темные прозрачные глаза, как у героинь моих ранних рассказов. Есть свидетельства очевидцев: ее останавливали на улицах Копенгагена и спрашивали, из какой страны она приехала. Внешность!..

Мы мечтали попасть во дворец. Там, на этой площади, четыре дворца, но королевы не было в городе. К тому же еще в Москве я гадал по китайской Книге Перемен и получилось:

«В настоящее время вам сопутствует удача, но не будьте слишком самонадеянны, ситуация скоро изменится. Действуйте обдуманно и предусмотрительно, не увлекайтесь любовными авантюрами. Со стороны вы производите впечатление баловня судьбы, и поэтому вполне возможно, что окружающие истолковывают ваши поступки превратно. Но не тревожьтесь, в ближайшем будущем все станет на свои места. Желания ваши сейчас не исполнятся. Будьте экономны».

Такой текст стоит один рубль. Выдает его электронная машина, в которую зарядили всю книгу перемен, переведенную на современный язык. Все справедливо. Все по делу. Только видимость такова, что это игра случая. По меньшей мере жена Одина Фригг, которая знает все судьбы людей заранее, управляет этой машиной. Иначе откуда такие попадания – «желания ваши сейчас не исполнятся», «окружающие истолковывают ваши поступки превратно», «ситуация скоро изменится»?

Оговорюсь: все рассказанное касается меня, с другими работают другие боги или богини.

<p>* * *

Любой согласится, что если из двух запрятанных рядом кладов найден один, то есть надежда обнаружить и второй. Так было и со мной. Что там в старинных сагах и песнях рассказано о бессмертии? О богине Идунн, дающей асам золотые мо-лодильные яблоки? О том, как они помогают богам быть вечно молодыми?

Если найден Асгард, нужно искать яблоки Идунн. Или, что то же, эликсир бессмертия. Ты рассказываешь об этом друзьям.

Ты опережаешь события. Ты публикуешь в одной из своих брошюр разгадку бессмертия. Ею дает элемент теллур. Это яд, но в небольших количествах он входил в амброзию, пищу богов.

И вдруг через полгода после этого ты обнаруживаешь в одном из сообщений об НЛО несколько удивительных строк. Инопланетяне сообщили одной женщине, что добывают теллур на дне океана. Ты знаешь – это так, они знакомы с действием теллура. Именно на дне океана, в Атлантике, где содрогаются мрачные подводные вулканы Срединно-Атлантического хребта и где погибла Атлантида, с магмой выходил и выходит теллур. И там же он накапливался в воде и выпадал с конкрециями.

Ты открыл Город света Асгард. Но ты открыл и ад. Это там, на дне океана, во тьме, озаряемой редкими багровыми отсветами магмы, некие существа извлекают теллур из придонных слоев, копают и грызут океанское дно. Ими руководят субъекты в черных глухих костюмах, одноглазые, двуглазые и трехглазые, ростом от метра двадцати до трех с половиной метров. В существах, которыми они руководят и повелевают, живут человеческие души.

<p>ЦВЕТОК НОРНЫ

Поздним вечером я не мог противиться усталости. Хотелось дописать главу книги. Я вспоминал чайку, которую спас. Она предвещала мне все встречи и истории, в которых мерещились знаки и символы на будущее. Бедная моя голова упала на руки, я ощутил щекой холодное дерево стола, потом, не открывая глаз, быстро нырнул под одеяло, и мне приснился сон, который заслуживает того, чтобы именно его пересказом завершить раздел.

Солнце обегало круг за кругом над раскидистым древом мира Иггдрасиль. Лучи его то пронзали крону, и листва светилась, то гасли, и ясень становился темным, как туча, только еще больше, занимая весь небосвод. Кое-где проглядывали звезды, но я был у одного из корней древа мира и ничего сначала не видел, кроме редких звезд. Скрипела засохшая ветвь над головой, дул ветер, выше меня поднимался серый замшелый вал – один из трех корней ясеня Он опускался передо мной в бездну, имя которой – Нифльхейм, страна мрака. Я боялся соскользнуть туда по огромному корню, который почему-то медленно двигался.

Но вот опять появлялось солнце, и ясень сверкал, и капли воды на замшелом корне блестели, и он казался холмом в час росы, а страна Нифльхеймглубоким ущельем, дна которого не было видно. Страх перед ней исчезал. Так дни сменялись ночами. Появился олень. Он скосил влажно-выпуклый глаз, приглашая идти за ним. Ноги тонули в траве и лишайниках, но идти было легко. В это время солнце застыло над нами, замер день, я видел все вокруг – голубой воздух, холмы и, наконец, еще один корень ясеня Иггдрасиль. Корень этот как сказочный змей убегал на север, прочь от солнца, он менял форму, его нижняя часть рыхлила землю. Я понял: это тот корень, который уходит в страну великанов. Крона здесь реже, и когда небосвод ожил, то я видел и луну, и звезды. Небо мерцало и сияло, не уставая, то радуги, то сполохи вычерчивали там изумительные фигуры, скрывая созвездия и главную из звезд – Полярную.

В редкой кроне металась молния – белка Ротатоск. Вверху ее огненный хвост исчезал, становился невидимым, потом она опускалась до самого корня. Я слышал звуки: ведь белка переносит по стволу древа мира перебранку, она слышит орла на его вершине и дракона, подгрызающего его корни.

Именно белка повела меня дальше, легко скользя по стволу в сторону третьего корня, что ближе двух других к богам-асам. Здесь солнце стояло высоко и было огромным, ярким, но свет от него был мягкий, золотистый. Я увидел красную, почти малиновую стену с зубцами и широкие ворота. Белка вспрыгнула выше, на ветку над моей головой. И как бы ее глазами я за стеной охватил на одно только мгновение всю картину. Успел заметить волшебный источник Урд в тот миг, когда над ним склонилась одна из норн с кувшином в правой руке. Ее золотые волосы закрывали плечи, ее белое платье на талии в наметившихся складках прятало полутени, а ниже казалось пурпурным от света. Пока норна погружала кувшин в источник, я оглядел все пространство за стеной. Там были замки, дворцы. Между ними – золотистые дороги и дорожки. Первые этажи казались малиново-красными, выше они отливали серебром. Вдали раскинулось Идавелль-поле. За ним высились почти призрачные громады других замков и чертогов. Эта золотая страна была Асгардом, городом и землей асов.

Она была похожа на то, что я видел, когда тонул. Во всяком случае, общее впечатление было таким же, хотя я не ручаюсь за каждый чертог, за всю эту божественную архитектуру, которую нельзя запечатлеть в памяти сразу. Мне кажется, в этот раз было нечто новое в небесном городе: что-то вроде ущелья, которое вело на его окраину, и там были стены. Может быть, это был проход, закрытый с боков стенами. Не знаю его назначения. Был ли он тогда? Не могу ручаться.

Я не видел асов. Город был безлюден, если только так можно выразиться. Мне пришло в голову, что норна, поднявшая свой кувшин на плечо, оказалась не случайно у источника в эту самую минуту. Я хотел ее видеть. Я думал о будущем, о судьбе. Норны знают судьбы людей. Молча она ответила мне – самими своими чарующими движениями, самой походкой, отблесками света на кувшине, светлой волной волос. Но я не мог понять этот ответ – мог лишь запомнить его. Мое будущее оставалось пока тайной для меня.

Я смотрел ей вслед. Она нетерпеливо шла по золотой дороге, повернула к средней части корня ясеня, который был здесь неподвижен и тянулся параллельно стене.

На ее плече остался красный цветок. Когда она наклонилась за водой, я видел, как он упал с куста на ее платье. Роща Гласир начиналась от ворот и уходила за поворот стены. Красные острые листья застыли. Цветок, упавший на плечо норны, был с округлыми, мягкими лепестками. И когда она медленно шла, я почему-то видел его так отчетливо, что мог сравнить с цветами персика и понять, что он другой, не такой. Чудилось знакомое в нем, но ответа не было. Я успел заметить, как он слетел с ее платья, хотя ветра не было и в помине в этой сказочной стране.

Потом – красная пелена, черный занавес, белое окно. Я проснулся. Окно казалось слепым. Рядом с ним я еще продолжал видеть красную пелену и черный занавес, которых, конечно же, не было на самом деле. Очнулся. Потянулся за графином, в котором я приготовил напиток по своему рецепту: тонкие ломтики лимона в воде с медом стояли сутки. Нашарил рукой и стакан. Глотнул раза три, потом поднялся. Я не мог не удивиться, почему незанавешенное окно казалось таким белым и слепым в это утро… Что это? Вдруг я увидел веточку шиповника на столе у моей кровати. Листья казались черными. На глазах они светлели. Теперь – зеленые. Темными остались только колючки. И цветок. Он был густо-красным, почти темным, и я не сразу понял, что он похож на цветок норны.

Но вот до меня это дошло. Я застыл от удивления. Как он сюда попал? Я повернул ключ, вышел в холл. Никого там не было. Пришла в голову старая идея: окно раньше, в древности, считалось магически важным, даже смотреть в окно героям мифов иногда запрещалось. Не то ли чувство обеспокоило меня, когда я увидел его слепым и плоским? Все было как надо на улице. Я пришел в себя, вернулся в номер. Цветок шиповника на ветке был теперь просто розовым. Все темно-красное с него точно смыло. Но стекло не казалось слепым. Все входило в норму.

Цветок на столе мог означать, что норна подтверждает: я действительно еще раз увидел Асгард. Она сумела сказать это так, что должен понять я и никто другой. Ну кто еще мог узнать о ее монологе, в котором не произнесено ни одного слова? И мой вопрос к ней был беззвучным и даже неосознанным. Может, это и не знак, а в самом деле подарок? Подарок норны! Пусть будет так.

Конечно, все можно объяснить и случайностью.

А если нет?

Меня не удивил выбор норны. Она говорила на том языке, который мне хорошо понятен. Разве не я когда-то сочинил эпизод для романа, в котором на столе героя непостижимым образом появляются четыре стебля цикория с цветами?

Вот я и прошел путем земных героев Асгарда, воспринявших имена древних богов, оставивших нам как бы копию небесного города с его золотыми чертогами, престолами, удивительной райской рощей.

Я родился в городе, звездным знаком которого является Водолей, в том городе, где когда-то начинали строить первые дома ваны и асы, соединившиеся потом с русами. На долю этого города и этого народа выпали величайшие в истории испытания и величайшие страдания. Его стены на закате отливают застывшей кровью, его Кремль своей стеной замыкает магическое пространство, избранное ванами и асами. Отныне это магическое пространство будет средоточием двухтысячелетней эры Водолея.

Этот город расположен примерно посередине между Копетдагом и Скандинавией. К западу от Норвегии – земли новопоселенцев, это Исландия, Гренландия, многие острова в Атлантике, до Америки. К востоку от Копетдага таинственная Шамбала и Куньлунь. К югу от Скандинавии – земли древних ванов и русов: Этрурия, Венеция, южная Прибалтика, Малая Азия. К северу от Куньлуня – Алтай и Монголия, где на камнях застыли древние арийские колесничие. Каждый народ, как и боги, выступал в истории под разными именами. Часть этих имен известна. Для русов известно древнейшее имя, ибо рус, как и рос и рош, означает и символ королевской, царской власти, и имя леопарда, покровителя первых городов Малой Азии, не так давно оно звучало так же у прибалтийских славян, и еще ранее в Урарту, во Фракии, на Днепре.

Я могу наугад открыть неизданную книгу моих стихов на нужной странице, чтобы вместе с тем открыть и очередную страницу будущего:

О Русь, я раскрыл твою древнюю тайну И тайну имен твоих рек и холмов.

Над ними сияет твой фарн, или нимб.

А выше два белых крыла над тобой Матери-птицы самосиянной, Рожденной из пены морской.

Полны ее светом всполохи летних зарниц, И их отраженье, И ее отраженье – в фарне твоем, В глади священных вод!

<p>ЧАСТЬ ШЕСТАЯ
<p>АСГАРД ИСТОРИЧЕСКИЙ

МЕТАИСТОРИЯ – КЛЮЧ К МИРУ ДРЕВНИХ

Двенадцать тысяч лет назад произошли такие изменения на нашей планете, что можно говорить о втором рождении человека. Льды, покрывавшие Европу, внезапно отступили, родился Гольфстрим, климат изменился так, что температура января повысилась сразу, почти скачком, на 30 градусов по Цельсию, уровень Мирового океана поднялся примерно на 130 метров, шельф оказался затопленным (Палеогеография Европы… М., 1982, с. 11, 138). Вместо рослых кроманьонцев по планете стали расселяться люди современного типа – они, судя по всему, были потомками тех людей, которые пережили небывалую катастрофу. Библия и мифы ста сорока народов говорят о потопе. Но почему произошел потоп? Поднятие уровня воды в океане из-за таяния европейского ледника было довольно медленным – оно происходило, по крайней мере, на протяжении одной-двух тысяч лет. В то же время стада мамонтов в Сибири погибли внезапно, вдруг. В желудках животных остались зеленые ветки лозняка, росшего по долинам сибирских рек и служившего гигантским животным пропитанием (именно поэтому они паслись но долинам, зимой отступая к югу, к верховьям, а летом отправлялись па север). Трава, конечно, не могла служить им подходящим кормом. Если принять гипотезу потопа, придется признать, что после того, как долины наполнились водой, животные должны были поголовно погибнуть. Так случилось на нынешнем кладбище мамонтов на реке Берелех (приток Индигирки). Сотни мамонтов погибли там внезапно и были занесены грунтом. О внезапности настигшей их беды говорят красные кровяные тельца, найденные в их коже – это признак удушья. Конечно, одиночные мамонты попадали в ледяные ловушки, тонули и т. д. Но все эти и подобные причины, высказанные ранее, не могут объяснить внезапной гибели мамонтов как вида. Мне довелось установить, что мамонты были залиты селями, прокатившимися по сибирским рекам, и в состав грязи входил вулканический пепел (Асгард. Сб. «Загадки звездных островов». М., 1989, с. 230). Этот вулканический пепел свидетельствует о глобальной всепланетной катастрофе, поскольку вулканов в ближней и дальней окрестности вблизи Берелеха нет и не было. Грязевые сели с вулканическим пеплом – свидетельство потопа, который мог быть вызван, например, падением гигантского метеорита в Атлантику. Пробив океаническую кору, метеорит вызвал бы выброс раскаленной магмы, ее распыление от перегретого пара, конденсацию воды на частичках пепла, их перенос на огромные расстояния из-за ураганных ветров в верхних слоях атмосферы, грязевые ливни, потоп, затопление долин.

Оценка времени осуществлена мной по данным радиоуглеродного анализа органических остатков в глине-синюхе, где найдены кости мамонтов, в донных отложениях озера Нанокрон в Ирландии и в лeссовых слоях-линзах на территории европейской части России. Ответ таков: катастрофа произошла примерно 12 000 лет назад. Проседание дна Атлантики из-за выброса магмы должно было привести к затоплению архипелагов и островов (в этом можно усмотреть реальный подход к истории Атлантиды, рассказанной Платоном со слов египетских жрецов, – время, указанное Платоном, совпадает – с точностью до погрешности измерений по радиоуглероду – с тем, которое вычислено мной).

Ясно, что катастрофа (потоп) повлекла за собой цепь явлений и сдвиговв гидросфере и биосфере особенно. Острова в Атлантике из-за проседания дна и повышения уровня океана перестали перегораживать путь Гольфстриму, и он устремился на северо-восток, к берегам Европы, тогда как раньше он нес теплую воду примерно к Гибралтару. Таяние европейского ледника, занимавшего огромные пространства, привело к постепенному изменению ландшафта и почв. Леса распространялись на север, вслед переселялись охотники. Затем Европу стали заселять племена с юга и востока. Этот процесс расселения длился в течение тысячелетий, проявляясь на поздних этапах через межплеменные и межгосударственные отношения. Это привело к изменениям, миграциям во всем мире. Вот почему это может послужить ключом к ранней истории человечества. Я назвал это метаисторией (там же, с. 230, 231).

«Великанов я помню, рожденных до века, породили меня они в давние годы; я помню девять миров и девять корней и древо предела, еще не проросшее»,повествует вeльва (прорицательница) в скандинавском цикле мифов и песен о богах («Старшая Эдда». Прорицание вeльвы, 2). Это свидетельство относится к великанам-кроманьонцам, которые действительно были высоки ростом (средний рост достигал 185). Вeльва вспоминает и древо предела, то есть древо жизни, которому поклонялись первые европейцы в Малой Азии и Урарту, в Парфии и ее арийских провинциях. Великанов, «извечно славных людей», помнит и Библия. «В начале времен, когда жил Имир, не было в мире ни песка, ни моря, земли еще не было и небосвода, бездна зияла, трава не росла» (там же, 3). В этих строках отражено то состояние планеты, когда после катастрофы тучи заслонили с неизбежностью небосвод и само солнце и звезды. Зияла бездна. И это состояние могло длиться, в зависимости от мощности выброса магмы, от ста до тысячи лет. Именно тогда безвозвратно погибли травоядные виды животных (наземные ленивцы, вилорогие антилопы и другие) – числом больше десяти. Американские специалисты считают, что животные были истреблены охотниками. Это не согласуется с фактами: число жителей планеты в период 10-11 тысяч лет назад не увеличивалось, орудия труда и охоты почти не изменялись. Нельзя представить себе такую тотальную охоту на протяжении всего 500-1000 лет, а затем – неожиданное смягчение нравов охотников.

0|1|2|3|4|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua