Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Николай Николаевич Непомнящий Сто великих загадок истории

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|13|

И ещё один немаловажный нюанс. Сегодня мимо села Брынь проходит автомагистраль, ведущая из центра России к Киеву и Чернигову, а параллельно ей тянется железная дорога. Случайно ли одна из важнейших транспортных артерий на этом участке в точности повторяет путь, описанный в былине? Если это и совпадение, то символичное. Но дело, видимо, в другом. Создатели былины знали, что кратчайший путь из северо-восточных земель в Киев лежит через Брынские леса, потому и направили туда своего героя. Наиболее рациональный маршрут выбирали позднее и строители дорог. К тому же крупные автодороги предпочитали строить по уже существующим, давно объезженным путям.

Таким образом, размещение логова Соловья-разбойника в Брынских (Брянских) лесах с историко-географической точки зрения абсолютно оправданно и может быть принято за достоверную деталь повествования.

Меж тем «брынско-брянская» привязка сюжета получала в ходе исследовательской работы всё новые подтверждения. Много интересного обнаружилось в топонимике окрестностей Брянска и соседствующего с ним города Карачева. Например, былина говорит, что лесная застава Соловья-разбойника располагалась у реки Смородины. Эту реку поначалу считали чисто мифической и на карте не искали — как оказалось, напрасно, ибо недалеко от Карачева протекает река Смородиновка (по другим данным — Смородинная, Смородинка). А в 13 км от Карачева лежит село с не совсем обычным названием Девять Дубов. Отыскали даже Соловьёв перевоз — через Десну, в непосредственной близости от Брянска. Такое скопление топонимов, вызывающих в памяти сюжет о Соловье-разбойнике, заставляло с особым интересом отнестись к местным преданиям. И ожидания исследователей оправдались. 14 апреля 1890 г. газета «Московские ведомости» опубликовала корреспонденцию анонимного жителя города Карачева. Сославшись на уже известные нам «былинные» топонимы, автор далее писал: «…Местные старожилы помещики указывают даже то место, где было расположено „гнездо Соловья-разбойника“. И теперь на берегу Смородинной находится огромных размеров пень, который, по преданию, сохранился от громадных девяти дубов, около которых жил Соловей-Разбойник».

Брянские леса — это часть обширной территории, которую в период формирования древнерусской государственности населяло племя вятичей. Географическое положение земли вятичей предписывало ей стать связующим звеном между «центром» и северо-восточными «окраинами» нарождающегося государства. Однако в реальной жизни долгое время было иначе. Наш видный историк В.О. Ключевский писал: «До половины XII в. не заметно прямого сообщения Киевской Руси с отдалённым Ростово-Суздальским краем. (…) Когда ростовскому или муромскому князю приходилось ездить на юг в Киев, он ехал не прямой дорогой, а делал длинный объезд в сторону». Путь обычно лежал через верховья Волги и Смоленск.

Почему же княжеские дружины так старательно огибали владения вятичей? Вряд ли причиной были только труднопроходимые дебри и болота. Ведь для купеческих караванов земля вятичей и в те годы была «проницаема». Через неё уже с IX в. проходил торговый путь, связывавший Киев с Волжским Булгаром. Поднявшись вверх по Десне, купцы волоком переправляли груз с верховья Оки, а по ней попадали в Волгу. Но то, что удавалось мирным торговцам, очень нелегко было осуществить людям, приходившим сюда с другими намерениями…

Исследователи давно обратили внимание на красноречивую фразу в «поручении» Владимира Мономаха. Перечень своих походов он начинает так: «Первое, к Ростову идох, сквозе вятичи, посла мя отець…» (князь был в ту пору ещё отроком). Слова «сквозь вятичи» — не просто уточнение маршрута; Мономах и на склоне лет был горд тем, что к Ростову он тогда шёл не окольным, а прямым путём.

Действительно, вятичи дольше и упорнее других восточнославянских племён сохраняли свою обособленность, сопротивляясь властным притязаниям киевских князей. В 966 г. князь Святослав, как сообщает летопись, «вятичи победи… и дань на них възложи». Но зависимость от Киева вятичи терпели недолго. В 991 г. сыну Святослава Владимиру опять пришлось облагать их данью с помощью вооружённой силы. Уже через год вятичи восстали («заратишася»). Владимир Святославич снова отправился в поход против них, снова их победил — но и эта победа не была окончательной. Ещё два раза («по две зимы») довелось воевать с вятичами Владимиру Мономаху.

По-видимому, именно ему принадлежит большая, если не решающая, заслуга в том, что сопротивление вятичей было в конце концов сломлено и их земля стала «проходимой». Как считает археолог Т.Н. Никольская, благодаря походам Мономаха была проложена дорога из Киева в Ростов, шедшая через Карачев, Москву и другие поселения вятичей. Вскоре появилась и дорога в северо-восточном направлении, почти совпадающая с былинным маршрутом Ильи Муромца.

Всё подталкивает к мысли, что в сюжете о первом подвиге Ильи Муромца отразилась борьба за прокладывание этой дороги. Таким образом, молодые годы Ильи пришлись бы на середину XII в.

Верны эти сведения или нет, но по другим источникам можно заключить, что слава об Илье Муромце, устные произведения о нём стали широко распространяться именно в XII в. Получается, застава Соловья символизировала собой непокорное племя вятичей? В свете приведённых фактов эта трактовка очевидна, и её уверенно предлагали ещё учёные XIX в. Дополнительным аргументом в её пользу является известное сходство образа жизни Соловья-разбойника с бытом вятичей.

Ясно, что гипотеза о Соловье-вятиче предполагает отход от тривиального понимания этого персонажа как разбойничьего атамана. Оправдано ли это? Г. Пясецкий и В. Никольский в «Исторических очерках города Карачева» приводили следующий довод: «Победа над простым атаманом шайки не подняла бы так Ильи Муромца в глазах могучих богатырей князя Владимира и не снискала бы ему столько почёта и удивления в первопрестольном Киеве. Другое дело, когда Илье Муромцу удалось доставить пленником на великокняжеский двор племенного князя вятичей, обладавшего недоступным лесами! Тогда вполне понятными становятся заслуги богатыря и восторги киевского князя, пожелавшего потешится над униженным соперником своего могущества». Соображения, в общем-то, разумные; однако следует учесть, что «мера вещей» в эпосе не всегда совпадает с реально-исторической, а Соловей-разбойник как раз и наделён эпической, немыслимой для реального человека мощью.

Куда более существенно в данном случае другое обстоятельство, также отмеченное исследователями. Дело в том, что типичных для разбойника действий Соловей не совершает. Говоря словами академика Б.А. Рыбакова, «Соловей — не обычный разбойник на большой дороге, который живёт за счёт проезжих торговых караванов, наоборот, он — жестокий и неразумный домосед, владелец земли, не позволяющий ездить через его леса». Специфичность поведения Соловья-разбойника ярче всего проступает на фоне другого былинного сюжета — о встрече Ильи Муромца с шайкой разбойников-станичников, которые, как и положено «настоящим» разбойникам, хотели его ограбить, но получили надлежащий отпор. Деятельность Соловья являлась разбоем скорее в общегосударственном, нежели криминальном смысле, так что искать в ней отголоски политических баталий Древней Руси вполне оправданно.

В конце XIX в. В.Ф. Миллер, будущий академик, обратил внимание на деталь, мимо которой проходили учёные как до, так и после него. Курьёзно, но и сам Миллер, увлёкшись позднее изучением исторической основы былин, в том числе и былины о Соловье-разбойнике, к своему наблюдению уже не возвращался. А жаль. Оно способно стать тем кончиком нити, потянув за который, можно постепенно распутать если и не весь клубок загадок образа Соловья, то, во всяком случае, его немалую часть.

Вот над чем задумался Миллер: «Илья, по-видимому, не желает убить Соловья, а между тем пускает ему стрелу в глаз — в одно из самых уязвимых мест. Былины говорят даже, что стрела вышибла Соловью правое око с косицею или вышла в левое ухо, за чем, казалось бы, должна последовать немедленная смерть. Это стреляние в глаз, однако без цели убить, представляется нам странным». Противоестественность ситуации, добавлю, почувствовал не только учёный.

Несколько исполнителей былины, а также переписчиков повести о Соловье-разбойнике сделали одну и ту же примечательную ошибку: сообщили, что Илья Муромец убил Соловья при первой встрече, хотя далее в их текстах разбойник как ни в чём не бывало разговаривает, свистит и т.п. Столь сильной оказалась подсознательная уверенность, что богатырский выстрел в глаз должен быть смертелен…

Разгадка этого парадокса, найденная Миллером, проста и правдоподобна. «Нам кажется, — писал он, — что в стрелянии именно в глаз нужно видеть survival (пережиток. — Авт. ) того сказочного мотива, что для некоторых чудовищных или вообще исключительных существ смерть возможна под условием поражения только одного определённого места на теле». Действительно, в эпосах народов мира единственным уязвимым местом противника главного героя иногда является глаз. Но даже если соответствующий мотив в былине знаменовал собой лишь богатырскую меткость стрельбы и ничего больше, всё равно выстрел в глаз предполагает смерть, и, таким образом, В.Ф. Миллеру удалось нащупать в сюжете былины о Соловье-разбойнике след другого, более старого сюжета с несколько иной логикой противоборства.

Опираясь на это наблюдение, можно представить себе следующее. Как и у других народов, у восточных славян издревле существовало сказание о победе некоего героя над мифологическим чудовищем. Выехал этот герой на схватку с непобедимым прежде врагом, выдержал его атаку и убил стрелою в глаз. Не исключено, что завершалось сказание так же, как и некоторые другие прозаические тексты: герой разрубил тело грозного Соловья на кусочки, и они превратились в безобидных соловьёв.

Позднее древний сюжет использовали для создания былины на куда более актуальную тему борьбы за целостность Русского государства. Героя сделали крестьянином из Муромской земли, его противник Соловей стал олицетворением сепаратистов-вятичей, был добавлен эпизод с освобождением Чернигова.

Короче и упрощённо говоря, былинный Соловей-разбойник — это миф, одетый в исторические одежды, и фантастическая сущность образа сложилась в недрах мифологии. Посмотрим теперь, что способен прибавить к пониманию его анализ с этих позиций.

Безусловно, правы те, кто возводит сюжет о Соловье к общеиндоевропейскому мифу о борьбе со Змеем, изначально — воплощением опасных для человека природных сил.

Змей обычно летает. У Соловья-разбойника такая способность подразумевается, хотя в сюжете он её не реализует. В отличие от Змея у Соловья только одна голова (иначе и мотив поражения в глаз лишился бы смысла), но отсутствие змеиной многоглавости своеобразно компенсировано множеством дубов, на которых сидит Соловей. Самый явный общий признак — тяготение того и другого персонажа к реке, которая в сказках тоже зовётся Смородиной. После убийства сказочного Змея на героя часто нападает змеиха; этот мотив, вероятно, послужил импульсом к созданию соответствующего эпизода былины, когда кто-то из родственников Соловья (как правило, дочь) пытается отбить его у Ильи. Есть и другие параллели, вкупе не оставляющие сомнений в «змеиной» родословной Соловья-разбойника.

Для нас теперь важнее всего определить, восходит ли звуковое оружие Соловья к каким-то способностям Змея. Поначалу такая связь не просматривается. Восточнославянский Змей может проглотить человека, угрожает спалить его огненным дыханием, вбивает — непонятно чем — своего противника в землю: от свиста Соловья-разбойника всё это очень далеко. Правда, перед боем Змей и богатырь заняты не совсем обычным делом: они выдувают ток, площадку для битвы. «Змей как дунул — где были мхи, болота, стало гладко, как яйцо, на двенадцать вёрст».

Этому тоже можно было бы не придавать особого значения, если бы не постоянные указания на радиус действия Змеиного дуновения, заставляющие вспомнить, что Соловей-разбойник «бивал свистом за двенадцать вёрст» (конкретное расстояние, как и в сказках про Змея, варьируется).

Впрочем, и это ещё зацепка частная, мало что доказывающая. Ощущение настоящего «попадания» возникает при обращении к шуточной сказке о споре Змея (в позднейшей версии — чёрта) с человеком: кто сильнее свистнет? Змей свистнул так, что полетели листья с деревьев, а человек едва устоял на ногах; когда настал его черёд, человек велел Змею закрыть глаза, а сам что есть силы «свистнул» по нему дубиной — и глупый Змей признал своё поражение в споре. Наконец-то мы встретились со змеиным свистом (в основе которого легко распознаётся гиперболизированное шипение змеи), причём его последствия тождественны некоторым эффектам свиста Соловья-разбойника.

Попытаемся понять, как возник этот сюжет. Он входит в цикл коротеньких сюжетов о состязании человека со Змеем (чёртом, великаном и т.п.), в своих истоках отчасти пародирующий «серьёзное» змееборчество. Если сказочный богатырь, воюющий со Змеем всерьёз, действительно может поспорить с ним в силе, то герою пародийных сюжетов всякий раз приходится прибегать к обману, пользуясь глупостью противника. Например, когда Змей в доказательство своей силы раздавил в руке камень, его соперник — человек сдавил в руке сыр (или творог), уверяя, что это камень, из которого он выжал воду. Может показаться, что и соревнование в свисте — только пародия на эпизод вроде поочерёдного выдувания Змеем и богатырём тока. Но зачем тогда понадобилось превращать дуновение в свист? И дубина — оружие совсем не пародийное. Мифологи считают, что в змееборческих сюжетах дубина (палица, булава) богатыря предшествовала луку или мечу. Так что в пародийной сказочке, на наш взгляд, отразился ещё один, весьма архаичный сюжет, в котором, по-видимому, Змей пытался погубить героя свистом, а в ответ получил смертельный удар палицей. Доказать бытование в старину такого сюжета трудно, однако на то, что существовал по крайней мере такой тип Змея, указывает ряд фактов, в частности, в литературе Древней Руси известен образ змия, который «страшен свистанием своим» (цитирую «Моление» Даниила Заточника). А от свистящего Змея один шаг до свистящего Соловья-разбойника.

И всё же, как бы там ни было, Соловей — фигура уже иного качества. Даже американский славист А. Александер, прямолинейнее всех отстаивающий понимание былинного разбойника как трансформированного Змея, вынужден признавать, что «Соловей являет собой радикальный отход от сказочного прототипа». Например, бросается в глаза следующее. Змей восточнославянского фольклора очень подвижен; к месту схватки с богатырём он прибывает сам. Соловей же разбойник, если взять первую, мифологическую часть сюжета о нём, абсолютно статичен, да и в «историческом» продолжении сюжета он передвигается исключительно по воле Ильи. Можно, конечно, предположить, что Соловей-разбойник лучше, чем змееподобные персонажи нашего фольклора, сохранил древнюю функцию Змея-стража, охранявшего либо границу потустороннего мира (ею часто бывала река), либо сокровища. Но дело, думается, не только в этом. На формирование фигуры Соловья оказали влияние ещё какие-то загадочные образы и представления…

Многие исследователи, начиная с Ф.И. Буслаева, проводили параллель между Соловьём-разбойником и пресловутым Дивом из «Слова о полку Игореве». Характер этой связи, однако, до сих пор остаётся непрояснённым, а образ Дива — загадочным. Так что у нас есть все причины познакомиться с ним поближе.

Новгород-северский князь Игорь, не вняв грозному предзнаменованию в виде солнечного затмения, шёл с войском на половцев. «Солнце ему тьмою путь заступаше; нощь, стонущи ему грозою, птичь убуди; свист зверин въста, збиnote 5 Див, кличет връху древа, велит послушати земли незнаеме, Влъзе, и Поморию, и Посулию, и Сурожу, и Корсуню, и тебе, Тьмутараканьскый блъван». Без перевода не очень понятно, но и перевод — дело трудное. Из-за неоднократного переписывания текста в нём накопились ошибки, не всегда даже можно быть уверенным в правильной разбивке на слова. Так, в первом издании памятника в цитированном месте была фраза «свист зверин с стазби», и переводчики долго ломали головы, что бы это значило, пока, наконец, большинством голосов не решили, что надо читать «свист зверин въста (поднялся)», а «зби» — это усечённая глагольная форма «збися», относящаяся к Диву: «взбился (встрепенулся) Див и т.д.». С учётом этой гипотетической, но на сегодняшний день практически общепринятой поправки постараемся разобраться в сути сообщённого.

Раскаты грома в подступивших сумерках пробудили птиц. Далее упомянут загадочный «свист зверин». Некоторые комментаторы «Слова» (например, зоолог Н.В. Шарлемань) полагали, что речь идёт о свисте потревоженных сусликов. Мысль остроумная; однако сравнение с былиной делает возможным и другое толкование. Соловей-разбойник ведь не только свистит, но и ревёт по-звериному. Не подобное ли многоголосие сжато отражено и в формуле «звериного свиста»? Во всяком случае, контекст позволяет отнести это выражение именно к Диву: «свист звериный поднялся — (это) взбился Див, кличет на вершине дерева…». Вкупе с предшествующим упоминанием разбуженных птиц получается цельная картина переполоха на верхнем ярусе поэтического ландшафта «Слова».

Клич Дива разносится на огромное расстояние. Он слышен на Волге, на побережье моря (Чёрного? Азовского?), на притоке Днепра Суле, в крымских городах Корсуне (Херсонесе) и Суроже (Судаке), наконец, в Тмутаракани, знаменитой в ту пору, очевидно, каким-то языческим идолом («болваном»). Смысл этого утверждения «Слова» невозможно понять, не зная реальной обстановки, в которой совершался поход. По летописному рассказу о тех событиях, разведка сообщила Игорю, что напасть на половцев внезапно не удастся, они разъезжают по степи, во всеоружии готовые встретить русских. В поэтической версии событий, созданной автором «Слова», приближение русских воинов выдал крик Дива. Следом за его криком и как бы в ответ ему скрипят («крычат», будто лебеди) телеги половцев, спешащих к Дону.

Слышимый от Волги до Тмутаракани голос Дива тоже заставляет вспомнить звуковое оружие Соловья-разбойника, обладавшее, как сказали бы военные, большим радиусом поражения. Тут, правда, нужно принять во внимание особенности художественной манеры автора «Слова». Например, он говорит про деда Игоря, воинственного князя Олега, стяжавшего себе горькую славу усобицами с другими русскими князьями: когда Олег вступал «в злат стремень в граде Тьмуторокане», от звона стремени его соперник Владимир Мономах «уши закладаше (затыкал) в Чернигове». Голос Ярославны, плачущей по Игорю в Путивле, слышен на далёком Дунае; и наоборот, по возвращении Игоря из половецкого плена «девици поют на Дунай, вьются голоси через море до Киева». Было бы странным думать, будто автор допускал такую слышимость звуков на деле. Конечно, для него это лишь условные, поэтические формулы быстрого распространения худой или доброй вести, общей радости или печали. Выходит, и «предупреждение» Дива далёким городам и землям следует понимать как поэтическую условность, а зычность его голоса не стоит оценивать буквально по тексту. Всё же отметим для себя, что из всех звуков, раздававшихся в ночи — а в этом же эпизоде упомянуты и голоса волков, и орлиный клёкот, и лай лисиц, — автор «Слова» выбрал для убедительности именно крик Дива. Для этого должны были быть какие-то основания в характере самого персонажа.

Но кто же такой этот Див? Ответов, предлагавшихся исследователями и переводчиками «Слова», множество. Ранние комментаторы считали Дива обыкновенной птицей — филином или удодом, крик которых навевает страх и кажется недоброй приметой. Другие видели в нём сидящего на дереве разведчика или некий «маяк» с трещоткой, установленный половцами для сигнализации о передвижении русских. Не было недостатка и в мифологических истолкованиях Дива, от обтекаемых («зловещая мифическая птица») до вполне конкретных: леший, грифон. Его отождествляли даже с реликтовым гоминоидом, то бишь снежным человеком… Разброс мнений понятен. В сущности, автор «Слова» загадал исследователям загадку: «Что такое — сидит на дереве и кличет?» Отгадки могут выглядеть более или менее подходящими, но при том мизере информации о Диве, которая содержится в «Слове», допустимо множество ответов, и окончательный выбор из них, опираясь только на эти сведения, сделать невозможно.

Определённый просвет появляется, если рассмотреть лингвистический аспект. Дело в том, что имя Див, несомненно, восходит к индоевропейскому обозначению сначала неба, затем — небесного божества и бога вообще (ср. древнеиндийское «дева», латинское «дивус» и т.п.). В балтской мифологии, близкородственной мифологии славян, верховным богом числился Диевас. О вероятном существовании славянского аналога, помимо общих соображений, говорит и то, что церковная литература Средневековья, бичующая пережитки язычества, кроме почитания в народе известных богов древнерусского пантеона — Перуна, Хорса, Мокоши, — отмечает и поклонение какой-то Диве.

Вместе с тем Вяч.Вс. Иванов и В.Н. Топоров, видные специалисты в области мифологии, на выводы которых мы здесь опираемся, обоснованно предполагают постепенный переход Дива или Дивы с высших уровней мифологической системы на более низкие, попросту говоря, переход из разряда богов в разряд демонов, духов природы. Параллельно этот персонаж мог приобретать всё более негативную окраску. Нечто похожее произошло в иранской мифологии, где «дэвы» или «дивы», некогда почитавшиеся в качестве богов, выступают как злые духи, борьбе с которыми уделяют много сил эпические герои.

На основании всего сказанного логику формирования образа Соловья можно гипотетически представить себе так. Сказочно-мифологический Змей передал ему свою сюжетную роль чудовища, с которым борется богатырь. Тип свистящего Змея подсказал мысль сделать главным оружием чудовища свист. Пример Дива способствовал закреплению нового «звучного» персонажа в позиции «връху древа».

Индоевропейская мифология более или менее чётко различала три яруса мира — верхний, средний и нижний. Организующей вертикалью в этой модели Вселенной служил образ мирового дерева, а каждый из ярусов, будучи связан соответственно с вершиной, стволом и корнями дерева, символизировался, кроме того, определёнными животными. Символом верхнего мира, понятное дело, были птицы, к среднему миру относились волк, медведь, олень и другие звери, а представителями нижнего мира выступали пресмыкающиеся, земноводные и рыбы. Эту систему образов можно часто встретить в повествовательном фольклоре, хотя связь её с архаичной моделью мира улавливает только глаз специалиста.

Помните, где была упрятана смерть Кощея Бессмертного? Как признался он сам: «На море на океане есть остров, на том острове дуб стоит, под дубом сундук зарыт, в сундуке — заяц, в зайце — утка, в утке — яйцо, а в яйце — моя смерть». Чтобы победить Кощея, сказочному герою пригодилась помощь животных, которых он перед тем пощадил. Когда Иван Царевич достал из-под дуба (или из дупла) сундук, из него выскочил заяц; того догнал волк, но из зайца выпорхнула утка; утиное яйцо упало в море; из воды яйцо с Кощеевой смертью достала щука. Вся вереница образов может показаться чересчур пёстрой и бессмысленно длинной, если не разглядеть в ней динамически развёрнутую модель мира — верхний, средний и нижний ярусы с соответствующими животными плюс дерево… Та же мировая «трёхчленка», только без дерева, образует стержень былины о князе-оборотне Волхе (Вольге). Когда он родился, взволновалась вся природа — птицы улетели в поднебесье, звери в лесах разбежались, рыбы ушли в глубину. И было им чего бояться. Повзрослевший Волх использовал своё оборотничество для прокорма дружины. Обернувшись соколом, он бил гусей-лебедей; обернувшись волком, охотился на зверя; обернувшись щукою, загонял рыбу в сети. Затем с помощью серии аналогичных превращений Волх одержал победу над Индийским царством.

Стоит подчеркнуть, что в обоих случаях перед нами персонажи со «змеиной наследственностью». Происхождение образа Кощея от образа Змея достаточно очевидно, а про Волха в былине прямо сказано, что он зачат матерью от Змея. Для Змея же связь с мировым деревом, а также способность приобретать облик другого существа характерны издревле.

В свете приведённых материалов не составляет труда объяснить, почему Соловей-разбойник свистит по-соловьиному, ревёт по-звериному, шипит по-змеиному. Как отмечают Вяч.Вс. Иванов и В.Н. Топоров, три вида звуков, издаваемых Соловьём, «явно соотнесены с… тремя космическими сферами, объединяемыми образом дерева». Здесь надо принять во внимание, что Змей обычно располагался у корней мирового дерева, а на его вершине славянские источники порой упоминают соловья или соловьёв. Поскольку Соловей-разбойник статичен и опасен только своим звуковым оружием, он не превращается в животных трёх мировых сфер, а лишь воспроизводит их голоса. По этой же причине он оказался теснее, нежели Кощей и тем более Волх, связан с архаичным образом мирового дерева, которое хорошо просматривается за «фундаментальными» дубами Соловья.

Кажется, мы добились принципиальной ясности в вопросе о происхождении фигуры Соловья-разбойника. Грубо говоря, удалось понять, как из Змея могли сделать Соловья. И вот тут-то, в последнем звене логической цепочки, вдруг возникает труднопреодолимое препятствие.

Ранее у нас уже был повод отметить, что образ соловья-птицы никак не вяжется с боевой ситуацией. Теперь есть смысл продолжить эту тему. Соловьиное пение и вообще соловей («соловейка», «соловейчик», «соловушка») традиционно вызывают к себе только положительное отношение. Сравнение с соловьём было лучшей похвалой певцу, поэту, проповеднику. Историк В.Н. Татищев писал о легендарном жреце Богомиле, который «сладкоречив ради наречён Соловей»; такого же «почётного звания» удостоился от создателя «Слова о полку Игореве» великий песнотворец Боян. В народной песенной лирике соловей передаёт своим пением девушке весточку от милого (но смолкает, когда горюет невеста). В обрядовых песнях соловей, вьющий гнездо, символизирует строителя дома, устроителя семейного очага… Словом, трудно найти птичий образ, который так мало подходил бы на роль чудовища, злодея, страшного врага земли Русской. В отличие от Соловья Будимировича, былинная роль коего созвучна образам народной поэтики, образ Соловья-разбойника находится в разительном противоречии с «репутацией» соловья, установившейся в бытовом и поэтическом сознании. Само имя Соловей-разбойник, если вдуматься, — парадоксальное сочетание несовместимых понятий, что-то вроде «живого трупа» или «горячего льда».

Любопытная психологическая деталь: на эту парадоксальность до сих пор обращали внимание — по крайней мере, печатно — только нерусские исследователи нашего эпоса. Очевидно, требуется чуточку «отстранённое» и достаточно «взрослое» знакомство с образом, который для нас с вами привычен с детства, чтобы по-настоящему ощутить заложенную в нём противоречивость и удивиться: почему соловей стал разбойником?

Именно так поставил вопрос в 1865 г. немецкий учёный К. Марте. Должно быть, рассудил он, соловьиные трели, доносившиеся «в поздний час из глубокого лесного мрака», наводили на русских страх, потому что леса были полны разбойников.

Мы думаем, на выбор имени, точнее — образа конкретной птицы, решающее влияние оказал выбор свиста в качестве оружия нового персонажа. Ну а с кем из живых существ мог ассоциироваться такой персонаж в первую очередь? Конечно же, с соловьём, который ничем, кроме свиста, и не знаменит.

Так это было или не так, но бесспорно, что именно грозный свист определяет специфику Соловья-разбойника. В конечном счёте ключ к пониманию образа следует искать здесь.

Удивительно, но факт: главная тайна Соловья-разбойника учёных практически не беспокоила.

Свист Соловья-разбойника описывается в былине трижды. Сначала о страшных последствиях свиста предупреждают Илью черниговцы, затем Соловей демонстрирует свою мощь, пытаясь остановить богатыря в Брынском лесу, и, наконец, очевидцами действия свиста и его жертвами становятся киевляне. Соответственно мы имеем возможность оценить, как соловьиное оружие влияло на природу, строения, людей, а также на коня Ильи Муромца.

Насколько можно сегодня судить об истории текста былины (обоснование этой реконструкции, интересное только фольклористам, я вынужден буду всякий раз опускать), действие свиста Соловья на природу первоначально описывалось так: земля задрожала, вода взволновалась, леса к земле приклонились. По-видимому, довольно рано эта картина стала дополняться в вариантах былины близкими по смыслу эффектами: от свиста с кряжей посыпался песок, вода в реке помутилась, леса зашатались, с деревьев посыпалась листва и т.п.

Все эти мотивы глубоко традиционны. В народной лирике соответствующие явления символизируют горе, печаль, выступают как «эмоциональная» реакция природы на убийство, войну. С тем же значением использованы они и в «Слове о полку Игореве»: когда на войско Игоря движутся половцы, «земля тутнет (гудит)» и «реки мутно текуть», после же поражения русских «древо с тугою (печалью) к земли преклонилось» и «листвие срони». Земля дрожит, а вода волнуется при появлении сказочного Змея, при рождении Волха. С деревьев летят листья, как мы помним, от свиста Змея или чёрта в шутливой форме сказки «Кто сильнее свистнет». Короче говоря, ясно, что природные эффекты для живописания разбойничьего свиста были взяты из фонда уже существующих мотивов, причём многое Соловей получил по наследству от сказочно-мифологического Змея.

Но как понимали создатели образа Соловья-разбойника и исполнители былины о нём сам «механизм» действия его свиста, почему они отбирали именно эти мотивы? Вот вопрос, который теперь выходит для нас на первый план. По большинству мотивов — волнению вод, сгибанию деревьев, шатанию леса, облетанию листвы — видно, что действие свиста Соловья-разбойника уподоблялось действию сильного ветра. Основанием для этого служило простейшее наблюдение, что свист человека вызывается струйкой выдыхаемого воздуха, а ветер, в свою очередь, шумит, как живое существо, — ведь и сегодня мы говорим о свисте ветра, вое бури, рёве урагана… Дополнительным, но очень важным фактором была давняя связь понятий ветра и птицы (их древнейшие индоевропейские названия происходят от одного корня со значением «дуть»), что проявлялось в мифологических образах птицы, взмахами своих крыльев рождающей бурю, или крылатого бога ветра.

Всё это подметили ещё первые отечественные мифологи, интерпретировавшие в соответствующем духе сам былинный образ. К примеру, А.А. Шифнер считал противника Ильи Муромца «буревым великаном», А.Н. Афанасьев тоже был убеждён, что «в образе Соловья-разбойника народная фантазия олицетворила демона бурной, грозовой тучи», а Н.И. Кареев задавался вопросом: не следует ли искать «мифическую подкладку» фигуры Соловья в древнерусском Стрибоге, который, как полагают (основываясь на выражении из всё того же «Слова»: «ветри, Стрибожи внуци»), мог быть покровителем воздушной стихии?

Думается, однако, что мы не вправе так сильно сближать Соловья-разбойника с существами, олицетворявшими природные силы. От своих мифологических предшественников Соловей унаследовал масштаб деяний, но стихии ему неподвластны.

Из «лесной» сцены свиста можно извлечь ещё кое-какую информацию, однако есть смысл перейти сразу к следующей сцене — «городской». Влияние свиста на строения и предметы описано в вариантах былины следующим образом: дома зашатались, окна вылетели, крыши слетели, кресты с церквей (или маковки с теремов) повалились, столы затряслись и напитки на них разлились. Только про первые два мотива можно с относительной уверенностью сказать, что они присутствовали в былине изначально; остальные появились позднее, однако тоже довольно давно, поскольку успели распространиться по разным локальным традициям. Какой же смысл заложен во всех этих мотивах?

Некоторые из них явно работают на идею, что свист Соловья причинял вред мощной струёй воздуха. Аналогию можно найти в летописных сообщениях о бурях: «с церквей и хоров срывало крыши», «верхи и кресты посломало со всей церкви» и т.п. Про такую малость, как выбитые бурей окна, обычно и не упоминалось…

Но гораздо яснее читается в былине другая мысль: свист вызывал сильное сотрясение. Это выражено ещё раньше, в «лесной» сцене, мотивом дрожащей земли — не случайно иные певцы начинали с него и рассказ о свисте Соловья в Киеве. А когда трясётся земля, трясутся и дома, и мебель в них, и стёкла разлетаются вдребезги. Между прочим, и кресты могут валиться не только от сильного ветра. Они, например, падали с церквей во время землетрясения, случившегося в Киеве в 1101 г. То же изображено на летописной миниатюре, иллюстрирующей рассказ о киевском землетрясении 1230 г.: покосившиеся церкви с обломанными куполами без крестов, а один крест летит вниз. Коли на то пошло, и причиной волнения вод — вспомним ещё один «природный» мотив — может быть не ветер, а землетрясение (такие факты наблюдались даже на удалённой от зон сейсмической активности Волге).

Давайте снова представим себе, что мы придумываем существо, которое обладает необычайно сильным свистом. Какое качество звука было бы естественно преувеличить прежде всего? Конечно же, громкость! А в описании его действия на людей мы соответственно подчеркнули бы, что он оглушает. Также мыслили и многие исполнители. В записях сюжета о Соловье-разбойнике встречаются указания и на громкость свиста, и на его оглушающий эффект. Последним даже пытались объяснить то, что произошло с людьми в Киеве: «Тут бояре оглушилися, падают они на кирпищат пол», «лежали по часу они, ничего не слышали» и т.п. Соответствующее развитие в вариантах былины получили защитные меры от свиста. Порой Илья Муромец накрывает князя и княгиню шубой, зажимает им уши («чтоб у них перепонки не полопались», сказано в одном тексте), а то и затыкает «листочками маковыми» уши себе и своему коню перед встречей с Соловьём в лесу.

Так чем же он пугал людей — до обморока, до смерти? Некой абстрактной «силой»? Пусть так; но странно, почему создатели образа не придумали какого-то непосредственно воспринимаемого человеком проявления этой силы, не попытались, например, гиперболизировать громкость свиста… Какой-то заколдованный круг получается. Или жертвы Соловья-разбойника падали и умирали не от страха?

Увы, мы так и не получили чёткого и целостного представления о характере действия свиста Соловья-разбойника. Не имели его и сказители XVIII–XX вв., на чьи тексты мы опирались. Всё-таки дистанция в полтысячелетия — не пустяк.

Согласно нашей реконструкции замысла былины, свист Соловья-разбойника действовал на природу и строения как сильный ветер, а на живых существ влиял скорее психологически. Но только в первой своей части, касающейся природных эффектов, эта гипотеза выглядит достаточно бесспорной. Воздействия свиста на постройки имеют столько общего с эффектами сотрясения, что всё это очень напоминает «взрывную» модель, а это абсурд и с точки зрения исторических условий, в которых создавалась былина (какие взрывы в Древней Руси?), и с точки зрения наших знаний о натуре Соловья. Сомнения же по поводу интерпретации «человеческих» эффектов свиста высказаны только что, и нет нужды их повторять. Поэтому теперь мы обратимся ещё к одному варианту интерпретации соловьиного оружия, каковой мы до сей поры «придерживали» ввиду его откровенной неординарности. Существует ведь на самом деле звук, который и разрушает и убивает, но при этом не оглушает. Правда, его возможности стали широко известны только в наши дни.

Инцидент, приключившийся несколько лет назад на Королевских скачках в Лондоне, заставил говорить о себе британскую и мировую прессу. Жокей, который мчался к финишу первым, вдруг почувствовал мощный звуковой импульс, пришедший, как ему показалось, со стороны трибуны. В тот же миг лошадь под ним резко дёрнулась, и всадник очутился на земле. Победа была упущена.

Следствие довольно быстро нашло виновника, а с ним — и орудие преступления. Это было ультразвуковое ружьё, вмонтированное… в обыкновенный бинокль. Оно поражало на расстоянии 15 м. С помощью чудо-оружия преступник и те, кто за ним стоял, намеревались «выбивать» фаворитов скачек ради получения выигрышей на тотализаторе.

Параллель случившегося на ипподроме с былинным эпизодом настолько ярка, что не требует комментариев.

Итак, оружием Соловья-разбойника мог быть ультразвук? В исследовательской литературе этот вопрос ещё не поднимался. Между тем идея не нова. Только прозвучала она там, куда историки и фольклористы заглядывают редко, — в научной фантастике.

В повести А.П. Казанцева «Внуки Марса», опубликованной в начале 1960-х гг., описывается ситуация, которая по тем временам казалась правдоподобной. Космонавты высадились на Венеру, а условия здесь, как на нашей планете миллионы лет назад: исполинские папоротники, гигантские ящеры… Сами герои — командир экспедиции Илья Богатырёв, инженер Добров и биолог Алёша — своими именами подчёркнуто напоминают былинную троицу. Естественно, что и сразиться им пришлось с противником под стать былинному… Это ящер, который своим свистом парализовал жертвы. Илья Богатырёв не только окрестил чудовище Соловьём-разбойником, но и победил его, вовремя вспомнив эпический способ, выстрелом в глаз. А инженеру Доброву не составило труда разгадать секрет оружия венерианского Соловья: «Это был ультразвук».

Не будем смущаться формой подачи идеи. В конце концов, мысль сама по себе разумна. Сходство результатов свиста Соловья-разбойника с проявлениями ультразвука — и в ещё большей степени, добавлю от себя, инфразвука — достаточно очевидно, чтобы стать предметом серьёзного обсуждения.

Напомним известные факты. При облучении ультразвуком мелкие животные сначала проявляют беспокойство, затем впадают в шоковое состояние и умирают — это свойство звука сверхвысокой частоты успешно используется для борьбы с грызунами. У людей слабый ультразвук вызывает недомогание, усталость, головокружение, расстройства нервной системы; сильный ультразвук, по некоторым данным, может привести к параличу или смерти. Люди, подвергнутые воздействию инфразвука, ощущают дискомфорт, безотчётный страх, теряют равновесие; инфразвук тоже может быть смертелен. Более того, он способен вызвать сотрясение и разрушение твёрдых объектов.

Главная же отличительная черта инфра– и ультразвука состоит, как известно, в том, что они практически не слышны для человека, хотя их излучение может сопровождаться и слышимым звуком — например, тем же свистом, рёвом и т.п. Иначе говоря, человеческая смерть, разрушение зданий и прочие инфра– и ультразвуковые эффекты показались бы непосвящённому наблюдателю беспричинными, либо, в крайнем случае, ему было бы трудно объяснить их тем звуком, который слышен.

Но ведь это, если вдуматься, отличает и свист Соловья-разбойника. Былинный персонаж издаёт звук, который не оглушает, не «бьёт» сопутствующей ему струёй воздуха — а люди почему-то умирают, падают, дома трясутся и т.д. Налицо видимая (точнее, слышимая) причина и видимые следствия, а ясной, понятной обыденному сознанию, детерминирующей связи между ними не видно; сказителям пришлось домысливать её самостоятельно.

Что же до результатов свиста, то цитаты из былины прямо-таки просятся в качестве иллюстраций пагубных возможностей звука сверхнизких и сверхвысоких частот. Особенно впечатляют параллели с действием инфразвука, который, в частности, у человека поражает органы равновесия тела. «Ой еси ты, Илья Муромец, уйми ты Соловья-разбойника, не можно мне от ево свисту в тереме ни стоять, ни сидеть», — молит князь Владимир в одной из редакций рукописной повести, и эта фраза замечательно передаёт то понимание эпизода, которое угадывается в вариантах былины. Не от внешнего, чётко обозначенного и ощущаемого «удара» попадали наземь киевляне, а от внутреннего расстройства организма, внезапно появившейся неустойчивости, каким-то непостижимым образом вызванной свистом Соловья. «Не можно» стало находиться в вертикальном положении — и всё тут.

До сих пор мы не задавались вопросом об источнике инфра– или ультразвука, другими словами — о том, кто или что, в свете этой гипотезы, может стоять за фигурой самого Соловья. В принципе прототипом Соловья-разбойника могло быть либо живое существо, либо техническое устройство, которое уже народная фантазия сделала одушевлённым. Прикинем сначала правдоподобность первой версии. Ультразвук излучают многие представители животного мира, используя его обычно для локации. Высказывались мнения, что дельфины и кашалоты с помощью ультразвуковых импульсов способны поражать других обитателей моря. Как недавно установлено, некоторые животные, например слоны, обмениваются инфразвуковыми сигналами.

Таким образом, мысль о существовании некоего издававшего ультра– или инфразвук лесного зверя, может быть, реликтового, последний экземпляр которого был подстрелен, скажем, в начале нашего тысячелетия, сама по себе не абсурдна. Но нам, следуя былинному описанию, пришлось бы ещё допустить, что это животное: а) своим ультра– или инфразвуком могло убивать людей; б) излучало инфразвук, заставлявший дрожать дома. Это уже настолько превосходит возможности, которые демонстрирует животный мир, что вряд ли биологи согласятся обсуждать такое предположение даже в качестве научно-фантастического.

Вторая версия в этом отношении кажется реалистичнее: всё, что натворил своим свистом Соловей, близко к возможностям современной техники. Но именно современной — для Древней Руси подобная техника немыслима. Остаётся только позвать на помощь, как водится в таких случаях, пришельцев из космоса. Кстати, ещё в 1970 г. востоковед И.В. Можейко, более известный как писатель Кир Булычёв, придумал эту версию (Соловей — пришелец с ультразвуковой сиреной) в качестве примера заведомой чепухи, до которой можно докатиться, если не придерживаться в интерпретации памятников прошлого строго научной методы. Что ж, фигура инопланетянина, сидящего на дереве и убивающего оттуда всех проходящих и проезжающих мимо него землян, действительно способна вызвать скептическую улыбку Да и само пребывание на Земле гостей из космоса отнюдь не доказано, так что ссылки на них — дело рискованное…

Кстати, это обстоятельство не позволяет принять ещё одну оригинальную трактовку образа Соловья-разбойника. Её предложил историк Г.И. Босов, исследовавший очень интересное явление — архаический язык свиста, которым пользуются для дальней связи многие народы. Это не какая-то простенькая система условных сигналов, овладеть коей может любой из нас, а своеобразная имитация с помощью свиста звуков обычной речи. Отметив, что свист такой мощи, слышимый порой на расстоянии до 14 км, у близко стоящего человека вызвал бы болезненные ощущения, автор провёл напрашивавшуюся параллель: люди, владеющие этим языком, «могли бы помериться свистом с легендарным Соловьём-разбойником русских былин, в образе которого, может быть, нашли отражение какие-то смутные воспоминания о „свистящих“ лесных племенах, некогда живших в муромских лесах».

Мотив смертоносного голоса или звука встречается также в демонологии казахов и киргизов, в фольклоре некоторых африканских народов, в легендах Древнего Египта, донесённых до нас арабской историографией… У нас нет возможности остановиться на этих фактах — каждый из них заслуживает отдельного разговора и, вероятно, особого исследования. Да и задача состоит в другом. Приведённый выше перечень типологических параллелей с деяниями былинного чудовища сам по себе является важным аргументом. Второго Соловья-разбойника в мировой словесности нет, но принципиальные элементы, из которых слеплен этот образ, ей известны. Это, по крайней мере, даёт основание считать, что свист былинного Соловья-разбойника восходит не к каким-то особым явлениям, а к неким вполне тривиальным жизненным обстоятельствам, многократно преломлённым в творчестве разных народов в разные эпохи…

ЗАГАДКА «ВЕЛЕСОВОЙ КНИГИ»

Селение Великий Бурлук, расположенное в 14 км от города Волчанка в Курской области, не найти на современных картах. Но в 1919 г. именно сюда, в имение дворян Задонских, ворвались белогвардейские части, рассказывает журналист Михаил Леонидов. Среди офицеров был полковник, командир артиллерийского дивизиона Теодор Артурович Изенбек. Войдя в имение дворян Задонских, он увидел господский дом полностью разграбленным: мебель была перевёрнута, вещи разбросаны, в библиотеке книги валялись прямо на полу. И вдруг под ногами что-то хрустнуло. Нагнувшись, офицер увидел деревянные дощечки со странными письменами. Теодор Артурович давно коллекционировал древности и имел богатое собрание старинных рукописей. Ценность дощечек была для него очевидной. Он аккуратно сложил их в мешок, и они совершили с Изенбеком трагический путь белоэмигранта.

За границей постоянным местом жительства Теодор Артурович выбрал столицу Бельгии Брюссель. Здесь он встретился с учёным, писателем, тоже эмигрантом Юрием Павловичем Миролюбовым и показал ему странные дощечки. Они были изъедены червями, местами расколоты, письмена на них почти стёрлись. Всё говорило об их глубокой древности. Миролюбов 15 лет изучал тексты на дощечках. Уже после смерти Изенбека, с помощью генерала Куренкова часть их опубликовал в Сан-Франциско журнал «Жар-Птица». Так учёные впервые могли познакомиться со знаменитой ныне «Велесовой книгой».

Эта книга — священное писание древних славян. Текст, посвящённый богу Велесу, был вырезан на буковых досках новгородскими волхвами в IX в. Он расширяет историю наших далёких предков, руссов, на 1500 лет! Книга рассказывает о событиях I тысячелетия до н.э. и нескольких столетий нового летоисчисления. Об этих временах ни слова не сказано даже в «Повести временных лет» — памятнике древней русской литературы. «Велесова книга» свидетельствует, что задолго до возникновения Древней Руси у руссов были свои культура, письменность, религия, поселения.

Учёные разделились на два лагеря. Одни считают «Велесову книгу» подделкой. Так, например, утверждают академики Рыбаков, Лихачёв, Творогов. Другие, наоборот, убеждены в её подлинности как исторического источника. К числу горячих сторонников «Велесовой книги» относится академик международной Славянской и Петровской академий, доктор филологических наук Юрий Константинович Бегунов.

«Буковых дощечек с текстом когда-то было сорок пять, — рассказывает он. — Это известно из каталога библиотеки Александра Ивановича Сулакадзева (1771–1830) — крупнейшего в своё время собирателя древних манускриптов. „Велесова книга“ в его каталоге кратко описана. Следовательно, ни в XIX, ни в XX вв. языческая летопись не могла быть подделана. Видимо, из библиотеки Сулакадзева дощечки каким-то образом попали в имение Задонских. Подлинность книги доказывается также способом письма и языком источника. Язык книги — совершенно своеобразный: здесь и древнерусский языковый пласт, и церковно-славянский, отдельные слова и выражения, свойственные польскому и чешскому языкам. Невозможно такое подделать.

События, описанные в „Велесовой книге“, подтверждаются другими древними источниками, в частности, новгородскими летописями. Конечно, необходимо ещё уточнить вопрос о времени её происхождения и подвергнуть каждое слово научному анализу. Но я нисколько не сомневаюсь в подлинности „Велесовой книги“ и считаю её нашей национальной гордостью».

Все споры разрешились бы в случае обнаружения 40 дощечек, которые копировал Миролюбов. До сих пор публиковались копии. В подлиннике известна только одна дощечка — № 16, хотя в каталоге Сулакадзева упоминается 45! У Изенбека их было уже 40. А где же остальные пять?

Теодор Артурович Изенбек умер в августе 1941 г. В тот же день в его дом пришли гестаповцы. Они опечатали двери, закрыв доступ к коллекции. Всё собрание древностей, в том числе и дощечки, были увезены ими в неизвестном направлении. «Велесова книга», вероятно, досталась нацистской организации «Аненэрбе». Известно также, что большая часть архивов этой организации после войны попала в руки советского командования. Так что понятно, где надо искать «Велесову книгу»…

КТО ЗАРЫЛ СОКРОВИЩА НА ОСТРОВЕ ОУК?

На восточном побережье Канады, у полуострова Новая Шотландия, есть небольшой островок Оук-Айленд. Много веков хранит он тайну несметных сокровищ рыцарского ордена тамплиеров (от французского слова «тампль» — храм). Это был католический орден, основанный в Палестине в период крестовых походов. Название его произошло от местоположения первой резиденции ордена вблизи христианского храма в Иерусалиме, который, по преданию, стоял на месте древнего храма Соломона.

Сказочные сокровища тамплиеров, бесследно исчезнувшие в XIV в., представляют собой бесчисленные массивные слитки золота и серебра, драгоценности европейских королевских фамилий, предметы религиозного поклонения и документы, способные переменить наши представления о средневековой истории. Этот бесценный клад, возможно, погребён в недрах островка Оук, о чём свидетельствуют надписи на сохранившихся здесь камнях.

По оценкам нынешних владельцев острова, общая стоимость клада превышает по современному валютному курсу более миллиарда долларов!

История поисков сокровищ тамплиеров началась в 1795 г., когда на островок Оук явились трое молодых людей, давно разыскивающих клад знаменитого пирата Кидда. Обнаружив подозрительные вмятины на почве, они решили начать раскопки. К их бесконечному изумлению, буквально через полметра лопаты уткнулись в плоские камни! Под ними на глубине 3 м оказалась широкая дубовая доска. Энтузиасты продолжили копать и обнаружили аналогичные перекрытия на глубине 6 и 10 м! Рыть дальше молодые люди не смогли и покинули остров, решив вскоре вернуться. Но так больше здесь и не появились…

Слух о находках быстро распространился по окрестностям, и одна из компаний под названием «Онслоу Синдикат» стала готовиться к фундаментальным раскопкам. Через несколько лет большая группа новых копателей во всеоружии прибыла на остров.

Кладоискатели прокопали ещё несколько дубовых перекрытий, и на глубине около 30 м наткнулись на плоский камень с зашифрованной надписью. Специалистам не составило труда разгадать шифр, из которого следовало, что сокровище спрятано «на глубине 12 м от этого уровня». Однако по мере дальнейшего углубления яма стала заполняться морской водой! Копателям ничего не оставалось, как отказаться от своих дальнейших попыток и убраться восвояси. Это неожиданное обстоятельство не только сорвало намерения компании «Онслоу Синдикат», но и оказалось непреодолимым в последующие два столетия.

В этот период здесь время от времени работали различные экспедиции. Некоторые из них привозили мощные насосы, буровые механизмы и даже кессоны (коробки с открытым верхом и с водонепроницаемыми стенками). Но никакие ухищрения не смогли остановить приток воды из-за пределов острова. Всего на поиски ушли миллионы долларов, а в ходе изнурительных работ погибли пять человек. Наградой за все эти усилия стали ничтожные находки — золотая цепочка, железные ножницы и кусок пергамента с нерасшифрованной надписью. Зато не было недостатка в гипотезах о происхождении клада (если, конечно, он действительно там погребён).

Самая популярная гипотеза приписывала клад пиратскому капитану Кидду. Но появились слухи о его обнаружении у острова Гардинер у восточной оконечности нью-йоркского Лонг-Айленда, где в своё время действительно не раз бывали морские пираты. Говорили также, что на островок Оук занесло штормом испанский корабль с сокровищами. Предполагаемых хозяев клада множество — от викингов до ацтеков и от гугенотов до энлонавтов.

В 1954 г. анонимный источник сообщил, что сокровища Оук-Айленда — вовсе не пиратское богатство, а нечто более дорогостоящее, чем золото. Имеются в виду священные реликвии из Иерусалимского храма, манускрипты и документы, проливающие новый свет на всю историю человечества! Другие источники упоминают среди спрятанных документов земную родословную Иисуса Христа (?). Находки на островке бутылок с остатками ртути заставляют вспомнить интригующую запись сэра Фрэнсиса Бэкона о том, что «надёжнее всего хранить важные документы именно в ртути»!

Какие бы предположения ни выдвигались относительно происхождения сокровищ Оук-Айленда, несомненным остаётся одно: кто-то, обладающий огромными знаниями и владеющий неслыханным строительным искусством, соорудил фантастическое подземное хранилище с неизвестными целями. Завершилось строительство (вероятно, с участием массы людей с применением мощных землеройных механизмов), конечно, ранее 1795 г. Радиоуглеродная датировка отодвигает этот срок до 1660 и даже до 1390 г. То есть некто побывал возле американского континента ранее европейской колонизации Новой Шотландии и, может быть, даже ранее Христофора Колумба.

Американский исследователь Стивен Сора недавно выпустил книгу «Потерянное сокровище тамплиеров: разгадка тайны Оук-Айленда», в которой весьма аргументированно доказывается причастность к бесценному кладу именно этого рыцарского ордена. Автор даже допускает, что сокровище было вывезено в своё время тамплиерами в Европу.

Ныне начинается новый этап штурма загадки Оук-Айленда. Возглавил штурм Дэвид Тобиас. Он вложил в новый проект собственные миллионы долларов, дабы провести поиски на высочайшем техническом уровне. Консультантами будут специалисты Национального музея современных наук в Оттаве и Вудсхоллского океанографического института. В декабре 1998 г. группа Тобиаса получила лицензию на проведение поисков на Оуке в течение пяти лет.

ХАЗАРИЯ — РУССКАЯ АТЛАНТИДА?

(По материалам А. Самойлова)

Хазары, о которых упоминает великий русский поэт в «Песне о вещем Олеге», и доныне одна из загадок истории. Известно лишь, что у киевского князя были достаточно веские основания для мщения: в начале X в. хазары победили и обложили данью многие славянские племена. В 965 г., отмечает «Повесть временных лет», «иде Святослав на козары… и бывши брани, одоле Святослав козарам и город их Белу Вежу взя». До того как разрушить на Дону крепость Белую Вежу (Саркел), князь освободил вятичей, разгромил волжских болгар и, покорив хазарскую столицу Итиль, спустился из дельты Волги вдоль берега Каспия на юг, к городу Семендеру, который постигла печальная участь Белой Вежи.

Уже из этого описания Хазария представляется обширной державой, «сёла и нивы» которой киевский князь «обрёк мечам и пожарам».

Кажется, не было такого евразийского народа, хроники которого не упоминали бы о хазарах. Летописи арабов утверждали, что кагану (царю) платили дань племена от Дуная до Северного Урала и он был посредником в торговле между Византией и Китаем. Армяне и тюрки вспоминали о частых вторжениях хазар в Закавказье, а грузины писали, что каган, не добившись миром руки их царевны, разрушил Тбилиси.

Византийцы пишут о Хазарии как о союзном им государстве (на троне в Константинополе сидел даже ставленник кагана Лев Хазар): «Корабли приходят к нам из их стран и привозят рыбу и кожу, всякого рода товары… они с нами в дружбе и у нас почитаются… обладают они военной силой и могуществом, полчищами и войсками». Летописцы рисуют величие столицы Итиль, описывают утопающий в садах Семендер и крепость Беленджер, стена которой мощнее знаменитых стен Хорезма.

Все говорят о хазарах, и только хазары ничего не рассказывают о себе. Почему? Быть может, их летописи просто не сохранились? А может, не было у них ни письменности своей, ни языка? И всё же от могучей страны должно же было хоть что-то остаться — развалины крепостей, монеты, захоронения, черепки посуды… Археологи копали на Дону, на Волге, на Кавказе — увы, ничего. Словно хазары были не люди, а призраки, а города их, словно таинственный Китеж, бесследно провалились сквозь землю. В Лету канула целая империя! От неё осталось лишь письмо царя Иосифа:

«Я тебе сообщаю, что я живу у реки по имени Итиль, в конце реки Г-р-ган… У этой реки расположены многочисленные народы в сёлах и городах, некоторые в открытых местностях, а другие в укреплённых стенами городах… Все они мне служат и платят дань. Оттуда граница поворачивает по пути к Хуверезму (Хорезму), доходя до Г-р-гана. Все живущие на берегу этого моря на протяжении одного месяца пути, все платят мне дань. А ещё на южной стороне — Самандар в конце страны… а он расположен на берегу моря. Оттуда граница поворачивает к горам».

Далее хазарский царь в письме к арабскому сановнику Хасдаи ибн Шафруту перечисляет подвластные ему племена:

«Они многочисленны, как песок… Все они служат мне и платят мне дань. Место расположения их и место жительства их простирается на протяжении четырёх месяцев пути. Знай и уразумей, что живу я у устья реки с помощью всемогущего. Я охраняю устье реки и не пускаю Русов… идти на исмальтян и точно также врагов их (исмальтян) на суше приходить к Воротам. Я веду с ними войну. Если бы я их оставил в покое на один час, они уничтожили бы всю страну исмальтян до Багдада…

Ты ещё спрашивал меня о моём местожительстве. Знай, что я живу у этой реки, с помощью всемогущего, и на ней находятся три города. В одном живёт царица; это город, в котором я родился. Он велик, имеет 50 на 50 фарсахов в длину (и ширину). Во втором городе живут иудеи, христиане и исмальтяне… Он средней величины, имеет длину и ширину 8 на 8 фарсахов. В третьем городе живу я сам, мои князья, рабы и служители и приближённые ко мне виночерпии. Он расположен в форме круга, имеет в длину и ширину 3 на 3 фарсаха. Между этими стенами тянется река. Это моё пребывание во дне зимы.

С месяца нисана мы выходим из города и идём каждый к своему винограднику и своему полю и к своей полевой работе. Каждый из наших родов имеет ещё наследственное владение, полученное от своих предков, место, где они располагаются… И я, мои князья и рабы идём и передвигаемся на протяжении 20 фарсахов пути, пока не доходим до большой реки, называемой В-д-шан, и оттуда идём вокруг нашей страны, пока не придём к её концу..

Таковы размеры нашей области и места наших стоянок. Страна (каша) не получает много дождей. В ней имеется много рек, в которых выращивается много рыбы. Есть также в ней у нас много источников. Страна плодородна и тучна, состоит из полей, виноградников, садов и парков. Все они орошаются из нашей реки…

Я ещё сообщаю тебе размеры пределов моей страны… В сторону востока она простирается на 20 фарсахов пути до моря Г-р-ганского; в южную сторону на 30 фарсахов пути до большой реки по имени Угру, в западную сторону на 30 фарсахов до реки по имени Бузан и склона реки к морю Г-р-ганскому.

Я живу внутри острова, мои поля и виноградники и всё нужное мне находится на островке. С помощью бога всемогущего я живу спокойно».

Историки сомневались в подлинности письма царя хазарского. Но вот совсем недавно в Каире обнаружили письма того самого Хасдаи ибн Шафрута, которому отвечал Иосиф. Сановник действительно жил в X в. в Испании, при дворе халифа Абдрахмана III! Более того, эти письма имели прямое отношение к хазарам, и Хасдаи просил императора Византии Константина Багрянородного дать ему корабль, чтобы достичь Хазарии.

Византия в это время воевала с хазарами, и некий адресат из Константинополя отвечает сановнику, что действительно существует страна, «называющаяся аль-Хазар, что между аль-Кунстантинией (Константинополем) и их страной 15 дней пути, но что сухим путём меж ими и нами находится много народов, что имя их царя Иосиф».

Тогда Хасдаи ибн Шафрут посылает своё письмо посуху через всю Европу и, вероятно, таким же образом получает из Хазарии ответ. Посланию Иосифа можно доверять, многие факты из него подтверждаются русскими, арабскими, армянскими и византийскими источниками.

Где же находилась Хазария и велика ли она была? Чтобы найти правильный ответ, следует прежде всего уяснить, что такое фарсах. Если это мера длины, подобно арабскому фирсаху (около 13 км), тогда хазарские города окажутся слишком большими, а сама страна маленькой. Если же это мера усилий, которые тратят на дорогу, вроде таджикского чакрыма (он меньше в горах, больше на равнинах), то всё запутывается чрезвычайно.

Сверив сведения царя Иосифа с современной географической картой, поймём: он имел в виду какую-то совсем иную страну. Что такое Угру? Рукав Волги или Кубань? Каким образом Бузан может вытекать из Угру? Допустим, оба они — два рукава Волги, но тогда почему Иосиф так долго путешествовал внутри такого пятачка?

Судьбы прикаспийской Хазарии были тесно связаны со своенравным Каспийским морем. Оно то отступает, обнажая огромные площади берегов, то заливает низины степей. Сейчас уровень его вод примерно на 26 м ниже поверхности Мирового океана. А каким он был во времена расцвета Хазарии, т.е. в VI–X вв. н.э.?

Мифы повествуют, что Язон, который отправился за золотым руном в Колхиду, доплыл оттуда и до Каспия. Значит, Чёрное море и Каспий сообщались тогда между собой. Более того, на некоторых древних картах Каспийское море простирается на север, сливаясь с Балтийским.

Соратники Александра Македонского — историк Аристобул и мореплаватель Патрокл — отмечали, что в Каспий через пересохшее ныне русло Узбоя впадала Амударья, но при её впадении образовывались водопады. Значит, уровень моря был ниже, чем сейчас.

Однако всё это относится к временам двух-трёхтысячелетней давности. А каким был Каспий в эпоху Хазарии? Нет ли способа реконструировать климат, а значит, и природные условия той эпохи?

Хазарские хроники молчат, однако можно обратиться к летописям других народов. Самая удобная географическая точка для суждения о высоте Каспия — упоминаемые в письме Иосифа «Ворота» — Дербент с его знаменитой стеной, запиравшей путь в Закавказье. Московский купец Фёдор Котов так писал об этих местах: «А Дербень город каменный, белый, бывал крепок, только не люден. А стоит концом в горы, а другим концом в море. А длиной в горы больше трёх вёрст. И сказывают, что того города море взяло башен с тридцать. А теперь башня в воде велика и крепка».

Судя по описаниям арабов, Дербентскую стену соорудили в середине VI в. по приказу персидского шаха Хосроя Ануширвана. Огромные плиты (такую плиту могли сдвинуть лишь 50 человек) погружали на плоты из надутых бурдюков, транспортировали в море, там бурдюки разрезали — тяжёлый груз опускался на дно.

В своё время Л. Гумилёв усомнился в достоверности подобного способа возведения стены. Он рассуждал так: арабские историки увидели стену лишь в X в., когда она действительно выступала далеко в море. Но ведь за время с VI по X в. Каспий мог значительно изменить свой уровень. К тому же совершенно неясно, в каких целях понадобилось шаху перегораживать море, если стена — защита от сухопутных армад!

Л. Гумилёв решил провести подводную разведку. Ему удалось обнаружить амфоры у самого основания стен. Значит, в VI в. в питьевой воде нуждались там, где сейчас плещется море! Значит, стену строили на суше. Следовательно, в пору зарождения Хазарского государства уровень Каспия был намного ниже, чем сейчас, и огромные площади, залитые ныне морем, были тогда сушей!

Что же произошло в пору гибели Хазарии? Каспий продолжал наступать на берега. Уже в X в. Дербентская стена была затоплена на протяжении 300 м. В 1304 г. под водой оказался персидский порт Абиверд. Итальянский географ XIV в. Марина Сануто с горечью отмечает: «Каспийское море год от года прибывает, и многие хорошие города уже затоплены».

Да, драма Хазарии связана с Каспием. Ещё в VII в. каганат владел огромными площадями плодородных земель. Обмелевшая Волга распадалась в дельте на множество протоков, непроходимых для кораблей. Хазары, прятавшиеся в густых камышах среди болот, были полновластными хозяевами волжского пути.

Но вот Каспий начинает заливать берега. «Сёла и нивы» хазар скрываются под водой. По многоводной Волге приходят на своих кораблях отважные русские воины. Святослав легко завоёвывает хазарские города. Но владеть ими он уже не может: постепенно они становятся добычей моря. Так погибает каспийская Атлантида.

Где же она теперь? Под толстым слоем наносов Волги, под каспийским дном. Но перед Атлантидой, о которой рассказал Платон, у неё есть, по крайней мере, одно преимущество: Хазария была огромной страной, и хотя бы часть её должна находиться там, где сейчас суша.

Местоположение одной хазарской крепости известно было довольно точно — это Саркел (Белая Вежа). Византийские хроники указывали, что она находится на Дону, по дороге в Итиль. Её разрушил Святослав, возвращаясь в Киев.

Профессор М. Артамонов нашёл и раскопал Саркел. Но обнаружить хазар ему, увы, не удалось. Крепость охраняли степняки, наёмники хазар. Учёный грустно констатировал, что «археологическая культура собственно хазар остаётся до сих пор неизвестной», и предлагал продолжать поиски в низовьях Волги.

Работы продолжил его ученик — профессор Л. Гумилёв. Выдвинув гипотезу русской Атлантиды, он нашёл захоронения, останки хазар на островках волжской дельты — в тех местах, которые не затоплялись водой. Столицу Хазарии Итиль ему найти до сих пор не удалось.

Оригинально пытается разрешить противоречия древних хроник дагестанский исследователь М. Магомедов. Он ищет хазарский город Беленджер. Но Беленджером хроники называют и город в Нижней Сарматии (так некогда называли Северный Дагестан), и реку, и стену, и целую страну. Одни и те же арабские путешественники помещают Беленджер и в четырёх, и в восьми днях пути от Дербента, то к северу, то к югу от Семендера.

М. Магомедов верит им всем. Если в наше время есть одноимённые города, реки и целые государства, то почему же их не могло быть в прошлом? А что если Беленджеров было несколько? Впрочем, так же, как и Семендеров? Тогда в четырёх днях от Дербента стоял один Семендер, в восьми днях — другой город с тем же названием, а между ними — один из Беленджеров.

В 1969 г. дагестанские археологи начали раскопки на реке Сулак. И на древнем караванном пути, с трёх сторон защищённом горами, они обнаружили оборонительную башню. Правда, стена была известна и раньше, но она как-то не отождествлялась с городской стеной, ведь она ничего не окружала. И сам город оказался необычным: это было двадцать селений, расположенных в цветущей долине на берегу одной реки.

Но тот ли это город, о котором повествуют хроники? На этот вопрос ответа пока нет. Русская Атлантида всё ещё хранит в вековечной глубине золотые ключи от своих главных ворот.

А что думают по этому поводу учёные?

Б. РЫБАКОВ, академик:

Международное значение Хазарского каганата нередко чрезмерно преувеличивалось. Небольшое полукочевническое государство не могло даже и думать о соперничестве с Византией или Халифатом. Производительные силы Хазарии находились на слишком низком уровне для того, чтобы обеспечить нормальное развитие её.

В древней книге мы читаем: «Страна хазар не производит ничего, что бы вывозилось на юг, кроме рыбьего клея… Хазары не выделывают материй… Государственные доходы Хазарии состоят из пошлин, платимых путешественниками, из десятины, взимаемой с товаров по всем дорогам, ведущим к столице… Царь хазар не имеет судов, и его люди непривычны к ним». В качестве статей собственно хазарского экспорта автор указывает только быков, баранов и пленников.

Отсутствие археологических следов хазарских городов делает очень неубедительными рассуждения о городском строе у хазар, а паразитарный характер государства, жившего по преимуществу за счёт транзитной торговли, лишает нас возможности присоединиться к выводам о развитом феодальном строе каганата.

Размеры каганата очень скромны… Хазария представляла собой почти правильный четырёхугольник, вытянутый с юго-востока на северо-запад, стороны которого составляли: Итиль — Волга от Волгограда до устья Хазарского (Каспийского) моря, от устья Волги до устья Кумы, Кумо-Манычская впадина и Дон от Саркела до Переволоки.

Хазария была… небольшим ханством кочевников хазар, долгое время существовавшим лишь благодаря тому, что превратилась в огромную таможенную заставу, запиравшую пути по Северному Донцу, Дону, Керченскому проливу и Волге.

Л. ГУМИЛЁВ, доктор исторических наук:

Читатель, исторически образованный, знает, что хазары были могучим народом, жившим в низовьях Волги… В числе подданных хазарского царя были камские болгары, буртасы, сувары, мордва-эрьзя, черемисы, вятичи, северяне и славяне-поляне.

На востоке это царство граничило с Хорезмом, т.е. владело Мангышлаком и Усть-Уртом, а значит, и всеми степями Южного Приуралья.

На юге пограничным городом был Дербент, знаменитая стена которого отделяла Закавказье от хазарских владений.

На западе весь Северный Кавказ, степной Крым и причерноморские степи до Днестра и Карпат подчинялись хазарскому царю, хотя их населяли отнюдь не хазары…

Читатель — историк или археолог — ставит множество вопросов: каково было происхождение хазар, на каком языке они говорили, почему не уцелели их потомки… Хазары умирали — куда девались их могилы? Хазары размножались — с кем слились их потомки? И наконец, где располагались поселения хазар?

Обычно территорию, на которой обитал когда-то какой-либо народ, подлежащий изучению, находят без труда. Иногда бывают споры об определении границ области расселения и времени заселения тех или иных местностей, но это детали всё той же проблемы. Зато восстановление истории народа встречается с разнообразными и не всегда преодолимыми трудностями. При разрешении хазарского вопроса всё получилось как раз наоборот.

Соседние народы оставили о хазарах огромное количество сведений… Мы легко можем прочесть, какие победы одерживали хазары и какие поражения, но, как было уже сказано, о том, где они жили, каковы были их быт и культура, представления не имеем.

ПРАВДА О ДЕТСКОМ КРЕСТОВОМ ПОХОДЕ

«Случилось то сразу после Пасхи. Ещё не дождались мы Троицы, как тысячи отроков тронулись в путь, бросив работу и кров свой. Иные из них едва на свет появились и минул им только шестой год. Другим же впору было выбирать себе невесту, они же выбрали подвиг и славу во Христе. Заботы, им порученные, они позабыли. Те оставляли плуг, коим недавно взрывали землю; те выпускали из рук тачку, их тяготившую; те покидали овец, рядом с которыми сражались против волков, и думали о других супостатах, магометанской ересью сильных… Родители, братья и сёстры, друзья упорно уговаривали их, но твёрдость подвижников была неколебима. Возложив на себя крест и сплотившись под свои знамёна, они двинулись на Иерусалим… Весь мир называл их безумцами, но они шли вперёд».

Примерно так средневековые источники повествуют о событии, всколыхнувшем всё христианское общество в 1212 г. Десятки тысяч немецких и французских детей, увлечённые непостижимым порывом, отправились в далёкий Иерусалим, чтобы снова освободить Гроб Господень из рук магометан — «одинокий гроб Иисуса Христа, который — и это позор всех христиан и несмываемый позор каждого христианина — долгие годы пребывает в руках нечестивых».

За четверть века до того знаменитый султан Салах-ад-Дин, или Саладин, нанёс поражение крестоносцам и очистил от них Иерусалим. Лучшие рыцари Западного мира пытались вернуть утраченную святыню. На пути к Святому граду погиб Фридрих Барбаросса. Не добился победы и Ричард Львиное Сердце. Легче оказалось взять православный Константинополь, чем мусульманский Иерусалим. Казалось, дело крестоносцев потерпело полную неудачу. Всё благоволило магометанам. Как вдруг разнёсся слух, что освободить святыни дано лишь детям, лишённым грехов и пороков. Странное поветрие, словно «амок», снизошло на христианский мир. Множество детей, тихих, простых, добродушных, внезапно покидали свои дома и отправлялись в неведомые края.

В мае 1212 г., когда детское войско двигалось через Кёльн, в его рядах насчитали около 25 тысяч девочек и мальчиков. Они шли в Италию, чтобы сесть на корабли и переправиться через Средиземное море в Палестину.

В хрониках XIII в., как подсчитали современные историки, пятьдесят один раз упоминается этот таинственный поход, который получил впоследствии название «крестового похода детей». Многое в этих сообщениях кажется настолько фантастичным, что напоминает скорее легенду. С другой стороны, многое в этих хрониках выглядит столь достоверно и даже натуралистично, что нельзя им не верить.

Впрочем, независимо от того, все ли подробности той давней трагедии донесены до нас правдиво или же средневековые летописцы, наряду с истинным и очевидным, добросовестно вписывали в свои анналы любые доходившие до них слухи и поверья, всё равно их рассказ глубоко затрагивает самые основы тогдашнего мышления.

Люди той эпохи пережили на своём веку немало катастроф. Они стали очевидцами распада самой великой державы того времени — Византийской империи. Им довелось видеть, как Господь за их грехи отвернулся от них и позволил мусульманам отвоевать Иерусалим. Рубеж XII–XIII вв. — время напряжённых духовных исканий и страшных заблуждений. Сотни тысяч людей, как и в наши дни, увлекаются учениями различных сект — еретических сект. Вся Южная Франция охвачена ересями. Люди бросают свои дома, расстаются с богатством и, движимые таинственным духом, спешат проповедовать. Катары отвергают Ветхий Завет и создают свою церковь. Вальденсы не признают молитвы и иконы, отказываются платить налоги, нести воинскую службу. Их учения распространяются по всей Европе.

В самом конце XII в. для борьбы с сектантами учреждается инквизиция. Появляются официально разрешённые секты — орден францисканцев (1210 г.) и орден доминиканцев (1216 г.). Казалось, весь христианский мир пришёл в движение, спеша избавиться от грехов и обрести утраченную было веру. Поколение фанатичных родителей породило поколение обезумевших детей.

Автор хроники, процитированной нами вначале, несомненно был очевидцем тех бурных событий. Ведь он жил в Кёльне, по улицам которого тянулись толпы «чад Божьих», шедших в поход, и, значит, сообщал об увиденном вовсе не из вторых или третьих рук.

Его рассказ датирован 1216 г. К тому времени он уже знал, чем кончилась эта благочестивая авантюра, начинавшаяся как безобидный анекдот. «Многие из них добрались до Меца, прежде чем их вынудили вернуться, другие — до Пьяченцы и даже до Рима. Иные достигли Марселя. Прибыл ли кто из них в Святую Землю и что с ними сталось, неведомо. Известно только одно: многие тысячи отправились в этот путь, но немногие возвратились домой».

Началась эта странная история, как явствует из других хроник, с того, что некий деревенский мальчик по имени Николас, живший в окрестностях Кёльна, пережил удивительное видение (по одним данным, ему было шестнадцать лет от роду, по другим — не исполнилось и десяти). Ему явился ангел, объявивший, что Гроб Господень будет освобождён не мечом, но миром. Этот подросток, очевидно, обладал всеми задатками харизматического лидера. Он рассказывал об увиденном с такой подкупающей искренностью, что тысячи людей стали собираться, чтобы послушать его. Мальчик, отмеченный ангельской печатью, сделался всеобщим любимцем. «Где он ни появлялся, он непреодолимо привлекал к себе детей», — писал Бернгард Куглер в «Истории крестовых походов». Его проповеди слушали, как в своё время концерты «Битлз». Ряды его поклонников росли, как ряды секты «Аум Синрикё». Поверившим в него юный ритор обещал, что пойдут они, как Моисей, «среди моря по суше». Впереди ждало их «вечное царство мира», что утвердится в Иерусалиме.

В считанные недели всколыхнулись все земли в низовьях Рейна. Всё пришло в движение. Много было сочувствующих. Народ наперебой предлагал детям-крестоносцам помощь. Если где-то их «армию» и не пускали в город, то горожане выносили в поле питьё и еду, щедро угощая всех пустившихся в путь.

Лишь немногие умы остались стойки к такому искушению. Авторы некоторых хроник неодобрительно отозвались о всеобщем увлечении, называя самого Николаса и тех, кто пошёл за ним, латинским словечком stuiti, «глупцы», или даже именуя их «орудиями Дьявола».

Однако эти упрёки тонули в море энтузиазма. «Собралась толпа в двадцать тысяч мальчиков, девочек, а также беспорядочного сброда» (Б. Куглер) и двинулась из Кёльна на юг. Автор хроники, которая велась в городе Трир, что лежит в 150 км к югу от Кёльна, также видел этих детей. По его словам, на одежде Николаса красовался щит, «словно крест в форме буквы „тау“, что почитается знаком святости и чудотворной силы». В ту пору многие знали, что точно такой же крест носит на своей одежде и один из самых известных людей того времени — Франциск из города Ассизи. «Быть может, и юного воина Христова ждёт теперь та же слава?» — говорили одни. «Та же скандальная слава», — думали другие. Но был ли Николас францисканцем?

Это сейчас Франциск Ассизский почитается как католический святой, проживший, очевидно, образцовую жизнь. Время сгладило все неровности биографии, оставив одно имя и заслуги. Современникам, особенно поначалу, было куда труднее оценить поступки Франциска. К нему, как ни к кому другому, подходит фраза: «Полюбите нас чёрненькими, а беленькими нас всякий полюбит». Прежде чем Франциск стал знаменитым, его биографию, пишет Г.К. Честертон, вполне можно было уместить в две строки: «Порочный юноша скатывается на самое дно, буквально копошится в грязи».

Тот самый Франциск — а был он примерно на пятнадцать лет старше нового подвижника, Николаса — уже успел прославиться как безумец и отъявленный скандалист. От него отвернулись родные и близкие; им возмущались власти церковные и светские. Он требовал от своих сторонников бедности, целомудрия и послушания; он хотел, чтобы всю жизнь они оставались неприкаянными бродягами. Он ненавидел законы и оружие; он считал, что богатство и власть портят людей. Он шёл по грани, разделявшей церковь и ересь, увлекая за собой всё больше «братцев» и всё сильнее рискуя кончить жизнь на костре. Лишь в 1210 г. его положение в обществе стало в какой-то мере прочным. Папа Иннокентий III позволил ему создать свою «официальную секту» — орден францисканцев.

Его возвращение из Рима было таким же триумфальным, как и пришествие Николаса. Толпы людей стекались к нему «Говорят, что все жители — мужчины, женщины, дети — бросили работу, деньги, дома и прямо, как были, пошли за братцами, умоляя принять их в воинство Господне», — пишет Г.К. Честертон. В 1212 г. судьбы Николаса и Франциска, наконец, сошлись в одной точке. Итальянский подвижник тоже задумал отправиться в крестовый поход. Только он не звал за собой толпы людей, не думал их телами вымостить путь в царство мира. Вся его армия состояла из него одного. Он задумал уехать к магометанам, в Сирию, чтобы там убедить их отказаться от своей ереси и почитать Господа нашего Христа. Он свято верил в то, что людей надо не убивать, а воспитывать.

Забегая вперёд, скажем, что в 1219 г. Франциск приехал в Египет, где в то время крестоносцы осаждали крепость Дамиетту, и, проникнув к султану аль-Калилу, принялся наставлять его в основах христианства. Его поведение было столь необычно и бесстрашно, что изумлённый правитель не наказал неверного, лишь отослал его прочь. «Мост, который мог бы соединить Восток и Запад, рухнул сразу, оставшись навсегда одной из несбывшихся возможностей истории». Но прежде чем был разрыв с незваным миссионером, была расправа с непрошеными гостями — детьми.

Странное, даже зловещее сходство есть в биографиях Николаса и Франциска. Оба умели увлечь за собой людей. По одному слову любой их сторонник готов был оставить всё, что имел. Оба явились укрепить веру в Христа и принести мир на землю. Один спас жизни тысячам бедняков; другой погубил тысячи детских душ.

Поневоле вспоминается афоризм Дж. Ньюмена: «Если Антихрист похож на Христа, то и Христос, наверное, похож на Антихриста».

25 июля 1212 г. юные «воители Христа» прибыли в Шпейер. Тамошний монах оставил следующую запись: «И случилось великое паломничество, шли мужи и девы, юноши и старцы, и всё это были простолюдины». Через месяц, 20 августа, «толпа немецких ребят, малышей, женщин и девиц» во главе с Николасом достигла итальянского города Пьяченца. Местный хронист отметил, что они спрашивали дорогу к морю. В те же дни в Кремоне видели толпу детей, пришедших сюда из Кёльна.

В субботу 25 августа 1212 г. в Геную, один из крупных портовых городов того времени, вошли необычные странники. Их взорам открылось море, которое они жаждали перейти или хотя бы переплыть.

Хронист Огерий Панис пишет, что насчитал семь тысяч мужчин, женщин и детей. На их одеждах были нашиты кресты; на спине они несли котомки; некоторые сжимали в руках трубы или посохи, как принято у пилигримов. Панис сообщает, что многие на следующий день покинули город, чем-то удручённые. Он не написал, что расстроило их.

Другой генуэзский хронист сообщает, что Николас со своими сторонниками направились на побережье. Настал «момент истины». Все собравшиеся ждали великого чуда. Вот-вот Николас «прострит руку на море и разделит его». Вот-вот пилигримы двинутся посуху вплоть до Святой земли. Все ждали и ждали, но чудо так и не свершилось.

Трудно понять, что случилось, когда тысячи людей разом поняли, что все они одурачены похвальбой юного хвастуна. Хронисты пересказывают эту часть истории сбивчиво и невнятно. По одному источнику, многие из разочарованных «крестоносцев» остались в Генуе, ибо уже не имели сил на обратный путь, вновь перейти Альпы. Другой источник сообщает, что некоторые из странников были похищены пиратами прямо на побережье. «Так они исчезли навеки». Другие вроде бы отправились в Пизу. Там они погрузились на два корабля и поплыли в Святую Землю.

По некоторым данным, часть этого безоружного «войска Христова» добралась до Рима, где перед ними выступил сам папа Иннокентий III. Именно тогда он с укоризной произнёс, адресуясь ко всему христианскому миру: «Эти дети пристыжают нас; пока мы спим, они радостно идут, чтобы завоевать Святую землю».

Звучная фраза! Она побудила к новому наступлению на Египет, султан которого владел Палестиной (правда, Пятый крестовый поход начался в 1217 г., уже после смерти Иннокентия). Вот только историки теперь сомневаются, произошла ли в самом деле встреча первосвященника с паствой, готовой пойти на край света ради сбережения древних святынь. По крайней мере, в подробных анналах Ватикана за 1212 г. ни единым словом не упомянуто об этой встрече. Быть может, она лишь красивая легенда, придуманная в утешение тем, кто искал Землю обетованную, кто мечтал совершить подвиг ради своих братьев во Христе и пал от их же бездушия.

«Обратный путь уничтожил почти весь остаток этого детского войска, — писал Б. Куглер. — Сотни их падали от истощения в странствии и жалким образом погибали на больших дорогах. Нескольким удалось найти приют в добрых семьях и своими руками зарабатывать себе пропитание, но большинство погибло».

Неясно, что приключилось с самим Николасом. Известия о нём противоречивы. Одни летописцы говорят, что вместе с немногими верными ему людьми он отправился на юг Италии, стремясь попасть в Бриндизи, в город, откуда без успеха надеялся бежать Спартак, но на пути туда Николас, как и античный вождь, умер. Другие говорят, что он всё же прибыл туда. По некоторым данным, он добрался даже до Иерусалима и через несколько лет, с оружием в руках, воевал плечом к плечу с участниками Пятого крестового похода. Уже упомянутый нами хронист из Трира сообщает, что епископ города Бриндизи помешал ему продолжать путь в Палестину. Он как будто узнал, что отец Николаса задумал продать в рабство сарацинам всех юных крестоносцев.

Трудно, да, пожалуй, уже и невозможно, разобраться в этом хитросплетении противоречащих друг другу фактов, отделить поэзию от правды, а признание от клеветы.

В потёмках истории исчезают незадачливый пророк, его отец и почти все его сторонники. Их судьба не вполне ясна, но вряд ли можно сомневаться в том, что она весьма печальна.

В общем-то, известия о «крестовом походе детей» скорее задают вопросы, чем отвечают на них. Начнём с того, что само наименование этой странной авантюры неточно. «Крестовым походом» в узком смысле этого слова называется военный поход, начатый по призыву римского папы с согласия императора Священной Римской империи и королей Англии и Франции. Ничего подобного в этой истории мы не видели. В средневековых хрониках случившееся называли commotio («движение») или peregrinatio («паломничество»). Кроме того, нигде не упоминается, что у участников этой авантюры было оружие. А какой же военный поход без этого? Они шли сражаться за Святую землю, но не мечом и копьём; они уповали лишь на Божью помощь. Сперва перед ними должно было расступиться море, потом, очевидно, должны были пасть стены крепостей. Как только первое чудо не состоялось, они разуверились и в другом.

Растерянно сжимая свои посохи, котомки и трубы — единственное, что взяли с собой в путь, — они устало смотрели вдаль. Их разом оставили силы. К морю спешила «дикая, неутомимая орда». Она разбилась о первое же препятствие. На берегу огромного моря растерянно топтались слабые, сломленные люди, не зная, куда ж им идти.

Участников «движения» называют, не делая различий, детьми. Однако из уже приведённых нами цитат видно, что публика была очень пёстрой; здесь были представлены люди всех возрастов: «Шли мужи и девы, юноши и старцы», «толпа ребят, малышей, женщин и девиц». Правда, преобладала в толпе молодёжь. Большинству участников этого необычного паломничества не было и двадцати лет; многие, наверное, были моложе пятнадцати лет. Только этот факт оправдывает укоренившийся эпитет «детский».

Тут уж не обойтись без объяснений филолога. В старинных хрониках приверженцы Николаев обычно именуются словом pueri. В переводе с латинского это слово означает «отрок», но, например, в Средние века на Руси «отроками» называли не только детей, подростков, юношей, но и слуг, рабов. В Западной Европе в начале XIII в. понятие pueri толкуется столь же расширительно. Если у человека не было ни земли, ни имущества (в ту пору наследство доставалось только старшему сыну), ему ничего не оставалось, как идти в подёнщики, пастухи, слуги. Таких людей, «нищих, что детей малых», тоже звали pueri.

Итак, крестовый поход детей впору назвать «паломничеством бесправных простолюдинов». Его участники напоминают тех несчастливых бедняков, что в 1096 г. доверчиво ринулись за Петром Пустынником и нашли лишь свою смерть. В тот бесславный поход беднота тоже брала с собой жён и детей. Как всё повторяется!

Кстати, некоторые учёные связывают с «детским крестовым походом» происхождение легенды о крысолове из города Гамельн, о которой мы расскажем подробнее в отдельной статье. Напомним, что, ловко наигрывая на флейте, тот увлёк за собой всех детей, и больше их в городе никто не видел. Словно в неведомый поход они выступили…

Почему же столько людей, и малых, и старых, готовы были по первому зову отрока-агитатора устремиться в неизвестные края? Почему им не сиделось на месте? Дело в том, что в Европе к XIII в. изменились условия жизни. С тех пор как под ударами варваров погибли античные полисы, страны Европы на протяжении многих столетий были «странами без городов». И вот всё переменилось. Крохотные, жалкие огороженные местечки в XIII в. начали стремительно расти. Произошла «городская революция». Стремительно развивалась торговля. Благополучие людей росло. Рождаемость резко увеличилась. Возникло перенаселение.

Этот демографический взрыв постепенно расшатывал устои феодализма. Земля не могла прокормить избыток крепостных людей. Не в силах найти себе занятие в деревне, они бежали в города, где сам «воздух делал людей свободными», нанимались в подёнщики, отправлялись расчищать пустоши. Пропасть между нищетой и богатством увеличивалась. Именно среди таких неприкаянных людей — «нищих, что детей малых» — нашлось много желающих отправиться в Палестину, чтобы, наконец, поселиться на своём клочке земли в этой стране, по праву принадлежащей христианам.

Церковные и светские власти почти не обращали внимание на кризис, назревавший в христианском мире. Их заботили лишь междоусобные распри. Даже во время Третьего крестового похода (1189–1192), когда решалась судьба государств, созданных крестоносцами на Востоке, английский и французский короли продолжали враждовать. В решающий момент часть армии во главе с королём отплыла во Францию, бросив первые европейские колонии на произвол судьбы.

В начале XIII в. ожесточённые войны шли уже в самой Европе. Отправившись в 1202 г. из Венеции в Египет крестоносцы попали, в конце концов, в Константинополь и разграбили его. Вместо Гроба Господня они обрели золото, серебро и другие сокровища, предпочитая, как сетовал сам Иннокентий III, «земные блага небесным».

В 1209 г. армия французского короля Филиппа II Августа, позорно бежавшего из Палестины, вторглась в Лангедок — богатую область на юге Франции, обособившуюся от севера страны (сам король в этом походе не участвовал). В Лангедоке были очень популярны учения еретиков — катаров и вальденсов. Поэтому на первый взгляд, война имела религиозную подоплёку. Защитники христианской веры сражались против людей, её осквернивших. Однако и здесь на первом плане были экономические и политические интересы: королевство Франция поглотило соседнюю, более развитую страну.

Римский папа Иннокентий III хорошо сознавал растущую пропасть между бедными и богатыми — пропасть, в которую грозил рухнуть весь подвластный ему мир. Видя, что народ отворачивается от церкви, он попытался спасти то, что можно спасти. Именно в 1212 г. папа изо всех сил пытается направить в полезное русло энергию множества обездоленных, злых, готовых на всё людей. Он подстрекает их к войне с магометанами.

В том же 1212 г. (воистину в этот год все митингуют и призывают сразиться с нечестивыми: юноши и церковные иерархи, бродячие безумцы и безумные короли!) на Пиренейском полуострове разыгрывается важнейшее сражение, определившее судьбу арабских владений в Европе.

Правители Кастилии, Наварры, Португалии и Арагона давно мечтали сокрушить власть альмохадов — исламских фундаменталистов, что мешали продвижению испанцев на юг полуострова. Сейчас, объединив свои силы, они готовились к войне. Узнав об этом, папа приветствует «верных своих слуг», называя грядущий территориальный захват «войной за веру». Папа надеется, что победа, если попустит Бог, вселит в души христиан радость, ободрит и укрепит их; он ожидает, что общество снова охватит энтузиазм; начнётся духовный подъём.

В феврале 1212 г. кастильский король Альфонс VIII возвестил о скорой битве. По всей Европе прокатывается волна воодушевления. 16 мая, накануне войны, римский папа организует шествие в Риме, чтобы показать, что церковь целиком поддерживает войну с альмохадами. Многие историки полагают, что подобные шествия проходили также в разных уголках Германии и Франции. Возможно, Николас сам был увлечён царившими в обществе настроениями и именно это побудило его начать свой «крестовый поход» на Иерусалим, собрав под свои знамёна нищих, детей, женщин и стариков.

В те дни добровольцам был открыт путь на Восток и Запад. Люди побогаче могли ехать в Испанию, снарядившись для войны с маврами. Бедные патриоты христианства отправлялись в пеший поход. Две армии почти одновременно двинулись на мусульман; одна рассеяла их, другая рассеялась сама.

16 июля 1212 г. близ местечка Лас-Навас де Толоса войско арабов было напрочь разбито христианами. Реконкиста стала необратимой. «Варвары Запада» выиграли свой первый в этом году «крестовый поход». Второй, в который вёл людей Николас, окончился на итальянском побережье. Но был ещё и третий поход; он тоже начался весной 1212 г. — весной «всеобщей мобилизации христиан».

Невероятно, но в том же 1212 г. в те месяцы, когда по всей Германии собираются в ополчение дети, подобная страсть охватила и французских отроков. Хронисты сообщают о появлении некоего мальчика-пастуха по имени Стефан, жившего в деревушке Клуа, к западу от Орлеана.

В мае 1212 г. (эта дата лишний раз показывает, как бурлит христианский мир!) он объявил об удивительной истории, что приключилась с ним. Он подал нищему еду, а тот вложил ему в руку письмо, отправленное самим Иисусом, и просил его как можно скорее передать это священное послание королю Филиппу Августу.

К сожалению, хронисты не знают ничего о содержании этого неземного письма. Но и без того видно, что Стефан — такая же харизматическая фигура, как и Николас, в те же дни собирал своё ополчение. У него нашлись и помощники; с песнями и молитвами они приводили к Стефану целые толпы пилигримов. Весь народ сочувствовал и гордился юными героями. Дошло до того, что люди порицали родителей, мешавших своим детям отправиться в путь. Армия Стефана, как и Николаса, разрослась в считанные дни. И вот уже два безоружных войска готовы выступить в поход, чтобы сокрушить врагов своим благочестием.

Согласно одной из хроник, которая велась в Лаонском монастыре, юный полководец собрал под свои знамёна около 30 тысяч «детей» (pueri). Вместе с ними он отправился в Сен-Дени, где находился также замок самого короля. У него-то Стефан и просил аудиенции.

Но король не принял его, а, наоборот, не долго думая, отослал детей, большинству из которых не исполнилось двенадцати лет. Что стало с самим Стефаном, история умалчивает.

Впрочем, хроника, составленная впоследствии неким монахом, рассказывает и о дальнейшей судьбе этих детей. По его словам, французские pueri — как и юные немцы — по-прежнему стремились попасть в Святую землю. Их ряды полнились уже не только детьми, но и взрослыми — крестьянами, ремесленниками, священниками и даже преступниками. Они пересекли всю Францию и достигли Марселя. Здесь они ожидали (какие поразительные параллели!), что волны расступятся и пропустят их в Иерусалим.

Однако чудо не состоялось. Море надо было пересекать вплавь. Тут-то и пришли на помощь купцы, коих звали Хуго Железный и Вильгельм Свинья. Впрочем, две эти дьявольские фигуры со своими мрачными прозвищами вовсе не выдуманы летописцем. Их имена упоминают и другие источники. Известно, что Фридрих II, захватив этих преступных торговцев, велел их казнить. Пока же их уста источали мёд и лесть. Они готовы были везти «поборников Христа за воздаяние Божие».

Они предложили детям подняться на семь имевшихся у них кораблей и обещали отвезти их в Иерусалим. Во время бури два корабля перевернулись у берегов Сардинии, у острова Сан-Пьетро; все пассажиры утонули. Остальные достигли мусульманской земли. Вот только приплыли корабли не в Палестину, а в Алжир и египетскую Александрию. Здесь детей продали на невольничьем рынке. Один из обращённых в рабство через восемнадцать лет вернулся в Европу и рассказал об ужасной судьбе его товарищей. Сам он пользовался некоторыми привилегиями, ибо умел читать; позднее его и вовсе освободили. Другие, если они вообще выжили, по-прежнему влачат жалкую участь рабов.

Правдива ли эта история? Кораблекрушение у берегов Сардинии не выдумано. Папа Григорий IX (1227–1241) велел соорудить на острове Сан-Пьетро часовню, чтобы почтить память утонувших. Она существует по сей день.

Однако историки не уверены в том, что рассказ во всём соответствует действительности. Возможно, хронист — некий Альберих фон Труафонтен, — повествуя о блудных сынах Европы, смешал в своём рассказе сразу две похожие истории, случившиеся в одно и то же лето — в Германии с Николасом и во Франции со Стефаном. Так, он буквально точь-в-точь повторяет сообщение кёльнского летописца о том, что часть pueri добралась до Марселя, мечтая отплыть оттуда в Иерусалим. Не исключено, что в этой части хроники Альберих на самом деле рассказывает о судьбе сподвижников Николаса. Они — и сам Николас с ними — угодили в рабство. Возможно, так закончились оба похода. Возможно, страшный рассказ о продаже доверчивых крестоносцев родился из слухов, возникших, когда участники этой авантюры так и не вернулись домой.

Конечно, остаётся немало вопросов. Но в общих чертах картина ясна. Восемь столетий назад Европа переживала кризис. Её население постоянно росло. Всё больше молодых, энергичных людей не имели за душой ничего и не знали, куда приложить свои силы. С отчаянной решимостью они шли за проповедниками, коих было немало. Ряды еретиков и сектантов полнились. Появились самозваные вожди, готовые повести паству хоть на край света. Не жадность пытались пробудить эти люди в своих приверженцах — её вполне хватало настоящим рыцарям-крестоносцам, готовым ради богатой добычи разграбить любую страну и город. Нет, их вдохновляла только идея. Они мечтали вернуть христианскому миру земли, которые им были утрачены, и разве что надеялись получить «той землицы клочочек». Но они не хотели применять ни оружие, ни силу. Они полагались лишь на чудо — на веру, что «движет горами и морями». В их безумной затее очень ярко отразился образ мышления средневекового человека. Эта эпоха была временем коллективных переживаний. Словно огромный резонатор, толпа усиливала каждое слово, каждый жест проповедника. И тогда тысячи людей, старых и малых, бросали свои дома, оставляли имущество, чтобы послужить Господу и вернуть потерянные Им святыни. Словно волны, поднятые бурей, «воины Христовы» носились по всей Европе. Им мнились лишь подвиги, не награды! Что ж, подвиг в ту пору был доступен каждому, ибо свершить его было легче, чем вынести тяготы жизни. Увы, им не суждено было попасть в Святую землю, обещанную сладкоустым ангелом. Они поверили, но вера не привела их никуда.

КРЫСОЛОВ ИЗ ГАМЕЛЬНА

(По материалам Р. Белоусова)

Много веков назад в окрестностях небольшого немецкого городка Гамельна родилось предание. Потом оно стало народной песней и обошло всю Германию, его неизменно включали во все сборники народных баллад. С детства саксонские, баварские, вестфальские, тюрингские ребятишки запоминали строки печальной истории:

Большая в Гамельне тревога.

Крыс развелось там страсть как много.

Уже в домах не счесть утрат.

Перепугался магистрат…

И в этот момент на улицах Гамельна, к счастью «отцов города» и всех его жителей —

…вдруг волшебник — плут отпетый —

Явился, в пёстрый плащ одетый,

На дивной дудке марш сыграл

И прямо в Везер крыс согнал.

Но скаредный и вероломный гамельнский городской совет нарушил обещание и отказался платить за избавление от крыс. Тогда обманутый флейтист разгневался и снова взял свою дудочку:

И в тот же миг на звуки эти

Из всех домов сбежались дети,

И незнакомец всех гурьбой

Повёл их в Везер за собой…

Вот такая печальная история. Бедные дети утонули. Родителям осталось только плакать, а магистрату радоваться, что сумел сэкономить деньги. Но об этом в песне уже не поётся.

Прошли века, высохли слёзы, истёрлись, истлели те «зажиленные» деньги, но в сегодняшнем Гамельне, расположенном неподалёку от Ганновера, земля Нижняя Саксония, многое напоминает о жестокой мести Крысолова, или, как его ещё называют, Флейтиста из Гамельна. Здесь есть «дом Крысолова», «Бесшумная улица», на которой с давних пор запрещено играть на музыкальных инструментах. Восстановлены разрушенные во время последней войны городские часы, на которых несколько раз в день под звон двадцати девяти колокольцев оживают флейтист, дети, крысы, горожане: по кругу в три яруса движутся деревянные фигурки, разыгрывают сцены из старинного предания.

А в местном музее вы узнаете, что борьба с крысами, переносчиками бубонной чумы, от которой в старину порою вымирали целые земли, была делом непростым и нелёгким. И потому профессия крысолова пользовалась в средневековом городе немалым почётом.

Так что предание о Крысолове скорее всего не пустая выдумка. Конечно, гамельнский злодей не мог одними только звуками флейты завлечь ребятню в везерские омуты. Но, видно, сумел каким-то образом обмануть и погубить детишек. Значит, в основе древнего предания какой-то подлинный случай…

Установлено, что первое официальное упоминание о страшном флейтисте-крысолове следующее: «В 1284 г., — говорится в старинной гамельнской летописи, — в день Иоанна и Павла, что было в 26-й день месяца июня, одетый в пёстрые покровы флейтист вывел из города сто и тридцать рождённых в Гамельне детей на Коппен близ Кальварии, где они и пропали».

Запись эту считают тем зерном правды, из которого и выросла легенда. Здесь пока о сверхъестественной силе волшебной флейты ничего не говорится. Ну пошли и пошли, может, просто дудочник хорошо играл, вот и захотелось попрыгать под его музыку. И что же стало с детьми потом? Ведь, судя по записи, они пошли не к реке, а совсем в другую сторону.

Также установлено, что раньше, до XVI в., в легенде, которую передавали из поколения в поколение, был ещё рассказ о двух чудом уцелевших мальчиках. Они плелись сзади, совсем отстали от шествия, но успели увидеть, как…

…в склоне открылись ворота —

Своды глубокого тёмного грота.

И вслед за флейтистом в открывшийся вход

С пляской ушёл шаловливый народ.

Только последние скрылись в пещере,

Плотно сомкнулись гранитные двери.

Вот о чём поведали мальчики. За что один из них вскоре ослеп, а другой лишился речи. Значит, нечистая сила добралась-таки и до них.

Как понять такой поворот сюжета? Значит, дети не в реке утонули, а погибли в пещере? Сегодня можно купить буклет, на котором указан точный путь флейтиста по улицам города к тем ямам, в которых исчезли дети. Можно пойти посмотреть эти ямы. Но буклет ничего не объясняет, а только констатирует. Но что это — реальное событие или вымысел?

Комментируют это по-разному. Одни утверждают, что из Гамельна вышли не дети, а молодые воины, которые пали в схватке с войском епископа Минденского. Но битва та произошла двадцатью пятью годами раньше, т.е. в 1259 г., и в ней погибли тридцать человек, а не сто тридцать.

Другие убеждены, что в легенде отражена гибель участников «крестового похода детей», хотя поход этот был в 1212 г.

Третьи предполагают, что детей погубила чума, однако в 1284 г. эпидемии этой болезни не наблюдалось.

Четвёртые вспомнили, что в те времена по Европе гуляла эпидемия «танцевального психоза», странного заболевания, когда человек пускался в безудержный пляс, причём эти буйства становились массовыми, танцоров дёргало и корёжило, как при пляске святого Витта. Учёный Мейнард, сторонник данной версии, приводил известные в истории многочисленные случаи гибели людей от этого недуга.

Пятые искали ответ в витраже, который в конце XVI в. по распоряжению одного из бургомистров был установлен в церкви Маркиткирхе. Витраж не сохранился, но осталось его описание. А оно говорит, что на стекле были изображены не малые дети, а подростки, которых некий вербовщик уговорил переселиться в иные земли. Что же произошло с ними дальше? По одной версии, они все погибли во время путешествия по морю, по другой — объявились где-то на Востоке, далеко от Германии, где и стали жить.

Но ни одна из этих версий не является достаточно убедительной. И вот, в 1961 г. немецкий учёный Вальтраут Веллер решила, что пора наконец-то докопаться до истины! Прежде всего нужно было установить точное место трагедии. Но как сделать это, если прошло не меньше 750 лет? Изменился даже сам ландшафт, отошли русла рек, сгладились холмы. Следовательно, надо идти путями исторических свидетельств, они-то почти не меняются.

В самых древних вариантах предания, так же как и в приведённой городской летописной записи, о крысах — ни малейшего упоминания. Говорится лишь о детях, исчезнувших в гористой местности Коппен. Место это пытались отыскать — одну из возвышенностей у ворот Гамельна за этот самый Коппен и приняли. Но не нашли там ни штолен, ни пещер, ни каких-то других природных «капканов», которые таили бы в себе какую-либо опасность. Тем не менее на этом успокоились. И никому не пришло в голову, что пути к решению загадки следует искать совсем в иной стороне.

В самом деле, почему этот Коппен, место катастрофы, должен непременно находиться рядом с городскими стенами? Ведь дети шли к нему, и шли довольно долго. Помните, два мальчика, не таких уж и маленьких, коли сумели связно рассказать об увиденном, умаялись, отстали от товарищей?

Отсюда задача: найти местность, которая по своим особенностям допускала бы возможность несчастья с детьми и при этом называлась бы — сегодня или в древности — Коппен. И злополучное место было найдено.

В 15 км от Гамельна среди скал есть мрачная болотистая котловина, которую местные жители назвали Чёртова дыра. Проникнуть сюда можно только через узкое ущелье в горах. Котловина стиснута со всех сторон отвесными скалами, на дне — каменные глыбы, стволы рухнувших деревьев, почва заболоченная, покрыта густой травой. И сейчас всё это выглядит мрачно, говорит Вальтраут Веллер, а семьсот лет назад место было и вовсе гиблое. Значит, для детишек весьма опасное.

И вот что интересно: в близлежащем посёлке, который называется Коппенбрюгге (!), а давным-давно именовался Коппенбург (!!) — от названия замка, построенного здесь в 1303 г., — до сих пор бытует предание о том, как некогда в Чёртовой дыре погибли какие-то люди.

На этом закончились поиски, которые с наибольшей долей вероятности позволяют определить место, где разыгрались события, отражённые в легенде. Оставалось установить, отчего погибли ребятишки из Гамельна? И почему оказались так далеко от города?

Ответить точно на эти вопросы сегодня, семь веков спустя, довольно трудно. Но вот вам версия шестая, которая на сегодняшний день считается наиболее убедительной.

Издавна на вершинах гор, расположенных вокруг Чёртовой дыры, во время праздника летнего солнцестояния зажигали огни. И 26 июня 1284 г. молодёжь и дети из Гамельна отправились сюда на прогулку. Впереди шёл трубач в жёлто-красном костюме.

Высоко голову он нёс.

Был светел цвет его волос,

А щёки выдубил загар.

Не молод, но ещё не стар,

Он был стройней рапиры гибкой.

Играла на губах улыбка,

А синих глаз лукавый взор

Подчас как бритва был остёр…

Шествие, выйдя из ворота Гамельна, миновало гору Кальвариенберг, о которой упоминают и предание, и летописи, и направилось на восток.

Долгий путь утомил детвору. Когда ребята добрались до места, было уже темно. Тут они, видимо, и попали в трясину Чёртовой дыры. Может быть, к этому добавился оползень, который лишь усугубил размеры катастрофы. Отставшие от шествия, как гласит предание, поведали о разразившейся беде.

Страшно подумать: более ста детей, так ждавшие праздника, так спешившие на него, умирали, уходили в чёрную топь, видя, как в тьме над ними то там, то здесь зажигаются весёлые огоньки… Конечно, такое должно было надолго остаться в памяти людей.

Вальтраут Веллер считает, что гипотезу можно проверить с помощью раскопок в Чёртовой дыре, ибо останки утонувших должны были мумифицироваться.

Но откуда же взялись в этой истории крысы? Оказывается, они «приросли» к легенде лишь в последующие столетия. К тому времени богатый Гамельн стал вызывать зависть более бедных соседних городов. Тогда-то, желая посрамить жадность и коварство гамельнского совета, к старому варианту предания и была добавлена история о флейтисте, избавившем город от нашествия крыс, и о том, как неблагодарные горожане отказались заплатить обещанное, за что и были жестоко наказаны. Дескать, эти жадные гамельнцы ради денег и собственных детей не пожалеют.

Народная песня о крысолове волшебнике, странствуя от деревни к деревне, от города к городу, призывала:

Всем эту быль запомнить надо,

Чтоб уберечь детей от яда.

Людская жадность — вот он, яд,

Сгубивший гамельнских ребят…

КТО ТАКИЕ АССАСИНЫ?

Эта секта прославилась коварными убийствами, но её основателем был человек, бравший крепости, не проливая ни капли крови. Это был тихий, учтивый юноша, внимательный ко всему и охочий до знаний. Он был мил и приветлив, и он сплёл цепь зла.

Звали этого юношу Хасан ибн Саббах. Именно он основал тайную секту, чьё название и теперь считается синонимом коварного убийства. Речь идёт об ассасинах — организации, готовившей убийц. Они расправлялись с любым, кто был противен их вере или ополчался на них. Они объявляли войну любому, мыслившему иначе, запугивали его, угрожали, а то без долгой канители убивали.

Хасан родился около 1050 г. в небольшом персидском городке Кум. Вскоре после его появления на свет родители перебрались в городок Райи, лежавший близ современного Тегерана. Здесь юный Хасан получил образование и уже «с младых лет», писал он в своей автобиографии, дошедшей до нас лишь в отрывках, «воспылал страстью ко всем сферам знаний». Больше всего ему хотелось проповедовать слово Аллаха, во всём «храня верность заветам отцов. Я никогда в жизни не усомнился в учении ислама; я неизменно был убеждён в том, что есть всемогущий и вечносущий Бог, Пророк и имам, есть дозволенные вещи и запретные, небо и ад, заповеди и запреты».

Ничто не могло поколебать эту веру вплоть до того дня, когда семнадцатилетний студент познакомился с профессором по имени Амира Зарраб. Тот смутил чуткий ум юноши следующей неприметной, казалось бы, оговоркой, которую раз за разом повторял: «По сему поводу исмаилиты полагают…» Поначалу Хасан не уделял внимание этим словам: «Я считал учение исмаилитов философией». Мало того: «Что они изрекают, противно религии!» Он давал это понять своему учителю, но никак не умел возразить его аргументам. Всячески юноша противился семенам странной веры, высеваемым Заррабом. Однако тот «опровергал мои верования и подтачивал их. Я не признавался ему в этом открыто, но в моём сердце его слова нашли сильный отклик».

Наконец, произошёл переворот. Хасан тяжело заболел. Мы не знаем подробно, что же произошло; известно лишь, что по выздоровлении Хасан отправился в обитель исмаилитов в Райи и поведал, что решил перейти в их веру. Так, Хасан сделал первый шаг по стезе, приведшей его и его учеников к преступлениям. Путь к террору был открыт.

Чтобы понять, что произошло, перенесёмся на несколько веков назад. Мухаммед умер в 632 г. После этого разгорелся спор о его преемнике. В конце концов, его ученики объединились вокруг «верного из верных», одного из первых мусульман — Абу Бакра. Его провозгласили первым халифом — «заместителем» Пророка. Именно тогда соратники Мухаммеда начали записывать стихи Корана.

Однако не все были довольны таким выбором. Тайные враги Абу Бакра (632–634) и его преемников Омара (634–644) и Османа (644–656) группировались вокруг Али, двоюродного брата и зятя Мухаммеда. Им казалось, что у него больше прав носить титул халифа. Этих людей стали называть «шиитами» (от арабского слова «шиа» — группа). С самого начала они были в оппозиции к большинству мусульман — те звались суннитами. У сторонников Али была своя правда. Люди, продолжавшие дело Мухаммеда, больше интересовались захватом новых земель и накоплением богатств, чем укреплением веры. Вместо государства мусульман их заботил лишь собственный прок. Святость и справедливость они подменили стяжательством.

В конце концов, мечтания шиитов сбылись. В 656 г. восставший люд убил халифа Османа из мекканского рода Омейядов. Новым правителем мусульман стал Али. Однако пять лет спустя был убит и он. Власть перешла к Муавии (661–680) из того же рода Омейядов.

Омейяды, как и правители всех времён и народов, укрепляли свою власть. В годы их правления богатые становились богаче, а бедные — всё беднее. Вокруг шиитов сплотились все недовольные властью. Халифат стали сотрясать восстания. Ещё в 680 г., после смерти Муавии, подняли восстание Хусейн, сын Али, и Фатима — дочь Пророка и вдова Али.

Первоначально «шиа» была чисто политической группировкой. Теперь раскол произошёл и в религиозной области. Главной причиной неурядиц и беспорядков, считали шииты, была незаконная власть халифов. Лишь прямые потомки Пророка могли быть стражами истины и закона. Только из их числа мог появиться на свет долгожданный Спаситель, который устроит государство, угодное Богу.

Вожди шиитов — имамы — были Алидами, потомками Али по прямой линии. Значит, все они своими корнями восходили к Пророку. Они не сомневались в том, что долгожданный Спаситель будет шиитским имамом. Отзвуки этой тоски по «праведному миру» мы наблюдали совсем недавно, когда в 1979 г. в шиитском Иране народ встретил ликованием весть о том, что аятолла Хомейни провозгласил страну Исламской республикой. Сколько надежд простые шииты связывали с этим счастливым событием!

Но вернёмся в далёкое прошлое. В 765 г. шиитское движение ждал раскол. Когда умер шестой имам, сменивший Али, его преемником был выбран не старший сын Исмаил, а младший сын. Большинство шиитов спокойно приняло этот выбор, но некоторые взбунтовались. Они считали, что традиция прямого наследования была нарушена — и остались верны Исмаилу. Их назвали исмаилитами.

Их проповедь снискала неожиданный успех. К ним влекло самых разных людей — и по разным причинам. Правоведы и богословы были убеждены в правоте притязаний Исмаила и его прямых наследников, оспаривавших звание имама. Простых людей привлекали таинственные, полные мистики речения исмаилитов. Люди учёные не могли пройти мимо изощрённых философских толкований веры, предложенных ими. Беднякам же более всего нравилась деятельная любовь к ближним, которую проявляли исмаилиты.

Они основали свой халифат, названный в честь Фатимы. Со временем их власть настолько окрепла, что в 969 г. армия Фатимидского халифата — он располагался в Тунисе — вторглась в Египет и, захватив страну, основала город Каир, новую её столицу. В период расцвета этот халифат охватывал Северную Африку, Египет, Сирию, Сицилию, Йемен и священные города мусульман — Мекку и Медину.

Впрочем, когда Хасан ибн Саббах родился, власть фатимидских халифов уже заметно пошатнулась — она, можно сказать, была в прошлом. Однако исмаилиты верили, что только они — подлинные хранители идей Пророка.

Итак, международная панорама была такова. В Каире правил исмаилитский халиф; в Багдаде — суннитский халиф. Оба они ненавидели друг друга и вели ожесточённую борьбу. В Персии же — то бишь в современном Иране — жили шииты, которые знать ничего не хотели о властителях Каира и Багдада. Кроме того, с востока пришли сельджуки, захватив значительную часть Западной Азии. Сельджуки были суннитами. Их появление нарушило хрупкое равновесие между тремя важнейшими политическими силами ислама. Теперь верх стали брать сунниты.

Хасан не мог не знать, что, становясь сторонником исмаилитов, он выбирает долгую, нещадную борьбу. Враги будут грозить ему отовсюду, со всех сторон. Хасану было 22 года, когда в Райи приехал глава исмаилитов Персии. Юный ревнитель веры понравился ему и был направлен в Каир, в цитадель власти исмаилитов. Быть может, этот новый сторонник окажется очень полезен братьям по вере.

Однако прошло целых шесть лет, пока Хасан наконец не отбыл в Египет. В эти годы он не терял времени зря; он стал известным проповедником в кругах исмаилитов. Когда в 1078 г. он всё же приехал в Каир, его встречали с почтением. Однако увиденное ужаснуло его. Халиф, коего он почитал, оказался марионеткой. Все вопросы — не только политические, но и религиозные — решал везир.

Возможно, Хасан поссорился со всемогущим везиром. Во всяком случае нам известно, что три года спустя Хасан был арестован и выслан в Тунис. Однако судно, на котором его везли, потерпело крушение. Хасан спасся и вернулся на родину. Злоключения расстроили его, но он твёрдо держался клятвы, данной халифу.

Хасан замыслил сделать Персию оплотом исмаилитской веры. Отсюда её сторонники поведут сражение с мыслящими иначе — шиитами, суннитами и сельджуками. Надо было лишь выбрать плацдарм для будущих военных успехов — место, откуда можно начать наступление в войне за веру. Хасан выбрал крепость Аламут в горах Эльбурса на южном побережье Каспийского моря. Правда, крепость была занята совсем другими людьми, и этот факт Хасан расценил как вызов. Вот тут в первый раз проявилась типичная для него стратегия.

Хасан ничего не доверил воле случая. Он направил миссионеров в крепость и окрестные селения. Тамошний люд привык ожидать от власти лишь худшее. Поэтому проповедь свободы, принесённая странными посланниками, нашла скорый отклик. Даже комендант крепости радушно приветил их, но то была видимость — обман. Под каким-то предлогом он отослал из крепости всех людей, верных Хасану, а затем закрыл за ними ворота.

Фанатичный вождь исмаилитов не думал сдаваться. «После долгих переговоров он снова велел их (посланников) впустить, — вспоминал Хасан свою борьбу с комендантом. — Когда он вновь приказал им уйти, они отказались». Тогда, 4 сентября 1090 г., сам Хасан тайком проник в крепость. Через несколько дней комендант понял, что справиться с «непрошеными гостями» он не в силах. Он добровольно оставил свой пост, и Хасан подсластил расставание долговым обязательством на сумму — в пересчёте на привычный нам валютный курс — более 3000 долларов. С этого дня Хасан не сделал ни шагу из крепости. Он провёл там 34 года — до самой смерти. Он даже не покидал свой дом. Он был женат, обзавёлся детьми, но и теперь по-прежнему вёл жизнь отшельника. Даже его злейшие враги среди арабских биографов, непрестанно черня и пороча его, неизменно упоминали, что он «жил, как аскет, и строго соблюдал законы»; тех же, кто нарушал их, карал. Он не делал исключений из этого правила. Так, он велел казнить одного из своих сыновей, застав его за распитием вина. Другого сына Хасан приговорил к смерти, заподозрив в том, что тот был причастен к убийству одного проповедника.

Хасан был строг и справедлив до полного бессердечия. Его сторонники, видя такую неуклонность в поступках, были преданы Хасану всем сердцем. Многие мечтали стать его агентами или проповедниками, и были эти люди ему «глазами и ушами», доносившими всё, что творилось за стенами крепости. Он внимательно выслушивал их, молчал, а, простившись с ними, долго сидел в своей комнате, строя страшные планы. Их диктовал холодный ум и оживляло пылкое сердце. Был он, по отзывам людей, его знавших, «проницательным, искусным, сведущим в геометрии, арифметике, астрономии, магии и других науках».

Одарённый мудростью, он жаждал силы и власти. Власть нужна была ему, чтобы претворять в жизнь слово Аллаха. Сила и власть могли повергнуть к его ногам целую державу. Он начал с малого — с покорения крепостей и селений. Из сих лоскутков он кроил себе покорную страну. Он не торопился. Сперва он убеждал и увещевал тех, кого хотел взять приступом. Однако если они не открывали ему ворот, прибегал к оружию.

Его держава росла. Под его властью находилось уже около 60000 человек. Но этого было мало; он всё рассылал своих эмиссаров по стране. В одном из городов, в Саве, к югу от современного Тегерана, впервые свершилось убийство. Его никто не замышлял; скорее оно было вызвано отчаянием. Власти Персии не любили исмаилитов; за ними зорко следили; за малейшую провинность жестоко карали. В Саве сторонники Хасана попытались переманить на свою сторону муэдзина. Тот отказался и пригрозил пожаловаться властям. Тогда его убили. В ответ был казнён вожак сих скорых на расправу исмаилитов; его тело проволокли по базарной площади в Саве. Так приказал сам Низам аль-Мульк, везир сельджукского султана. Это событие всколыхнуло сторонников Хасана и развязало террор. Убийства врагов планировались и были прекрасно организованы. Первой жертвой стал жестокий везир.

«Убийство сего шайтана возвестит блаженство», — объявил Хасан своим правоверным, поднявшись на крышу дома. Обратившись к внимавшим, он спросил, кто готов освободить мир от «сего шайтана» Тогда «человек по имени Бу Тахир Аррани положил руку на сердце, изъявив готовность», говорится в одной из исмаилитских хроник. Убийство случилось 10 октября 1092 г. Едва Низам аль-Мульк покинул комнату, где принимал гостей, и поднялся в паланкин, чтобы проследовать в гарем, как вдруг ворвался Аррани и, обнажив кинжал, в бешенстве бросился на сановника. Сперва опешив, стражи метнулись к нему и убили на месте, но поздно — везир был мёртв.

Весь арабский мир ужаснулся. Особенно негодовали сунниты. В Аламуте же радость обуяла всех горожан. Хасан велел вывесить памятную таблицу и на ней выгравировать имя убитого; рядом же — имя святого творца мести. За годы жизни Хасана на этой «доске почёта» появилось ещё 49 имён: султаны, князья, цари, губернаторы, священники, градоначальники, учёные, писатели… В глазах Хасана все они заслуживали смерти. Они покинули путь, начертанный Пророком, и перестали следовать Божественному закону. «А кто не судит по тому, что низвёл Аллах, то это — неверные», — сказано в Коране (5, 48). Они — поклонники идолов, презревшие правду; они — отступники и кознодеи. И должно их убивать, как то повелел Коран: «Избивайте многобожников, где их найдёте, захватывайте их, осаждайте, устраивайте засаду против них во всяком скрытном месте!» (9, 5)

Хасан чувствовал свою правоту. Он укреплялся в этой мысли тем сильнее, чем ближе подходили войска, посланные, чтобы истребить его и его сторонников. Однако Хасан успел собрать ополчение, и оно отразило все атаки врагов.

Вот уже четыре года Хасан ибн Саббах правил в Аламуте, когда пришло известие о том, что в Каире умер халиф Фатимидов. Наследовать ему готовился старший сын, как вдруг власть захватил младший. Итак, прямое наследование прервалось. На взгляд Хасана, это был непростительный грех. Он порывает с Каиром; теперь он остался один, окружённый врагами. Хасан более не видит причин считаться с чьим-либо авторитетом. Лишь один есть ему указ: «Аллах — нет божества, кроме Него, — живой, сущий!» (3, 1). Людей же он привык побеждать.

Он подсылает к своим врагам агентов. Те запугивают жертву, угрожая или мучая её. Так, поутру человек мог проснуться и заметить кинжал, воткнутый в пол рядом с кроватью. К кинжалу прилагалась записка, гласившая, что в следующий раз его остриё врежется в обречённую грудь. После такой недвусмысленной угрозы предполагаемая жертва обычно вела себя «тише воды, ниже травы». Если противилась, её ждала смерть.

Покушения были подготовлены до мелочей. Убийцы не любили спешить, готовя всё исподволь и постепенно. Они проникали в свиту, что окружала будущую жертву, старались завоевать её доверие и выжидали месяцами. Самое удивительное, что они нисколько не заботились о том, как выжить после покушения. Это тоже превращало их в идеальных убийц.

Ходили слухи, что будущих «рыцарей кинжала» вводили в транс и пичкали наркотиками. Так, Марко Поло, побывавший в Персии в 1273 г., рассказывал позднее, что молодого человека, выбранного в убийцы, одурманивали опиумом и относили в чудесный сад. «Там произрастали лучшие плоды… В родниках текли вода, мёд и вино. Прекрасные девы и благородные юноши пели, танцевали и играли на музыкальных инструментах». Всё, что могли пожелать будущие убийцы, мигом сбывалось. Через несколько дней им снова давали опиум и уносили из дивного вертограда. Когда же они пробуждались, им говорили, что они побывали в Раю — и могут тотчас вернуться туда, если убьют того или иного врага веры.

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|13|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua