Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Андрей Юрьевич Низовский Сто великих археологических открытий

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|

Петроглифы Наута отличаются большим разнообразием. Многие из гравированных камней напоминают карты звёздного неба, на других можно видеть различные антропоморфные изображения. Чаще всего встречается символический орнамент в виде зигзагов, извилин, концентрических кругов или комбинаций этих мотивов. Здесь также можно видеть характерные для неолитического искусства тройные спирали — символы смерти и возрождения.

Остатки трупосожжений, найденные археологами в камерах Наута, позволили учёным реконструировать погребальный обряд неолитических обитателей долины Бойн. Тела умерших сжигались за пределами гробницы, а затем на носилках из кожи или шкур животных кремированный прах вносился внутрь и помещался в специальную нишу. Вместе с обугленными костями клались различные вещи, вероятно, принадлежавшие умершему — цветные бусы, ожерелья, морские раковины, стрелы с кремневыми наконечниками, различные инструменты — ножи, долота, скребки.

Одной из наиболее интересных находок стало навершие булавы, обнаруженное археологами в 1982 году в восточной камере Наута. Оно изготовлено из кремня, который, как известно, является чрезвычайно твёрдым камнем. Ещё более удивительно происхождение этого кремня: как показал анализ, он был доставлен с Оркнейских островов, расположенных к северу от Шотландии. Этот факт свидетельствует о том, что 5 тыс. лет назад неолитические обитатели Британских островов были не только связаны между собой, но и совершали весьма далёкие и опасные морские путешествия.

Мастерство, с которым исполнено навершие, поистине изумляет. Вероятно, оно являлось частью некоего ритуального оружия или символа власти. Возможно, этот предмет принадлежал жрецу или священнослужительнице и был захоронен с ним (или с нею) или же специально был оставлен в погребальной камере, чтобы отпугивать злых духов. Сегодня это навершие находится в Национальном музее в Дублине.

Как и Ньюгрейндж, Наут также ориентирован таким образом, чтобы солнечный свет мог попадать внутрь погребальных камер в определённые времена года. Этими временами являются дни весеннего и осеннего равноденствия: один из коридоров Наута озаряется солнечным светом 21 марта, другой — 23 сентября. Мы не знаем, почему люди, строившие Наут, хотели чтобы прах их предков освещался солнцем именно в эти дни, но ясно, что причина для этого была достаточно серьёзной. Она потребовала от древних обитателей долины Бойн не только тщательной планировки гробницы, но и предварительного накопления хороших астрономических знаний. Может быть, этот народ поклонялся солнцу? Или они верили, что солнечные лучи, проникающие в погребальную камеру, воскрешают духов умерших и они выходят из мрачных подземелий, чтобы вместе с живыми встретить наступление нового времени года?

Мы этого не знаем. Как не знаем и того, кто именно похоронен в «пирамидах» долины Бойн. Археологи нашли в камерах Наута останки приблизительно 200 человек. Вероятно, ещё около 100 человек были погребены в Ньюгрейндже. Были ли эти люди теми, кого принято называть элитой — вождями, жрецами, мудрецами, духовными и политическими руководителями? Или здесь хоронили старейшин — глав родов и семей? Возможно, свет на многие тайны долины Бойн прольют исследования третьей «пирамиды» — Даута, к раскопкам которой археологи только-только приступили. И кто знает, какие ещё открытия преподнесёт учёным легендарная Бру-на-Бойн…

<p>ЧТО ЭТО ЗА НАРОД ТАКОЙ — КЕЛЬТЫ?

Гальштат — небольшой городок в Верхней Австрии, у подножия горы Зальцбергталь, в недрах которой со времён глубокой древности разрабатывались соляные копи. Сегодня название этого городка известно всему научному миру. А началось всё в 1846 году, когда Георг Рамзауэр — директор местных соляных копей, а по совместительству — археолог-любитель — открыл в окрестностях Гальштата обширный древний могильник.

Рамзауэр вёл здесь раскопки на протяжении 17 лет. Он вскрыл почти 1000 из 2500 захоронений. Сделанные им находки были сенсационны: они свидетельствовали о существовании здесь в 700 – 500 гг. до н. э. цивилизации, использовавшей железо. Пышные захоронения представителей могущественной аристократии и скромные могилы общинников несли в себе материальные свидетельства жизни людей той далёкой эпохи. Удивительно хорошо сохранившиеся оружие, орудия труда, ювелирные украшения, конская сбруя и боевые колесницы свидетельствовали о высоком мастерстве древних литейщиков и кузнецов.

Что за народ жил в этом глухом горном районе? Кто оставил после себя эти сокровища?

Сегодня мы знаем ответы на эти вопросы. Речь идёт о кельтах, а точнее — о предках тех «исторических» кельтов, которые во всеоружии своей блестящей культуры выступили на сцену европейской истории около 500 года до н. э., став одной из самых значительных народностей Европы.

Что же это был за народ — кельты? Из каких источников мы знаем о нём?

Основным источником сведений о кельтах, их религии, жизни, культуре, ремёслах сегодня является, конечно, археология, дающая наиболее «осязаемый» материал. Кроме того, важные сведения о кельтах дают письменные свидетельства греческих и римских авторов, данные топонимики, сохранившиеся собственные имена, сочинения раннесредневековых хронистов Ирландии и Уэльса, фольклор.

Появление кельтов совпадает с зарождением культур эпохи железного века. Этот период богат такими изменениями, что справедливо возникает вопрос: вызваны ли эти изменения развитием одной культуры или же они результат воздействия внешних факторов и культур различных народов? Как свидетельствуют лингвисты, современные кельтские языки очень древние. Они представляют собой одну из групп большой семьи индоевропейских языков, возникшую, по мнению современных специалистов, где-то между Балканами и Чёрным морем. Из областей, располагавшихся между Рейном и Влтавой и бывших, по-видимому, их колыбелью, кельты расселились до берегов Атлантического океана, Средиземного, Адриатического и Чёрного морей.

О кельтах впервые упоминают греческие историки V века до н. э. Гекатей Милетский и Геродот. Позже римляне назвали кельтов галлами, а земли, населённые ими — Галлией. В период между VI – III вв. до н. э. кельтские племена заселили северную Испанию, Британию, южные районы Германии и территорию современных Венгрии и Чехии. Отдельные кельтские племена проникли на Балканы. В III веке до н. э. отряды кельтов двинулись на Македонию и Грецию, прошли с боями в Малую Азию, где часть их осела, образовав сильное объединение кельтских племён — так называемую Галатию. Составляли это объединение три племени выходцев из Северной Галлии — тектосаги, трокмы и толистоаги. Они довольно долго сохраняли племенное устройство и свой язык. Св. Иероним (IV в. н. э.) особо отмечал чистоту их кельтской речи. Римский историк Тит Ливии рассказывал о созданных этими племенами укреплённых городищах на вершинах холмов, а недавние раскопки позволили исследовать остатки таких городищ. Следы, оставленные кельтскими походами, сегодня можно обнаружить в Болгарии, Греции, Турции, а предметы их материальной культуры, если не сами её носители, доходили до Силезии, южной части Польши и Украины.

Кельты находились на достаточно высокой ступени развития уже в VIII – VII вв. до н. э., а позднее, между 500 – 250 гг. до н. э., достигли вершины своего расцвета. Затем начался постепенный упадок их влияния и могущества под ударами быстро возвышавшегося Рима. Из кельтских земель только Ирландия и Шотландия осталась неподвластными Римской империи.

В истории Европы известны два кельтских периода. Первый — это древние кельты железного века, современники Древней Греции, империи Александра Македонского и Римской империи, которых римляне постепенно вытеснили на Британские острова. Второй период — это кельты-христиане, преемники древних кельтов, жившие в Ирландии, Шотландии и Уэльсе. С V века часть валлийцев (жителей Уэльса) вновь переселяется в Арморику (Бретань) и создаёт там блестящую литературу, которая благодаря ирландским монахам, странствующим по Европейскому континенту, оказала глубокое влияние на развитие всей западной культуры в Средние века. Мы обязаны кельтам первой «настоящей» европейской литературой: это ирландские и валлийские саги, сказания о короле Артуре, о Тристане и Изольде.

Находка Рамзауэра в Галылтате позволила учёным обратиться к началам истории древних кельтов. Именно здесь, в горном районе Австрии, приблизительно к 700 году до н. э. сложилась ранняя кельтская культура. Благодаря многообразию и богатству археологического материала, открытого в могильниках Гальштата, эта культура получила название гальштатской. Впоследствии памятники такого рода были открыты во многих местах Европы.

Расцвет гальштатской культуры падает на VII – VI вв. до н. э., когда народы Западной Европы пришли в тесное соприкосновение — в результате торгового обмена — с греческими и этрусскими городами. В Гальштате археологами были открыты захоронения, инвентарь которых показывает, что люди в эту эпоху изготовляли свои орудия труда и мечи уже не из бронзы, а из железа. Своих вождей они хоронили в великолепных погребальных камерах, выложенных из бревён (чаще всего для этого использовался дуб, считавшийся священным деревом), под насыпными курганами, которые увенчивались статуей покойного в полный рост, изображением божества или надгробным камнем и ритуальной стелой. В могилы клали богато украшенную конскую сбрую, дорогие ювелирные украшения, золотые венцы и диадемы, бронзовые сосуды и многочисленную керамику, простую — местной работы и расписную греческую. В гробницы знати помещали даже четырёхколёсные повозки с полным набором упряжи. Позднее на смену повозкам пришли лёгкие двухколёсные боевые колесницы, сохранившие ту же роль символа знатности и величия. Искусные ремесленники, занимавшие довольно высокое место в жесткой иерархии кельтского общества (кузнецов наделяли сверхъестественной силой), делали свои колесницы очень изящными, что не мешало им быть достаточно прочными. Ободья деревянных колёс со спицами мастера научились обтягивать железными шинами, и их изделия не только радовали глаз своей красотой, но и выдерживали тяжесть вождя и его возницы.

Различные формы почитания усопших — сложные погребальные обряды, включение в инвентарь погребений великолепных по исполнению ремесленных изделий — богато отделанного оружия, украшений, художественно выполненных сосудов, возможно, наполнявшихся элем для утоления жажды путешествующего в мир иной, и даже кабаньих окороков, любимого яства кельтов, — всё это проявления столь распространённого позже среди кельтов преклонения перед предками, свойственного им культа могил. Кельты верили, что могила человека есть своего рода преддверие к желанной жизни после смерти.

Обиход древних кельтов был несложен. Жилища их были довольно примитивны по своему устройству: обычно это деревянный дом с углубленным в землю полом (полуземлянка), покрытый соломой. Такие хижины составляли село или деревню, не защищённую от набегов врага. В периоды частых войн одного племени против другого поселяне искали убежища себе и своим стадам в стоящих на возвышенности, достаточно хорошо укреплённых городищах. Это место, защищённое валом, стеной, сложенной из бревён и камня, и рвом, называлось «оппидум».

Племенная знать строила себе гораздо более сложные жилища, нечто вроде замка или укреплённой усадьбы. Обычно вблизи усадьбы находились и захоронения её владельцев. Интересным примером такого «замка», относящегося к VI веку до н. э., является укреплённая усадьба, открытая археологами у Гейнебурга в верховьях Дуная. Найденные здесь амфоры для вина и обломки расписной греческой чёрнофигурной керамики свидетельствуют о связях обитателей этой усадьбы с античным миром. Поблизости от усадьбы в Гейнебурге находятся несколько курганов — погребения местных вождей.

Крупным кельтским укреплением гальштатской эпохи являлся Латиск (Франция, VI в. до н. э). В пределах кольца его оборонительных валов были найдены многочисленные следы жизни его обитателей — сотни тысяч обломков глиняных сосудов, множество бронзовых застежёк-фибул, большое количество чёрнофигурной греческой керамики. Особый интерес представляет открытое поблизости в 1953 году захоронение кельтской «княгини», также относящееся к VI веку до н. э. Под курганом диаметром 42 м была устроена деревянная погребальная камера. Тело «княгини» покоилось на четырёхколёсной повозке. Голову женщины увенчивала золотая диадема весом 480 г, на руках были надеты золотые браслеты, на шее — ожерелье из янтаря. Кроме погребальной колесницы, в камере находились ещё четыре повозки и огромный бронзовый котёл высотой 164 см и весом 208 кг. Бронзовый сосуд таких размеров неизвестен во всём античном мире! Судя по множеству деталей, он был изготовлен греческими мастерами в Массилии (ныне Марсель) по заказу кельтского вождя.

Подлинным сокровищем прикладного искусства гальштатских кельтов является коллекция керамических сосудов из курганов близ Шопрона (Венгрия). Сосуды датируются концом VII столетия до н. э. и замечательны, конечно, не ценностью материала, из которого выполнены, а своими изображениями: на их поверхности резцом процарапаны фигурки людей и целые сцены, дающие нам сегодня возможность заглянуть в жизнь древних кельтов. Керамика Шопрона показывает, как одевались и что делали кельты эпохи Гальштата, она наполняет живым дыханием скупые данные археологии и туманные повествования мифов.

На этих сосудах мы видим изображения сражающихся мужчин, одетых в порты (типичная особенность «варварского» мира) и плащи, ниспадающие свободными складками (такие плащи носили и более поздние, так называемые латенские кельты — то есть кельты того периода, о котором уже имеются исторические свидетельства). Видим мы и женщин в расшитых юбках в форме колокола: они тоже изображены в стычке, причём дерутся они по методу, поистине «освященному» временем, — вцепившись друг дружке в волосы. Изображена на сосудах и пара влюблённых — как неохотно они расстаются друг с другом… А рядом — кудрявые красавицы в расширяющихся книзу платьях, украшенных маленькими колокольцами, сосредоточенно прядут и ткут. Другие захвачены буйной стихией танца — они пляшут, самозабвенно раскинув руки. Одна из изображённых женщин играет на лире — любимом музыкальном инструменте кельтов. Другая в туго стянутой на талии юбке колоколом и узких шароварах восседает на коне. Видим мы здесь и сцену погребения: тело усопшего везут к могиле на четырёхколёсной погребальной колеснице.

Ценность этих изображений на сосудах из Шопрона огромна, ибо они восходят к тем отдалённым временам, о которых у нас нет письменных свидетельств, дополняющих данные археологических находок. От этой эпохи, помимо некоторых орудий и фрагментов одежды из соляных копей Гальштата, почти не сохранилось материалов, позволяющих представить, как выглядели и одевались тогдашние кельты.

Гальштатская культура стала предшественником культуры «классических» или «исторических» кельтов. Именно с ними связана эпоха расцвета кельтского могущества — между 600 и 220 гг. до н. э., когда владения кельтов простирались от Балтики до Средиземноморья и от Чёрного моря до Атлантического океана. Кельтская культура этого периода — начиная с середины VI века до н. э. и далее — получила в науке название латенской. Первые открытия памятников этой культуры были сделаны на поселении Латен, расположенном на Невшательском озере в Швейцарии.

Латенская культура не возникла сама по себе. Своим развитием она обязана более ранним культурам, существовавшим на обширных территориях, заселённых кельтскими племенами, а также широким контактам кельтов с античными цивилизациями и с культурой скифских племён. Иногда утверждают, что между гальштатской и латенской культурой нет ничего общего. Если говорить об искусстве, то действительно, прямой преемственности здесь нет. Но все прочие корни латенской культуры прямо уходят гальштатскую.

Примерно с 400 года до н. э. кельты стали доминирующей силой в областях, расположенных к северу от Альп — от Франции до Венгрии. Однако древние кельты не были единой нацией и не основали своего государства. Они жили отдельными племенами и княжествами, иногда создавались федерации племён. Дальше этого политическое единение у них не заходило.

Различными племенами управляли короли, вожди или «благородные». Но все кельты говорили на общем языке и обладали многими сходными чертами в повседневной жизни и обычаях, что не мешало им вести ожесточенные междоусобные войны. В своих «Записках о галльской войне» Юлий Цезарь неоднократно отмечает важную, с его точки зрения, роль «оппидумов» — галльских городов, где его войска могли получить провиант, расположиться на зимние квартиры, а также укрыться при отступлении. Из записок Цезаря видно, что оппидумы являлись фактически первыми кельтскими городами. Эти города были центрами политической и экономической жизни кельтских племён. Важную роль играл город и в религиозной жизни — здесь находились капища и священнодействовали жрецы. Многие из крупнейших современных городов Европы были в своё время заложены кельтами. К их числу относятся Лондон, Дублин, Париж, Бонн, Вена, Женева, Цюрих, Болонья, Лион, Лейден, Милан, Коимбра, Белград. Некоторые из этих городов несколько переместились, другие остались на прежних местах, но все они сохранили своё первоначальное значение до наших дней.

На всём пространстве, заселенном кельтами, господствовала единая культура и единый язык (с диалектными различиями). Однако у древних кельтов не было письменности. О единстве кельтской культуры, выявляющимся до сих пор на довольно обширных и разнообразных территориях, свидетельствуют прежде всего археологические данные.

Религиозные верования кельтов были одним из главных факторов, связующих эти племена в единое целое. Несмотря на то, что каждое кельтское племя имело собственных богов и соответствующую мифологию, в основе своей религия кельтов была единой. Свидетельство тому — существование общекельтских богов, культ которых распространялся на значительные территории.

Кельты обожествляли явления природы, реки, горы, животных; среди их богов были триликие божества, змей с головой барана, маленькие духи-гномы; кроме того, существовало множество местных богов. При этом кельты весьма редко изображали своих божеств в человеческом облике — очевидно, на этот счёт у них существовало некое табу. Известно, что когда в 278 году до н. э. кельты захватили знаменитое греческое святилище в Дельфах, их вождь Бренн был возмущён человеческим обликом греческих богов. Ему это показалось кощунством, ибо кельты, обожествляя силы природы, всегда изображали их в виде символических знаков и фигур.

В общекельтском пантеоне почитались бог неба Таранис, богиня — покровительница коней Эпона, триада богинь-кормилиц. Их изображения неоднократно встречаются в более позднее время во всех уголках кельтского мира. К числу главных божеств принадлежал Цернунос — Эзус, то уходящий в подземное царство мёртвых и именуемый тогда Цернунос, то возвращающийся на землю — Эзус. Цернунос — Эзус символизировал времена года: холодную мёртвую зиму и цветущее лето.

Были у кельтов, помимо главных богов, и многочисленные другие божества различного рода, а также духи — хранители священных источников и рощ. Бог племени считался отцом своего народа, кормильцем и защитником; в битвах он был вождём, а в празднествах загробного мира — хозяином. Супруга бога считалась матерью племени, попечительницей плодовитости людей и животных, охранительницей земель.

Позднейшие кельтские литературные памятников и фольклор свидетельствуют об искренней вере кельтов в загробную жизнь, об их убежденности, что в «ином» мире их ждёт новое рождение, об отсутствии у них страха перед загробным миром. Потусторонний мир кельтов нисколько не походил на мрачную и зловещую преисподнюю средиземноморских религий; наоборот, он рисовался им местом, полным самых желанных для кельта радостей — пиров, празднеств, поединков, набегов, охоты, скачек, рассказов об увлекательных приключениях, любви прекрасных женщин, наслаждения красотами природы и т. п.

С религиозными представлениями древних кельтов связан и культ мёртвой головы. Вероятно, отрубленные головы врагов составляли не только самый значительный трофей победителя, но и имели религиозный смысл, поэтому черепа хранились в святилище. Обычай этот был настолько широко распространён, что можно даже, пожалуй, сказать, что отсечённая голова является своего рода символом языческой религии кельтов. В одном из сказаний валлийского эпоса «Мабиногион» говорится, что голова гиганта Брана, отсечённая от тела по его собственной просьбе, продолжала жить и была добрым товарищем и распорядителем на пирах в мире «ином», раздавала богам яства и напитки.

Отголоски этого культа можно найти также в архитектуре кельтов. Так, в Германии (близ Пфальцфельда и Хольцгерлингена) были найдены колонны с изображениями человеческих голов. С культом мёртвой головы связано крупное кельтское святилище Рокепертуза, расположенное на юге Франции, в устье Роны. Здесь был обнаружен невысокий портик из трёх прямоугольных в сечении каменных столбов, с небольшими нишами, в которых были помещены человеческие черепа. На каменном блоке, венчающем портик, стояло изображение большой хищной птицы, как бы собирающейся взлететь.

Там же, в Рокепертузе, найден ныне широко известный так называемый Бикефал — двуликое божество. Две его головы, высеченные в натуральную величину из местного камня, соединены затылками, и между ними возвышается клюв хищной птицы. Чрезвычайно яркий образ, созданный кельтскими религиозными представлениями и художественной фантазией, воплотился в статуе чудовища Тараска, также найденной на юге Франции. Зверь, несколько похожий на льва, сидит на задних лапах и держит в опущенных передних по мёртвой человеческой голове.

На территории современной Франции кельтские племена имели несколько священных мест, куда регулярно съезжались вожди племён для свершения культовых обрядов и для общего совета. Одним из таких важнейших мест был Лугдунум (Лион). А в районе Орлеана, где в местечке Неви-ан-Суллиа археологи нашли целую группу бронзовых фигур, вероятно, располагалось святилище друидов — кельтской жреческой касты, учение и обряды которой участники священнодействий хранили в строгой тайне.

Все свидетельства о кельтах говорят о чётком делении кельтского общества на три основных класса: «благородных» (жрецы, прорицатели, поэты, воины), свободных ремесленников и земледельцев и, наконец, рабов, составлявших большинство населения. Отношения между тремя классами кельтского общества осуществлялись в рамках так называемого кельтского права — очень древней и самой сложной из европейских правовых систем, с которой вынуждены были считаться даже римляне. Кельтское право устанавливало за каждым членом общества, каким бы низким ни было его положение, определённые права; человек лишался защиты закона, только когда он совершал тяжкое преступление, — его отлучали от участия в жертвоприношениях, а племя от него отрекалось, обрекая на жизнь изгоя.

Особенности быта кельтов отвечали их нраву, природным условиям, в которых им довелось жить, их традициям. Жизнь кельтов была заполнена охотой, войной, грабительскими набегами на чужие стада, возделыванием земли и религиозными церемониями. Личное соперничество, постоянное стремление вождей и воинов выделиться среди себе подобных придавали приятный кельтской душе привкус риска и опасности. И единоборство — излюбленный кельтами способ решать исход спора — возникало часто по самым неожиданным поводам. Кельтское общество, по характеру — аристократическое, благодаря покровительству и щедрости знатных фамилий обеспечивало широкую занятость ремесленников самых различных специальностей. Кому-то ведь надо было строить и обновлять жилища знати, возводить укреплённые городки на вершинах холмов, украшать святилища. Кельтские ремесленники создавали великолепные украшения, сосуды и иные предметы домашнего обихода, причём не только для своих племенных вождей и их жён, но и для обмена. Занимая обширную территорию, кельтские племена отличались друг от друга степенью своего культурного уровня и, естественно, формой художественного выражения.

Кельтское искусство по своему значению и самобытности — одно из выдающихся явлений художественного развития в истории человечества. Для латенской культуры особенно характерно развитие прикладного искусства. Оно чрезвычайно своеобразно и не похоже ни на какое другое. Латенское искусство отражает независимость мышления кельтов, их пристрастие к сверхъестественному, к мечтательности, сказочности. Эстетические проявления этого склада можно видеть в тонких и изящных произведениях искусства древних кельтов — в их красиво отделанном оружии, ювелирных украшениях, керамике, скульптуре, стекле, монетах, отличающихся чрезвычайно оригинальным и удивительно «современным» стилем. Абстракция, фантастические трансформации, личины воображаемых существ играли большую роль в искусстве кельтов, и всё это придавало волшебную силу предметам и декору.

Кельты любили красивые вещи и не жалели труда и умения на изготовление даже обычной кухонной посуды, украшая её сложнейшим орнаментом. Они были непревзойденными мастерами чеканки по металлу. Кельтские ювелиры владели различными способами обработки металлов. В их продукции отчетливо видна склонность к сложной орнаментике. Орнаменты, составленные из лепестков, веток, листьев, изображения животных и головы человека — главные мотивы в украшениях оружия, ювелирных изделий, надгробий и культовых памятников.

Украшения были страстью кельтов — и женщин и мужчин. Наиболее типичное кельтское украшение — «торквес», золотая шейная гривна. Это толстый металлический обруч, гладкий или свитый из нескольких полос, оканчивающийся либо шарами, либо простой прямоугольной пряжкой, либо сложным переплетением стилизованных листьев и ветвей.

Не менее популярны были браслеты. Их носили мужчины и женщины всего кельтского мира на протяжении нескольких столетий. Кельтские браслеты обычно украшались крупными выпуклыми полушариями, расположенными в разных комбинациях. Вообще же золотые кельтские украшения, шейные гривны и браслеты отличаются удивительным разнообразием стилей.

О стремлении к богатству орнаментики свидетельствуют кубки, вывезенные из Греции, найденные археологами на территории Германии. Их Владельцы-кельты явно посчитали, что кубки недостаточно богато украшены, и покрыли их поверхность золотой фольгой. Вообще когда к кельтам попадали греко-римские изделия из металла, особенно столь ценимые ими бронзовые энохойи (кувшины для вина), они стремились дополнительно украсить их. Иногда кельтские мастера даже создавали их копии, заметно превосходящие оригинал.

Для кельтского искусства весьма характерно использование коралла — материала, не привлекавшего внимания античных мастеров. Позднее, когда кораллы Средиземноморья ушли на рынки Дальнего Востока, его заменила красная эмаль, которая оставалась характерным элементом орнаментики до конца латенского периода.

В ряде кельтских могильников были обнаружены шлемы из листовой бронзы, некоторые из которых инкрустированы кораллом. Наиболее богатым из них является шлем, найденный близ Амфревиля-сюр-ле-Мон (Франция). Этот бронзовый головной убор украшен впаянным золотым обручем с тиснёными трилистниками из тонких спиральных линий — узором, столь характерным для кельтской орнаментики.

Искусство кельтов полностью проявилось и в чеканке монет. Так как каждое племя имело свой стиль орнаментики, то изучение кельтских монет представляет известную трудность. Первоначально монеты кельтов являлись копиями золотых статеров Филиппа Македонского (382 – 336 гг. до н. э.). На лицевой стороне такой монеты была изображена голова Аполлона в лавровом венке, на оборотной — пароконная колесница, символ Олимпийских игр. Со временем этот мотив претерпевал изменения, приобретая типичные кельтские черты. При этом щедро использовались характерные для кельтов символы и отвлечённая декоративность — спирали, диски, трилистники. Изображения лошадей потеряли реальность, они походили теперь на мифологические существа, иные даже имели человеческие головы; порой вместо лошадей изображались дикие кабаны, птицы, змеи.

Как выглядели и одевались кельты? Одни из них, например, галлы, носили плащи и порты, поскольку обычно ездили верхом; другие, в частности ирландцы, пользовавшиеся колесницами, одевались в туники (длинные рубахи с короткими рукавами) и плащи. Идеал мужской красоты рисовался кельтам в образе высокого, статного воина, светловолосого, голубоглазого, могучего телом и духом. Лошадь у кельтов была не просто животным, служившим для перевозки тяжестей или для верховой езды во время охоты, но и животным, которое они связывали с некоторыми из своих богов. Изображение лошадей на кельтских монетах и на всевозможных изделиях из металла, а также их скульптурные изображения свидетельствуют об особом уважении кельтов к этому животному.

Этот народ оставил свой незримый, но ощущаемый и сегодня отпечаток на многих странах, возникших позднее там, где располагались укреплённые городища кельтских племён. И их далёким потомкам, живущим ныне в западной части Британских островов и в Бретани (Франция), удалось сохранить до наших дней ряд самобытных элементов своей древней культуры.

<p>БИРКА — СТОЛИЦА ШВЕДСКИХ КОНУНГОВ

«После того совершили они весьма долгий и трудный пеший переход, переплывая на лодках встречавшиеся на пути моря, и прибыли наконец в портовый город шведского королевства, называющийся Бирка. Здесь их милостиво принял король Бьёрн, которому доложили о причинах появления священников. Узнав о целях их путешествия и посовещавшись со своими приближенными, король со всеобщего согласия разрешил им остаться в стране и проповедовать Евангелие… Пробыв у шведов полтора года, оба слуги Господни возвратились к великому императору в убеждении, что своей миссией они заложили прочные основы веры, и привезли письменное послание, собственноручно составленное королём по обычаю его страны».

Так раннесредневековая повесть «Жизнь святого Ансгара», написанная около 876 года монахом Римбертом, рассказывает о посещении Св. Ансгаром, «апостолом Северной Европы», Бирки — первой столицы шведских конунгов, находившейся некогда на острове Бьёркё, в 30 км от современного Стокгольма, у выхода из озера Меларен в Балтийское море.

Этот «гордый старинной славой» город в IX – X вв. являлся крупнейшим торговым центром на Балтике. Само его название — Бирка — происходит от старошведского слова «бирк», что означает «торговец». О богатстве жителей города ходили легенды. Рассказывают, что когда в 845 году датское войско предприняло неожиданный набег на Бирку, жители города, застигнутые врасплох, предложили врагу выкуп — 100 фунтов серебра. Но датчане отклонили это предложение, сказав: «Каждый ваш купец в отдельности имеет больше, чем нам предложено!»

В последней четверти X века Бирка прекратила своё существование — странно и необъяснимо. Роль главного торгового, культурного и политического центра Швеции перешла к городу Сигтуна. А остров на озере Меларен опустел, и лишь высокие земляные валы напоминали о существовавшей здесь древней шведской столице.

Память о Бирке не угасала в Швеции никогда, однако с годами её образ приобретал всё более и более легендарные черты. Местные крестьяне во время сельскохозяйственных работ нередко находили на острове Бьёркё различные древние предметы. Эти находки пробудили интерес у кладоискателей, в среде которых ходили легенды о спрятанных на острове кладах.

Тем не менее вплоть до конца XIX столетия продолжались споры о том, является ли городище на острове Бьёркё остатками той самой Бирки, о которой сообщает житие Св. Ансгара, или этот город следует искать совсем в другом месте.

В 1611 году профессор Упсальского университета Йоханнес Мессениус издал книгу «Sveopentapropolis», посвящённую пяти историческим шведским городам, в которой уделил проблеме Бирки большое внимание, попытавшись развеять некоторые мифы, сложившиеся вокруг древней шведской столицы. А в 1680-х гг. картограф Карл Грипенхейм издал карту острова Бьёркё, на которой указал все основные памятники и урочища, связанные с древним городом.

Этой картой весьма заинтересовался Иосиф Хадорп, глава только что созданного шведского департамента древностей. В 1686 году он произвёл первые раскопки на острове Бьёркё и нашёл предметы, относящиеся к эпохе викингов. Вторым археологом, побывавшим на городище Бирки, был шотландец Александр Сетон. Впрочем, произведённые им в 1825 году раскопки следует отнести, скорее, к разряду кладоискательских. Результаты этих исследований — если их можно назвать исследованиями — никогда не были опубликованы, а действия Сетона привели в итоге к тому, что шведские власти стали очень строго относиться к желающим вести раскопки на Бьёркё.

Подлинное открытие Бирки связано с именем шведского учёного Хьялмара Стольпе (1841 – 1905). Он начинал свою научную карьеру не как археолог, а как энтомолог — специалист по насекомым. В 1871 году он попал на остров Бьёркё в поисках янтаря с застывшими в нём останками ископаемых насекомых. Несколько дней, проведённых на Бёркё, стали переломными в его судьбе. Никакого янтаря он не нашёл, но зато обнаружил многочисленные погребения викингов. Они содержали богатейший научный материал. Стольпе немедленно обратился к властям с просьбой разрешить ему начать раскопки. Отныне археология безраздельно завладела им.

Хьялмар Стольпе вёл раскопки Бирки на протяжении двадцати лет. Этот энтомолог оказался прирождённым археологом: методы его работы сегодняшние учёные единодушно признают образцовыми, а для своего времени — революционными. Среди предшественников и современников Стольпе было немало таких, чьи методы раскопок мало отличались от поисков сокровищ: их целью являлись лишь сколько-нибудь ценные вещи, а весь массовый материал попросту выбрасывался. Стольпе же интересовало всё: он стремился постичь обычную, повседневную жизнь обитателей Бирки. Он вёл свои исследования с чрезвычайной педантичностью, для него имел ценность каждый черепок. И современным археологам есть за что благодарить этого неторопливого и аккуратного человека.

Своей главной целью Стольпе избрал огромный курганный могильник на «Чёрных землях». Так называется урочище, расположенное за пределами городских валов Бирки. Здесь находится самый крупный в Швеции раннесредневековый некрополь — около трёх тысяч погребений, частично с курганными насыпями. Название «Чёрные земли» молва связывает с легендой о том, что Бирка была сожжена до основания завоевателями, после чего выжженная земля стала чёрной. То, что это всего лишь миф, утверждал ещё в 1611 году Йоханнес Мессениус, а Стольпе своими раскопками установил, что необыкновенный чёрный цвет здешней почвы связан с чрезвычайной насыщенностью культурного слоя. Всего Стольпе раскопал 1100 захоронений, расположенных на площади около 4 тыс. кв. м. Он также исследовал множество погребений, расположенных близ Борга, — так местные жители называют оплывший земляной вал, некогда окружавший цитадель древней Бирки.

Собранный Стольпе археологический материал был огромен — мечи, амулеты, драгоценности, монеты, керамика. Изучение и систематизация находок в Бирке продолжались учёным вплоть до самой смерти и были продолжены его учениками. Часть находок легла в основу шведского Музея антропологии, одним из основателей которого был Стольпе.

Раскопки Бирки продолжил в конце 1920-х гг. Хольгер Арбман. Его целью была первая христианская церковь, основанная Св. Ансгаром. Это была очень трудная задача — первая церковь, скорее всего, ничем не отличалась от обычного дома, и хотя Арбман имел в своём распоряжении старинные карты, по которым он вроде бы сумел найти участок, где теоретически могла располагаться церковь, его поиски завершились безрезультатно. Зато Арбман совершил другое открытие: он обнаружил остатки обширной постройки, в которой, судя по всему, располагался городской гарнизон. Здесь были найдены оружие, фрагменты доспехов, многочисленные характерные находки, однозначно свидетельствующие, что здесь длительное время проживала большая группа мужчин-воинов. Исследования Арбмана продолжила археолог Грета Арвидссон. Последние большие раскопки в Бирке вёл в 1990 – 1995 гг. Бьёрн Амброзиани. Им была исследована большая территория в районе гавани и «Чёрных земель». Археологи извлекли из земли тысячи предметов, были вскрыты и исследованы остатки многочисленных построек, среди которых особенный интерес вызвала кузница.

Исследования Бирки позволили учёным во многом по-новому взглянуть и на эпоху викингов, и на историю Швеции и всей Северной Европы. Сегодня установлено, что Бирка была самым ранним в Швеции поселением городского типа. Дату его возникновения относят к рубежу VIII – IX вв., хотя люди жили на острове Бьёркё ещё до того, как здесь был основан королевский город. Резиденция конунгов — замок Ховгорден — располагалась на соседнем островке Эдельсё.

Археологические исследования показали, что Бирка возникла не стихийно, а скорее всего, была заложена по распоряжению короля. Во всяком случае, центральная часть города носила строго упорядоченный, распланированный характер. Первые постройки Бирки могут быть датированы началом IX столетия. В X веке город был окружён земляным валом.

По подсчётам учёных, в IX – X вв. в Бирке проживало около 1500 человек постоянного населения. Однако в летние месяцы, когда сюда со всей Балтики приходили корабли с товарами, число жителей могло увеличиваться до 8 тыс. Среди них, помимо жителей центральной Швеции и побережья Балтики, было большое количество иноземцев — выходцев из Фрисландии, Северо-Западной Германии, Дании и других земель Северной Европы.

По значению в хозяйственной и культурной жизни раннесредневековой Северной Европы историки сравнивают Бирку с древнерусским Новгородом. Именно от стен Бирки начинался путь «из варяг в греки», в X – XII вв. связывавший Швецию с Русью, Византией, Ближним Востоком Средней Азией. В могильниках Бирки археологи находят фрагменты шёлковых тканей из Китая, керамические и бронзовые сосуды из Ирана, ювелирные изделия из Византии и Древней Руси, арабские монеты и франкские изделия из стекла. Находки монет исчисляются тысячами — всего здесь найдено более 50 тыс. арабских, более 90 тыс. европейских и около 800 византийских монет. Всё это указывает на широту и многообразие торговых культурных связей Швеции того времени.

Тайна внезапной гибели Бирки до сих пор не раскрыта. Все находки, сделанные здесь, неоспоримо свидетельствуют, что после 960 года город был оставлен. Возможно, что свою роль в судьбе Бирки сыграло обмеление проливов озера Меларен, из-за чего торговые суда лишились доступа в гавань шведской столицы, и тогда было принято решение о переносе город. Другой причиной могло стать общее изменение международных торговых маршрутов: с X века всё возрастающую роль в торговле с Восточной Европой стал играть остров Готланд, конкуренцию с которым Бирка не выдержала. Наконец, в качестве третьей причины некоторые исследователи называют принятие шведскими королями христианства: возможно, именно это обстоятельство заставило их перенести столицу из Бирки, расположенной в гуще языческого населения, в Сигтуну. Как бы то ни было, исследования Бирки продолжаются, и можно надеяться, что тайны древней столицы шведских конунгов рано или поздно будут разгаданы.

<p>МИКУЛЬЧИЦЕ

Страницы ранней истории славян открылись лишь в XX столетии и исключительно благодаря археологии. Как свидетельствуют археологические находки, осевшие в среднем Подунавье и долинах рек Влтавы, Лабы (Эльбы) и Моравы славяне в V – VI веках вступили в процесс быстрого социального, экономического и культурного развития. Определяющим моментом в этом процессе было соприкосновение славян с римскими провинциями Норик и Паннония. Даже после распада Римской империи влияние античной провинциальной культуры в Центральной Европе оставалось всё ещё достаточно сильным. Большую роль играл и торговый путь по Дунаю, который являлся основным каналом проникновения римской культуры на север.

Нападения аваров ускорили процесс формирования государственности у славянских племён Подунавья. Объединившись и опираясь на сеть укреплённых поселений-городищ, они в конце VIII века окончательно разгромили аваров. Эта победа послужила толчком для образования в 30-х годах IX века первого славянского государства — Великой Моравии, охватывавшего территорию современной Моравии (входит в состав Чехии), северной Австрии, западной Словакии и западной Венгрии (Паннонии).

Великая Моравия, где правила княжеская династия Моймировичей, быстро выдвинулась на первый план европейской политической жизни IX века. На территории Великой Моравии скрещивались культурные влияния Франкской империи, Баварии, Италии, Далмации, Византии. Особенно этот процесс усилился в первой половине IX столетия, когда началась христианизация населения Моравии при участии миссионеров из различных стран.

Моравская церковная организация находилась под восточнофранкским управлением. Духовным главой Моравии считался папа римский, а светским — император франков. Первый моравский князь Моймир I (первая половина IХ в.) мирился с положением вассала. Но когда Великоморавское государство значительно усилилось, его правители обнаружили стремление к самостоятельности. Князь Ростислав (846 – 869) с помощью искусной дипломатии и военной силы сумел добиться политической независимости Великой Моравии. Но для того чтобы эта независимость стала полной, Ростислав должен был достичь самостоятельности и в области церковной. Это заставило его обратиться в 863 году за помощью к Константинополю.

Из Византии в Моравию были посланы христианские миссионеры Кирилл (Константин) и Мефодий, известные теологи и учёные из Солуни (ныне Салоники, Греция). С именем Кирилла связано создание глаголической славянской азбуки. С использованием этого алфавита — глаголицы — с греческого языка на славянский были переведены богослужебные книги. При этом за основу славянского книжного языка был взят хорошо знакомый Кириллу староболгарский диалект, называемый сегодня церковно-славянским. Это стало важнейшим событием в истории славян, положившим начало развитию их письменности и культуры. Сегодня общепризнан вклад славянских просветителей Кирилла и Мефодия в сокровищницу общеевропейской культуры — недаром в 1979 году Папа Римский Иоанн Павел II объявил святых Кирилла и Мефодия небесными покровителями Европы.

При князе Святополке (870 – 894) Великая Моравия достигла наивысшего расцвета и могущества. Но уже в начале X века она переживает внутренний кризис. Нападения венгерских кочевых племён окончательно сломили могущество первого славянского государства. В первом десятилетии X века оно перестало существовать.

На протяжении многих лет история Великой Моравии, вклад этой страны в европейскую культуру оставались мало известными. В распоряжении исследователей имелись лишь весьма скудные письменные источники. И лишь в XX столетии открытия чешских и словацких археологов сделали историю, культуру и искусство Великой Моравии объектами глубокого научного изучения.

Раскопками были открыты остатки великоморавских поселений городского типа в Старом Месте близ Угорске-Градиште, в Нитре, на Девине у Братиславы, в Зноймо и многих других местах южной Чехии, западной Словакии и Венгрии. Помимо остатков построек, здесь обнаружено множество оригинальных изделий художественного ремесла и предметов материальной культуры. Но наиболее интересным памятником великоморавской эпохи является городище «На валах» у села Микульчице (южная Чехия).

В центре городища некогда возвышался княжеский замок, занимавший площадь в 6 га. К нему примыкали укреплённые дворы вельмож, за ними — посад со срубными домами, тянувшимися неправильными рядами. Всё поселение занимало площадь около 200 га. Наличие большого числа каменных построек — одиннадцати церквей и обширного прямоугольного здания, которое можно считать княжеским дворцом, говорит о важном значении микульчицкого поселения в древнеморавском государстве. Скорее всего, перед нами — бывшая столица Великой Моравии, тот самый город князя Ростислава, куда в 863 году после долгого странствия прибыли великие славянские просветители, и архиепископом которого был младший из солунских братьев — Мефодий.

Княжеский замок в Микульчице окружал высокий вал, облицованный камнем и состоящий из внутренних рубленых клетей, заполненных утрамбованной землёй. Высота вала достигала десяти метров. Подступы к нему защищались несколькими рядами частокола, рвом и руслом реки Моравы. К княжескому замку примыкали укрепления посада и дворов вельмож, окружённых каменными стенами и частоколом. Для того времени это была неприступная крепость, вызывавшая оторопь у врагов. Не случайно баварские хроники говорят о ней как о «неизреченной крепости Ростислава».

Из одиннадцати микульчицких церквей пять находились на территории замка и ещё шесть — на посаде и при дворах вельмож. Строительная техника великоморавских зодчих свидетельствует о том, что они были опытными мастерами, прошедшими выучку в странах со сложившейся строительной традицией — скорее всего на северо-западе Балкан, в Далмации. Прямые аналогии микульчицких памятников можно встретить в древне-хорватской архитектуре.

В большинстве случаев при строительстве каменных зданий великоморавской столицы использовались плиты необработанного песчаника, который привозили с западных склонов Карпат. Камень скрепляли раствором, стены, как правило, покрывались полированной штукатуркой. Кровельный керамический материал, типа римской черепицы, древнеморавские строители обжигали сами.

Наиболее древней и самой интересной церковью великоморавской столицы является круглый храм-ротонда, стоявший на небольшом возвышении близ княжеского замка. Он был построен в самом начале IX века. От храма уцелел один лишь фундамент, но исследователи сумели реконструировать его первоначальный облик. Когда-то церковь была увенчана куполом и окружена галереей на деревянных столбах, а внутри стены были покрыты полированной штукатуркой и расписаны фресками, фрагменты которых и сейчас поражают свежестью красок. Судя по всему, это был княжеский домовый храм. А вот другой храм, обнаруженный на территории замка, несомненно, являлся кафедральным, т. е. епископским собором и, следовательно, напрямую связан с именем Мефодия — первого христианского епископа Великой Моравии. Этот «храм № 3», как его окрестили археологи, является самой крупной культовой постройкой Великой Моравии. Сложная для своего времени архитектура, многоцветная роспись стен, расположение вблизи княжеского дворца говорят о её важном значении в жизни Великоморавской христианской церкви. Рядом с храмом были найдены остатки постройки с колодцем-цистерной внутри — по всей вероятности, баптистерия (крещальни).

С именем Мефодия исследователи связывают и большой комплекс культовых построек, расположенный у села Сады. Раскопками здесь вскрыты остатки большого храма, построенного в форме греческого креста. Когда-то над ним возвышалась башня или большой купол. Пол храма выложен мрамором, а алтарь покрыт пелопоннесским порфиром.

К церкви примыкала обширная крытая паперть. Судя по найденным костяным и металлическим «писалам», здесь размещалась церковная школа. Все здания комплекса были покрыты декоративной черепицей, сделанной по римскому образцу в местных мастерских.

Комплекс в селе Сады не имеет аналогии в великоморавской архитектуре. Исследователи теряются в догадках по поводу его назначения: он мог быть центром крупного поместья, монастырём или даже загородной резиденцией архиепископа Мефодия. И в этой связи самые смелые догадки вызывает находка погребения, сделанного в часовне, сооружённой в последней четверти IX века в северной части храма в селе Сады. Захоронение в отдельной часовне, былая роскошь её убранства, росписи стен — всё свидетельствует о том, что здесь был похоронен какой-то выдающийся великоморавский деятель.

Если захоронение в Садах лишь косвенно может связываться с именем великого славянского просветителя Мефодия, то другое погребение великоморавской эпохи археологи вполне уверенно связывают с именем первого правителя этой страны князя Моймира, умершего около 846 года. Речь идёт о богатом захоронении, обнаруженном у алтарной части уже упоминавшейся княжеской церкви-ротонды в Микульчицах. В числе сделанных здесь находок — позолоченные шпоры, украшенные орнаментом в виде человеческих масок и стилизованных фигур, позолоченный наконечник с изображением человеческой фигурки с поднятыми вверх руками. В правой руке человек держит нечто вроде штандарта — знака римской императорской власти («labarum»). В широком значении этот штандарт использовался варварскими племенами за пределами Римской империи в качестве символа правителя. В левой руке — рог с елеем, которым высший священнослужитель совершал помазание на царство. Исходя из такой расшифровки изображений, чешский учёный академик И. Поулик толкует сюжет на наконечнике как воспроизведение обряда помазания и коронации. Таким образом, он как бы документирует важное событие — восшествие на престол христианского правителя Великой Моравии. Это позволяет сделать предположение о том, что пояс принадлежал, скорее всего, первому известному моравскому князю Моймиру I.

Изделия из погребения князя Моймира — лишь часть обширного наследства великоморавских мастеров, добившихся больших успехов в создании произведений прикладного искусства, в котором воплотились художественные традиции провинциальной римской, византийской, славянской и аварской культур. Из этого сплава в первой половине IX века возникает весьма своеобразный блатницко-микульчицкий стиль. Мастерские в Микульчице и других городах Великой Моравии ориентировались прежде всего на производство дорогих украшений из золота и серебра, отличавшихся большим разнообразием. Обнаруженные археологами памятники великоморавского искусства свидетельствуют, что многое из того, что было создано мастерами этого первого славянского государства, стало образцом для соседних народов.

<p>ДВЕ БОЛГАРСКИЕ СТОЛИЦЫ

Группа кочевых тюркоязычных племён, известных под общим собирательным наименованием болгары, впервые появляется на страницах исторических хроник в конце V века. В состав этого племенного объединения входила, как считают учёные, и часть народов, в своё время пришедших из Центральной Азии вместе с гуннами, и тюрки, и, возможно, древнемадьярские (венгерские) племена.

Болгарские племена (кутригуры, утигуры, барсилы, сарагуры, уроги (огоры), савиры, баланджары) кочевали на пространстве от нижнего Дуная до Прикаспия и Северного Кавказа. В 630-х гг. часть болгар — оногуры и кутригуры — образовали государственное объединение, именуемое «Великая Болгария». Не просуществовав и тридцати лет, Великая Болгария пала под ударами хазар, и составлявшие её народы рассеялись по разным направлениям. Часть болгар (барсилы, баланджары и часть кутригуров) откочевали на север, образовав здесь впоследствии государство, известное под именем Волжская Болгария (Булгария).

Предводитель оногуров Аспарух повёл свой народ на запад. Так как именно болгары-оногуры явились впоследствии одним из составных элементов будущей болгарской народности, то за ними в научной литературе закрепилось название «протоболгары».

Сначала протоболгары временно остановились в нынешней южной Бессарабии, а затем переправились через Дунай и вступили в Добруджу, на территорию нынешней северо-восточной Болгарии. Чтобы расправиться с пришельцами, византийский император Константин IV Погонат в 680 году предпринял поход против протоболгар, но потерпел полное поражение. После этой крупной победы Аспарух двинулся на юг и дошёл до Стара-Планины. Видимо, он заключил союз с вождями местных славянских племен о совместной борьбе с Византией и уже вместе с ними продолжил военные действия. Протоболгары несколько раз проникали по ту сторону Стара-Планины, всё глубже просачиваясь во Фракию.

В 681 году император Константин Погонат был вынужден заключить с Болгарией мир, обязавшись выплачивать ежегодную дань. Тем самым было положено начало славяно-болгарскому государству, так называемому Первому Болгарскому царству (680 – 1018), столицей которого стал город Плиска.

Одной из главных задач владетелей славяно-болгарского государства на протяжении трёх последующих веков было отражение ударов Византийской империи, пытавшейся уничтожить нового неудобного соседа, а также постепенное включение в пределы этого государства славянских племён, населявших восток и юг Балканского полуострова. Осуществлению этой политики объединения было отдано немало сил, и она увенчалась успехом.

Уже при наследнике Аспаруха хане Тервеле (702 – 718) к Болгарии были присоединены территории, лежащие к югу от Стара-Планины, а местные славяне стали подданными нового государства. Дальнейшее присоединение к Болгарии славянских племён, населявших Фракию, происходило также во время царствования Крума (803 – 814) и Маламира (831 – 836). В этот период в пределы государства вошла вся южнобалканская область до Родопских гор.

В первой четверти IX века при хане Омуртаге (814 – 831) в состав Болгарии были включены населённые славянскими племенами земли нынешней северо-западной Болгарии, а также бассейнов рек Тимок и Морава. В царствование Пресияна (836 – 852) к болгарскому государству были присоединены плотно заселённая славянами Центральная Македония и часть Западной Македонии.

Процесс включения здешних славян в состав болгарского государства продолжался при Борисе I (852 – 889), когда в состав Болгарии вошли такие важные города, как Охрид и Прилеп. Тогда же власть Болгарии распространилась и на часть нынешних албанских земель. Все эти территориальные приобретения закрепил сын Бориса — Симеон (893 – 927).

В этих территориальных рамках, которые оформлялись на протяжении трёх столетий и охватывали главным образом бывшие римские провинции Мезия, Фракия и Македония, сложилась и окончательно утвердилась болгарская народность. Процесс её формирования был сложным и длительным. С одной стороны, он сводился к постепенному преодолению племенной раздробленности славян и их объединению, а с другой — к постепенной ликвидации различий между славянами и протоболгарами, слиянию двух этнических групп в единое целое, возникновению общего сознания единой народности. Иными словами, параллельно протекали два взаимосвязанных процесса — объединения и ассимиляции.

Вначале славяне и протоболгары были совершенно разными этническими группами, каждая со своим языком, культурой, религией. Официальным языком в VII – VIII вв. служил греческий язык. Он был широко распространён в северо-восточной Болгарии и на Черноморском побережье ещё со времён эллинской колонизации Фракии, а кроме того, являлся языком соседней Византии, с которой болгарские владетели поддерживали тесные политические и хозяйственные связи. Однако с течением времени первоначальная отчужденность между славянами и протоболгарами стала исчезать, а контакты непрерывно углублялись. Основным фактором этого процесса являлось наличие общего государства, проводившего единую внутреннюю и внешнюю политику, направленную на отражение ударов опасных внешних врагов и расширение территории.

Общая внешняя политика, выражавшаяся в частых военных походах, совместных мероприятиях по укреплению границ, строительстве дорог, всё больше сближала две этнические группы и создавала условия для преодоления бытовых, религиозных и языковых различий, для ускорения процесса ассимиляции. Весьма благоприятной предпосылкой сближения славян и протоболгар служило то обстоятельство, что в первые же годы существования славяно-болгарского государства в нём возникли и получили развитие смешанные поселения. Такой была и самая первая столица Болгарии Плиска, где жили бок о бок и славяне и протоболгары, о чём свидетельствуют результаты археологических раскопок. Выходцы из далёкого Приазовья вскоре растворились среди славянского населения, восприняли его язык и нравы, и лишь название страны — Болгария — удержало в памяти потомков воспоминание о древних победителях Византии. В 864 году болгарский царь Борис I принял крещение и Болгария вошла в круг христианских государств.

Рубеж IX – X вв. стал «золотым веком» древнеболгарской культуры. Царь Симеон, которого византийцы называли императором, перенёс столицу из Плиски в Преслав. В этот период в Болгарии были созданы значительные памятники философской, исторической и художественной литературы, из стен болгарских монастырей — центров средневекового просвещения — и Преславской книжной школы вышло множество известных учёных, просветителей и писателей — Климент Охридский, Иоанн Экзарх, Пресвитер Козма и другие. Болгария стала достойным соперником Византии, захватив первенство не только в военном соперничестве, но и в сфере культуры. После смерти царя Симеона (927 г.) Первое Болгарское царство начало клониться к закату. Противостояние Византии закончилось в 1014 году кровавой битвой у Беласицы, в которой болгарские войска потерпели сокрушительное поражение. А четыре года спустя Первое Болгарское царство были ликвидировано и Болгария вошла в состав Византийской империи.

Сегодня на местах, где некогда стояли Плиска и Преслав, древние столицы Первого Болгарского царства, растёт трава и гуляет ветер. Лишь кое-где видны раскопанные остатки древних зданий, поверженные или одиноко стоящие колонны, большие каменные блоки и прочие следы прошлого.

Руины Плиски находятся на окраине одноимённого села, расположенного в 25 км к северо-востоку от города Шумен. Местность, где расположена Плиска, совершенно ровная, что не характерно для Болгарии, но что, видимо, пришлось по вкусу протоболгарам, пришедшим из степных причерноморских равнин, где они раньше обитали. Основанная в 681 году, Плиска вплоть до своей гибели являлась крупнейшим политическим и экономическим центром Первого Болгарского царства. Увы, от этой древней столицы мало что сохранилось до наших дней. В 811 году византийские войска полностью разрушили город.

Археологические исследования Плиски были начаты на рубеже XIX – XX вв. Эти раскопки финансировались Русским археологическим институтом в Константинополе и велись под руководством академика Ф. И. Успенского и чешского учёного К. Шкорпила.

Уже первые результаты раскопок подтвердили гипотезу К. Шкорпила о том, что городище близ Шумена представляет собой место, где находилась древняя болгарская столица. Археологические раскопки болгарские учёные продолжают вести здесь и по сей день. Сегодня остатки древней Плиски довольно полно вскрыты и хорошо изучены.

Город был окружён земляным валом и глубоким рвом. Восстановленный недавно фрагмент оборонительных стен из крупных каменных блоков и кирпичные городские ворота дают представление о существовавшей здесь мощной крепости. Под защитой этих оборонительных сооружений находились Большой дворец с тронным залом, Малый дворец — резиденция царя, языческие капища, а затем христианские церкви, хозяйственные постройки, цистерны для воды и т. п. Все здания были сложены из больших каменных плит. Сооружения древней Плиски по сей день поражают размахом, искусной системой водоснабжения и отопления.

Дворец в Плиске, построенный ханом Омуртагом, был двухэтажным и занимал площадь более 1500 кв. м. Его украшали колонны и мраморные плиты. Во внешней части города размещались многочисленные ратники, жилые постройки, мастерские, бани, водопровод, имелись даже пастбища для коней. Внутри шёл ещё один оборонительный пояс: 10-метровая зубчатая каменная стена в два с половиной метра толщиной, причём во избежание подкопа она углублялась в землю ещё на метр. По углам возвышались многоэтажные башни. Эта стена ограждала внутренний город площадью 0,5 кв. км. Внутренний город Плиски был застроен внушительными зданиями, здесь находилась ханская цитадель, также укреплённая мощной стеной. Из ханских покоев за пределы цитадели вёл потайной подземный ход.

Невозможно не поражаться мастерству строителей: использовавшиеся ими огромные каменные блоки даже при нынешней технике нелегко было бы сюда транспортировать и укладывать.

После крещения Болгарии в 865 году в Плиске было построено много церквей. Уже вскоре после этого события царь Борис основал в Плиске первый монастырь. В те же годы была построена самая известная из церквей Плиски — так называемая Большая базилика. Её длина составляла 99 м, ширина — 30 м, общая площадь застройки — 2920 кв. м. Это было самое большое здание древней Болгарии и одно из самых крупных зданий Европы того времени.

Отдельные восстановленные фрагменты сегодня позволяют судить о первоначальном облике храма. По своей архитектуре Большая базилика в Плиске близка к византийским сооружениям аналогичного типа. Перед входом в храм был устроен открытый двор (атриум), окружённый стенами и колоннами. Два ряда колонн разделяли храм внутри на три нефа. Интересно, что эти колонны собраны, что называется, «с бору по сосенке» — они очень разные. Это говорит о том, что они взяты из более ранних античных построек. От Большой базилики сохранились также фундаменты, остатки стен и другие фрагменты, по которым сделано несколько проектов реконструкции этого уникального здания.

Судя по найденным в земле каменным деталям, базилика была богато украшена каменной резьбой и мозаиками. Это было самое величественное произведение болгарской архитектуры IX века.

У Восточных ворот Плиски некогда находился Большой дворец, на фундаменте которого впоследствии был возведён тронный зал. В нескольких метрах от него высится Малый (жилой) дворец, обнесённый в древности ещё одной стеной из камня и кирпича. Особый интерес представляет Тронная палата (814 – 831), по-видимому, предназначавшаяся для торжественных церемоний.

При раскопках Плиски в слоях IХ века обнаружены следы сильнейшего пожара. По всей вероятности, это одно из свидетельств погрома, учинённого византийским императором Никифором I Геником 21 июля 811 года. Именно этот исторический эпизод, по мнению некоторых учёных-византологов, лёг в основу драмы Уильяма Шекспира «Буря».

Войска императора Никифора, вторгшиеся в пределы болгарского государства, отличались необузданной жестокостью. Ворвавшись в Плиску, они не просто её разграбили, но и разрушили до основания. Тогдашний болгарский владетель Крум, вынужденный поначалу отступить из Плиски с основной частью войск, собрал под свои знамена всех, кто способен носить оружие, вплоть до женщин. При переходе через перевалы Балканского хребта византийцы попали в окружение. «Да будь мы и птицами — не вырваться от неминуемой гибели», — в отчаянии воскликнул император.

В решающем сражении Никифор Геник был убит. «А Крум, не ведая, что творит, отсёк голову Никифора и насадил на кол — приходившим к нему племенам напоказ и нам на позор. А потом оковал череп серебром и в своей гордыне угощал из него славянских вождей», — горестно писал византийский хронист.

Остатки второй древнеболгарской столицы, Великого Преслава (X – XI вв.) располагаются в 18 км к юго-западу от Шумена. «Когда бедный селянин приходит издалека, предстаёт пред царским дворцом и глядит на него, он озадачен. Когда же приблизится к вратам, вступает во двор и видит по обе стороны постройки, расцвеченные камнем и украшенные деревянной резьбой, он поражён. Вступивши во дворец (то есть во внутреннюю часть города) и лицезрея высокие чертоги и церкви, богато разукрашенные каменьями, деревом, краской, а внутри — мрамором, медью, серебром, золотом, он не знает, с чем это сравнить, ибо в своей земле не видывал подобное, но лишь соломенные хижины. Тут можно повредиться разумом от изумления», — писал о Преславе средневековый болгарский учёный и просветитель Иоанн Экзарх в своём знаменитом трактате «Шестоднев». Восторженные описания Великого Преслава встречаются у арабских, византийских, европейских летописцев и путешественников.

Первые камни в основании Преслава были заложены в 821 году. Болгарские строители воздвигли первый в Европе город, защищённый толстыми каменными стенами в виде двух концентрических кругов. Внешняя стена имела ширину 3,25 м и была построена из белого камня (известняка). Внутренняя стена цитадели шириной 2,8 – 3 м защищала дворец и административные постройки.

Столица Первого Болгарского царства была перенесена из Плиски в Преслав при царе Симеоне. Точная дата этого события неизвестна, но в 893 году город уже именуется столицей. Увы, процветание Преслава оказалось недолгим. В 972 году он был захвачен и полностью разрушен войсками византийского императора Иоанна Цимисхия.

Характер архитектуры новой столицы во многом напоминал прежнюю, но она отличалась ещё большим богатством, пышностью и нарядностью. О богатстве архитектуры Преслава свидетельствуют дошедшие до нас его древние описания.

На месте второй столицы Первого Болгарского царства и сегодня продолжаются археологические раскопки. Остатки средневекового Преслава в значительной мере освобождены от грунта, и перед взорами многочисленных экскурсантов предстают частично восстановленные фрагменты каменных стен, ворот, некогда великолепных дворцов. В одном месте можно увидеть даже развалины древнего крытого водопровода.

Интереснейшая достопримечательность Преслава — Круглая или Золотая церковь (X в). Она находится на правой стороне улицы смолокуров, на крутом склоне, и хорошо видна снизу, из центра города.

Золотая церковь в Преславе занимает особое место не только в истории древней архитектуры Болгарии, но и в истории восточнохристианской архитектуры в целом. План этой церкви необычен: он состоит из круглой ротонды с внутренними столбами (схожие памятники известны в Закавказье). К нему примыкает притвор с двумя круглыми помещениями по бокам (по-видимому башнями), а ко всему этому с фасада — обширный четырёхугольный двор — атриум.

Ещё в старинной летописи эта церковь именовалась Золотой, так как купол снаружи был позолочен, а внутри его украшала глазурованная керамика на золотом фоне. По мнению специалистов, это была самая выдающаяся с архитектурной точки зрения постройка Великого Преслава.

Как и все постройки Преслава, Золотая церковь дошла до нас в руинах. Интерьер этой оригинальной церкви некогда был исключительно богато украшен каменной резьбой, рельефами, мозаиками и керамическими панно. В убранстве церкви широко применялись драгоценные металлы и цветные камни. Золотом сверкал купол церкви, золотом переливались драгоценные мозаики, украшавшие стены.

Сегодня на месте бывшей церкви, на фоне яркого синего неба и зелёных пологих гор белеют только несколько извлечённых из земли мраморных колонн, некогда украшавших это удивительное сооружение (когда-то этих колонн было двенадцать). Фрагменты этого, а также других монументальных зданий Преслава, остатки их роскошного декоративного убранства сегодня бережно собраны и хранятся в Археологическом музее, расположенном тут же, на территории древней болгарской столицы. Здесь же представлены украшения, монеты и сосуды той эпохи. Очень интересна копия-макет Золотой церкви, дающая представление об этом замечательном сооружении.

В музее Преслава можно познакомиться и с образцами раннеболгарского искусства, в котором присутствуют традиции развитой античной скульптуры. Много образцов такого рода найдено при раскопках в Преславе. Средневековые письменные источники свидетельствуют о том, что работы преславских мастеров пользовались известностью далеко за пределами Болгарии.

Великолепные произведения преславских ювелиров были обнаружены в так называемом Преславском кладе, найденном в 3 км от бывшей болгарской столицы. Клад представляет собой набор драгоценных золотых женских украшений с разноцветными эмалями, изумрудами, рубинами, жемчугом, аметистами и горным хрусталём. По всей видимости, это фамильное сокровище было укрыто знатной болгаркой во время нашествия византийцев в 971 году. Об этом свидетельствуют найденные в кладе 15 серебряных византийских монет, датируемых 945 – 969 гг.

В 7 км к югу от Преслава находится живописная местность Патлейна, куда в своё время вела лишь козья тропа. Предание гласило, что здесь некогда «была закопана богатая церковь». В 1909 году археолог-любитель Йордан Господинов с группой учеников произвёл здесь археологические раскопки, в результате которых был открыт фигурирующий ныне в болгарских школьных учебниках монастырь Св. Пантелеймона. Лежавший чуть в стороне от древней болгарской столицы, он в своё время являлся одним из важнейших культурных центров Первого Болгарского царства. В его руинах были обнаружены ценнейшие образцы глазурованной керамики, в том числе знаменитая керамическая икона Св. Федора Стратилата из Патлейны (IX – X вв.). Её отличает суровая и строгая духовная сила образа. Ныне эта икона хранится в Археологическом музее Преслава.

<p>ДЕСЯТЬ ВЕКОВ НОВГОРОДА

Новгород — явление уникальное. Этот город на протяжении многих веков являлся крупнейшим торговым центром Восточной Европы, осуществлявшим связи с городами Скандинавии и Германии, Причерноморьем и с мусульманскими центрами Востока. Здесь возникла особая система политического устройства, республиканская по своей сущности. Новгород счастливо избежал монгольского нашествия, и процессы его развития не были деформированы катастрофическим разрушением, обратившим в пепелища крупнейшие города Руси.

Первые археологические исследования в Новгороде связаны с именем епископа Евгения Болховитинова, известного любителя древностей. Прибыв в Новгород в 1804 году, он сперва занимался изучением городских архивов, а потом принялся и за археологию. «Я рассматривал здешние окрестности, испытывая пошву (почву. — Авт. ) земли, — писал Болховитинов. — И знаю, что где сколько-нибудь десятков лет люди жили дворами, тут обыкновенно бывает наносная черноземная пошва. В самом городе она очевидно приметна, и на Торговой стороне по набережным местам инде аршин 8 или 9 копать до материка».

Масштабные археологические раскопки начались в Новгороде на рубеже 1920 – 1930-х гг. В 1929 году В. А. Арциховский провёл разведывательные раскопки на Городище — урочище в двух километрах выше Новгорода по Волхову, где некогда жили новгородские князья. Тремя годами позже Арциховский вместе с М. И. Каргером приступили к исследованиям Славенского холма. В том же году в другом районе Новгорода, на территории древнего Наревского конца, сотрудники Новгородского музея С. М. Смирнов и Б. К. Мантейфель обнаружили восемнадцать лежавших один поверх другого деревянных настилов древних мостовых. В 1938, 1939 и 1940 годах А. А. Строков вёл раскопки в южной части Новгородского кремля. Ему удалось обнаружить остатки улицы и на ней один над другим — пятнадцать слоёв былых мостовых. Большая часть найденных здесь вещей относилась к XVI – XVIII вв.

В 1951 году, после перерыва, вызванного войной, раскопки в Новгороде были возобновлены. Послевоенные исследования Новгорода связаны с именами В. А. Арциховского, М. И. Каргера, В. Л. Янина, В. В. Седова и др. известных учёных-археологов. Несмотря на более чем полувековые исследования, пока изучено всего лишь чуть более 1 % территории древнего города.

Надо сказать, что с археологической точки зрения Новгород уникален. Благодаря особенностям почвы здесь как нигде хорошо сохраняются предметы, изготовленные из органических материалов, — деревянные, костяные, кожаные, а также ткани, зерно. Металлические же предметы покрываются тонким слоем коррозии, предохраняющим их от дальнейшего разрушения.

Главным поделочным материалом на Руси на протяжении всего Средневековья было дерево. Из него строили дома и мостовые, изготовляли бытовую утварь, транспортные средства, музыкальные инструменты. Необычная сохранность дерева в новгородской почве оказывается полезной для дендрохронологического анализа. По остаткам нижних ярусов бревенчатых домов и уличных мостовых исследователи могут вычислить даты их рубки с точностью до одного года. Таким образом, любой новгородский дом, любая мостовая датируются с максимальной точностью.

Деревянные мостовые появились в Новгороде ещё в первой половине X века. В X – XI вв. их ширина составляла 2 – 2,5 м, а впоследствии — 3 – 4 и даже 6 м. Из-за нарастания культурного слоя каждые 10 – 20 лет жители города вынуждены были сооружать на ещё прочном настиле новый ярус. Так на древних улицах Новгорода «выросли» до 28 – 30 сменяющих друг друга настилов, нижние ярусы которых относятся к X, а верхние — к XV веку. Следовательно, всю толщу культурного слоя можно расчленить на десятки уровней, каждый из которых идеально датирован на основе дендрохронологии.

Новгороду повезло и в другом отношении. На протяжении многих столетий из-за повышенной влажности почвы жители города не делали под домами фундаментов, избегали рыть погреба и хозяйственные ямы. В больших масштабах каменное строительство здесь началось только во второй половине XVIII века согласно «регулярному» плану. В результате наиболее важные для археологов комплексы древних жилых строений оказались внутри современных кварталов, оставшись практически непотревоженными. Все эти особенности превратили археологический Новгород в уникальный источник по истории Средневековья.

Разумеется, в ходе раскопок археологи попытались прежде всего ответить на вопрос: почему один из древнейших городов Руси носит название «нового города»? Следует ли из этого, что Новгороду предшествовал некий «старый город», и если да, то где он мог находиться? На этот счёт высказывались самые разные гипотезы, подкреплённые лишь логическими умозаключениями и догадками. А как было на самом деле?

Во-первых, археология доказала, что версии, выдвигавшие в качестве претендентов на «старый город» Старую Руссу, Старую Ладогу и т. п., оказались беспочвенными. Старая Русса — по возрасту даже моложе Новгорода, а ладожские древности не имеют практически никакой связи с новгородскими. Что же касается «долетописного» Новгорода, то никаких слоёв ранее X века в городе не найдено. В. А. Арциховский писал по этому поводу: «Теперь странно вспомнить, что ещё так недавно основной задачей новгородских раскопок авторитетные историки и археологи считали изучение долетописных слоёв. Изучение древнейших слоёв Новгорода, конечно, важно в связи с проблемой пути возникновения этого города. Но слоёв VIII и DC веков в Новгороде нет, вопреки ожиданиям ряда учёных и в полном соответствии с названием города. Слои X века мощны и дали много ценных находок. Однако более поздние слои ещё интереснее начиная с XII века. Историки и археологи, предлагавшие в своё время искать долетописный Новгород, говорили, что Новгород вечевой эпохи и так известен науке. Известен он недостаточно, источники слишком отрывочны. Теперь мы можем изучать такие стороны его культуры, которые были совершенно недоступны для науки».

Между тем в письменных источниках сам термин «Новгород» даже в XII веке, как оказалось, применялся не столько ко всему городу, сколько к его кремлю. Судя по всему, именно эта крепость поначалу называлась Новым городом. Сам же город образовался не из одного древнейшего центра, а из трёх изолированных друг от друга посёлков, причём населённых разноязыкими народами, называемыми в русских хрониках «славяне, кривичи и чудь». В позднейшие времена названия этих посёлков сохранились в названиях новгородских административных районов — «концов».

Славенский конец носил и другие названия — Холм, или Славенский холм. Между тем скандинавы называли Новгород Холмгардом — «Холм-город». Вероятно, это было самоназвание посёлка, населённого славянами, который до возникновения Нового города находился на Торговой стороне.

Неревский конец сохранил в своём названии имя финноугорского («чудского») племени неревы или наровы. Главной же улицей Людина конца была Прусская. Её название, судя по всему, связано с сохранившимися в летописных записях легендами о происхождении Новгорода, в которых рассказывается о приходе части новгородцев с территории Пруссии. Археологически это движение кривичей — балтского народа, родственного пруссам и литовцам, — на северо-запад хорошо прослеживается по памятникам так называемой культуры длинных курганов.

Таким образом, Новгородский кремль — Новый город — возник, по-видимому, как крепость и межплемённой центр трёх разных народов, заключивших между собой политический союз. К моменту призвания варяжского князя Рюрика в Новгород эта конфедерация племён Северо-Запада уже существовала и располагала общим центром — кремлём. Здесь находились вечевые органы власти и, вероятно, общеплемённой культовый центр. Подобная конфедеративная система в дальнейшем сказалась на всей жизни средневекового Новгорода: город делился на административные районы — «концы», отличавшиеся политической замкнутостью и постоянно соперничавшие между собой, а государственная власть была основана на паритетном представительстве от этих «концов». При этом в Новгороде правили вовсе не купцы, как это было принято считать ещё полвека назад, а бояре-землевладельцы. Древняя докняжеская государственность — вече, посадник, тысяцкий — сохранялась в Новгороде на всём протяжении его средневековой истории, а роль приглашённого князя сводилась, по существу, к роли третейского судьи. Вопреки другому распространённому заблуждению, князь в Новгороде далеко не всегда являлся военным предводителем — новгородцы довольно часто приглашали к себе князей-младенцев, не способных даже сесть на коня, не то что командовать войсками.

Эти и многие другие подробности жизни древнего Новгорода стали известны учёным благодаря археологическим раскопкам. Именно раскопки открыли новый, совершенно неизвестный дотоле исторический источник. Речь идёт о знаменитых берестяных грамотах.

Известный археолог, многолетний руководитель раскопок в Новгороде В. Л. Янин писал, что благодаря берестяным грамотам впервые слились воедино два мира, которые до тех пор лишь соприкасались друг с другом: мир летописных событий русской средневековой истории и мир вещественных, археологических источников. Грамоты позволили по-новому взглянуть на многие стороны средневековой истории и культуры Новгорода, осветив самые потаённые их уголки, заглянуть в которые ещё недавно казалось абсолютно нереальным.

Первая грамота была найдена 26 июля 1951 года. Но то, что в этот день было сделано одно из величайших археологических открытий, учёные поняли лишь позднее, когда в их руки стали попадать всё новые и новые берестяные грамоты, проливающие свет на многие тёмные места в истории Новгорода и содержащие множество бесценных сведений о письменности, языке, быте, хозяйстве, личных взаимоотношениях новгородцев. Сегодня таких документов известно более шести сотен — если исходить из раскопанной площади, одна грамота приходится на 20 – 30 кв. м. культурного слоя. А это значит, что новгородская земля таит в себе ещё тысячи подобных документов.

Вслед за Новгородом берестяные грамоты были найдены в Старой Руссе, Смоленске, Пскове, Витебске, Мстиславле, Твери. Нет никаких сомнений в том, что традиция писания на бересте в эпоху раннего Средневековья была широко распространена по всей Северной Европе — везде, где растёт береза. В числе берестяных грамот, найденных в Новгороде, есть грамота, написанная немцем на латинском языке, и письмо, написанное на карельском языке. Орудия для письма на бересте часто находят при археологических раскопках в Польше, существуют сведения о применении бересты как писчего материала в средневековой Скандинавии, известна немецкая берестяная грамота из Таллина.

Берестяные грамоты встречены во всех стратиграфических слоях Новгорода начиная с XI века до 2-й половины XV века. Древнейшая берестяная грамота датируется первой половиной XI века, однако орудия письма на бересте встречены в слоях 953 – 989 гг. Характерно, что древнейшая найденная в Новгороде запись на бересте оказалась кириллической азбукой. Это стало серьёзнейшим аргументом в пользу того, что славянские просветители Кирилл и Мефодий на самом деле создали искусственное глаголическое письмо, а кириллица сложилась уже позднее на базе греческого алфавита.

В прежние времена существовало устойчивое мнение, что в Древней Руси грамотными были лишь князья и попы, да и то не все. Однако открытие писем на бересте показало, что грамотность в средневековом Новгороде распространялась на все слои населения — вплоть до холопов, причём писать и читать умели как мужчины, так и женщины.

Большую часть берестяных документов составляют письма — преимущественно от крестьян или сельских управляющих их господам. Этот тип документов отражает особенность Новгородской земли XI – XV вв.: землевладельцы, особенно крупные, как правило, постоянно жили в самом Новгороде — этого требовало их участие в политической жизни, в то время как их владения нередко располагались на большом удалении от города.

Поскольку большинство берестяных грамот были найдены, как правило, там, где жили их адресаты, у археологов появилась возможность определять принадлежность исследуемых усадеб конкретным лицам. Среди них есть и немало таких, кто прежде был известен из древних актов и хроник. Между тем изучение городских усадеб средневекового Новгорода, начавшееся в 1951 году, сегодня стало одним из важнейших достижений археологии.

В пределах Неревского конца учёные раскопали несколько крупных боярских усадеб, располагавшихся вдоль Великой улицы. Это была главная магистраль Неревского конца, от которой брала начало торговая дорога, ведущая к Балтике. Усадьбы Великой улицы велики по размерам — площадь каждой из них достигает 1200 – 1500 кв. м. — и отличаются высокой стабильностью: их территории практически не менялись с X по XV век. Очевидно, что жили люди здесь не просто богатые, но и обладавшие экономической устойчивостью: им не приходилось дробить владение, продавать его части и т. п. В состав каждого такого комплекса входил большой двух– или трёхэтажный господский дом, дома для челяди, хозяйственные постройки и почти всегда — какая-нибудь ремесленная мастерская. Благодаря находкам берестяных грамот учёным удалось определить конкретную принадлежность усадеб на раскопанном участке. Одна из них принадлежала знаменитой боярской семье Варфоломеевичей, из которой вышли крупнейшие политические деятели Новгорода XIII – XV вв.: посадник Варфоломей Юрьевич, его сын посадник Лука, его знаменитый внук посадник Онцифор Лукич, крупный дипломат, военачальник и градостроитель посадник Юрий Онцифорович, а затем его сын Михаил и внуки Андреян и Никита. К усадьбе примыкали несколько несохранившихся средневековых церквей, так или иначе связанных с семьей Варфоломеевичей: одна из них служила фамильной усыпальницей, в другую они делали щедрые вклады, в строительстве двух других принимали непосредственное участие. В состав этого боярского «гнезда» входили и располагавшиеся поблизости усадьбы посадника Александра Самсоновича (XV в.) и знаменитой Марфы Борецкой («Марфы-посадницы»), также являвшихся членами обширного клана Варфоломеевичей.

На Славенском конце, на древней Нутной улице, археологи раскопали усадьбу другого крупного боярского рода — Офонасовых. Здесь были обнаружены хорошо сохранившиеся остатки каменного терема с мощными стенами и плиточным полом. Постройки гражданской каменной архитектуры для Новгорода чрезвычайно редки. За всё время раскопок они встретились археологам всего лишь три раза. Открытие терема Офонасовых позволило историкам архитектуры, по существу, впервые познакомиться со строительными приёмами средневековой гражданской архитектуры.

Археологические раскопки позволили пролить свет и на особенности политического устройства Новгорода. Известно, что высшим органом городского самоуправления являлось вече. Но что это такое? В старой исторической литературе часто утверждалось, что в вечевом собрании участвовало всё свободное взрослое население города — от бояр и купцов до простых ремесленников и мелких торговцев. Так ли это? Каких размеров тогда должна была быть вечевая площадь? И где она находилась?

Согласно многочисленным свидетельствам древних актов и летописей, общегородская вечевая площадь в XIII – XV вв. располагалась на Ярославовом дворище, возле церкви Николы. Первые раскопки здесь были проведены в 1937 году. В последующие годы, несмотря на упорные поиски, археологам не удалось обнаружить здесь никаких следов не то что площади, но и вообще пустых пространств — только остатки жилых и хозяйственных построек. Неисследованным остался лишь участок площадью примерно 1200 – 1500 кв. м, в настоящее время застроенный. Вероятно, на его месте и располагалась вечевая площадь. Но сколько человек могло разместиться на ней?

Из письменных источников известно, что на вечевой площади стояла «степень» — трибуна для посадников и других руководителей республики. Площадь также была оборудована скамьями — участники веча сидели, а не стояли. Следовательно, состав веча был сравнительно невелик — не более 400 – 500 человек. Ни о каком «всенародном» собрании здесь и речи быть не могло. В одном из немецких источников XIV века сообщается, что Новгород управляется «300 золотыми поясами». Очевидно, каждый район-конец (в древнейшем Новгороде, как мы помним, их было три) посылал на вече сотню своих представителей, причём «лучших людей» — то есть знать. С расширением числа концов сначала до четырёх, а затем до пяти пропорционально увеличивалось и число участников веча. Об этом свидетельствует и тот факт, что во всём древнем Новгороде, согласно археологическим данным, существовало около 400 – 500 боярских дворов — практически столько же, сколько было участников веча. Таким образом, Новгород являлся аристократической республикой.

Боярские «гнёзда» существовали во всех районах-концах древнего Новгорода. Пространство между ними заполняли дома простых горожан — торговцев и ремесленников. Строили свои дома новгородцы прочно, крепко, нередко украшая их резьбой. Дома обычно были двухэтажные: жилой верх и холодный низ, где хранились хозяйственные запасы, имущество, различная утварь. Судя по остаткам печей, нижние этажи тоже иногда отапливались.

При раскопках Новгорода археологи обнаружили около 150 ремесленных мастерских XI – XV вв. Ни в одном другом средневековом городе не было найдено ничего подобного! В их числе — мастерские кожевников, ювелиров, литейщиков, токарей, косторезов, бондарей, сапожников, пивоваров, ткачей, красильщиков, хлебников, пряничников и т. д. Было обнаружено огромное количество инструментов и самой разнообразной ремесленной продукции — железные, деревянные и стеклянные изделия, ткани, перстни, накладки, поясные наборы, гребни, бритвы, весы, шахматные фигурки, кожаные мячи для игры в лапту и даже кожаная маска с прорезями для глаз. В Новгороде собрана самая большая коллекция средневековых музыкальных инструментов, в которую входят гусли и гудки, свирели и варганы. Всего же за первые 50 лет археологических исследований в Новгороде было собрано более 125 тыс. индивидуальных находок (в это число не входят обломки керамических сосудов, исчисляющиеся сотнями тысяч). Как теперь выясняется, Новгород, подобно многим другим крупным средневековым городам, являлся прежде всего городом ремесленников, крупнейшим центром ремесленного производства на северо-востоке Европы.

Новгород имел и выдающееся значение в системе международных торговых связей Запада и Востока. Главным предметом новгородского импорта являлось сырьё для местных ремесленных производств — золото, серебро, медь, свинец, олово. В свою очередь, Новгород экспортировал пушнину, моржовую кость, мёд, воск, кожи, рыбу. При этом главным направлением его торговли было западное. Начало торговых связей Новгорода с западноевропейскими странами относится к X – XI вв. Начиная с рубежа XI – XII вв. Новгород был уже теснейшим образом связан с Западной Европой. Как и в западноевропейских странах, в Новгороде существовали особые корпорации купцов, называвшиеся сотнями. Крупнейшей из них была Иваньская сотня, которой принадлежала стоявшая на торгу церковь Ивана на Опоках. В это же время в городе появилась первая торговая фактория западноевропейских торговцев — Готский двор. Постоянными гостями Новгорода были немецкие купцы из северогерманских городов, в первую очередь из Любека, которые основали в Новгороде Немецкий двор. После образования Ганзейского союза во главе с Любеком, членом которого стал и Новгород, Готский и Немецкий дворы были объединены под общим управлением.

Одной из интереснейших находок в Новгороде стала исследованная в 1977 – 1982 гг. мастерская священника-иконописца Олисея Гречина, имя которого встречается и на страницах летописей. В самой постройке и вблизи неё были найдены остатки красок и минералов, из которых изготовлялись краски, специальные керамические чашечки, служившие для разведения красок. Здесь же были найдены дощечки-заготовки для небольших иконок, обломки чеканных окладов для икон, обрывки золотой, серебряной и бронзовой фольги, а также глиняные горшки со спёкшимся янтарем. Из старых рецептов известно, что янтарь был составной частью специального лака для покрытия икон. О том, что хозяином мастерской был именно Олисей Гречин, свидетельствуют находки адресованных ему берестяных грамот: «Поклон от попа к Гречину. Напиши мне двух шестокрылых ангелов на две иконки на верх деисуса. И целую тебя. А бог вознаградит. Или договорись обо всем». Вероятно, Гречин был не только священником и художником-иконописцем, но и руководителем мастерской, в которой работала целая группа художников и подмастерьев.

Открытие усадьбы Олисея Гречина — бесценный вклад археологов в историю древнерусского искусства, которое, по существу, было безымянным. Кроме Феофана Грека, Андрея Рублева, Прохора с Городца и ещё двух-трёх имен, мы не знаем никого из средневековых живописцев, поэтому каждое новое имя — настоящая сенсация. По предположению В. Л. Янина, Олисей Гречин мог быть одним из мастеров, расписывавших в конце XII века знаменитую церковь Спаса на Нередице.

Раскопки Новгорода продолжаются до сих пор, и, по самым скромным оценкам, археологам хватит здесь работы ещё лет на двести. Каждый раскопочный сезон приносит новые открытия, так что можно с уверенностью предположить, что Новгород преподнесёт науке ещё немало сюрпризов.

<p>ГНЕЗДОВО, СКАНДИНАВСКИЙ ГОРОД НА ДНЕПРЕ

В 12 км к западу от Смоленска, на правом берегу Днепра, расположена деревня Гнездово. Сегодня её название известно археологам не только нашей страны, но и многих других стран. На протяжении уже более чем ста лет здесь ведутся раскопки, проливающие свет на интереснейшие страницы истории раннесредневековой Восточной Европы.

Исследования Гнездова начались ещё в 1880-х годах. В разное время здесь работали известные археологи В. И. Сизов, А. А. Спицын, Е. Н. Клетнова. После Великой Отечественной войны раскопки в Гнездове вели Д. А. Авдусин, И. И. Ляпушкин и другие исследователи.

Судя по находкам грубой лепной керамики, люди жили здесь ещё в раннем железном веке — то есть в середине I тысячелетия до н. э. Около 900 года н. э. на невысоком мысу при впадении в Днепр ручья Свинец возникает поселение, окружённое валом и рвом. Площадь городища невелика — всего около 1 га. По обоим берегам ручья Свинец расположены остатки неукреплённого селища большой площади — около 20 га. Рядом с поселением расположено огромное курганное кладбище IX – X вв., состоящее из 10 групп. Некогда здесь насчитывалось до 4000 курганов, сейчас — около 3000, и тем не менее Гнездовский комплекс по-прежнему является крупнейшим курганным могильником в мире. Его площадь составляет 37,5 га.

Что за люди оставили эти курганы? «Повесть временных лет» называет обитателями этих мест кривичей, «сидящих на верх Днепра, верх Волги и чей град был Смоленск». Долгое время никто не сомневался в том, что кривичи — восточнославянское племя (вернее союз племён). Но когда с развитием археологии встал вопрос об археологических следах кривичей, сразу появилось множество вопросов, на которые даются нередко взаимоисключающие ответы. Археологическими памятниками кривичей все учёные единодушно считают так называемые длинные курганы. Область их распространения в основном совпадает с очерченным летописцем ареалом обитания кривичей. Своё название «длинные курганы» получили по характерной форме насыпи, длина которой более чем в два раза превышает её ширину. Наиболее древние курганы подобного рода появились в VI веке у Чудского озера и по реке Великой. Позднее выяснилось, что «длинные курганы» имеются также в верховьях Двины и Днепра. Людей, погребённых в таких курганах, первые исследователи считали славянами. Но известный учёный, классик русской археологии А. А. Спицын (1858 – 1931) на основе анализа найденных в «длинных курганах» вещей отнёс их к балтам, а точнее — к литовцам. В наши дни гипотеза о том, что кривичи являлись балтским племенем, родственным современным латышам и литовцам, получила ряд новых подтверждений. Некоторые историки считают само название «кривичи» происходящим от имени балтского бога Креве (Криве).

Таким образом, коренным населением Смоленского Поднепровья были балты. Однако на последнем этапе своего развития смоленские кривичи испытали сильнейшее влияние славян. В IX – X вв. в Верхнее Поднепровье устремился поток славянского населения, принёсшего сюда обряд погребения в круглых курганах, сменивших «длинные курганы» восточных балтов. Византийский историк Константин Багрянородный (сер. X в.) называет кривичей уже данниками киевских правителей.

В X столетии в Гнездове появились скандинавы-варяги. Судя по археологическому материалу, они пришли сюда не прямо из Скандинавии, а из Приладожья. «Варяжские погребения в Гнездове определяются норманнскими особенностями погребального обряда (захоронения в лодках, возложение железной гривны на урну), следами специфически скандинавского костюма, вещами скандинавских типов в сочетании с другими признаками» note 19. Не менее трети гнездовских курганов насыпаны над погребениями скандинавов. Впрочем, скандинавских могил в Гнездове, вероятно, намного больше, так как многие из погребений, особенно мужских, этнически неопределимы.

Прилив населения вызвал интенсивный рост территории Гнездова. В сравнительно короткий срок площадь поселения увеличивается не менее чем втрое. На основании археологического материала учёные относят это событие к середине X века — к тому времени, когда начал интенсивно эксплуатироваться путь «из варяг в греки». Именно тогда на Гнездовском городище появляются первые укрепления, именно тогда была насыпана основная масса здешних курганов.

Первое упоминание пути «из варяг в греки» в русских летописях относится к 862 году, второе — к 882 году. Судя по найденным на Днепре арабским монетам, днепровский путь был освоен купцами в 1-й половине X века. Таким образом, время начала функционирования днепровского пути и начала Гнездова совпадают. Точно так же время бурного расширения Гнездовского поселения во 2-й половине X века совпадает со временем расцвета пути «из варяг в греки».

Вероятнее всего возникновение Гнездова было напрямую связано с функцией контроля за днепровским торговым путём — осевшая здесь варяжская дружина занималась сбором дани с проходящих купеческих караванов. В то же время лодки, шедшие по волокам, надо было ремонтировать, нужно было чинить и обновлять одежду и обувь путешественников, пополнять запасы вооружения. Этим объясняется большое количество ремесленников в Гнездове. Находки сельскохозяйственных орудий здесь крайне редки, зато обнаружены археологические материалы, свидетельствующие о существовании здесь кузнечного, слесарного, ювелирного, стеклоделательного, керамического производств. Есть данные о ткачестве, обработке кости, изготовлении ладей.

Об интенсивности движения по торговому пути, пролегавшему через Гнездово, свидетельствуют находки тысяч арабских монет-дирхемов, в X – XI вв. являвшихся главным инструментом денежного обращения в Восточной Европе. Одних только кладов с дирхемами в Гнездове обнаружено семь, причём в одном кладе насчитывалось 800 дирхемов. Наряду с арабскими при раскопках Гнездова попадаются и византийские монеты. Здесь найдено огромное количестве предметов как местного, так и иноземного происхождения — трудно даже перечислить все их категории. Это ключи, замки, деревянные вёдра, ножи, напильники, пробойники, молотки, кресала для высекания огня, гребни, пуговицы, швейные иголки, пряслица — грузики для веретена, карманные весы, костяные и стеклянные шашки, металлические оковки, украшавшие кубки из рогов животных. К числу «самых-самых» принадлежат самая древняя бритва, найденная на территории Восточной Европы, и самая древняя надпись, сделанная кириллицей. В начале X столетия её процарапал на поверхности привезённой из Причерноморья амфоры какой-то купец. Академик М. Н. Тихомиров прочитал эту надпись как «гороухща». Такого слова в славянских языках нет, поэтому другой исследователь, П. Я. Черных, попытался перетолковать надпись как «горушна», что означает «горчица». Позднее появились и другие прочтения, но ни одно из них нельзя считать доказанным.

Обилие скандинавских предметов в гнездовских курганах позволило исследователям предположить, что именно скандинавы-варяги являлись господствующей прослойкой в Гнездове. Во всяком случае большинство предметов скандинавского происхождения, найденных в гнездовских курганах, свидетельствуют о принадлежности погребённых к самому высокому классу. В их могилах найден самый богатый инвентарь, в том числе дорогие «франкские» мечи (всего их обнаружено семнадцать), обычные для раннесредневековой Европы: длина — около 1 м, лезвие обоюдоострое, широкое, рукоять часто украшена инкрустацией из серебряных нитей. Скандинавское происхождение имеют и найденные в Гнездове наконечники копий. Один из них, сделанный из высококачественной дамасской стали, просто огромен: его длина составляет почти полметра! Наконечники этого типа изготовлялись в Скандинавии в IХ — начале X вв.

Большая часть найденных в гнездовских курганах наконечников стрел имеет славянскую ромбовидную форму, меньшая — ланцетовидную скандинавскую. Но этот факт мало о чём говорит: варягам, находящимся в гуще славянского населения, ничто не мешало пользоваться массовой продукцией местных ремесленников. Распространённым видом оружия были боевые топоры — в Гнездове их найдено более двадцати. Оборонительные доспехи главным образом предстают в виде обрывков кольчужного плетения. Шлемов найдено только два, а что касается щитов, то они были деревянными, и от них, как правило, после пребывания в земле остается только выпуклая железная бляха — умбон, располагавшаяся в центре щита.

Особое место среди находок в гнездовских курганах занимают многочисленные украшения женщин-скандинавок. Это прежде всего золочёные бронзовые застежки-фибулы. По форме они напоминают скорлупку яйца, поэтому их называют скорлуповидными. Эти фибулы, украшенные характерным скандинавским орнаментом, являлись частью племенного наряда. Их датировка хорошо разработана по аналогичным находкам в Бирке (Швеция). Экземпляры, найденные в Гнездове, в основном относятся ко 2-й половине X века.

Типичное скандинавское мужское украшение — железные гривны с молоточками Тора. Этот предмет был связан с языческой религией скандинавов и датируется X — началом XI вв. Подобные гривны хорошо известны археологам по находкам в шведских раннесредневековых погребениях. В Гнездове обнаружено около трети всех найденных на территории Восточной Европы скандинавских языческих амулетов.

Наличие такого широкого круга скандинавских памятников IX – X вв. в гнездовских курганах показывает, что в эту эпоху норманны не только проникали в среднее течение Днепра, но и селились здесь, не чуждаясь при этом местных влияний. В целом же Гнездовское поселение значительно отличается от древнерусских городов X – XI вв. как по планировке, так и по формам социальной организации. Советские исследователи В. А. Булкин и Г. С. Лебедев в своей статье «Гнездово и Бирка» note 20 приходят к выводу, что ближайшими аналогами Гнездова являются поселения Бирка в Швеции, Скирингссаль в Норвегии и Хедебю в Дании. Появление такого рода поселений обусловлено своеобразием торговли IX – XI вв. Подобные центры, как правило, возникали на оживлённых перекрёстках торговых путей и именовались в Северной Европе «виками».

Несмотря на то, что характер Гнездовского поселения близок многим поселениям Скандинавии, абсолютное большинство керамики, найденной в Гнездове, свидетельствует о том, что она сделана местными мастерами. Это типичная славянская посуда. Некоторые образцы керамики указывают на связи с юго-западом, откуда, вероятно, пришла часть гнездовских славян. Некоторые сосуды (их насчитываются единицы) были привезены из Причерноморья. В то же время в раскопанных курганах обнаружены погребения балтов и женщины-финки с Верхнего Поволжья.

Проблема интерпретации гнездовских находок на протяжении многих лет оставалась камнем преткновения для исследователей. Большую негативную роль в разрешении загадок Гнездова сыграло целиком надуманное противостояние концепций «норманизма-антинорманизма», пришедшее в науку из политики и собственно к науке никакого отношения не имеющее. По поводу роли скандинавов в истории Древней Руси русский историк Н. А. Полевой ещё в 1829 году написал следующее: «Будучи рассеяны в малом числе, принуждены обращаться и жить со славянами, имея грубые и нетвёрдые понятия обо всём, кроме понятия о свободе и корысти, варяги, скорее всего, утратили свои народные отличительные черты: религию, язык и обычаи». Этот вывод до сих пор никем не опровергнут, и даже с сегодняшних позиций, хорошо зная круг скандинавских источников, касающихся деятельности скандинавов на Руси, можно сказать, что данная Н. А. Полевым характеристика, при всей своей лаконичности и некоторой упрощённости, очень метко отражает суть дела в этом вопросе. Гнездовские находки, по существу, являются лишь ярким подтверждением выводов Н. А. Полевого. Археолог Т. А. Пушкина, работавшая в Гнездове, пишет, что первоначально гнездовский посёлок населяли балты и скандинавы, которые к концу X столетия были ассимилированы славянами note 21.

А вот другая загадка Гнездова пока представляется ещё далёкой от разрешения. Напомним, что всего в 12 км от этого крупного поселения IX – X вв. располагается Смоленск, в эпоху раннего Средневековья — один из крупнейших городов Древней Руси. Летописцы ставят его в один ряд с Новгородом и Киевом. Но в то же время ни одна летопись ни при каких обстоятельствах не упоминает о Гнездове, а точнее — о том крупном городе, существовавшем на месте Гнездова на протяжении полутора столетий бок о бок со Смоленском. Почему?

Проблему исторического соотношения Гнездова и Смоленска разные исследователи пытались разрешить по-разному. Уже упоминавшийся А. А. Спицын считал Гнездово местом первоначального Смоленска, откуда город был перенесён на нынешнее место. Крупнейший дореволюционный исследователь Гнездова В. И. Сизов предполагал, что оба города существовали параллельно, при этом Смоленск играл роль административного центра, а Гнездово — торгово-ремесленного. Местный краевед Г. К. Богуславский высказывал мнение, что Гнездово — это кладбище древнего Смоленска. Весьма любопытно и то обстоятельство, что при раскопках в самом Смоленске не найдено никаких слоёв IX – X вв. — только слои XI века и старше. Неизвестно даже, существовала ли в Смоленске древнейшая княжеская цитадель-детинец, и если да, то где она находилась. Здесь нет никаких остатков древних укреплений (не считая каменного кремля конца XVI в.). Предположения о том, что древнейшее ядро Смоленска располагалось на Соборной горе, опровергнуто как раскопками, так и сообщениями письменных источников, согласно которым в XII веке здесь располагался капустный огород. А между тем в Гнездове наблюдается совершенно обратная картина: здесь есть и детинец, и огромный курганный могильник IX – X вв., но нет слоёв старше XI века! Так может быть, действительно Гнездово — это и есть древний Смоленск, в начале XI века перенесённый на нынешнее место? Или всё же параллельно существовало два соперничающих городских центра, в споре которых победил Смоленск? Окончательного ответа пока нет. Исследования продолжаются…

<p>ПОДОЛ В ДРЕВНЕМ КИЕВЕ

«За высоким деревянным забором, где ещё совсем недавно был живописный зелёный сквер, раскинулась строительная площадка метростроевцев. Несколько летних месяцев в 1972 году ежедневно, с раннего утра и до позднего вечера, сюда нескончаемым потоком шли люди. Это были и крупные экскурсионные группы, и туристы из других городов, и просто прохожие. Видимо, со времён знаменитых подольских контрактовых ярмарок здесь не было такого скопления людей. Что же привлекло их внимание? Что заставило людей, позабыв про неотложные дела, часами простаивать у ограждения глубокого метростроевского котлована? Археология. Здесь, на глубине 10 – 12 м, обнаружены уникальные объекты: срубные жилые и хозяйственные постройки, деревянные сваи, заборы, тротуары, изделия из дерева, берёзовой коры, глины, чёрных и цветных металлов, стёкла. Датируются они X в. За весь период археологического изучения Киева подобные историко-культурные памятники обнаружены впервые. Их сохранность, а также глубина залегания поражают воображение».

Так известный археолог П. П. Толочко в своей книге «Древний Киев» описывает обстоятельства открытия «Киевских Помпеи» — Подола, древнего киевского торгово-ремесленного посада.

Расположенный между Киевскими горами и Днепром, Подол, он же Нижний город, населённый ремесленниками и торговцами, ещё в раннюю эпоху истории Киева играл важную роль в экономической и социально-политической жизни города. Первое упоминание о Подоле в летописи относится к 945 году. Здесь, в устье реки Почайны, существовала речная гавань, принимавшая шедшие по Днепру торговые флотилии. Здесь ещё за полвека до принятия Русью христианства существовал первый христианский храм Киева — Ильинская церковь. Значительное место занимал Подол в истории Киева и в последующие века.

Долгие годы знания учёных о древнем Подоле ограничивались лишь летописными свидетельствами. Археологически этот район не мог быть исследован из-за плотной городской застройки и большой мощности культурных напластований, достигающих 10 – 12 и более метров. Осуществить раскопки на такую глубину чрезвычайно сложно. Из-за нехватки достоверных данных историки были вынуждены довольствоваться лишь предположениями. Подтвердить же или опровергнуть эти гипотезы могли только раскопки. Лишь с их помощью можно было восстановить внешний облик этого района, узнать, что производили жившие здесь ремесленники, что продавали и покупали на здешнем торгу, где располагались торговые дворы и ремесленные слободы, где находилась киевская верфь и в каком месте причаливали к берегу Почайны торговые суда.

Такая возможность появилась у археологов только в 1971 году в связи с началом сооружения второй очереди киевского метрополитена. На отдельных участках строительство велось открытым способом. С целью выяснения геологической ситуации в районе Красной площади Подола строители начали копать глубокие разведочные шурфы. Работы велись вручную, что было на руку археологам: впервые им представилась возможность приоткрыть тайны древнего города, пролежавшего под землёй тысячу лет.

Уже первый этап работ принёс важное открытие: в шурфах, заложенных на Красной и Почтовой площадях, учёным удалось зафиксировать разрез культурных напластований, уходящих на глубину до 12 – 14 м. Характерная лепная керамика, обнаруженная в самых нижних отложениях, неоспоримо свидетельствовала о том, что и Верхний, княжеский, город, и посадский Подол возникли практически одновременно. При этом заселение Подола началось задолго до первого упоминания о нём в летописях.

«…Всё глубже становился шурф, — писал участник раскопок, киевский археолог К. Н. Гупало. — Мы старались не отстать от быстрых темпов проходки, фиксировали каждый из пройденных слоёв. Иногда удавалось даже «покопаться» в стенке шурфа, ещё не зашитой досками. Приблизительно до отметки 2 м от уровня современной дневной поверхности (собственно говоря, от асфальта) шёл однородный тёмного, почти чёрного цвета грунт. Этот культурный слой образовался за последние четыре столетия жизнедеятельности подолян (в XVII – XX вв.). В нижних горизонтах слоя попадались отдельные черепки древнерусского времени. Первый «чистый» слой XII – XIII вв. был зафиксирован на глубине 2,5 м. От верхних, более поздних он отделялся прослойкой песка. Такая же песчаная прослойка находилась и под культурным слоем.

Эта характерная особенность подольской стратиграфии — чередование культурных слоёв со слоями песка — была уже известна по предыдущим исследованиям. О ней писали ещё историки XIX в.

На глубине около 4 м. ниже очередного культурного слоя снова пошёл песок. Прошли метр, два, три — песок не заканчивался. Неужели материк? И ниже ничего нет!

Несколько фрагментов керамики, добытых при проходке последнего слоя, позволяли предварительно датировать его XI – XII вв. А где же слои более древние? И будут ли они вообще? Возможно, этот мощный слой песка был оставлен наводнением 945 года и прав был летописец, утверждавший, что на Подоле «не седяху людье»?

Пока мы рассуждали, песок окончился. Толщина песчаного намыва 3,5 м. Под ним новый культурный слой. Время его — тоже XI в. Но как разительно отличается он от вышележащего! Влажный на ощупь, с остатками щепы, обрезков и обломков деревянных предметов и… лесными орехами. Глубина около 7,5 м. Под культурным слоем — снова песок. И вдруг на светлом фоне — какое-то тёмное пятно. Попросили приостановить проходку.

Буквально по сантиметрам снимаем песок. Работаем по очереди (размеры шурфа 2x1,5 м, двоим негде развернуться). Тёмное пятно сужается, его контуры приобретают прямоугольные очертания. Показалась толстая доска. Под углом к ней ещё две. Погребение! Мы расчищаем крышку гроба. Сомнений уже нет. От первоначального плана поднять захоронение наверх монолитом пришлось отказаться — не позволяли размеры шурфа. Наконец, расчистка закончена. Находка описана, зарисована.

Яркая вспышка фотоаппарата на миг освещает сумрак колодца. Всё. Это действительно была большая удача. Будь шурф заложен на метр-два в сторону, этого открытия не произошло бы. Кости скелета, за исключением черепа, почти истлели. Погребение ориентировано головой на северо-запад. На шее покойной — девочки 5 – 6 лет — было ожерелье из цветных стеклянных и пастовых бус.

Собственно гроб представлял собой деревянную долблёную колоду. Крышка гроба имела четыре ручки. Погребение было «опущено» с уровня вышележащего культурного слоя. Глубина могилы составляла всего около метра.

Ниже слоя песка, в котором было найдено погребение, снова пошел культурный слой. Последний из таких слоёв зафиксирован на отметке 10,20 (глубже проходка шурфа не велась из-за сильного притока воды). Кроме фрагментов керамики в этом слое впервые найдены деревянные изделия: несколько поплавков для рыболовных сетей и деревянная уключина. Так впервые в 1971 году мы заглянули в окно, нет, скорее в щель, прорубленную сквозь пласты веков. Конечно, тогда далеко не всё можно было разглядеть в полутёмной глубине шурфа. Многие детали ускользали от взгляда исследователей. Но главное было ясно. Мы стояли на пороге открытий».

Чёткое чередование тёмных и светлых слоёв на разрезе (тёмные слои — результат жизни и деятельности человека, светлые — песок) говорило о том, что в существовании Подола были неоднократные перерывы из-за разливов Днепра. Керамика X — начала XI вв., залегавшая на глубине 8 – 9 м от современной поверхности, подтверждает выводы геологов о том, что именно в этот период в районе Киева наводнения происходили особенно часто. Периодические разливы вынуждали древних подолян покидать обжитые места, подниматься выше, надстраивать или перестраивать свои усадьбы. И чем больше песчаные наносы, тем сохраннее оказываются археологические объекты, погребённые под ними. Поэтому при раскопках вполне можно было ожидать находок отдельных полусгнивших бревён, следов построек. Но то, что предстало перед глазами исследователей, превзошло все ожидания.

В раскопе на Красной площади исследователи обнаружили 13 срубных сооружений, залегавших на разных уровнях. Пять из них составляли единый жилищно-хозяйственный комплекс X века — усадьбу. Она была окружена деревянным забором, состоящим из дубовых досок шириной до 20 см. Четыре сруба располагались по периметру усадьбы, пятый — видимо, более ранний — несколько выпадал из общего плана. Сохранность срубов, сложенных из сосновых бревён, была поразительной: возвышаясь над землёй на шесть — десять венцов, они походили не на строения тысячелетней давности, а на начатые и незавершённые постройки наших дней. За десять веков они даже не потемнели! Такого не знала даже богатая на деревянные находки археология Новгорода.

Как же могли так хорошо сохраниться постройки, сделанные из дерева — недолговечного и подверженного разрушению материала? Дело в том, что они оказались как бы загерметизированными многометровой песчаной подушкой. Это случилось во время одного из наводнений сотни лет тому назад.

В юго-западной части усадьбы находился жилой дом, выделявшийся среди остальных сооружений большими размерами и толщиной стен. Он был срублен из сосновых бревён длиной более 6 м и диаметром 20 – 25 см. Между венцами сохранилась прокладка из мха. Примерно половину помещения занимал пол, настеленный из широких колотых досок, в другой половине лежали остатки рухнувшего перекрытия. Прямоугольный проём (80x90 см) вёл на чердак (или второй этаж). Северный угол дома занимала печь.

Как оказалось, этот дом сооружался дважды: под ним был обнаружен ещё один сруб, имевший аналогичную планировку, но превосходящий верхний размерами (7,3x7,8 м). Он сохранился на высоту четырёх венцов. Особой прочностью отличались фундаменты — под южной стеной было уложено толстое (около 40 см в диаметре) дубовое бревно, однако предохранить сруб от разрушения оно не смогло. Именно в этом месте произошла значительная (до 60 см) просадка дома, вынудившая его хозяев перестраиваться. При этом неразобранные нижние венцы старого дома послужили новому своеобразным фундаментом.

Дендрохронологический анализ срубов показал, что эти постройки относятся к 913 – 1047 гг. Но дендрохронология определяет только год рубки дерева. Как долго существовала данная постройка, остаётся в точности неизвестным. Учёные предполагают, что самый первый сруб усадьбы мог простоять до 970-х годов.

В постройках и на территории усадьбы археологи нашли множество различных предметов утвари: стаканчик из бересты, деревянную лопату с обгоревшими краями, резную деревянную посуду, глиняные горшки, гребень из резной кости, бронзовый игольник, стеклянную фигурку для игры в шашки. В различных местах усадьбы сохранились деревянные вымостки, которые в виде нешироких тротуаров были проложены между двумя хозяйственными постройками, а также вдоль жилого дома. Судя по археологическим материалам Новгорода, подобные элементы благоустройства чаще всего встречаются в зажиточных усадьбах. О том, что и владелец подольской усадьбы явно был богатым человеком, свидетельствуют обнаруженные при раскопках византийские монеты, принадлежавшие императорам Константину VIII (1025 – 1028) и Роману II (959 – 963), золочёные бронзовые изделия, резная кость, набор точёной столовой посуды. Кто же был хозяин усадьбы — ремесленник или купец?

Следов какого-либо производства на территории усадьбы археологи не обнаружили. Зато византийские монеты, амфоры, гирьки от весов, скорлупа грецких орехов, косточки персиков свидетельствуют о принадлежности хозяина усадьбы к купеческому сословию. Причём это был не мелкий торговец, а богатый «гость», возможно ездивший и в Византию.

Одновременно с исследованиями на Красной площади велись раскопки в котловане между улицами Героев Триполья и Хоревой, в 250 – 300 м к северо-западу от первого участка. Здесь также удалось раскопать срубные сооружения, относящихся к одной усадьбе, и отрезки двух городских улиц, ограждённых деревянными заборами. Ширина одной из них, проходившей вдоль береговой линии Днепра, была 6 м, другой, ведшей к реке, — около 3 м. На пересечении этих улиц стояла усадьба X века, постройки которой располагались вдоль линии заборов. В некоторых срубах (их средняя площадь составляла 25 кв. м) были хорошо сохранившиеся глинобитные печи, в других — погреба. Один из жилых домов был окружён деревянной — вероятно двухъярусной — галереей, опиравшейся на толстые, около 30 см диаметром, колонны.

В археологии раскопки жилищ всегда занимали важное место. Жилище — один из основных показателей уровня развития материальной и духовной культуры общества. По образному выражению историка архитектуры Ю. П. Спегальского, жилище — это своего рода зеркало, отражающее жизнь народа, которому оно принадлежит. Срубные постройки и целые усадьбы в 1970-х годах были раскопаны во многих местах Подола. Количество обнаруженных древних срубов превышает 60. Раскопки Подола дали неоспоримые доказательства для утверждения: горожане торгово-ремесленного центра Киева жили в надземных рубленых домах, а не в полуземлянках с глинобитными стенами, как это предполагалось ранее.

Жилые и хозяйственные постройки располагались на отдельных земельных участках — усадьбах, представлявших собой замкнутое пространство. Площадь таких усадеб составляла от 300 до 1000 кв. м. Характерно, что границы усадеб, установленные, вероятно, в момент первоначальной застройки участка, оставались неизменными на протяжении столетий. Возможно, это было связано с ограниченностью территории, пригодной для застройки.

Усадьбы со стороны улиц и между собой ограждались заборами. Большинство заборов были дощатыми, но найдены и ограждения в виде плетня. Некоторые из них сохранились на высоту до 1,2 м. Интересно, что на Подоле ни разу не встретились мостовые, подобные новгородским.

По подсчетам учёных, в XI – XIII вв. на Подоле могло одновременно существовать 4000 усадеб, на которых проживало (при среднестатистической семье в шесть человек) 24 тыс. жителей. Территория Подола составляла в древности около половины всей площади Киева, и по плотности населения он, вероятно, был одним из густонаселенных районов столицы.

По этническому составу население Подола было довольно пёстрым. Помимо славян, как это следует из текста «Киево-Печерского Патерика», в Киеве той поры проживали «латиняне» — то есть выходцы из Западной Европы, сирийцы, евреи, армяне. О том, что колония армянских купцов располагалась именно на Подоле, свидетельствуют остатки армянской церкви, обнаруженные в 1975 году. Пол постройки состоял из разноцветных поливных плиток, стены сложены из плинфы, фундаменты — из крупных необработанных валунов.

В Киеве существовала и крупная колония немецких купцов, имевших здесь свои «латинские» церкви во имя Пресвятой Девы Марии и во имя св. Николая. Эти храмы также располагались на Подоле — под горой Щекавицей. В Киеве проживали купцы из Италии, Польши, Чехии, сотни (если не тысячи) выходцев из стран Востока, здесь существовала большая хазарская торговая колония. Такая полиэтничность населения, занимавшегося прежде всего торговлей, не только способствовала проникновению в столицу Древней Руси культурных достижений Запада и Востока, но и накладывала свой отпечаток на общественно-политическую жизнь города.

<p>КЛАДЫ СТАРОЙ РЯЗАНИ

Первое упоминание о Рязани встречается на страницах «Повести временных лет». Многочисленность упоминаний Рязани в летописях и сам их характер свидетельствуют о том, что этот город на Оке, столица независимого Рязанского княжества, уже в XI – XII вв. был крупным, хорошо укреплённым, обладающим большими политическими правами, со значительным населением. Исключительное значение Рязани определялось не столько его природными богатствами, сколько значением Оки как крупнейшего наряду с Волгой и Днепром торгового пути. Ока обеспечивала широкую торговлю не только Киевской Руси, но и всей Европы с Востоком. На рынок Рязани стекались парча и золототканые одежды из Византии, жемчуг и драгоценные камни из Индии, предметы искусства, пёстрые ткани и благовония с Востока, янтарь из Прибалтики, знаменитые франкские мечи, олово, воск, мёд; здесь продавали ловчих соколов, меха соболей и горностаев, торговали скотом и невольниками. Являясь крупным торговым центром, Рязань была и значительным центром культуры, искусства и художественного ремесла.

Нашествие монгольских орд во главе с Батыем в 1237 году положило конец процветанию Рязани. Её стены после пятидневной осады были сокрушены стенобитными машинами, город взят и разгромлен, все его жители зверски вырезаны. Погибла и княжеская семья, и рязанский епископ. Трагедия гибели Рязани рассказана в «Повести о разорении Рязани Батыем» — одном из наиболее драматических произведений древнерусской литературы. Такие детали повести, как описание покрытых копотью стен разорённого собора, и другие свидетельствуют, что она принадлежит перу если не очевидца, то, во всяком случае, человека, говорившего с непосредственными участниками событий, то есть она была написана ещё в XIII столетии, хотя дошла до нас в списках XVII века.

Рязань, первой из русских городов принявшая на себя удар монгольских полчищ, канула в небытие навсегда. Столица княжества была перенесена на 50 км западней — в Переяславль-Рязанский, за которым в XVIII столетии окончательно закрепилось имя Рязани. А Старая Рязань постепенно стала упоминаться лишь как мелкий городок, а с XVII века — уже как село.

Старая Рязань, как и все крупные города Поочья, располагалась на правом берегу Оки, который крутыми обрывами подходит к самой воде и царит над бескрайними просторами Мещерской низменности. О славном прошлом древней столицы Поочья сегодня напоминает лишь двухкилометровое кольцо оплывших валов, окружающих огромное распаханное пространство. Плато Старой Рязани представляет собой неправильный четырёхугольник, вытянутый с севера на юг. С запада его ограничивают крутые обрывы берега Оки, с севера — речка Серебрянка, с юга — Чёрная речка. В северной части плато возвышается изолированный холм, отделённый от остальной территории городища оврагом. Это древнейшая часть Старой Рязани — кремль-детинец, относящийся к X веку. Он обнесён линией валов высотой 3,5 м, которые вместе со стенами и рвами в своё время представляли довольно внушительную оборонительную цепь. К юго-востоку от детинца раскинулась территория собственно города, обнесённая внешней линией валов, даже сегодня достигающих высоты 9 м. Эта внешняя цепь укреплений возведена, по археологическим данным, в XII столетии.

Две дороги и поныне пролегают на месте древних улиц Рязани. Одна соединяет Пронские ворота (их место отмечает разрыв в линии валов) с Северными воротами во внутреннем кольце укреплений. Другая идёт к восточным Исадским воротам.

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua