Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Владимир Щербаков Асгард - город богов

0|1|2|3|4|

Послышался храп. Как повелось, я скатал матрас и вынес его на лоджию вместе с одеялом и простыней. Лег. Проклюнулись звезды. Внизу, с другой стороны корпуса, ребята из хозрасчетной бригады москвичей, приехавшие сшибать деньгу, этакие здоровенные бородачи, уже собрали по рублю с каждого желающего, включая ребятню, и врубили магнитофон. Жарко дышали эстрадные певицы, но чаще грохотали ансамбли. Я привык уже. Только сначала я зажимал уши. Чайка вела себя смирно. Еще час. Все смолкло вокруг. Тиха была аллея, как написал однажды мастер слова. Я осторожно вылез за перила лоджии. Из соседней комнаты меня могли заметить: туда вечно приходили к парням любопытные, неуемные девицы, изображавшие веселье до двух ночи. Поэтому я повис на руках, и меня благополучно пронесло мимо номера пятьдесят восемь, затем мимо следующего и еще одного. Я подтянулся, осторожно ступил на каменный пол лоджии, временно принадлежавшей счастливому обладателю великолепной удочки. Собственно, их там двое. Один из них негромко удивленно вскрикнул – не то во сне, не то наяву. Но я уже повис на перилах и, резво перебирая руками, удалился. Удочку я держал в зубах. Она легкая. Вполне по силам.

Они не заметили пропажи и не стали поднимать шума.

Я вырезал из удилища одно бамбуковое колено, потом соединил удилище с помощью палочки, вставленной внутрь, и канцелярского клея.

Моя совесть была чиста. Снасть выглядела как надо. Но не в этом даже дело. Если бы она обломилась во время ужения, то, кроме удовлетворения, сей факт не вызвал бы никаких других эмоций у рыболова! Еще бы! Рыбина попалась такая, что не вытянуть! С другой стороны, повезло бы и рыбе.

Потом при скудном свете настольной лампы я сработал две легких и прочных бамбуковых шины для чайки. Преодолевая ее испуг и сопротивление, почти завернул ее в полотенце, оставив одно подбитое крыло. Наложил шины. Виток к витку обмотал их суровой ниткой, смазал клеем. Что я мог еще сделать?

Удочку вернул тем же способом. Когда оказался на своей лоджии, понял, что немного утомился от этой несложной, но ответственной операции. Лег. На темном небе, среди звезд, двигался едва заметно голубой огонек. Я следил за его полетом. Он поднялся вертикально вверх, опять опустился, описал квадрат. Ночное небо здесь сверкает различными неопознанными объектами. Но их некому наблюдать. Инопланетяне и люди владеют прошлым и настоящим. Боги владеют прошлым и будущим. Я возвращаюсь в один из миров, подвластных богам…

От самой Африки до Индии Александр Македонский и его преемники основали эллинистические государства. Но в самую середину этого эллинистического пояса врезалось Парфянское царство. Оно было основано племенами, пришедшими с севера. Часть этих племен во времена Парфии оставалась на берегах Меотийского озера, то есть Азовского моря. На это есть указания у Страбона. Правда, в те времена Меотидой называли изредка и Аральское море.

В III веке до нашей эры, примерно через сто лет после походов Александра Македонского, скифы двинулись на юг и подчинили себе значительную часть Ирана. Арийские элементы здесь всегда преобладали над греческими, и скифская династия Аршакидов усилила их, подчеркивая свою связь с иранским домом Ахеменидов, задолго до походов Александра Великого создавшего огромную, хотя и непрочную державу – Персию. Скифы – арийцы. Их многочисленные племена населяли Азию до Алтая. Еще ранее, во втором тысячелетии до нашей эры, арийские племена оставили изображения своих колесниц в Монголии.

Китайский путешественник Чжан Цянь указывал: «От Давани до Аньси, хотя и говорят различно, но в обыкновениях весьма сходствуют и в разговорах понимают друг друга».

Это значит, что во всей Средней Азии люди говорили, употребляя современную терминологию, на диалектах одного и того же языка. Иначе бы они не понимали в разговоре друг друга.

Это был великий пояс культур, созданных арийцами. Государство Давань располагалось в Фергане и горах Тянь-Шаня. Аньси – это Парфия.

Чжан Цянь оставил нам и типичный портрет этих людей: они, по его словам, «бородатые, выпуклоглазые». Они искусны в торговле и ремесле. Это древние земледельцы и скотоводы, оседлые племена и полукочевые. Самые трудные битвы – Александра Македонского – с арийцами, бородатыми и выпуклоглазыми людьми, задолго до прихода тюркских племен и монголов освоившими Среднюю Азию, создавшими тут, по сообщению римского историка Трога, тысячу городов. С кушанских и парфянских фресок и росписей на нас смотрят своими выпуклыми глазами бородатые арийцы, создавшие миф об Асгарде и воплотившие его в одном из арийских государств – в Аньси-Парфии.

Наиболее удаленное к востоку царство Давань вело войны с Китаем. Причиной этих войн были небесные скакуны Давани. Их изображения остались на скалах до сего дня. Искусство виноделия и некоторые ремесла пришли в Китай именно из Давани – раньше китайцы не знали ни винограда, ни виноградного вина.

Чжан Цянь в донесении китайскому императору писал:

«Давань лежит от гуннов на юго-запад, отстоит от Китая почти на 10000 ли прямо на запад. Даваньцы ведут оседлую жизнь, занимаются земледелием, сеют рис и пшеницу. Есть у них виноградное вино. Много аргамаков. У этих лошадей кровавый пот, и происходят они от породы небесных лошадей… В Давани до семидесяти больших и малых городов».

Один из китайских историков писал: «Даваньцы любят вино, а их лошади любят траву му-су». Речь здесь идет о люцерне, которая так же, как и виноград, была совершенно неизвестна в Китае.

О восточных скифах есть также свидетельство Аполлодора. О Давани (Фергане) этот греческий автор говорит:

«Что касается народов, населяющих страны по ту сторону Согдианы (то есть к востоку от этого тоже очень известного среднеазиатского государства), на той же параллели, то, судя по их внешнему облику, можно считать их, вероятно, скифами».

Внешний облик жителей Давани, о котором говорит здесь греческий историк, – тот же, что и у знаменитого китайского путешественника: они выпуклоглазы, бородаты, как все скифы, и по большей части высокорослы и светловолосы.

Нынешние археологи, разумеется, находятся в полном неведении относительно расовой принадлежности основателей городов и государств в Средней Азии, поскольку слово «раса» для одних запретно, а для других – повод смешать все вместе: пользуясь тем, что у скифов были рабы другой расовой принадлежности, они то усердно приписывают скифам «смешанный тип», то объявляют их кочевниками непонятного происхождения, то вообще провозглашают белое черным и говорят об основателях доэллинистических городов как о предках современного тюркского населения. Еще немного, и современная Турция – да продлит аллах ее дни – будет провозглашена культурной наследницей христианской Византии, а также Эллады и Трои, сами турки и вообще тюрки – потомками эллинов…

Позднее, под натиском Рима, под натиском тюрок даваньцы, родственные полулегендарным ванам-венедам, переселились на запад. Их главный город Эрши, он же Урешта – так его называли другие, – как бы воскрес и соединении с именами родственных по происхождению племен и городов. Ведь перевод прост: на всех древних трояно-фракийских и арийских диалектах это имя и этот корень «раш», «рас», «рос», «рус», «раис» означает «царский», а применительно к городу – «царь-град». Точно так же древнюю Трою сами троянцы называли иначе: Таруиса. И это переводится так: Царьград. То же относится к столице Фригии Прусе, к самим троянцам – тросес, то есть «царским», «царскому народу» (сравним царских скифов и роксоланов – царских аланов, фракийские племена). И этот древнейший корень трояно-фракийского и среднеазиатского региона связан с культом «царского зверя» – леопарда, которому девять тысяч лет, ибо он был хороню известен в древнейшем городе Малой Азии Чатал-Гююке седьмого тысячелетия до нашей эры.

<p>* * *

…Утром я снимаю с птичьей лапы медное кольцо в сантиметр шириной. Буквы полустерлись. Одно слово было мне понятно на этом кольце: «Албана». Название города. Или местности. Хотелось верить, что это город Албана. Была когда-то. Кавказская Албания. Каспийское побережье, нынешний Дагестан, часть долины по реке Араке. Память иногда мешает, сбивает с толку. Если, конечно, память абсолютная, как у меня. Допустим, Албана, тогда как бы кольцо предназначалось мне. Я знаю об Албании Кавказской больше, чем написано в книгах. Таинственная страна, меня она давно привлекала.

Я неосторожно проронил несколько слов, и Леня, он же Леонид Григорьевич, стал допытываться, почему меня интересует такая древность – первое тысячелетие до нашей эры… Я ему ответил, что интересуюсь из чувства протеста. Когда вокруг пасутся разные млекопитающие, иные на автомобилях, иные, по бедности, так, но все сторонятся разных древних историй и мифов и, понукаемые пастырями, тянутся лишь за очередной морковкой, возникает желание разрушить эту иллюзию единения еще до того, как она будет разрушена сама по себе.

– Что за млекопитающие? – не понял Леонид Григорьевич.

Я объяснил.

Он, кажется, смекнул, начал жаловаться на отсутствие литературы. По образованию он геолог, работал на Волыни еще тогда, когда там русины говорили на своем языке, а в гимназиях учили польскому. Интеллигент. Чистосердечно расспрашивал об Албании весь вечер. Рассказал ему о тайне. Она в том, что кавказские албанцы – это альвы, герои скандинавских саг. Алванон – так называлась Албания в Византии. Ну а альвы – это друзья и соперники асов. И те и другие – боги. Вернее, стали богами потом, в мифах. Тысячу лет спустя после переселения асов с Кавказа па Днепр, затем в Германию и Скандинавию.

Албаний много. Даже в Риме была Альба Лонга. Но я говорил о Кавказе, о главной Албании, родине богов.

А на следующее утро, рано проснувшись, Леонид Григорьевич открыл застекленную дверь; я услышал его шаги, учащенное дыхание, затем вскрик. Меня и разбудила его физзарядка и возня.

В просторной лоджии было все же маловато места для некоторых упражнений (рост его сто восемьдесят семь). Да еще тут же – моя постель. Когда он грубовато, как я полагаю, оттеснил чайку в угол, та тяпнула его за ногу, почти до крови. На прощанье, что ли? Ведь это его последний день.

Я досрочно поднялся, стал извиняться. Договорились, что я закажу для него такси и даже оплачу проезд до Симферополя. Дальше, до аэропорта, он доедет сам. (Замечу в скобках, что эти рубли на поездку туда и обратно ох как бы пригодились мне в связи с тем, что за килограмм майской клубники здесь брали мою дневную зарплату.)

<p>В НЕАПОЛЕ СКИФСКОМ

Таксист опоздал на полчаса. Мы сели. Машина понеслась. Море, зеленые взгорья, цветники, белые корпуса, туристы, марширующие по обочине – мимо! Впереди – Чатырдаг, справа – Демерджи. Каменные гребни поворачиваются, изменяют очертания. Демерджи похож на леопарда с острым позвонком, прорвавшим шкуру. Еще несколько минут – и ясно видна голова женщины.

– Там Долина привидений, сходите, я был там двадцать лет назад, с дочерью. Каменные столбы, башни, колонны, грибы, рядом – настоящий хаос, даже геолог запутается, если начнет разбираться, как поднимались и опускались тут складки.

Я вижу Леонида Григорьевича в профиль. У него сейчас лицо человека, который задает себе вопрос, так ли он прожил жизнь, как надо. Ответа, естественно, нет. Для него подведены итоги еще одного года. Сколько их впереди? Немного. У него реденькие седоватые волосы, лицо так и осталось бледным, несмотря на солнце. Да и моря он почти не видел. От него не услышишь ничего необычного. Всю жизнь он вычеркивал из памяти случайное, не казавшееся ему важным. Что осталось? Из причудливого узора несколько розовых и черных ниточек. Это и есть старческая мудрость. Такого человека нельзя удивить ничем. Мне запомнился один его вопрос:

– Альвы, албанцы эти кавказские, про которых вы рассказывали, это ваша выдумка? Или это ученые доказали?

– Моя,– ответил я с чистой совестью.– Это я придумал, что асы, то есть скандинавские боги, когда-то жили рядом с албанцами и называли их альвами.

Жму руку, прощаюсь. Такси мчит его дальше – в аэропорт, а я схожу у подошвы холма. На его загривке – бетонная стена, опоясывающая то самое место, где был Неаполь – столица царских скифов. Спрашиваю, что это? Водоочистительная станция. Поднимаюсь. Внизу, как на ладони,– Симферополь. Видна долина Салгира. Как это умудрились выбрать для водокачки тот самый холм, на котором высились дома белоснежного города? Больше двух тысяч лет прошло с тех пор, как он основан. Никто не застраивал с тех пор это место. Обхожу стену, возведенную вокруг безликого сооружения. Сбоку, почти вплотную к ней, двое рабочих неуклюже кладут серые камни – реконструируют Неаполь. Подхожу. Кладка у них такая, какой никогда и быть не могло: вот-вот все развалится. И получается одна квадратная невысокая башня непонятного назначения. Я обошел остатки фундаментов, зернохранилищ. От Неаполя остался пятачок… Пять других холмов вокруг города будут пустовать. А этот… Кто выбрал его для водоочистительных сооружений, которые и сооружениями нельзя назвать, так они безобразны?

Рабочие не могут ответить ни на один на моих вопросов, они даже не знают, кто руководит ими.

Нахожу кусок белоснежного камня – остаток настоящей, скифской кладки. Спускаюсь по зеленому склону, где трава по пояс.

Разорванный узор руин проступает.

На фоне отвалов.

Здесь прошлого нет, Значит, в будущих книгах Напишут: кончилось настоящее.

Я отпускаю такси, беру внизу ключ от пятьдесят девятой комнаты, поднимаюсь на четвертый этаж, открываю дверь. Первое, что я вижу – это деньги на столе. Он забыл? Ну нет, вряд ли, собирался он при мне и трижды осмотрел комнату – не забыл ли чего ненароком.

Считаю купюры. Их четыре. Двадцать рублей. Соображаю я быстро – примерно столько мне стоила поездка туда (обратно – чуть больше). Объяснить я ничего не могу, просто отмечаю этот факт. А потом открываю дверь в лоджию. Чайки нет. Заглядываю в соседнюю лоджию, перегнувшись через перила. Нет ее и там. Осматриваю комнату. Все так, как было, когда мы уезжали. В урне – смятая коробка (он покупал себе кроссовки). Уборщицы не было. Да и час неурочный.

Еще раз осмотреть лоджию…

Никаких улик. Птица исчезла вместе с цепью из проволоки, которую я так взволнованно, проникновенно мастерил.

Ну, если кому-то понадобилась птица, то при чем тут цепь? Как ни напрягал я фантазию, я не мог представить себе человека, которого могла бы соблазнить моя поделка. Ах вот что!.. Цепь могли выбросить вон туда, на газон, в кусты. Вниз, стремглав вниз!

Обшариваю газон с кустами жасмина и волчьей ягоды, которую две милые женщины приняли за барбарис – история эта получила огласку. Еще раз. Все. Теперь я бессилен что-либо придумать, остается гадать, а лучше просто погулять по набережной.

Зачем мне нужна была птица? Ни за чем. Я не мог отдыхать, когда видел ее на пляже. Я по два раза бегал в магазин по тридцатиградусной жаре, чтобы покупать для нее жареную треску или копченую скумбрию, которую приходилось затем еще вымачивать, А потом? Иногда я бегал за птицей, чтобы бросить кусок рыбы перед ее клювом, иначе она не брала ее. Вечером, разбросав всю рыбу, я снова стоял в очереди за треской или хеком. Потом возвращался на пляж, чтобы оставить ей еду на топчане. Но это не спасало меня от мук совести. Она должна была погибнуть. Я уеду, и она протянет самое большее две-три недели, думал я.

Я машинально свернул направо, к горе Кастель. Обычно я шел по набережной в сторону Алушты, сворачивая влево. Сегодня задумался. На зеленом склоне горы уже залегли глубокие тени, они доползли почти до моря.

<p>ВСТРЕЧА

Под горой – пансионат с небольшими сотами номеров, врезанными в крутой откос. Я миновал их, сел за столик в кафе «Кастель». Рядом с ней.

Мы сидели молча. Я зачем-то полез в бумажник и достал медное кольцопамять о пернатом друге, как пишут в романах. Положил его на столик, чтобы еще раз прочесть надпись. Албана. И еще несколько слов – я их не понимал, буквы стерты.

Она поднялась, взяла заказанное мороженое «Кастель», пластмассовую сиреневую ложечку, снова села. Я машинально повернул кольцо. Она вздрогнула. Или мне показалось? Я не могу начинать разговор первым, если женщина мне очень нравится. Через минуту я понял, что она прочла надпись или, во всяком случае, попыталась это сделать. Эта попытка, сами ее глаза, ставшие внимательными на два-три мгновения, не больше (я тоже так умею: сфотографировать слова, потом уж читать их по памяти), поразили меня. Что она могла понять? Ведь я переводчик-профессионал, и перевожу я почти со всех древних языков, включая хеттский, со средней скоростью машинистки.

И тут я спросил. Лучше бы я не спрашивал! Она не просто замялась, она с отсутствующим выражением лица стала выдумывать нечто ординарное. Будто бы она видела такое же кольцо, с такой же надписью. Но что означает надпись? Она не знала этого. Она может переводить с древнегреческого? Немного. Тогда я заявил, что это надпись вовсе не на греческом.

– Да-да, я это и хотела сказать! – воскликнула она. – Это надпись нашими буквами на другом языке, и я знаю, на каком!

– На каком же?

– На языке светлых альвов!

Если бы она сказала, что прилетела с другой планеты и представила тому доказательства, я был бы поражен не больше, чем после этих светлых альвов, слетевших с ее губ.

У нее светло-карие большие глаза (я не всегда могу читать в таких). В серых или голубых женских глазах для меня нет секретов.

На ней была сиреневая юбка, белая блузка. Ее лицо, руки, ноги казались золотыми в лучах солнца. Но стоило ей сесть за столик, куда уже доползла вечерняя тень, как золотистое свечение угасло и кожа ее стала светло-оливкового цвета. Острые носки ее светлых туфель касались границы тени, когда она стояла, а теперь ноги ее нырнули в полумрак, подобно дельфинам, ушедшим в волну.

Меня не озадачило ее появление, более того, круглое, юное лицо ее казалось знакомым. Я где-то видел эту рослую женщину. В толпе на набережной? Нет. В Симферополе! Сегодня. Я вышел из такси, пожелал доброго пути Леониду Григорьевичу и увидел ее на другой стороне улицы. Даже не лицо ее больше всего запомнилось в то мгновение, а эта сиреневая юбка, матовая позолота ее ног. Тут же она свернула в переулок, а я поднялся на зеленый холм.

– Светлые альвы обликом своим прекраснее солнца! – прочел я по памяти строчку из «Эдды», записанной некогда Снорри Стурлусоном.

Она не откликнулась на это.

Если это был розыгрыш, она просто обязана выйти с честью из затруднительного положения. Ведь я знал, знал, кто такие белые альвы! Были еще и темные альвы, они жили в земле и черны, как смола. Но Альвхейм – жилище светлых альвов – расположен на небе. Стоило ли шутить на серьезную тему так непосредственно, как это сделала она? Вряд ли. Во всяком случае, не со мной. Только я знал, что альвы – не легенда и Альвхейм действительно существовал на небе. И на Земле. Это Албания.

Но она этого не могла знать. И я еще не опубликовал об этом ни строчки, даже в комментариях к моим переводам, когда мне давали каких-то жалких сто строк и я должен был за тридцатку объяснить читателям, что такое «Старшая Эдда», что такое «Младшая Эдда» и «Круг земной» и сообщить все о двенадцати богах-асах, их спутниках, замках, где они жили, битвах, в которых они участвовали, и мирах, где они странствовали.

Я еще раз повторил сказанное об альвах, как бы про себя, и добавил, уже громче, что альвы живут на третьем небе, называется оно Видблаин, что означает «Широкосинее», и это одно из небес скандинавских cаг.

– Скандинавских саг? – переспросила она осторожно, словно проснувшись. – Вы говорите, что светлые альвы вам известны? Значит, это не выдумка?

– Что – выдумка? – воскликнул я.– О светлых альвах записано в мифах. И нигде больше. Судите сами, выдумка это или нет. Но, судя по всему, вы об этом в первый раз слышите? Так?

– Да, – сказала она настороженно.

– Но вам ведь известно это слово: альвы?

– Я слышала ею много раз. Но я почти ничего не знаю толком. Объясните мне, кто они, наконец, эти альвы?

– Я могу рассказать, во всяком случае, могу сделать попытку. Но как стало ясно, именно вы знаете, что надпись на кольце сделана на языке светлых альвов. Стало быть, вам известен другой источник сведений об этом небесном народе?

– Нет… Понимаю вас. Просто слышала слово: альвы, альвы.

– Ну а я гораздо чаще слышал об инопланетянах. Спросите наугад тысячу встречных в столице, кто такие альвы, и никто не ответит, разве что перепутают их с эльфами. Никто. Ни один из тысячи!

– Да? – спросила она с каким-то неестественным изумлением. – А я думала, что многие знают или слышали про это. А как же я?

– Вы? Я и хочу докопаться, откуда тянется нить Ариадны, извините меня за мифологические сравнения… У меня сегодня такой день: был в Неаполе скифском, там устроили водокачку, на месте городища возводят нелепейшую башню, каких не было никогда. Потом – вы. Да, еще была чайка! Была, но исчезла.

– Чайка?

В ее глазах проплыло темное облачко. Она молчала. Я встал, принес еще две порции мороженого «Кастель». Было очень тепло. Над берегом летали чайки. Я молча показал ей, как они садились на фонари, потом другие птицы их сгоняли с плафонов и, в свою очередь, уступали место. Я положил свою руку на столик ладонью вверх, потом взял ее запястье другой рукой и поместил его на раскрытую ладонь. И мы оба смотрели на ее золотую, скорее золотистую руку на фоне моей раскрытой ладони. Я поступил так, словно выдумал ритуал, а она вдруг приняла его.

– Вы заблудились? – спросил я осторожно.

– Как вам сказать… не совсем. Я знаю этот берег, это кафе, эту дорогу. Здесь я даже купалась и загорала. Но, понимаете, я сюда приходила иногда…

– Понимаю.

Мы шли по набережной под крутым и темным восточным склоном горы Кастель. Я предложил пройти к пансионату «Кристалл». Она согласилась. Там старая каменная лестница и узкая дорога, выложенная квадратами, а над нейветви алычи, темные лапы сосен, ниже – цветы дрока и желтого донника. Так мы оказались на танцевальной площадке пансионата, где ревел магнитофон и танцевали дети. Под окнами двухэтажных домиков сушилось белье. Мы повернули назад. С мыса видны были все пики Демерджи, еще освещенные низким солнцем. В противоположной стороне бурый крутой берег окаймлял лукоморье, тянувшееся до Аюдага – неровный, вытянутый к морю купол горы был сейчас темен, даже хмур.

Что можно было ожидать от красивой молодой женщины? Ее сверстницы никогда не слышали имен Одина, его жены Фригг, бога Тора, Бальдра, никто не знал названия города богов Асгарда. Да что здесь! Даже в Москве журналисты, филологи, лингвисты, историки с кандидатскими степенями не могли припомнить ни одного из этих достойнейших представителей северных народных мифов и сказаний, как не могли зачастую понять, о чем идет речь при слове «Асгард». Что делать! Я привык. Это, правда, мешало мне дружить, понимать, даже знакомиться – мешала излишняя моя осведомленность, граничащая с невоспитанностью. И вот я встретил женщину, которая уверенно произносит эти до сих пор удивлявшие меня звуки – из них складывается почти волшебное слово «альвы»!

Удивится ли читатель, если узнает, что я весь вечер был в приподнятом настроении, что меня ничто другое не интересовало, и я рассказывал ей о неслыханном деле – походе асов из Азии? Они покинули Асгард, свою столицу в Азии, услышав пророчество о нашествии сынов Муспелля, жаркой неведомой страны на юге. Эту страну защищал в то время Сурт, державший в руках огненный, пылающий меч. Имя переводится с исландского так: «черный». Но я переводил более точно: «черт».

Люди Муспелля владели кораблем, который называется Нагльфар, сделан он из ногтей мертвецов. У главного бога асов Одина был корабль Скидбладнирлучший из кораблей, самый легкий и удобный, он миг складываться, как книга. И вот, судя по всему, асы удалились с побережья (конечно же, с Каспийского!), альвы остались. И когда потомки асов вспоминали о них, своих соседях и друзьях, то отводили им место на третьем небе – Видблаин. И все небеса остались на юге, они стали сказкой. И только северное, спокойное, почти призрачное, невысокое небо укрыло переселенцев с далекого юга. Холмы, горы, фиорды, озера стали повой родиной древних племен, услышавших пророчество.

Она спокойно задавала вопросы. Многие из них удивляли меня наивностью.

Она знала, бесспорно, больше, чем полагалось в ее возрасте, и она, несомненно, не стеснялась задавать любые вопросы. Это льстит. Забыв про саги, я провожал ее. Куда? В памяти моей – провал.

Мы вернулись в район Алушты, зашли в кафе, сидели в полутьме за столиком, потом вышли к розарию, обошли его дважды, и… вернулись в кафе.

Это первая женщина, с которой я мог бы подружиться, несмотря на ее обаяние и красоту, осложнявшие, на мой взгляд, такие отношения. Аналогия с хрупкой антикварной вещью: нажми – и треснет. Но это моя точка зрения, личная. Зовут ее Вера.

В полутьме кафе, под резкие аккорды, доносившиеся из телевизионного приемника, она рассказала все без моих деликатных напоминаний и намеков.

Брусникин Александр Николаевич. Так звали се родного дядю. Он был одинок. Она ездила к нему в гости еще школьницей, помогала, иногда читала его книги. Он показывал ей свои записи, дневники, словно предчувствуя неладное. От него она узнала об Асгарде и альвах. Она увидела меня, услышала и сразу поняла; я похож на ее дядю, даже очень, и внешне тоже. Почти копия. Редкостное совпадение.

– У меня было такое ощущение, что это он говорит, понимаете? – Так она выразила эту мысль, и мне стало не по себе уже через несколько минут.

Потому что человека этого нет.

Брусникин погиб во время перестрелки с рецидивистами. Его машина оказалась между ними и патрулем. И когда патрульная машина стала настигать их, они открыли пальбу. События происходили вечером.

– Понимаете, он наклонился, щекой прижался к рулевому колесу, и пуля прошила его, и вышла в пластмассу сигнальной кнопки, в самую середину ее. А он мне рассказывал, что рулевое колесо его машины необычное. Он заказал его по своему эскизу. Оно сделано было в форме кельтского креста. Это круг и четыре луча особой формы. Он объяснял, зачем это, но я плохо помню… Не то амулет, не то память о каком-то событии, связанном с таким крестом. Ну вот. Я не хотела говорить этого, но почему-то решилась. Это важно для вас?

– Не знаю, не знаю, что и сказать. Когда это произошло?

– В семьдесят третьем.

– А месяц помните?

– Да. В сентябре.

– В сентябре! – невольно воскликнул я. – В конце месяца?

– Да, пожалуй, а точнее, во второй половине. Если это так важно, могу назвать число: девятнадцатого сентября. Вы чем-то взволнованы?..

– Да, простите меня, ради бога. Я сам заставил вас рассказать об этом… но еще один вопрос, когда, во сколько часов вечера это случилось?

– По-моему, около восьми часов вечера. А может быть, около девяти, точно сказать не могу.

– Видите ли,– сказал я,– в том же году, и в тот же день того же месяца, разве лишь тремя часами раньше мне было очень плохо. Очень!

Она молча кивнула, словно ждала от меня именно этого странного признания, и я рассказал ей, как тонул у дикого пляжа, как прощался с жизнью, как перенесся в другой мир, в Город света. Ну и как после этого у меня и на Земле пошло все иначе: асы, альвы, ваны, древо мира, роща Гласир… Это все, равно, что жить внутри сказки, и конца этому не предвидится.

– Он тоже был таким. Рассказывал мне о Шамбале, о шамбалитах, об Агарти, столице Шамбалы. Он повторял, что Агарти – это и есть другое название Асгарда. Скандинавские мифы говорят о самой таинственной стране нашей планеты – Шамбале, а страна эта где-то в горах Тибета. Она помнила, что Брусникин рассказывал о немецком инженере и его супруге, с которыми приключилось вот что: они прогуливались, как вдруг налетела буря с мокрым снегом, в тридцати метрах от них появился четырехметровый светящийся шар, он приблизился и окутал их. Они оказались внутри этого шара, в облаке яркого света, но не ощущали тепла.

– Он считал это проявлением сил Шамбалы. Это не летающий объект и не шаровая молния. Воплощение света Агарти.

– В Асгарде свет золотистый. А в этом облаке?

– Да, я вспоминаю: теплый золотистый свет, и эта немецкая чета как бы ожидала тепла, но его не было. Помню, когда это случилось – в тысяча девятьсот четвертом году. Очень давно. Вы верите в Шамбалу?

– Милая Вера, я не могу, к сожалению, верить во все сразу. Туда, далеко в горы, бежали от всяких нашествий или просто переселялись потомки парфян и древних иранцев, то есть ариев. Они принесли с собой сказания. Так Асгард стал называться Агарти. Обещаю как-нибудь рассказать вам об этом подробнее.

Сегодня утром, перед отъездом в Симферополь, она проходила мимо моей временной обители и услышала громкий разговор двух бабусь:

– Уехал сегодня один, так надо же, оставил привязанную птицу на балконе, меня уборщица зовет, я как увидела, ну, думаю, надо ее освободить. Пошла, а это чайка, здоровущая, злая такая, не подступишься.

– Ну и что же?

– Ничего. С ним второй жилец, уехал тоже, но, поди, вернется. Только сосед сказал: уберите эту птицу, у меня жена больная, давление, а она кричит, крыльями хлопает, что делать, Степановна?

Вера подошла к ним, сказала:

– Я птицу могу взять к себе.

Они поднялись на этаж. Там еще была уборщица, которая показала открытую дверь номера и назвала чайку хулиганкой. Странно вела себя чайка. Как только Вера подошла к балкону в сопровождении уборщицы, она притихла. Вера отогнула звено проволочной цепи и так, на цепи, повела чайку через холл на улицу. Почему эти женщины объявили чайку собственностью уехавшего Леонида? Да потому, что она была привязана на его половине лоджии. А на другой половине я размещал для ночлега свой матрац! Может быть, он упоминал о чайке в холле в их присутствии? Не берусь судить. Я остался за кадром этой истории, получившей огласку. Удивительно, что они мне даже не сказали ни слова после моего возвращения из Симферополя. Скорее всего, я внушал им уважение, которое несовместимо, конечно же, с хулиганившей и отбившейся от рук птицей.

– Где она сейчас?

– Птица? Я все поняла, увидела шины из бамбука и сразу же доставила ее в пионерский лагерь, который, представьте себе, называется «Чайка». Это рядом. Там обещали вызвать ветеринара и вообще помочь птице. Ее поместили в отдельной комнате. Вы бы видели, какой восторг вызвала чайка у всех! Расскажите об Албании!

– От Албаны ничего не осталось. Когда-то в окрестностях Дербента, где она должна была находиться, по сообщениям греческих историков, я исходил все окрестности. Но, конечно же, ничего не смог там найти. Я был молод, почти юн и прошел тогда много километров, увидел южные базары Шамхора и Баку, Дагестан, Каспий, горы и скалы, которые в эддических исландских песнях сравниваются с костями ящеров и драконов – это те самые горы, как я надеюсь, возможно, и Крымские тоже. Ведь и но здешним перевалам пролегали пути сарматов, скифов, албанских племен, готов.

Я прочитал ей мои стихи о прошлом.

Пророки Библии грозили Своему грешному народу:

Позовут-де народ другой Ему в наказание, вызовут народ, Языка которого он не знает и Не будет понимать, наведут на Израиль Народ древний, народ сильный Колчан его как открытый гроб, Люди его храбры.

Съедят они жатву твою, Израиль, Поработят дочерей твоих и сыновей, Съедят волов и овец, Виноград и смоквы.

Слово древних пророков Готовило наказание.

Ныне же вызови их дух, Вдохни жизнь в слова те снова, Оживи страх – и услышишь то же.

Грозный народ, владевший Палестиной,– скифы С колчанами, открытыми, как гроб.

Израиль, будь настороже!

Скифы могут вернуться, Повинуясь слову.

За что же грозил Господь Израилю устами пророков? Да все за то же: за поклонение иноземным богам, за предание забвению своего прошлого, за его поругание.

В Асгарде земном, в Копетдаге, своих предков и государей чтили как богов. И вот с тем же, на том же, так же становились на ноги государства. Было бы самым невероятным делом, если хоть одно государство, в котором все поставлено с ног на голову, смогло бы устоять. Будущее вырастает только из прошлого. Отсюда – понятное желание иных деятелей кастрировать именно прошлое, потому что непосредственно будущее им недоступно.

Она легко пожала мне руку, кивнула, как будто мы давным-давно знакомы, и быстро пошла по набережной. Мне даже показалось, что наша завтрашняя встреча состоится на том же месте. И только когда я вошел в кафе, чтобы от нечего делать выпить еще одну, двойную чашку кофе, мной овладели сомнения. Я нарочно использую выражение из старых длинных романов, чтобы прояснить ситуацию. Даже не сразу овладели, а постепенно. Два-три глотка, и я встрепенулся: мы что, договорились с ней о завтрашнем дне? Нет! Кажется, нет! Еще глоток, я толкнул столик и услышал слово «бегемот». Это по моему адресу. Странно, правда, что сказал это верзила с такими плечами, что они загораживали от меня соседний столик.

Я не стал отвечать. Еще два глотка, и, ожегши губы, я выскочил из кафе к розарию. Было уже темно. Вприпрыжку, стараясь не задеть прогуливающиеся парочки, поскакал я наподобие серой лошадки на ипподроме, которую ждет приз. Только на этот раз все ставки плакали бы: сто, двести, четыреста, шестьсот метров в возрастающем темпе, а золотоглазой, золотоволосой знакомой моей не было. Куда же я устремился после этого? За поворот? Туда, где набережная взбегает на горку и ведет в город? Ничуть не бывало. Я повернул назад и медленно добрался до злополучного кафе. Там еще сидел широкоплечий верзила, который вдруг подмигнул мне, как хорошему своему знакомому. Я глотнул снова жидкого горячего южного напитка по цене бразильского кофе. И заметил ненароком, что верзила ухмыльнулся. Припомнился обидный эпизод с бегемотом. Я старше и дал бы ему в ухо, если бы он вел себя сейчас так же непристойно; к тому же я был расстроен.

И вот, бывает же, я понял, что совершил ошибку: мне нужно было все же подняться по набережной, взять такси, даже просто так называемую кооперативную машину по тройной цене или, на худой конец, автобус – за наличные. Все, что угодно, но не останавливаться у поворота. Теперь было уж поздно!

В дверях я обернулся. Здоровенный парень смотрел мне вслед с явным удовлетворением и с издевкой. Я вернулся в свой тусклый номер, где гремело радио, но пока было пусто, плюхнулся на койку. Потом поднялся, вырубил радио и задумался. Задумался прочно, глубоко. Зажег бра.

Я догадался, достал кольцо. Надпись на кольце означала скорее всего: «Албена». Это курортный город в Болгарии. Побережье. Ясно, что экология там во главе угла. Куда оттуда могли летать чайки? Ну конечно, в соседние страны. Отсюда кольцо на птичьей лапе. Просто.

Мне легко было извинить себя за возможную неточность в прочтении, тем более что именно ошибка дала мне возможность познакомиться с Верой.

Албана. Был когда-то такой город. Что касается Албены, то я хорошо помню ее корпуса в виде пирамид, широкие пляжи, цветущие сливы и персиковые деревья, потому что я был там в семьдесят седьмом.

<p>СХВАТКА В НОМЕРЕ

Было около полуночи. Небо ясное. По нему разбрелись звезды. В дверь постучали. Я насторожился. После всех происшествий сегодняшнего дня даже простой стук в дверь воспринимался как нечто неординарное. Я подошел к двери, прислушался. Разговаривали. Я повернул ключ, и сразу же дверь распахнулась. Ко мне пожаловал новый отдыхающий, на место Леонида Григорьевича, отбывшего восвояси. Круглолицый малый с гитарой в руках, в ковбойке и светлых, так называемых беленых джинсах, с огромной вещевой сумкой через плечо, и на том же плече у него повисли две девицы.

Поздоровались.

Я сел и молча резал зеленые яблоки тоненькими ломтями – здесь на досуге я изобрел новое блюдо на завтрак. Тонко нарезанные незрелые яблоки или алычу с косточками поместить на ночь в банку, наполненную холодной водой, туда же добавить две столовые ложки меда. Утром яблочная или алычовая вода готова, у нее неповторимый вкус и аромат, можно выпить два или три стакана подряд. Завтрак отменяется вообще или заменяется чашкой взбитых сливок. Ну а они расселись на его постели. Девица бренчала на гитаре нечто несусветное и несостоятельное, он курил, разговаривая сразу с обеими спутницами, потом они вышли на лоджию, пинали ногами пустую банку, пока она не разбилась, осколки уронили кому-то на голову, ругались, опять бренчали на гитаре. Сосед прикрикнул на них, был отбой. Это не смутило компанию, для которой уже давно не существовало ни отбоев, ни подъемов, ни проблем в окружающем их пространстве.

Так вместе мы провели часть ночи, я лег, накрылся одеялом. Они снова гремели чем-то, накурили так, что сквозь дым едва проглядывали звезды. Спать мне не захотелось бы и без них. Но часа в три я поменялся с ними. Они ушли с лоджии, а я туда вернулся.

Так я снова стал ночным узником лоджии.

Я разговаривал со звездами на «ты», гора Кастель дышала мне в лицо ароматами южных трав, потом я уснул. Последней отчетливой и странной мыслью была мысль о чайке. Будто бы я снова ловил ее, и она удивлялась этому. Кто-то даже произнес вполголоса за кадром, что чайку поймать невозможно. И вся лента промелькнула снова, как быстрое документальное кино. Сначала так, как сказано: поймать я ее не мог. Потом я постепенно перешел из состояния «альфа» в состояние «бета». Терминология моя, а суть в том, что во втором состоянии как бы возрастают способности, быстрота, сила. Объяснить это нельзя. Я же сам чаще всего вижу вместо действительной картины другую. Я ловил чайку, а мне виделась рыба. Серебристая такая, медлительная, с золотыми плавниками. И я нырнул с крутой скалы – и за ней. Инерция разгона была так велика, что я даже не работал руками, тело мое неслось, как торпеда, я срезал повороты, и рыбине некуда было деться. Она медлительная. Я только управлял своим движением под водой. Прижал рыбу к песчаному дну. Плавники ее били меня по рукам. Но это уже не плавники, а крылья – белые крылья чайки. И снова я на пляже, в руках птица, я пеленаю ее полотенцем. Я был в состоянии «бета», пока преследовал рыбу. Но как только я поймал ее и она превратилась в птицу, я перешел в другую ипостась под буквой «альфа». Это самое обычное мое состояние, я еще называю его замедленным.

Видение промелькнуло, потускнело. А может, я уже спал.

Едва рассвело, меня разбудили анемичные аккорды гитары и низкий уставший голос: «Алеша жарил на бая-ане, шумел-гремел посудою шалма-ан!» Я вскочил, как ужаленный. Было жаль парня, но это пришло потом, а сначала я крикнул: «Кончай, и побыстрее!» Однако он оказался из тех, кто больше всего на свете любит подобострастное к нему отношение и, конечно же, вежливость, беспредельную, самоуничижительную вежливость. Это послужило причиной конфликта.

Он повелительно взмахнул гитарой, даже не удостоив меня ответом. Я подошел, мы сцепились. Я одолел его так, без перехода в состояние «бета». Связал полотенцем руки. Стал медленно умываться, потом перенес постель снова в комнату, лег поверх одеяла, стал листать путеводители по Крыму и Кавказу. Можно было бы махнуть в Новороссийск, а оттуда… там виднее.

– Дай хоть закурить! – пробасил связанный сосед. Я протянул ему сигарету, из его пачки. На ней остался след губной номады. Наверное, одна из девиц накурилась до одури и не осилила ее, вернула в пачку. Он закурил, попросил развязать руки. Я выполнил его просьбу. Он представился:

– Меня зовут Толик. Толик Половодов. А тебя?

– Володя.

– Не обращай внимания, Володя. Я хороший. Так, бывает… А здоров, не думал, что ты меня так упакуешь. Борьбой занимался?

– Никогда борьбой не занимался. Некогда.

– Кто же ты по специальности?

– Переводчик, можно так назвать.

– Да-а…– неопределенно протянул Толик. – А что, есть такая специальность?

– Как не быть? Книги и статьи пишут на разных языках, а читать хочется всем, вот и перевожу.

– В институте сидишь?

– Сидел. Сейчас чаще беру заказы и работаю в библиотеках.

– Силен, переводчик!

– И ты не слабак, Толя!

– Да я, если вправду, троих могу под настроение раскидать, может, повторим?

– Не надо!

– Боишься?

– Нет. Ну а если боюсь, то за тебя, понял?

– Понял… переводчик. А я вот простой электрик, из Москвы.

– Пора завтракать, давай стакан! – Я плеснул ему в стакан яблочно-медовой, и он выпил до дна, но поскольку мне досталась только половина моей обычной порции, то мы вместе пошли в столовую.

Он выше меня, примерно метр восемьдесят пять. Пока шли, косился на меня, наконец заявил:

– Это я тебя проверить хотел, извини уж, так получилось. К кому, думаю, в комнату попал…

– Проверить? – Я расхохотался, ко мне вернулось нормальное настроение, и я сразу понял, с кем имею дело. Толик был не просто электриком, а инженером, слегка хипповал и в таком виде любил, пользуясь своим превосходством в силе, ставить над людьми психологические опыты. У Толика чистые, зеленые, нагловатые глаза, впрочем, их выражение говорит о склонности к искренности.

<p>ЕЕ ИМЯ: ЗОЛОТОВОЛОСАЯ СИВ

После завтрака мне вспомнилось это слово «проверить», и я даже вздрогнул. Что во мне такого, что вызывало бы желание проверить? Я ведь не в первый раз с этим встречаюсь. Проверить…

Вечером на пляже я кормил чаек сочниками, которые продавали девушки на пустынной набережной. Продавали. Но их никто не покупал, кроме меня. Я разламывал их, бросал на галечную россыпь, и птицы слетались, сбегались, громко требовали еще. Чаек здесь два вида: рыжеватые с темными клювами и голубовато-серые. Я впервые видел, что и здоровые, нормальные чайки после ужина, который я им устроил, подходили к самому берегу и пили морскую воду, плескались. Кажется, и до угощения некоторые из них занимались тем же.

Потом я увидел, что у парапета Толик выделывал немыслимые па. Еще мгновение, и я понял, что он поворачивался как винт вокруг собственной оси, все время теряя высоту, и наконец приземлился на обочине. Поднявшись, он поспешил ретироваться. Оглянулся. Но меня не заметил. А у парапета я рассмотрел это чудо природы в блузке цвета морской волны и светлой юбке. Подошел, поздоровался. Она любезно ответила, даже кивнула. От ресниц ее – тени, необыкновенная вечерняя глубина ее глаз.

– Только что…– начал я, и она меня оборвала:

– Он вполне это заслужил.

– Да, Толик экспансивный молодой человек.

– Вы его знаете?

– Немного. Со вчерашнего дня он мой сосед по номеру или по палате, как угодно.

– Проводите меня.

– Хорошо.

– У вас есть время?

– Странный вопрос. Время, которое мы тратим всю свою жизнь на всевозможные дела, потом, по зрелом размышлении, оказывается выброшенным на ветер.

– Не вполне удачная острота, – заметила она хмуро.

Я покорно кивнул.

Склон дикий, и на нем дикие кусты шиповника и дрока, а среди них – дорожка и кое-где старый камень, обросший черным лишайником: не то бывшие ступени, не то втоптанные в почву плиты. Она еще вздрагивала. Я знал, почему. Разумеется, я хотел ее кое о чем расспросить, но сейчас это было бы неуместно. И вот, когда мы поднимались к девятиэтажному корпусу с антеннами на плоской крыше (я почему-то знал, что именно туда ее надо проводить), становилось все проще и проще.

– Вы очень похожи на левитатора,– уже мягче сказала она.

– На левитатора? Это что, от слова «летать», что ли? – Да. Брусникин говорил, что иногда рождаются люди со свободным полетом мысли, то есть левитаторы.

Корпус. Кажется, пансионат. Но не уверен. Мы вошли. В холле женщина с книгой. Столик, два-три кресла. Зачем-то мы сели в эти кресла. Потом подошли к лифту. Она нажала кнопку. Двери лифта раскрылись, и, когда мы оказались внутри, она предоставила мне право угадать этаж. Так я понял ее неподвижность. Но она еще и добавила вполголоса: «Ну!» Я прошелся безымянным пальцем по белым квадратикам, как по клавишам, остановился на одном, потом на другом, потом на третьем. Машина заработала. Тут только я поймал себя на том, что и эта моя шутка неудачная. А она хоть бы что! Значит, левитатор угадал. Мы вышли из лифта. Стекла, вьющиеся растения, кисти сизого винограда, под ногами – темно-малиновый ковер. В стекло напротив лифта заглядывал край заходившего солнца. Уже здесь, в холле, я задавал себе вопрос: как это отсюда можно видеть закат солнца, если мы поднимались по восточному склону горы Кастель? Могли ли мы оказаться на западном склоне? А потом – дуга широкого коридора, который непонятно как вписался в этот девятиэтажный корпус.

Дверь. Я едва успел заметить ключ в ее длинных, проворных пальцах. Он был бронзового цвета, а может быть, цвета ее загара. Там были две смежные комнаты.

Она усадила меня в глубокое кресло. Я потонул в нем. Мягкий коричневый ворс накидки щекотал затылок, шею, появилось неожиданное ощущение уюта. И не было жарко, несмотря на двадцать семь на улице. Она подвинула столик к самому креслу, вышла и принесла вазу с яблоками и черешней, потом – кофе. Едва я глотнул кофе, как почувствовал легкое головокружение.

– Бразильский? – спросил я.

– Да.

Но когда чашка опустела, в голове прояснилось.

– Это пансионат? – спросил я.

– Да, это можно назвать пансионатом.

– Расскажите о левитаторах.

– Как вам сказать… Все люди разные. То есть интеллект бывает разный. Измеряется он в стандартных единицах. Бывает сто двадцать единиц, бывает сто восемьдесят, это очень много. А иногда достигает двухсот. Правда, очень редко. На миллион случаев один, не больше. Ну, и есть еще цифра триста, это почти тайна. Такого не бывает. Разве только в виде редчайшего исключения. Это и есть левитатор. Ну, теперь поделитесь секретом. Как это вам удалось поймать чайку?

– Это нетрудно объяснить. Есть второе состояние, я называю его греческой буквой «бета». Когда я пытаюсь добиться результата, я перехожу именно в это состояние и нахожу ответ, решение. Интуиция – лишь преддверие этого состояния… понимаете?

– Понимаю. Левитатор живет в мире осознанной интуиции. Это мир образов, который не только заменяет логику, но и дает мгновенные ответы. В Болгарии живет Ванга, прорицательница. Ей этот мир знаком очень хорошо. Но она дает ответы только на узкий круг вопросов. Собственно, это не от нее зависит, ее спрашивают, она отвечает. У кого-то пропали золотые часы, и она называет имя укравшего. У кого-то будет пожар, и она называет день. Кто-то заболеет, и она предостерегает. Но вы ловили чайку на пляже из других побуждений. С птицей, поверьте, все в порядке. Я интересовалась.

– Скажите, можно вас звать Сив? Или Сибиллой, если полностью?

– Почему так?

– Потому что так звали жену бога Тора, Сибилла, или Сив Золотоволосая дева, – из северных краев. Так записано в сагах.

– Хорошо, пусть Сив. Я запомню свое новое имя.

Я подошел к окну. Склон горы был весь укрыт темной листвой деревьев. Вдали высились три белых корпуса дома отдыха «Дубна». Я узнал их: Она подошла, положила руку на мое плечо, подала картонный прямоугольник, на котором было написано: «Золотоволосая Сив. Московский телефон 151-39-89». Я кивнул.

<p>НАХОДКА

На следующий день я проводил ее до такси, и когда дверца захлопнулась и машина рванула с места так, что меня обдало ветром, пришла тоска. Накрапывал дождь. Потом проглядывало солнце. Снова моросило. Я брел туда, откуда вчера впервые увидел, это девятиэтажное здание. Машинально, не отдавая себе отчета.

От асфальта шел пар. Я повернул назад, к себе.

Поднялся на четвертый этаж. Сосед-эксцентрик пил чай с одной из двух девиц. Пригласили меня вполне учтиво, я согласился. Даже рассказал им анекдот об одной супружеской паре: вернулся муж домой поздно, то и дело просыпался, подбегал к холодильнику на кухне и выкрикивал: «Шеф, в Чертаново подкинешь?» У жены эта картина выбывала, естественно, отчуждение. Утром дома не оказалось ни мужа, ни холодильника.

Достоверная и непритязательная история развеселила обоих. И в ту же минуту постучали. Дверь открылась. На пороге стояла женщина-администратор. Пришла отселять от меня Толика. Почему? Решение главного врача Мищенко. Обжалованию не подлежит. Толя быстро собрал пожитки, прихватил постель. Тут же явилась горничная и застелила порыжелый видавший виды матрас на его кровати белоснежной простыней, одеялом из верблюжьей шерсти в накрахмаленном пододеяльнике, взбила подушку, на которую легли синеватые тени. И даже предложила мне взять себе эту постель, причем сделала это с такой неподдельной любезностью, что я весьма удивился.

Вообще с этого дня все как-то поменялось. Чувствовалось внимание. В столовой санатория, где даже в праздничные дни скупо распределяли хвосты от скумбрии (раньше я относил их чайке), теперь на столах возникали апельсины, ломти осетрины, горбуши, кеты. А ведь не так давно здесь любили говаривать, что ждать особенно нечего – за три рубля, полагавшиеся в сутки на каждого отдыхающего, можно войти в любую городскую столовую и выйти, не успев, по существу, пообедать (мне все время хотелось возразить, что ведь три рубляэто дневная заработная плата техника, медсестры или кассира, как же быть?).

Итак, все поменялось. Но я стал замечать внимание и к моей персоне. Оно было ненавязчивым, едва заметным, но получалось иногда так комично, что я покатывался со смеху. По вечерам заходили предлагать чай, кофе. Но такой чай, а также растворимый кофе я не пил; стали заносить лимонад, как только я сделал соответствующее заявление, да еще уверяли, что это входит в обязанности персонала! Проныра Толик при встрече в столовой сообщил мне, что я являюсь членом ревизионной комиссии и они меня боятся. Поскольку я твердо знал, что никогда не был и не буду членом ревизионной и никакой другой комиссии, то опровергать слухов не стал, но спросил, откуда он это узнал. Из телеграммы, которая лежала на столе в регистратуре. Необыкновенная история. Однако всем жилось лучше.

Тот же Толик, впрочем, опроверг этот слух и себя самого: никакой телеграммы не было. Ошибся, мол. А мне раньше хотелось уехать отсюда досрочно, но вдруг мне стало нравиться, я привык, я реже вспоминал мой город и моих знакомых, которым, полагаю, порядком надоели мои причуды. Во-первых, левитатор может ошибаться. Во-вторых, контакт с ним затруднен. Я размышлял обо всем этом со дня отъезда Сив. Мои недостатки не ощущались, когда я был один. Еще лучше, если я был погружен в себя и прокладывал мысленно маршруты из Асгарда в Скандинавию. У меня были кое-какие сдвиги. Я нашел все пути племен ванов.

Направился как-то в знакомое кафе, что под горой Кастель. Опять мороженое, коктейль, немного клубники, немного морского ветра со стороны мыса, где пансионат «Кристалл». Потом – вверх, вверх, туда, где я однажды побывал. Та же тропа. Те же камни. Куртина горной лаванды. Дрок и шиповник в цвету. Поворот. Крутой склон. Еще минута-две, и я увидел бы этот корпус, если бы не досадное обстоятельство. Раздался собачий лай. Из зарослей выскочила сразу целая свора. Злобные, голодные псы, зловредные, завистливые дворняги. Настоящая собачья свадьба. Такого я никогда не встречал в своей жизни. Но для юга это, пожалуй, не так уж и удивительно. Барбосы, безродные пегие полканы и просто жучки загородили мне дорогу. Я не мог обойти их стороной – шиповник в человеческий рост непроходим. Злобный, протяжный, какой-то особенный рык – я был тому причиной. Мое присутствие им не нравилось. Они показывали мне зубы. Я замер. Стал отступать. Если бы я повернулся спиной, они бросились бы па меня всем скопом. Три пса были уже готовы это сделать, но я отступал очень медленно, не спуская с них глаз, как это ни трудно на склоне.

Они следовали за мной метров сто, потом оставили меня. Настроение было испорчено. Очаровательное воспоминание точно испарилось. У меня не осталось никаких желаний на остаток вечера. Я сел за столик уже в другом кафе и слушал записи – в десятый раз одно и то же. Потом подошел к художнику, который тут же, на площади, рисовал портреты с помощью оптической системы – и он взялся за карандаш. Под портретом он по моей просьбе написал: «Портрет левитатора. Май 1988 года». Поставил свою подпись и протянул руку за червонцем.

Памятуя о собачьей своре, я в один прекрасный день обошел это место по другому склону горы, поднялся мимо дома отдыха «Дубна» к едва знакомому месту, и мне показалось, что корпуса нет, не существует. Густой воздух, настоянный на травах и цветах. Марево над горой, а корпуса нет. Такого, разумеется, не могло быть. Ни ремонта, изменившего внешний вид до неузнаваемости, ни сноса дома строители предпринять не смогли бы, даже если за перевыполнение плана полагалась бы премия, равная годовому окладу.

И я, проплутав минуты две в зарослях, выбрался на скалу и увидел корпус. В холле сидела женщина. Она не обратила на меня внимания. Я подошел к лифту и вспомнил, как угадал тогда этаж. Но сейчас цифра выветрилась из головы: я ведь тогда прошелся пальцами по белым кнопкам как левитатор, не обращая на это особого внимания. Я вошел в кабину. Нажал наугад. Еще раз. Пришелся пальцем по всем кнопкам. Никакого результата. Мигнули лампочки, зеленый огонь вспыхнул и погас. Я вышел из кабины, оглядел холл. Должна была быть лестница для пешеходов. Мой рассеянный взгляд скользнул по дверям лифта, и тогда я смутился. Увидел табличку, извещавшую, что лифт не работает.

Я нашел наконец лестницу, стал подниматься. Заходил в гостиные этажей. Ничего похожего не было на ту, где мне запомнились виноград, и лианы, и солнце в окне. Готов поклясться, что я добрался таким образом до последнего девятого этажа и почти уперся лбом в решетку над пожарной лестницей. Но когда я спускался вниз, крепко призадумавшись, опустив голову, что-то подтолкнуло меня. Туда, вправо! Стеклянная дверь, гостиная. Виноград и лианы. Все по-прежнему. Я осторожно ступил на малиновый ковер, устилавший помещение. Ни души вокруг. Ну и на других этажах – тоже пустынно. Все уехали? Но так бывает очень редко. Или никогда. Я повернул туда, к ее номеру. Постучал. Это любопытство. Пусть меня извинят. Ни звука. Зелень, зелень, немного синего неба. Повернул к площадке, где был лифт. Мы тогда выходили из кабины вместе… Белый маленький прямоугольник на ковре бросился в глаза. Что это? Нагнулся, поднял. Повернул другой стороной. Там было выведено чернилом: «Золотоволосая Сив. Московский телефон 151-39-89». Я оставил ее визитку здесь! Нужна сосредоточенность… Итак, я вышел тогда от нее. Направился к лифту. Достал из карманчика рубашки расческу. Да, расческу. Визитка, вероятно, выпала.

Она пролежала на ковре несколько дней! Что это значит? Здесь никого не было с тех пор, что ли? А уборщицы? В этом пансионате их что же, нет? Но если здесь больше не живут, то почему вход свободен?

Не вполне свободен, не вполне! Вспомним хотя бы собак.

Что ж, пожалуй, она права. Я левитатор. Меня тянуло сюда, в этот корпус.

И я тоже прав. Она и вправду золотоволосая Сив.

Это поступок богини – помочь найти утерянную визитку.

Боги проходят по городам невидимыми. Они склонны менять свой облик. Аполлон являлся то как волк, то как мышь, в образе ворона указал, где надо строить город, превратившись в лебедя Кикна, он обратил в бегство Геракла. Владыка моря Посейдон, во время Троянской войны поддерживавший ахейцев, явился к ним в образе предсказателя Калхаса и поддержал их.

Философы-стоики собирали имена и прозвища древних богов, чтобы установить их подлинное значение. Им это, конечно, не удалось. А мудрец Эвгемер еще в IV веке до нашей эры написал книгу путешествий «Священная запись». Якобы он побывал па неведомом острове, куда ветер пригнал его корабль от аравийского берега. Посередине острова (расположен он в Индийском океане) возвышался храм, и в нем находилась золотая колонна с иероглифами. По просьбе Эвгемера жрецы перевели ему надписи. Это была подлинная история богов. Эвгемер так правдоподобно описал жизнь богов, бывших сначала людьми, что ему веришь. Может, он и вправду побывал на этом острове? Оказывается, Зевс был царем-завоевателем, который требовал прямо-таки божеских почестей. Разве не знаем мы таких правителей, живших спустя столетия и тысячелетия? А вот Кронос был добряком, и родные сыновья свергли его с трона. Уран, признанный после своей смерти богом неба, был при жизни царевичем, который увлекался астрономией.

Грань условна. Сегодня человек, завтра бог или богиня.

А разве боги не сохранили чисто человеческие черты? Разве не отягощены они завистью? Разве не проявляют они порой сострадания?.. Девочка шла с кувшином по воду. Была засуха, дорога была дальней, девочка измучилась и, обессиленная, заснула под огромным деревом. Треснула ветка. Девочка обрадовалась, выпустила стрелу из своего маленького лука. Ей привиделся олень, последняя надежда на спасение от голода. Но руки ее были слабы, и стрела пролетела мимо, попала же она в спящего сатира. Раненое лесное чудовище бросилось вслед за убегающей девочкой. И вот она воззвала о помощи к Посейдону. Он тотчас появился и метнул свой трезубец. Железо пронзило сатира и вошло в скалу, Посейдон спросил, что она делает здесь, в этой безлюдной местности. Девочка ответила, что ищет воду. Бог сказал ей, чтобы она вытащила его трезубец из камня. Когда она подошла к скале и сделала это, из углубления забила холодная прозрачная струя родника.

…Утром – письмо от Леонида Григорьевича. Это все же он забыл двадцать рублей на столе. Отложил на такси, не доверяя мне. Мне остается поздравить его с находкой. Еще немного – и я укатил бы в Гурзуф, будучи вынужден присвоить себе чужую двадцатку.

<p>НИЩАЯ НОРНА

Что там, в Гурзуфе, меня может ожидать?.. Маленькая пристань, ветер, такие же, как в Алуште, широкие пляжи. На набережных пустынно, вверху на горе – две маленькие кофейни, сначала заходишь в одну, потом в другую. Возвращаешься на пляж, где видишь рыжеволосую красавицу лет двадцати двух, редкие группы картежников, рэкетиров, амнистированных и сбежавших уголовников, депутатов и аппаратчиков, приехавших по путевкам отдыхать и готовиться к очередному туру борьбы за всеобщее счастье, бедных армян, скупающих дома и поселки от Гурзуфа до Краснодара.

В море снуют спасательные катера, набитые разгоряченной молодежью.

Запоминаешь прическу, блеск и свечение волос, цепочку с подвеской, профиль. Возвращаешься в корпус, где твой друг забронировал себе и тебе места. Вечером на танцевальной веранде начинающие рэкетиры и их подружки, спасатели и их компании, кооператоры в беленых джинсах, непритязательных и всем доступных за три месячные зарплаты, просто девочки слушали музыку в перерывах между танцевальными пируэтами, обсуждали и осуждали окружающую среду, безденежную и частично загрязненную. Рядом – знакомый профиль, и копна огненных волос, и подвеска. И ты удивляешься, что она сразу и с улыбкой дает себя пригласить. А потом даже не возвращаешься с ней на скамейку, остаешься почти в середине круга и белых брюках и полуботинках марки «Саламандра», изъятых из шкафа перед отъездом в очередной отпуск на правах музейного экспоната. К тому же ей нужен слушатель. Пусть это я. Выдержать можно. Она изъясняется на курортном жаргоне, в который я обычно вхожу с головой в первый же день. Она рассказывает, что на пляжах здесь бьют москвичей, вспоминает известные ей истории про местных рэкетиров, милиционеров, как всегда, своим молчаливым и деликатным присутствием ободряющих начинающих и еще очень застенчивых уголовников.

В двенадцатом часу я провожаю ее на центральную площадь к автобусу. Выясняется, что ей до Ялты. Там она живет у подруги. А сюда ездит на пляж, который ей нравится. Автобуса нет. На площади драка. На этот раз бьют одессита. Она уводит меня в переулок, объясняет, что опасно. Звонит подруге. Я предлагаю ей вернуться на набережную, подняться в наш дом отдыха и занять в пустом номере любую из коек. Предложение принято. Так мы устраиваемся с ней в номере, который и после этого кажется пустым: потолок здесь высотой три с половиной метра, третья койка остается незанятой, я жду приезда всемогущего Вити Васильева, по чьей брони и милости я здесь. Витя опаздывает, он автогонщик, и его носит где-то по трассам пробегов.

В свою очередь, я рассказываю ей кое-что из новостей двухтысячелетней давности:

– В четвертой книге своих «Записок о галльской войны» Гай Юлий Цезарь писал, что галлам невозможно порой доверяться, потому что они слабохарактерны, скоры на решения, склонны ко всякого рода переменам. «У галлов есть привычка, – записал Цезарь, – останавливать путешественников даже против их воли и расспрашивать их, что они о том или ином слыхали или узнали; точно так же в городах народ окружает купцов и заставляет их рассказывать, из каких они стран и что они там узнали. Под впечатлением всех этих слухов и пустой болтовни они часто принимают решения по самым важным делам и, конечно, немедленно в них раскаиваются, так как верят неопределенным слухам, и большинство сообщают в угоду им прямые выдумки».

– Что бы написал Цезарь сейчас? О нас, например?

Я обязан ответить ей, как историк.

– Галлы пришли на территорию Франции из Фракии, так же, как этруски пришли оттуда же в Италию, а русы пришли из Фракии на Днепр. Этрусков уничтожили римляне, пользуясь их бесхарактерностью. Ассимилировали, лишили земельных участков, частично вывезли в Рим, который когда-то этруски построили для римлян. Что стало с русами? За две тысячи лет? Русы сейчас так же бесхарактерны, как две с лишним тысячи лет назад. Они слушают путешественников, верят вздору заезжих купцов, которые поумнели; они просто грабят русов, пока те слушают их, развесив уши. Русы слабохарактерны, как этруски, они предпочитают строить города для других, но не для себя, сами же живут в нищете и ныне уже не могут рожать и содержать детей по бедности, одновременно поддерживая своих врагов – националистов. С упорством лишенных разума, они проявляют остатки характера лишь в одном – в деле самоуничтожения. Их экономикой управляют так называемые политики и экономисты, которые их вконец разорили, их торговля в руках так называемых интернационалистов и аферистов, которые торгуют с другими народами так, что вывозят из их страны только то, в чем она сама остро нуждается, а ввозимые товары и оборудование выгоднее было бы вообще уничтожить на самой границе. Вместо армии у них поголовная повинность, они не понимают, что от этого лишь увеличиваются потери во время войн, искусство и театр они превратили сначала в форму расхваливания особенно негодных и преступных дел, а потом в форму оплевывания самих себя и своей истории, чего никогда не делали ни галлы, ни тем более германцы. В отличие от них русы и через две тысячи лет не просто склонны быстро менять решения, но меняют эти решения так, чтобы нанести себе наибольший ущерб в самое короткое время. Вот подлинные слова Цезаря.

– Браво, Гай Юлий Цезарь!

Не так уж часто можно было встретить такую собеседницу. Я проснулся с ясной головой и чистым сердцем. Правда еще существовала. Ее негромкий голос еще пробивался тогда, когда уже нечего было терять.

Мы пошли в столовую, где я усадил ее на место Вити Васильева. Когда мы пошли на берег, я подумал, что она чувствует и настоящее и будущее и потому похожа на вторую норну. Но я удержался. Я не стал рассказывать ей об Асгарде. Заветное мое желание – отдохнуть от него – воплощалось в жизнь. Зачем ей мои рассказы, если она норна? В славянских песнях, особенно в южных, тоже есть норны, им верили, в народе жила о них память, пока этой памяти не отрезали крылья. Но их называли наречницами. Слово почти то же. Ведь асы и ваны – родственники по происхождению.

Она показывала мне рукопись, которую она носила в своей сумке. Это рассказ о Крыме, о его природе, о его осени, лесах, долинах, морских лагунах, дельфинах Феодосии, крепости Алустон-Алуште, обо всем невыразимо прекрасном или таинственном. Я впитывал лучи солнца, знал, что в этот день к вечеру моя кожа будет ощущать тепло, идущее изнутри. Это излечивает от хандры, усталости, пессимизма и оптимизма.

Мы поворачивали лежаки, следя за солнцем.

Мы входили в холодную воду, даже плавали по минуте.

Изредка вскрикивали чайки. Что со мной? Отчего я все время помню ту чайку? Оттого, что у нее было перебито крыло. Это несправедливо, что жизнь лишает крыльев птиц и людей.

Мы говорили с ней о том, что административная или приказная демократия является противоположностью демократического администрирования и что отменить администрирование, оставив администрацию, значит превратить ее в банду рецидивистов очень крупного масштаба, не подлежащую, разумеется, никакому контролю. Она приводила примеры, но главным примером была ее жизнь. Кончив факультет журналистики, она, естественно, не могла найти никакой работы в так называемых демократических органах печати, что касается партийной печати, то ее зарплаты младшего редактора хватало бы на то, чтобы покупать в день на выбор только триста граммов меда, или колготки, или двести граммов клюквы в сахарной пудре, или стакан водки. Работать целый день для того, чтобы купить плохие колготки, она не могла, потому что, кроме колготок, нужно еще завтракать, обедать и ужинать или хотя бы только обедать, платить за комнату, покупать мыло, ездить на метро, стоять в очереди за дешевой одеждой. Поэтому у нее оставался один выход – если уж нельзя ничего вообще купить на среднюю зарплату женщины, кроме колготок, то нужно отказаться и от них. Для этого нужно постоянно жить на юге, в Крыму. В ее походной сумке на двух ремнях, которую она носила за плечами, был кусочек мыла, запасная юбка и что-то еще. Здесь, в Крыму, она проводила дни на пляже, ночью укрывалась у подруги.

Я никогда не встречал более уравновешенной, спокойной и, как пишется в характеристиках, морально устойчивой женщины. Это потому, что она замечала происходящее, смотрела на него со стороны, а не изнутри. Те, кто внутри машины, не понимают, что их заставляют возводить сначала изгороди и заборы концлагерей, которые в деревнях располагались прямо по месту жительства, а затем – подмостки для приказной демократии и дачи для новых хозяев этой демократии, совершенно аналогичные тем, которые строились в эпоху самого справедливого и абсолютно демократического общества.

Между тем по набережной расхаживает некая женщина в сером, указывая рукой на пляжи:

– Вот они, посмотрите на них, люди добрые! Каждый из них был инструктором, столоначальником, секретарем, сначала поднимал сельское хозяйство, потом промышленность, потом ускорял и перестраивался. Смотрите на них, вот они все перед вами! Сегодня он крупный специалист по повышению урожайности, завтра – по идеологии, послезавтра нет уже ни того, ни другого, даже простого хлеба нет! Вот они, люди добрые! Женщина за всю дневную зарплату может теперь купить десяток яиц или двести граммов мяса на рынке. Выбирайте, люди добрые, что купить: двести граммов мяса или десяток яиц!

Очень странно, но женщина эта оказалась пророчицей, ясновидящей.

Мне кажется, и нищая норна Галя ей сродни.

<p>ТОСКА ПО КРЫЛЬЯМ

На второй день – поразительное зрелище: море слилось с небом, и катер, казалось, летел, а за ним тянулся белый шлейф. Так же повисла в небе лодка. И по воздуху же летел теплоход. К вечеру над горой Аюдаг возникло из ничего облако, потом оно опустилось на крутую спину горы. А две девицы в баре вспомнили местную примету: не жди завтра погоды, если Аюдаг в облаках. Здесь была музыка, я сидел со стаканом «Золотого шара», так называется коктейль, бесцельно крутил в пальцах пластиковую соломину, по наитию вмешался в разговор девиц за соседним столиком. Сказал, что если они скучают, то скоро это пройдет.

– Почему? – спросила одна.

– Потому что скоро приедет мой хороший знакомый Витя Васильев.

– Вы уверены? – спросила вторая.

– Уверен.

– А кто он?

– Автогонщик.

– Это интересно.

– И журналист.

– О чем пишет?

– О том, о чем не пишут многие другие, об автогонках, авариях, а также о борьбе с ними. О спорте, о сексе.

– Специалист?

– О да.

– Еще в чем ваш друг специалист?

– Вы заставляете меня заниматься скучным перечислением, хотя ради очень красивых женщин я готов и на это.

– Это комплимент?

– Нет, правда.

– У кого научились, у Вити Васильева?

– Нет. У Вити Васильева нельзя научиться.

– Как это?

– Так. Нельзя же научиться у Марадоны быть Марадоной, а у президента быть президентом.

– Логично. Станцуем?

– Здесь?

– Ну да. И сейчас.

– Если вы имеете в виду танец в буквальном значении этого слова, я готов.

– А в каком другом значении этого слова вы можете понимать сказанное?

– Ну… мне почему-то пришло в голову, что вы хотели пригласить меня на ритуальную пляску, хотя это тоже танец. Не знаю, но мне почудился подтекст.

– Когда чудится или видится что-то не то, креститесь, как учила нас обеих одна бабушка. Научить?

– Умею, но редко пользуюсь. Помогает?

– Помогает. Еще как. Выбирайте: танцы или два коктейля.

– Выбираю и то и другое.

И мы пошли танцевать. Две рослые девицы лет двадцати и левитатор. На асфальтовом пятачке левитатор показал подготовку, девушки сказали за это, как в Одессе, что неплохо. Снова принялись за коктейли, потом – за танцы, потом – за обсуждение проблем выживания, возникших в связи с ростом благосостояния. Они пришли к выводу, что это логично: сначала программа строительства коммунизма, потом продовольственная программа, потом программа борьбы с алкоголизмом и, наконец, программа выживания. Пошли на набережную. Начали знакомиться. Их зовут Ира и Оля. Приятно говорить с неглупыми девушками. Я рассказал, что смотрел вчера здесь по телевизору фильм о полетах бабочек, стрекоз, жуков, мух.

– Хорошо летают?

– В умении двигаться и летать им не откажешь, но представьте себе, в каком положении они оказались бы, если бы их сызмальства начали учить летать в нашей средней школе, потом – в высшей.

– В каком положении оказались бы эти невинные существа?

– В незавидном. Человек еще не знает, почему они летают и как построить аппарат с машущим крылом, мускулолет.

– А вы знаете?

– Да, вчера вечером я бродил вот по этой набережной, на это ушла и часть ночи. В уме рассчитал аппарат для полета человека на принципе крыла бабочки, крыла стрекозы.

– Махолет?

– Да.

– И на это у вас ушло целых три или четыре часа? При вашем-то интеллекте?

– Каюсь, был не в форме, устал.

– Левитатор – и устал?

– Как ни странно.

(Я успел-таки раскрыть секрет полишинеля, что левитатор и я – одно и то же лицо.)

– Не верится. Что вы еще успели открыть или изобрести за вчерашний вечер и часть ночи?

– Придумал название для этой набережной. Набережная махолетов.

– В честь вашего будущего полета?

– Нет, пока только в честь открытия принципов машущего полета. Я открыл главный закон такого полета. Крылья должны быть гибкими, движения похожи на движения рыбы-вьюна, я назвал это волновым движителем.

– В махолет вам придется впрягать бабочек и стрекоз, не так ли?

– Нет, мне нужны бамбук от удочек, кожа, резина, замша, дома валяется старая дубленка.

– Нет-нет, не делайте этого! Старая дубленка после перестройки пойдет по цене новой!

– Хорошо. Заменю другими упругими материалами.

– На сэкономленные деньги мы сможем здесь заглядывать почаще в бар. Логично?

– Да. Начнем реализацию этих средств хоть с завтрашнего дня!

– Так долго ждать?

– Простите, я хотел сказать: с сегодняшнего дня.

– Так и быть, принимаем приглашение, возвращаемся в бар. Вы сможете подробнее рассказать там о принципах полета чаек и голубей, это нас тоже очень интересует. Почему они летают, а?

Мне стало не по себе. Это могло быть случайностью, Но… неужели они знали о той чайке? Видели меня тогда на пляже в Алуште? Пауза. Я не знал, что сказать. Не может же левитатор так опростоволоситься, что примет язвительную насмешку за серьезный вопрос да еще начнет рассказывать о крыльях чаек. Что подумает публика?

Ну, я выразился почти математически, они не совсем так среагировали, как это было бы, если б знали про чайку. Сели за столик. Вдруг опять: как летают чайки?

– Может быть, начать с рябчиков, глухарей?

– Нет, с чаек.

– Какое совпадение, я думал о чайке, вы спросили о том же, об этой самой птице. Случайность? Телепатия?

– Да, мы читаем мысли. Обе очень хорошие телепатки. Вам это на руку, освобождает от необходимости все объяснять.

– Как здорово! Есть вещи, которые трудно объяснить необычным девушкам. – Я сделал усилие и ушел от темы чайки, мне было бы сейчас неприятно, если нашелся бы человек, который оказался в роли наблюдателя. Не люблю, когда за мной наблюдают, а я нет.

<p>ПОЯВЛЕНИЕ ВАСИЛЬЕВА

Витя Васильев явился на следующий день, явился без помпы, буднично, его глаз был оттенен синяком – саданулся на гонках.

Мы ждали их в кафетерии за столиком, я сидел лицом к раскрытой двери, чтобы увидеть и пригласить их. Кофе остыл, но их не было. Мы прошли на крохотный базар, где осталась лишь самая отважная бабуся, пытавшаяся продать даже последний килограмм клубники за восемь рублей – это две дневные зарплаты инспектора, инженера или молодого рабочего.

Мы вернулись на пятачок у магазинов. Две элегантные дамы ждали нас. Не сразу их можно было узнать: удивительные сочетания цветов их кофт, блузок, юбок, гетр тому причина да еще туфли с французским каблуком, делавшие их еще выше ростом и потому красивее, небеснее.

Слева подрулил таксист и за левую же цену согласился доставить нас в Ялту. Мы как бы поплыли между небом и морем в мягких сиденьях, на поворотах нас легко качало, сквозь дождевое низкое облако мы пролетели в одну минуту. Зеленый склон справа опять золотило солнце, стало весело, легко, пока мы не врезались – так мне показалось – в ялтинские лабиринты улиц. Магазины. Постовые на углах, на других углах – парни со спиртным, цена – два номинала. Бродячие фотографы, муравейники площадей, сами муравьи и муравьихи. Вроде нас. Мидгард. Средний мир, где живут люди или делают вид, что живут.

Балаганчик. На закат от площади. Это шашлычная. Восточная. Узбекские блюда в исполнении вновь появившихся здесь крымских татар. Это единственный шанс. Пивные залы так грязны, что входить туда нашим дамам можно лишь в темных очках и противогазах. Как везде, конечно. Ничего другого нет на морскую милю в окружности. Обычные хлопоты, уговариваю продлить рабочий день балаганчика за мой счет. Заказ принят! Вдруг вспоминаю: магазин с удочками закрывается через полчаса. Это важнее всего для меня сейчас. Если какой-нибудь мудрец вот сейчас, под руку, скажет мне, что эти удочки через месяц будут валяться в сарае моего друга под Москвой, я без труда опровергну его построения. Но есть выход. Подхожу к одному из парней у мангала. Объясняю. Еще раз. Ответ: столько удочек не дадут. Это меня не убеждает.

Потом вспоминаются Куприн и его персонаж из «Поединка», денщик, доводящий до сведения офицера с некоторым акцентом: «Буфенчик папиросов не даваит».

Нужно что-то предпринять. Я порылся в карманах, извлек какой-то московский рецепт, вероятно, поликлиники Литфонда, на нем огрызком карандаша, который тут же охотно подарила мне Оля, жирно написал: «Один татарин, два аула, сто десять удочек». Я вручил ему этот рецепт с напутственным словом:

– Беги, дружище Ахмет, вот деньги, прочитай там, этим, нашу с тобой визитку. Пусть попробуют не дать. Ты понял?.. Тогда в путь. Надеюсь, ты вернешься с удочками. Буду ждать здесь. Ну а если исчезнешь, дружище, то потом не узнаешь это замечательное кафе, ведь мне приходилось на лету перебивать кирпич пополам ребром ладони. В путь, дружище, в путь!

– Сумасшедший! – воскликнула Оля, когда Ахмет растаял в облаке выхлопных газов трейлера.

– Почему?

– Он исчезнет.

– Э, нет, не исчезнет. Если бы я был здесь во время войны, то не допустил бы, Хельга, всех этих безобразий с эскадроном смерти.

– Но ты тогда еще не успел родиться!

– Успел, Хельга.

– Да? Ты такой пожилой?

– Похож на пожилого?

– Бросьте молоть чепуху, – воскликнула Ира. – А этот аттракцион с удочками вам, первооткрыватель Асгарда и создатель первого в мире махолета, даром не пройдет, вот увидите.

– Готов держать пари на семь поцелуев на центральной набережной Ялты или всего на три на вечерней набережной Гурзуфа.

– Я присоединяюсь, – меланхолично заметил Виктор.

– Готов заказ! – донеслось из балаганчика. – Кто будет сервировать?

– Разумеется, я буду сервировать.

Через три минуты я вернулся к столику с, бумажными тарелками.

Исполняя эти почетные обязанности, я услышал ласкающий слух вопрос:

– А ты правда перебиваешь кирпич пополам ребром ладони, да еще на лету?

– Разумеется, это правда. – В этих случаях нужно проявлять твердость даже в интонации, и женщина обязательно поверит, смотря, конечно, кто говорит.

– Не верится.

– А я верю, – почти воскликнула Ира.

– Стол накрыт, – я мгновенным движением извлек из черного пластмассового пакета портвейн, купленный с рук в центре города, движение моей руки было не замечено, и потому я заработал аплодисмент.

– Браво!

– Бис!

На «бис» я достал так же стремительно второй сосуд.

– Вторая амфора с нектаром!

– Расскажите об Асгарде!

– Еще чего!.. – остановил я этот небольшой коллектив. – Асгард – это серьезно, лучше поговорим о махолетах, мне пришло в голову, что испытывать эту птицу мы будем на стадионе регби, и я прыгну с верхней трибуны, чтобы подняться еще выше, но не так высоко, как Икар. Идет?

– Идет! А хватит у вас денег, чтобы завершить постройку?

– У человека, открывшего Асгард, не может не хватить денег на такую мелочь, как первый в мире махолет! – внятно и громко парировал за меня Виктор, овладевший в совершенстве нашей общей аргументацией.

– Это правда, – сказал я. – Я был счастлив в ту ночь, когда бродил по набережной, названной мной в честь проекта Набережной махолетов, до утра все основные расчеты были готовы, а главное, я открыл закон машущего полета, который верен для птиц, бабочек, стрекоз, жуков, комаров, божьих коровок…

– И женщин! – подхватил Виктор не очень удачно и не был поощрен. Витя предал меня. Они узнали об Асгарде. Можно было представить себе, что он им порассказал. Хоть стой, хоть падай. Такие дела. Я даже побледнел, Они этого не заметили. Ну как можно отказать Ире, если она спрашивает о том самом тоннеле?..

– Ладно. Дал слово забыть здесь все это, но не получается. Ну, тоннель, совсем круглый, в начале не совсем светло, а на противоположном конце яркие лучи, зарево.

– А потом?

– Райская роща. Точнее, роща Гласир. Пурпурные яркие листья, кроны как будто охвачены огнем. Стена. Дворцы, малиновые внизу, белые вверху. Может быть, это вообще такой воздух, внизу как бы один свет, вверху другой.

– Это там, в Асгарде?

– Там. Свет разный, внизу и вверху, что же удивительного в этом? Это же не пляж дома отдыха «Гурзуф». Почему там не может быть двух ярусов, по-разному освещенных?

– Что такое этот круглый тоннель? – спросила Оля. – Непонятно.

– По нему летят души в рай. Что же тут такого удивительного?

– Да? – почти воскликнула Ира. – Это как? Души – в рай?

– О чем я вам говорил! – С отчаянием, картинно заломив руки, возгласил Витя Васильев. – Все поняли, кроме самого главного! Говорил же, что роща Гласир – это райская роща, что Асгард – это и есть город-сад, или, проще, рай.

– Как же так… – растерянно пробормотала Оля. – И откуда там тоннель? Это что, линия метро на небо, да?

– Почему обязательно на небо? – возразил я. – Никто не знает куда, скорее всего еще дальше нашего неба, к которому мы привыкли. Но это не метро, хотя похоже. Тоннель идеально круглый и большой, просторный. Но никакое электричество не идет в сравнение с его освещением.

– Ну так что это, просим человеческого объяснения!

– Человеческого объяснения этому не существует!

– Тогда просим объяснения левитатора! И об этом Витя осведомил их, то есть что объяснение я все-таки нашел. Но если оно не воспринимается даже им, человеком, привыкшим к крутым виражам и гонкам на всех марках автомобилей, то как это будет выглядеть, если начать рассказ для двух обаятельных девушек, и удастся ли его когда-нибудь закончить?

Сухо, тоном радиодиктора я проинформировал их, что тоннель – это свернутое в трубу пространство. Что инопланетные корабли перелетают из одного мира в другой, сворачивая пространство. И обгоняют свет. Возникает свечение. Такое, как райское. Физикам известен эффект Черенкова. Это когда электрон влетает в среду, где обгоняет свет, потому что скорость фотонов там ниже, чем в вакууме. И за ним тянется световой конус – свечение Черенкова. Если скорость электрона очень большая, то конус похож на трубу, на тоннель. Такой же тоннель открывается перед межзвездными кораблями инопланетян. Я видел его, потому что души летят с очень большой скоростью, как и звездолеты.

– Откуда известно об их скорости? Кто измерял ее?

– Я измерял. Косвенно. Читал Платона и запомнил его сравнение душ с метеорами. Но Платон не знал, что такое метеоры, и не знал их скорость. Для него это были падающие звезды или просто свет. Чем не свидетельство очень высокой скорости душ, летящих в рай, а точнее, в Асгард?

– А как же свернутое пространство? Его видно, да?

– Видно. Я нашел такое пространство на картине Хиеронимуса ван Босха. Был такой средневековый художник. Внизу на его картине души, готовые вознестись в рай, изображены они как люди. Над ними тучи, облака. Еще выше это обычное пространство переходит в плоскость, как бы в стену, уже двухмерную. В этой стене – тоннель, и яркий свет на другом его конце, за этой стеной. Эта стена и тоннель – свернутое пространство, по которому путешествуют души. Понятно?

– Нет. Еще вопрос: если души – это люди с телом, то что остается на земле?

– Остается тело. Но душ у человека не одна, а три, одна из них – копия человека, внешне, конечно. Древние египтяне это хорошо знали, потому и бальзамировали тела фараонов и не только фараонов, чтобы эта улетающая душа вернулась к своему владельцу.

– Обычное дело! – вставил Витя словцо.

– А еще кто видел этот тоннель?

– Многие. Потому что возвращались оттуда, как я. Он даже в пословицу вошел и очень давно. Тот свет как маков цвет. Это старинная русская пословица. Ученым невдомек, что о том свете говорят неспроста.

– Свет! И правда – именно свет, хотя должна быть темная могила, и всe, ничего больше. А эффект Черенкова? Это ведь известно?

– Можно считать, что неизвестно. Наблюдали электроны. Ни о чем другом и не думали. Да и кто может знать, что Черенков открыл дорогу на тот свет? Говорю об этом, откровенно упрощая.

– Душа и электрон. Как странно! Душа ведь похожа па самого человека. И вдруг – электрон! Тоже неясно.

– Душа легкая. В самом деле чуть тяжелее электрона. Она полупрозрачная, что ли. Как пунш «Северное сияние» в нашем баре.

– Левитатор изволит шутить, устал, что ли, отвечать на вопросы?

– Нет, не устал. Просто боюсь более сложных вопросов.

– Хорошо, не будем!

– Нет, будем! А если это левитатор только с нами так говорит, а сможет ли говорить об этом с учеными, с настоящими? Ну?

– Сможет. Нужно все написать на их языке, со ссылками, с цитатами. Нудная работа. Но дальше оттягивать некуда, вернусь в Москву, придется отключить телефон и горбиться над столом.

– А если я позвоню? – сказала Ира.

– А если я? – сказала тут же Оля.

– Я услышу. Даже при отключенном телефоне.

– Как это?

– Так. Приобрел такую способность после того, как побывал в тоннеле.

– Розыгрыш?

– Наполовину. Иногда действительно слышу.

– Если звонят с той стороны тоннеля, – добавил Витя.

– Да, мальчики, с вами не соскучишься!

– Лично я мальчиком стал недавно, – сказал Витя.

– Ну да, здесь, с нами, – произнесла нараспев Оля. – Рад?

– Еще бы!

– И этот тоже рад, мальчик… – Ира фамильярно запустила свои длинные красивые наманикюренные пальцы и мою посветлевшую и даже выгоревшую на солнце шевелюру и ласково потаскала меня за волосы, потом запустила и вторую руку, подтянулась на обеих руках, согнула ноги в коленях и повисла на мне.

– Пойдем, а то здесь прохожие, – сказала Оля.

– Я согласна идти только так, – ответила Ира. – И никак иначе.

– В тоннеле ему тоже было неплохо, – меланхолично заметил Витя.

– Ахмет!..

– Удочки!..

Я сгреб товар в охапку…

…Кто бы подумал, что с вязанкой удочек на плече я увижу в свой последний день здесь нищую норну Галю, женщину-бомжа. И она будет идти по набережной быстрой походкой, с заплечной сумкой, идти так стремительно, словно ей открылось то, чего не знают другие.

<p>ПРОЩАЙ, НАБЕРЕЖНАЯ МАХОЛЕТОВ

Добираемся до Симферополя, я показываю Вите Неаполь скифский, преобразованный в водокачку любознательными предприимчивыми потомками. Базар. Черешня, немного клубники – все, пора!

В самолете – происшествие. Оно внутреннее, невидимое другим пассажирам. Такое уже было однажды со мной. Я почти задремал, но из головы моей не выходила та самая задача о пространстве с его измерениями. Я знал, что эфир – не миф, что он, служит средой для распространения колебаний, волн. Фотон – это возбужденный участок эфира, или пространства, передающий возбуждение дальше. Я знал, что частицы, и электроны в том числе, прогибают наше пространство, искривляют его. Электроны образуют лунки, а вместе с ядрами атомов создают настоящие узоры. Когда электрон освобождает лунку – она и возбуждает эфир, как мембрана.

И так далее. Такое бесследно не проходит. Не удивительно, что от одной картины возбуждения пространства этими лунками я захотел спать. Уже на грани сна я припомнил светящиеся объекты, наверное, похожие на электронные лунки. О них сейчас пишут в газетах, но никто ничего не понимает. У меня нет оригинальной точки зрения на происхождение этих объектов, и я согласен с инопланетной версией. И опять, как давным-давно, я вздрогнул, потому что одновременно с мыслью о светящихся шарах и летающих блюдцах я мысленно увидел круглый белый экран. Я рассматривал его, не открывая глаз. Он был как воображаемый. Но это не так, не так! Я знал: На этом экране я видел человека. Плечи. Голова. Шея, артерия пульсирует едва заметно. Темные сосуды, кости, мозг. И это был я сам.

Как рентген. Дремота исчезла. Но я и не бодрствовал в точном значении этого слова. Состояние неуправляемости, что ли, когда нельзя пошевелить ни рукой, ни ногой, нельзя даже открыть глаза. Но все понятно.

За мной наблюдали. Экран – поле этого наблюдения. Вот куда я угодил после неосторожных воспоминаний о летающих объектах. Я захотел увидеть один из них. И тотчас по экрану пробежали россыпью искры. Он потемнел. Я открыл глаза. На стекле иллюминатора я увидел объект. Шарик. И лепестки, тоже светящиеся. Как цветок.

Когда-то я не знал назначения этих лепестков. Говорил о них с Феликсом Зигелем, знавшим о посадках объектов, в том числе под Москвой, в Шараповой Охоте. Там он нащупал эти лепестки с помощью рамки. Лозоходцы обнаруживают их на местах посадки, хотя они невидимы. Круг – как круг ведьм из средневековых сказаний. И лепестки. Круг иногда виден – примята или выжжена трава. Так вот шарик совершил посадку на стекло иллюминатора! И все было по-настоящему – и круг, и лепестки. Он полз, пока я приветствовал его посадку. Сполз к краю иллюминатора и пропал. Но я успел загадать желание. Это мое открытие – загадывать, что хочешь, если рядом привидение или объект.

В полудреме я думал, как несправедливы слова о наивности древних египтян, знавших о загробном существовании. И какими глубокими казались мне теперь их представления о душе, даже о трех душах – Ах, Ба и Ка. То есть именно то, что вызывало и вызывает насмешки. Буду искренен: я не мог рассказать все Ире и Оле. Не потому, что дал священную клятву хранить тайны египетских пирамид. А потому, что сложно и трудно объяснить, что такое Ах, что такое Ба и как представить сущность Ка. Нет данных. Никто не может рассказать об этом. Я подозревал, что все написанное на эту тему имеет мало общего с действительностью, да и с загробным миром тоже.

Ба – это дух, чистый дух, который свободно передвигался.

Ах – то, что теснее связано с телом, быть может, посредник между Ба и телом.

Ка – это второе «я» человека, духовный двойник с его характером и жизненной силой, индивидуальность, судьба.

К этим трем выводам я пришел, читая древние тексты и комментарии. Но во многом я расходился с другими. Расхождения начинались с того момента, когда субстанция Ба покидала тело. За ней следовала душа Ах, Ба перелетала в другое пространство. Для нее нет преград, она и вызывала появление светящегося туннеля. Как электрон, попадая в другую среду, дает светлую трубку или конус.

Они проносились по тоннелю, попадали в иной мир, в другие измерения.

Но я не рискую подтвердить свою точку зрения даже самой беспомощной ссылкой или просто намеком. Я ничего похожего не нашел в книгах. Только в Ведах есть указание на незначительную массу души умершего, но что дальше, после смерти? Нет ответа.

<p>ЧАСТЬ ЧЕТВЕРТАЯ
<p>ЗАКОНЫ МАГИИ

ПЕРЕСТРЕЛКА НА ШОССЕ

В отличие от многих своих коллег-историков Михаил Иванович Шуйский изучал магию. Искал свой подход к зарождению культуры. Было время, мы встречались с ним только для споров об Асгарде. Мне кажется, из-за этого он в конце концов укатил на месяц в Исландию. Когда вернулся, сказал:

– Ну что ж, мы квиты.

– Не совсем понимаю ход мысли уважаемого мной профессора.

– Друг мой, вы побывали в Асгарде, а я в Рейкьявике. Я видел пещеру Сурта, того самого Сурта, который сожжет мир во время битвы с богами. Прогуливался по улицам Тора и Фрейи, переулку Локи, площади Одина, заглядывал в велосипедную мастерскую Бальдр», исключительно из-за ее божественного названия, видел вывеску курсов иностранных языков «Мимир», запросто заходил в кафе того же Тора. Так что все эти и другие имена богов-асов и героев саг мне известны не понаслышке.

– Выходит, столица Исландии почти копия небесного города богов?

– В некотором роде. На уровне, так сказать, этимологии, имен и отдельных слов.

Слова. Имена богов остались в названиях кафе, улиц, площадей. Все остальное там, в Исландии, другое, не такое, как в Асгарде. Я украдкой разглядывал профессора, ожидая, что он сейчас докурит сигарету, извлеченную из пачки явно со скандинавской этикеткой, и продолжит в том же духе. Вот он оставил недокуренную сигарету в нефритовой пепельнице, которая предназначена для почетных гостей, а таковыми являются для меня только те, кто знает имена двенадцати асов или хотя бы первых трех; вот он расстегнул пуговицу вельветового пиджака песочного цвета. Но тут в его серых глазах метнулась искра, и он без всякого перехода спросил:

– Скажите, друг мой (это обращение «друг мой» он освоил после Рейкьявика, и я уже привыкал к нему), скажите, не ощущали ли вы противодействия, когда искали город богов?

– Противодействия? Ощущал, и сколько угодно. Это и собственная лень, и рассеянность, и вообще. Ну что можно сказать о человеке, который нашел город богов, а первую статью об этом написал только в восемьдесят восьмом, несколько лет спустя?

– Да нет, я не о том. Я говорю о магическом противодействии. О врагах, о случайностях, о происшествиях, срывах, причины которых вам неизвестны. Обо всем необъяснимом. Понятно?

– Кажется, да. Но при чем тут магия? (Тут я постарался придать моему тону некоторую наивность – пусть уж говорит попроще.)

После нескольких реплик, примерно таких же по тону, я стал свидетелем любопытной сцены: профессор, крупный, в меру бородатый, чем-то похожий на моего польского знакомого Конрада Фиалковского, тоже профессора, но и писателя, – так вот, мой профессор нащупал не глядя пальцами правой руки все еще дымившуюся в пепельнице из нефрита сигарету и скомкал ее, скатал из нее этакий серый шарик, а затем щелчком направил этот шарик в противоположную стену комнаты и попал прямо в голову черной птицы па латунной индийской тарелке, висевшей там. Великолепный результат. Думаю, что это действо лучше разъяснений профессора иллюстрировало силу практической магии, к которой я относился уважительно еще ранее. Он встал, прошелся по комнате, вернее, попытался это сделать, как будто бы не знал, что любое измерение жилища его друга не больше пяти шагов.

Вынужденная остановка у окна. Он показывает на мой амулет, висящий над стеклом.

– Что это?

– Это крест.

– Я вижу, что крест.

– И еще окружность. Кельтский символ.

– Он вам так нравится, что вы решили сделать его и своим символом?

– Нет, он помог мне решить одну загадку. Этот крест в круге означал у разных племен не то Солнце, не то Землю. Чаще всего его считали солярным, солнечным знаком. Так что же это такое, Михаил Иванович?.. Ну вот, и я не мог ответить на этот вопрос. Пока не присмотрелся к древнейшим фракийским знакам. Там были крест и целых три окружности. И я вдруг понял: это, же план столицы атлантов.

– Атлантов? Не слишком ли далеко от Фракии?

– Далеко. Атлантида, по Платону, была в Атлантике. Даже если считать, что древняя культура Средиземноморья, то есть Фракии и Трои, Крита и побережья, создана потомками атлантов-колонистов, когда-то высадившихся на кораблях или лодках далеко на востоке от своей родины, то тоже далековато. Другая эпоха. Потомков и атлантов разделяют тысячи лет. Но это как раз придало мне смелости. Трудные задачи интересней. Представьте, столица атлантов, по Платону, была окружена водными кольцами каналов, а два канала пересекли ее крест-накрест. Это ведь та же фигура! И вот я понял, что это чертеж небесного города вообще. Правители восточных стран старались строить небесные города на Земле. Так была построена Экбатана. Именно на территории нынешнего Ирана. Но ей больше трех тысяч лет. Ныне это Хамадан. Конечно, от небесного прообраза уже ничего давно не осталось, но когда-то были те же кольца. Валы, укрепления, каналы, просто рвы – и нечто вроде перекрестия улиц или набережных. Чертеж небесного города, коллега, универсален!

– Далеко от темы, друг мой. От вашей темы.

– Нет! Лагерь викингов Треллеборг в Дании создали по тому же чертежу. И укрепление Фюркат, и лагерь Аггерсборг, и даже знаменитое кольцо-ринг аварского каганата на Дунае, в Паннонии, и кольцевые укрепления славян тоже. И однажды я с интересом прочитал у одного автора, что прототипом датских лагерей была Валгалла, обитель избранных воинов. Ну а это главный дом в Асгарде. А прототип один – небесный. Я видел его, видел! Только я не хочу обвинять тех, кто считает крест в круге знаком земным, и знаете, почему? Да потому, что на небе, как на земле. Это самый древний закон. Сейчас он забыт. Но раньше, в древности… тогда знали эту связь. И боги приходили на помощь потому же! И столица Атлантиды дала начало кельтскому кресту, или, точнее, у них один образец – на небе! А тот город в Копетдаге не совсем похож на идеал. Линии стерты жизнью, как всегда. Даже скандинавские мифы не сохранили их в чистоте, ведь у Валгаллы пятьсот сорок дверей, из каждой на битву с врагами выйдут восемьсот воинов. Но значение чисел ускользает от меня.

– Друг мой, примерно столько же воинов было в древней Персии у царя Дария, даже больше. Об этом сообщает Геродот. А Дарий воевал со скифами, но не смог их покорить. Не смог – с семисоттысячным войском, превосходящим всю мощь Асгарда! Зато позднее скифы овладели именно землей древней Персии и построили Асгард.

– Это интересно: даже численность войска осталась у исландцев той же, что в древней Персии, эта почти сказочная цифра понравилась скифам. И дошла до Исландии.

Было два часа ночи, когда я проводил профессора до стоянки такси. Зачастил мелкий дождь. Он молодцевато вспрыгнул на сиденье машины. Я возвращался домой. Пахло сырой землей. Плечи мои стали мокрыми. Дома я сжал голову ладонями и вспоминал все, что я мог бы рассказать Шумскому в ответ на вопрос о магии, – но так и не сказал ни слова. Проявил осторожность? Нет, не так. Пусть это останется пока со мной. Я еще не во всем разобрался. Такой был настрой.

Ключ к нерассказанному – кельтский крест. Просто так я не повесил бы его у самого окна. Повинуясь неожиданному импульсу, я снял телефонную трубку. Набрал номер. Он был уже дома. Во мне что-то изменилось.

– Я позвонил вам не только для того, чтобы узнать, как вы добрались.

– Спасибо. Спать не хочется. Расскажите что-нибудь такое, о чем я даже догадаться не смогу.

– Одну минуту. Мне не хотелось… об этом, но так и быть, пусть это вам будет сниться в ваших магических снах. Я раскрыл большую тетрадь с моими записями и вырезками из газет. Дождь освежил меня. Так я объяснил возникший импульс. Я прочитал ему для начала кое-что из дорожной хроники. Вот это:

«Наша патрульная машина возвращалась после рабочего дня. Вдруг откуда ни возьмись выскочил «опель» и через сплошную осевую пошел на обгон. Его скорость ошеломила нас. Подрезая путь другим машинам, он едва не столкнул в кювет встречный «Москвич».

– Да что тут происходит! – вырвалось у моего напарника, и он тут же прибавил газ, включил маячок и сирену. – Это или опасный преступник, или пьяный.

Мы оба понимали это.

Мотор нашей патрульной «канарейки» надсадно завыл, но «опель» как хищная птица несся, казалось, не касаясь колесами шоссе. Он с каждым мгновением уходил все дальше. Разрыв между машинами так увеличился, что и номер рассмотреть не удалось. Я связался по рации с ближайшим постом. Треск, шипение, отдельные слова. В общем, сплошной шум. Нас не поняли. Настойчивый мой напарник продолжал преследование, хотя машина уже скрылась из виду. Наш расчет строился на новом сеансе связи – с любым из окрестных постов. Вот наконец это удалось. Волнуясь, сообщаю о своих впечатлениях, довольно незаурядных способностях нарушителя, высказываю догадку, что это очень опасный рецидивист. Чуть ли не приписываю ему способность заглушать радиопередачу в нашем канале с помощью контрабандной аппаратуры. Напарник разворачивает машину, останавливает меня: «Хватит, мы сделали свое дело! Я выключаю рацию».

– Интересно, – слышу я в трубке голос Шумского. – Что же дальше?

– Почему вы не спросите, когда это произошло?

– В год открытия Асгарда, разумеется.

– Не совсем так. В год смерти.

– …несостоявшейся, к счастью.

– Нет, состоявшейся. В том году, то есть в семьдесят третьем, погиб один человек. И случилось это в тот же день и в тот же почти час, когда я увидел небесный город. И у него, представьте, рулевое колесо машины было в виде кельтского креста. Он сам сделал его, точнее, оно было изготовлено по его чертежам. Вы, профессор, со свойственной вам проницательностью можете тут же предположить, что он верил древним предсказаниям, гороскопу друидов, которые были хранителями кельтской мудрости и вообще магии. И будете правы. Помимо этого, он верил также в Атлантиду, в то, что она погибла в срок, названный египетскими жрецами и с их слов Платоном, а также в то, что двенадцать тысяч лет, прошедшие с тех пор, это магический срок, когда события могут повторяться. Какие события – могу пояснить. Они связаны с поверьями древних этрусков. Действительно они утверждали, что все возвращается как бы к истоку, и мера этого цикла – именно двенадцать тысяч лет. Ну вот, человек этот знал, что столица атлантов планом своим сходна с магической фигурой кельтов. Жрецы египетского города Саиса рассказали когда-то, что главный город Атлантиды был уничтожен небесным огнем. Это, конечно, астероид или очень крупный метеорит. Тут и разгадка. Двенадцать тысяч лет назад небесный огонь поразил город. А в семьдесят третьем пуля попала почти в самый центр рулевого колеса, выполненного в виде той же магической фигуры. Но вот тот человек, зная в общем-то законы повторения событий, не мог, разумеется, допустить и мысли, что этот повтор будет буквальным, по всей форме, и произойдет это с его машиной и с ним самим. Ведь он во время перестрелки прижался лицом именно к рулевому колесу, словно ища защиты. И был убит.

– Это трагедия. Я верю. И причина мне ясна. Пуля была лишь уменьшенной копией метеорита, угодившего тогда в творение рук атлантов. События повторились. Но почему он?

– Он единственный, кто верил. И доказал эту веру. Колесо и крест. Но если бы даже ему кто-нибудь предсказал бы такой конец, он, вероятнее всего, улыбнулся бы в ответ. Так ведь не бывает. Но в тот раз это было. Было!

– И вы, разумеется, не зря прочитали мне отчет о дорожном происшествии…

– Не зря. Машина преступников ушла от первой погони, но не ушла от второй. На шоссе завязалась перестрелка. Этот человек попал, образно говоря, между двух огней. Пуля рецидивистов оказалась смертельной. Произошло это ближе к вечеру, в тот осенний день, когда далеко-далеко море не пускало меня к берегу. Но потом все же само вынесло на гальку, перебросив через камень. Что это? Подумайте. Жду вашего анализа случившегося. Не спешите. Это магия, о которой вы спрашивали. Если, конечно, вы не считаете сам Асгард имеющим отношение к той же магии. А может быть, на ваш взгляд, и он тоже имеет к ней отношение?

– Теперь моя очередь, друг мой, сообщить нечто подобное. Молодой Шаляпин жил на чердаке в каморке. Ни он сам, ни его знакомые не смогли бы даже предположить, что он будет великим певцом. Это и присниться не могло. Тогда будущий король оперной сцены еще не спел ни одной арии даже во сне. Более того, он вообще не пробовал еще петь. На хлеб он зарабатывал рассказами и сказками в трактирах. Да читал по памяти сказки. Все. Однажды шел мимо магазина, в витрине которого красовалось позолоченное кресло. И вот, неожиданно для себя, на немногие свои рубли Шаляпин покупает это кресло, пристраивает его на своем чердаке. И по ночам – по ночам! – пробуждаясь ото сна, садится в кресло, и ему кажется, что он в театре, ему рукоплещут и звучит музыка. Магия. Конкретно: симпатическая магия, подобное вызывает свое подобие к жизни. А вот трагедия, о деталях которой мало кто знает. Молодой писатель Вампилов на лодочной прогулке у истока Ангары, берущей начало, как известно, в Байкале. В лодке с ним приятель. Приятель снимает сибирского писателя кинокамерой. Но только переворачивает камеру так, что на будущих кадрах и лодка, и Вампилов тоже переворачиваются. Молодому сибирскому писателю эта шутка приятеля правится. Он улыбается. Несчастье происходит в следующий раз. Камеры уже нет. Но есть лодка и Байкал. Лодка переворачивается – теперь уже без камеры. Саша Вампилов тонет. Магия. Конечно, это моя точка зрения, друг мой. Была и реальная причина – бревно, оставшееся после сплава, топляк. Но это лишь видимое, поверхностное… На самом деле и топляк, на который наткнулась лодка, и камера – только звенья одной цепи. Главный закон магии сформулировал я. Он звучит так: чудес не бывает, по крайней мере, с точки зрения объективного наблюдателя.

<p>ШАМАНИЙ КАМЕНЬ

К истории с Вампиловым я добавил бы мои личные впечатления. В восемьдесят четвертом я летел в Иркутск с Владимиром Тендряковым. Мы сидели рядом, в салоне, даже хлебнули по двести пятьдесят граммов водки. Я рассказывал ему об этрусках, об их трояно-фракийской первой родине, о том, как они и венеды пришли в Италию, но не все, а только их часть, а другая часть дала начало русам и славянам.

В Иркутске бродили вечерами по берегу Ангары. Тендряков рассказывал о войне, о замысле фантастической повести: на Венере люди и роботы строили линии связи, в конце концов доходя до противостояния. Это была последняя в его жизни весна.

В погожий день нас повезли, как гостей, в ресторан на сопке, над Байкалом. Там недалеко исток Ангары, огромная полынья не замерзает, потому что река тянет воду и из глубин озера подходят вместо нее довольно теплые струи. Тут зимуют десять тысяч уток.

– Что это? – спросил я, увидев черную глыбу посреди полыньи.

– Шаманий камень, – был ответ сопровождавшего нас сотрудника этнографического музея.

Владимир Тендряков подарил, помнится, ему свою книгу.

Я же невольно оглядывался на эту глыбу, с которой связаны поверья, и невольно потом, особенно после разговора с профессором, задавал себе вопрос: уж не магия ли в самом деле повинна в гибели писателя Вампилова, не Шаманий ли камень превратил поворот кинокамеры в трагедию?

Не знаю, не знаю… Зато остались воспоминания о том, что произошло в семьдесят третьем. Именно в разговорах с Шумским складывалась цельная картина. Даже для меня самого интересно понять все снова, в целом.

И как всегда в таких случаях – сон не приходил сразу. Я лежал с открытыми глазами. Боялся бодрых громких голосов на заре, шума машин. Снова, как некогда, я видел золотой свет над рощей Гласир. Она занимала все пространство моего воображения, и в фокусе его, кроме пурпура крон, я видел малиновые, уходившие в неизвестность волшебные стены сказочного мира. Я нередко думал: это все равно легенда. Точно такое на земле не создать. Хотя можно, конечно, построить дворцы и чертоги, поставить статуи богов, даже вырастить золотые деревья.

Валгалла – палаты Одина. Валькирии переносили туда души павших воинов. Но не только. Почему-то там оказываются и другие мертвые. Такие, как я… Значит, Асгард – город для всех.

Голову сжало невидимым обручем. Меня обожгло тогда, как будто горячий луч пересек мой правый висок. И тут же – левый. Сначала – образ.

Женщина. Но тогда я еще не был знаком с ней и вообще видел впервые: я шел, спешил к тому берегу, и она шла навстречу. Запомнилась она в тот день сразу: ее светлый жакет был расстегнут, и ветер, поднимавший волны на море, срывал с ее плеч жакет в ту минуту, когда я увидел ее. За ее плечами как будто бились два светлых крыла. Я оглянулся ей вслед. Кажется, она остановилась. А я пошел туда, откуда отправился в мой заоблачный город и чуть было не остался в нем. Что еще там было? А, хижина по дороге на дикий пляж… Низкая, как помыслы подлецов, если говорить языком персидских поэтов, и узкая, как глаза тюрков, лачуга эта была сплетена из лозняка и обмазана глиной, дверь ее была открыта, словно взор прямодушного человека, а единственное окно было чистым, как помыслы праведных мужей. Но это слова, которые мне пришли в голову позднее. Сначала там, рядом с лачугой, я подумал: уж не из нее ли вышла эта женщина?

Или, скорее всего, вылетела на светлых своих крыльях цвета зеленоватого серебра.

Так вот, это все очень важно для меня сейчас, спустя годы. Пусть онапросто красивая женщина. Но я встретил ее одну, незадолго до того моего купания! И она поэтому – крылатая валькирия. Непонятно, что мешало мне раньше, до рассказов Шумского, узнать истину. Узнать валькирию, посланную за мной. Эти вдохновенные прекрасные девы переносили умерших к Одину. Для пира, для молодецких забав и турниров с оружием в руках. Закономерно: там продолжалась та жизнь, которая считалась достойной и на земле. Вот только я был там безоружен, и могу поклясться, что там не было ни одного викинга с копьем, мечом или хотя бы кинжалом. Ничего не было, кроме удивительного пейзажа с червонными кронами и слабо прочерченных стен и кровель. Это для меня! Другие, быть может, встречали там и храбрых воинов, и оруженосцев, и даже виночерпиев. Каждый видит там свое. Даже валькирии разные. Моя была такой: темная волна волос, темные тонкие брови, прозрачные, как черный хрусталь, глаза, два бьющихся крыла серебристого жакета.

Я вспоминал до утра.

Что там было на берегу тогда? Лачуга. А ведь ее потом не стало. Через год, два, три и позднее я наведывался в эти края, но хитрой этой хибарки не встречал. Выходит, и берег тот был для меня одного в тот день? Может, снова попади в ту осень на тот же дикий пляж, я увидел бы хижину, но только желания купаться там у меня так и не появилось до конца отпуска – я уходил совсем в другую сторону. С валькирией вместе. Но это уже другая история. Да, я и не знал тогда, кто она.

И когда я свыкся с мыслью, что женщина эта – валькирия, несмотря на вполне земное имя, когда успел привыкнуть к утреннему шуму за окном и снова прилег с тайной надеждой уснуть, раздался телефонный звонок. Шумский Михаил Иванович изволил или рано проснуться, или совсем не почивать, как и я нынешней ночью. Уточнять я не стал. Он потребовал объяснений по поводу убийства человека в автомобиле с рулевым колесом в виде кельтского креста. А начал разговор с разоблачения. Разоблачал меня, называл дилетантом. Это относилось к моим якобы неправильным представлениям о столице Атлантиды.

– Вы хоть читали, друг мой, книгу Зайдлера в переводе с польского?стараясь быть корректным, спрашивал меня Шумский. – И если читали, почему не обратили внимания на рисунок, выполненный по описанию Платона? Там изображена эта самая столица атлантов, которая не давала мне спать в последнюю ночь. Но это не кельтский крест, как вы изволили выразиться. И даже не простой крест. Ничего общего, вы правильно меня поняли? Ничего общего с крестами всех видов и эпох нет у столицы атлантов!

– Профессор, – обратился я к нему с подчеркнутой учтивостью, – вы разговариваете с человеком, у которого нет докторской степени, но позвольте заметить, что в отличие от докторов и магистров истории, отечественных и зарубежных, я не только прочитал все книги Страбона, но еще и девять книг Геродота, чего не сделал ни один из тридцати опрошенных мной историков, считающих, отмечу во имя справедливости, Геродота отцом их науки. Но если я прочитал эти начальные двадцать шесть книг и даже понял их, в отличие от тех же наших коллег, то неужели вы думаете, что я не разобрался всего лишь в двух диалогах Платона, где описана Атлантида?

– Ну, я не совсем так выразился, – смягчился Шумский. – Но все же, в чем дело? Я вдруг обнаружил на своей полке книжку Зайдлера. И там – схема. Что это?..

– Отвечу вам по памяти, коллега. В популярной книге Зайдлера, польского атлантолога, действительно изображена схема столицы атлантов. И автор ссылается на Платона. На самом деле ничего общего между описанием Платона и схемой Зайдлера нет, если не считать кольцевых каналов, окружающих царский дворец атлантов и центр города. А Платон писал, между прочим, о мостах, переброшенных через эти кольца каналов. Их нет у Зайдлера. И старый грек не забыл о радиальных каналах, которые, по его словам, то ли примыкали к этим мостам, то ли шли под ними. Скорее всего, верно второе, потому что он сообщает, как земляные валы между кольцевыми каналами прорезали именно для того, чтобы провести водные радиусы. Вы понимаете меня? Ничего этого у Зайдлера нет, он даже не вспоминает о радиусах, кроме одного, который описан Платоном особо. Ну а теперь нужно разобраться, что имел в виду Платон. Уж если он пишет о нескольких радиусах, то будьте уверены: их четыре. Четыре луча у схемы этрусских городов, они образуют направления юг – север, запад – восток. Так же обстояло дело у инков по ту сторону океана. А это возможные преемники культуры атлантов. Так что «С добрым утром!» и забудем о бессонной ночи. Идет?

– Идет. Второе… помните? О человеке?

– Помню. Об этом человеке в автомобиле я узнал после событий, узнал случайно. Рассказал вам все. Вы же хотели магии?

– Благодарю.

<p>ЛЮБОВЬ К ВАЛЬКИРИИ

У валькирии был довольно растерянный вид, когда я встретил ее во второй раз. Это было тоже на берегу. Я спросил ее имя. Она не назвала его. И улыбнулась. Улыбка была тоже растерянная какая-то и потому неожиданная. Что-то во мне озадачило ее. Валькирия не могла иначе. Нами руководила внешняя сила. Все изучают знаки Зодиака и верят. Но есть еще знак встречи с неизвестностью. Именно так. Я не знал, что она валькирия. Если бы я жил три тысячелетия назад, может быть, я стал бы первым, кто на основе древнейших преданий возродил к жизни этот мифологический образ. Я опоздал. Но у меня есть все основания завершить параллель между Лидией и валькирией. Особенно сейчас, когда калачакра – волшебное колесо древних – повернулась на некоторый угол.

Лицом к лицу лица не увидать. Поэт прав.

В этом одна из главных тайн калачакры.

Я шел за ней следом. Догнал. Куда-то приглашал – сразу в четыре места, наверное. Это-то уж объясняется не калачакрой, а смущением. Простительно. Меня бы поняли, если бы ее увидели тогда, семнадцать лет назад. Не уверен, правда, относительно литературных критиков. Нашли бы изъяны. Более уверен в критиках от искусства: у них шире диапазон восприятия. Прошло восемь дней со дня моего возвращения из Асгарда. Конечно, я еще не знал этого. Галлюцинации – и все, ничего другого для меня тогда не существовало.

Только теперь вот я обобщаю: уж не та ли самая воля в образе валькирии перенесла меня туда с берега, а потом раздумала и вернула?

Какая разница в уровнях восприятия сейчас и тогда!..

Когда мы оказались на пляже рядом, валькирия спросила:

– Откуда эти шрамы и ссадины? Я ответил. Купался, мол, не совсем осторожно. Сейчас остался всего один заметный шрам и два поменьше. Это когда меня перебросило через камень. Я видел кровь на гальке, мои ноги кровоточили. Думаю, на камне были прикрепившиеся мидии. Их раковины очень острые. Судя по всему, на этих раковинах были какие-то полипы, я их видел много раз: белые маленькие ракушки поверх черной мантии мидий. Может быть, они помогли мнешрамы были не такими глубокими.

Откуда она? Только читая «Старшую Эдду», я нашел похожее. Прорицательница вeльва рассказывает: «Видела дом, далекий от солнца, на Берегу Мертвых, дверью на север; падали капли яда сквозь дымник, из змей живых сплетен этот дом».

Дверь той хижины действительно выходила на север. Что касается змей, то на них вполне похожи хворостины плетня, желтые и коричневые, иногда с крапинами и полосками. И потом, если бы дом не был сплетен из змей, которые расползлись, то как объяснить его исчезновение? Конечно, остается лазейка для острословов: это не дом, а хибарка, и ее снесли. Да будет им известно, что па Черноморском побережье тогда лачуг не сносили. Остается все же неясность, которая на удивление точно повторяет неясность с текстом «Старшей Эдды», ибо никому достоверно не известно, что за дом имела в виду вeльва и почему он исчезает в других текстах и песнях о богах и героях.

Раньше я этого не знал. Не обратил внимания и, на поразительное совпадение. В моем столе с тех давних пор хранится большой нож, который я купил в ларьке, справа по дороге на городской пляж. Дело в том, что в «Песне о Хельги, сыне Хьeрварда» мимо кургана скакали девять валькирий, и одна из них, самая статная, обратилась к Хельги: «Поздно ты, Хельги, воин могучий, казной завладеешь и Редульсвеллиром, – орел кричит рано,– коль будешь молчать; пусть даже мужество, Хельги, проявишь!»

В этих строках не все гладко с точки зрения стиля, но таковы особенности поэтических текстов того времени.

…И тут же красавица валькирия сообщает Хельги:

«Мечи лежат на Сигарсхольме, четырьмя там меньше пяти десятков, и есть один, лучший из лучших, золотом убран, – гибель для вражеских копий. С кольцом рукоять, храбрость в клинке, страх в острие помогут тому, чьим он станет. На лезвие змей окровавленный лег, другой же обвил хвостом рукоять».

Меч для Хельги, возлюбленного валькирии.

Нож для меня. Тоже подарок валькирии. Это ведь Лидия подвела меня к ларьку, который мне тогда не напомнил ни о местечке Сигарсхольм, ни о необходимости завладеть казной и Редульсвеллиром, то есть прекрасной землей. Два змея на мече – рисунки, украшающие его лезвие и рукоять. На моем ноже именно два завитка. И я не без изумления обнаружил позднее, что их надо понимать как стилизованные изображения змей. Мечей было сорок шесть. И в коробке было примерно столько же ножей. Сейчас я бы пересчитал их, это очень важно. А осталось только воспоминание: груда ножей в коробке. Один из них стал моим.

Помог ли мне подарок валькирии?

Конечно, нож пригодился. Но разве сам по себе факт совпадения с мотивом героической песни не дает оснований считать, что это и есть лучшая помощь, о какой только можно мечтать и наших условиях, когда казной владеют в силу родственных связей, да и Редульсвеллиром тоже. У меня же с этим очень, очень плохо.

Мы плескались в море под крутым берегом на всех диких пляжах даже после заката. И когда возвращались, то был уже голубой час, и нас ждали кофе и ужин (тогда в кафе еще кормили). Удивительное явление с точки зрения благосостояния: даже вечером можно было купить вино, сухой херес, мадеру, не говоря уже о хороших конфетах или мускатном винограде.

Валькирии не только в жизни, но и в древних сказаниях могут прекрасно совмещать свои небесные заботы с любовью. Совмещают же в самом справедливом обществе женщины свои земные дела и любовь, умудряясь иногда еще и рожать детей. А ведь это общество – тоже копия небесного, что подтверждается вековой мудростью, поскольку все началось с «Города солнца» Кампанеллы и «Утопии» Томаса Мора.

Итак, в древнем сказании о Хельги можно найти валькирию, открыто покровительствующую герою. Она же его возлюбленная.

Подчиняются валькирии Одину, участвуют в присуждении побед и распределении смертей в битвах. И не только переносят воинов в Валгаллу, но еще и подносят им питье, следят за пиршественным столом. Одну из валькирий верховный ас примерно наказал за то, что она отдала победу не тому, кому следовало. Это страшное наказание для валькирии: она больше не могла участвовать в битвах и обязательно должна была выйти замуж.

Их имена: Хильд – «битва», Херфьeтур – «путы войска», Хлeкк – «шум битвы», Христ – «потрясающая», Мист – «туманная», Труд – «сила». Несколько имен скандинавистам понять и перевести не удалось до сих пор: Скeгуль, Гeль, Скеггьeльд, Гейрелуль (Гейрахeд), Радгрид и Рангрид, Регинлейв.

Лидии соответствуют имена: Христ, Труд, Мист. Больше всего идет ей первое имя. Я назвал ей это имя в переводе на русский. Думаю, серебряная фигурка валькирии с острова Эланд в Швеции, хранящаяся в музее Стокгольма, дает представление о цвете того жакета, который напомнил мне о всех двенадцати или тринадцати девах (с Лидией – четырнадцати).

Но в музейных запасниках Ашхабада и Москвы я нашел крылатых дев, изображенных на монетах и печатях Парфии. Они женственнее, красивее, их крылья похожи на крылья ангелов.

…В ней самой были странности. Моей проницательности не хватало, чтобы понять ее сразу. Даже если бы я тогда же, в первые дни знакомства на юге, разгадал еe, то не смог бы освободиться от чар. Она себе самой казалась живой статуей из мрамора. Но ни капли кокетства. Отстраненно наблюдая за мной в первый день нашего знакомства, она вовсе не думала отстраняться от известных всем нам знаков внимания к чарующе красивым женщинам. Казалось, что этих знаков мало и мне и ей. Мы оказались на дальней галечной полосе, где иногда появлялись первые робкие нудисты. Как только она узнала об этом – от меня же, – то немедленно предложила последовать их примеру. Помню мою нерешительность, которую я скрывал от нее. Она была первой нудисткой, которую я видел рядом. Ее бюст, вся она казалась вдвое больше, чем в платье. Широкие плечи, широкие бедра, округлые глыбы голубоватого мрамора, чуть выше серединытреугольный кусок сверкающей смальты. Это тоже взгляд со стороны, не более того. Но что случилось потом! Поздним вечером я не мог отделаться от воспоминаний!..

Ее бюст занимал половину ширины гостиничного номера: и когда я понял, что это почти так без всяких прикрас, то последовала пауза, я замер на целую минуту, а спокойное выражение ее лица не изменилось, она даже подняла грудь, как бы не понимая меня. Ну и оказалось, что она готова к покровительству, откровенности, пониманию того, что моя застенчивость закономерна. Не вообще, а тогда, когда ее антрацитово-блестящий бюстгальтер упал мне на плечи, съехал на руки, и я почему-то неумело, машинально складывал его, а она с легкой улыбкой заметила:

– Только мнешь, уже поздно проявлять заботу по этой части. И это не складывается.

– Бывают исключения.

<p>* * *

Движение калачакры передавалось нам. В один прекрасный день нас – меня и валькирию – можно было увидеть в парке Покровское-Стрешнево на лугу с белыми цветами, что в лощине за сосновой рощей. Тонкие стрекозы-стрелки садились на ее раскинутые руки, на темные волосы с сапфировым отливом. Справа от нас склон плотины, у водохранилища, казался голубым и далеким. Сочившаяся оттуда вода собиралась в ручей, над которым порхали белянки, а внизу, на зеркалах-плесах, метались их отражения.

Начиналась жизнь или уже близилась к завершению?

В тот день я не мог ответить на этот вопрос даже с ее помощью, потому что ответа быть не могло. Я лишь высказал свою гипотезу: в каждом дне повторяется прошлое, несколько других дней из десяти– или двадцатилетней давности, из детства, из юности, даже из предыдущей жизни души. К ним добавляется новое, немного из вчерашнего и сегодняшнего дня. Все это смешивается, окрашивая настроение. И так проходит загадочная, непонятная и непонятая жизнь. Но она подчиняется звездам. Из прошлого приходят тени, призраки, мысли, настроение – так, как записано в звездной книге. Если человек очень сильный, он ломает этот порядок, он не отдается течению, ему кажется, что он победил, что он сам делает свою жизнь. Это потому, что тонкий мир звездных теней и полутеней гибок, иногда призрачен, невесом и почти всегда незаметен для тех, кто не хочет его замечать. Человек заслоняется от него, отвергает его, и это напоминает перегораживание реки плотиной, той, которая все равно сочится струями и родниками. А паводок сносит ее бесследно. На Земле как на небе.

Вечером мы гуляли в роще. Легкий запах нагретой смолы, желто-голубое облако, похожее на камень халцедон, застывшие под ним вершины сосен, косые лучи солнца… Облако стало таять на наших глазах, обещая новый солнечный день – для тех, кто сменит нас завтра.

<p>СМЕРТЬ И ПЛАМЯ

Позвонила женщина и спросила Александра Николаевича. Я сказал: таких нет.

– Как нет? – удивилась она.

– Александра Николаевича Брусникина нет? Тогда кто же есть?

Я назвал свое имя. Она повторила вопрос с настойчивостью женщин, заслуживающих эмансипации со всеми ее последствиями:

– Где же Брусникин?

– Таких вообще нет.

– Что вы мне говорите чепуху! Как это вообще нет?

– Так.

– Нет, вы подумайте, Брусникина нет! И этот человек говорит, что Брусникина нет! Да вы отдаете себе отчет в том, что говорите?

– Отдаю, – сказал я и положил трубку.

Тщетны были мои надежды на то, что слова несут хоть какую-то смысловую нагрузку и потому могут быть поняты. Это не так. Повторный звонок. Я вскочил с тахты, рванул трубку, внутри аппарата запищала невидимая электронная мышь.

– Можно Брусникина?

– Нет, нельзя.

– Это опять вы?

– Да. Все, что угодно, кроме Брусникина. Таких нет.

Сцена начала повторяться. С вариациями, конечно. И вот, когда я стукнул трубкой по аппарату и та же электронная мышь запищала уже не своим голосом, до меня дошло: это запомнится, я не забуду. Но что бы это значило? Роковой этот вопрос прозвучал в моей голове уже тогда, в минуту завершения содержательной беседы с дамочкой, как я съязвил (она тут же назвала меня крокодилом, думая меня обидеть, но я подтвердил правильность ее догадки и только тогда шмякнул трубкой по аппарату).

– Кажется, я знаю, кто эта настойчивая женщина! – воскликнула Вера, когда я позвонил ей, надеясь на ее божественные разъяснения.

– Сверхнастойчивая, – поправил я. – Дважды звонила. Еще одно доказательство, что меня связывала с Брусникиным какая-то нить, или, если угодно, цепочка. То есть, скорее всего, если бы я остался в море или в Асгарде, то он был бы жив. Это не служит доказательством моей вины. Просто это судьба или зодиак. Чем он занимался?

– Геохимик. Работал в геологических партиях. Потом в институте, в одном, во втором, в третьем. Нигде особенно не нравилось. Вся эта поэзия обязательных собраний, где говорят или, точнее, лгут одно и то же, вся эта технология написания диссертаций, в которых все списано и нет ни одной мысли, да и списано не диссертантом, а его сотоварищами-подчиненными, была ему не по нутру. Да и сейчас она была бы для него хуже ада, останься он жить.

0|1|2|3|4|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua