Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Николай Николаевич Непомнящий Сто великих загадок истории

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|13|

Тёплой, согретой подземным теплом вулкана, обетованной чудесной землёй нарисовала Землю Санникова фантазия автора захватывающего романа. Она населила её племенем онкилонов, будто бы ушедших когда-то с материка, совершивших длинный, трудный путь по льдам и обосновавшихся на новой родине. Здесь будто бы водились самые разные животные, богата и разнообразна была и флора острова… Воистину такую чудесную землю стоило искать, терпя на пути лишения и стужу — награда была впереди!

Фантазия, вымысел… Но ведь в реальное существование Земли Санникова когда-то верили. Писатель построил сюжет своего произведения, отталкиваясь от подлинной географической легенды.

«Четверг 21 июня 1900 г. Кронштадт, борт „Зари“, 11 часов вечера. Сегодня в 2 часа пополудни мы снялись с якоря в Петербурге у семнадцатой линии на Неве, где стояли у набережной 22 дня. Многие глубоко запечатлевшиеся в памяти образы и нахлынувшие за последние недели воспоминания так нагромоздились друг на друга, что мне не удаётся ещё привести в ясность свои впечатления. Во всяком случае, достоверно то, что положено начало экспедиции, которой я так долго добивался. Начало ли? Правильное ли это слово? Когда же именно было положено начало? Было ли это в 1886 году, когда я видел Землю Санникова, было ли это в 1893 году, когда, находясь на Новосибирских островах, я мысленно представил себе возможность достигнуть с острова Котельного Земли Санникова быстрым переходом на собачьих нартах? Было ли это после опубликования моего плана в 1896 году или же начало было положено, когда я прошлой весной передал президенту Академии наук свой отчёт о плавании на „Ермаке“? Что считать началом? Как бы то ни было, фактически экспедиция началась сегодня, 21 июня 1900 года, в тёплый ясный день, когда мы снялись с якоря и капитан Коломийцев вывел с большим мастерством „Зарю“ без помощи буксира из устья Невы мимо множества судов и когда мы взяли курс на Кронштадт. Из наших глаз мало-помалу исчезали друзья, собравшиеся на набережной и на окружавших „Зарю“ пароходах и ложах. Они долго ещё посылали нам вслед прощальные приветствия и кричали „ура“…»

Так описывает в своём дневнике начало экспедиции в поисках Земли Санникова замечательный русский исследователь Эдуард Васильевич Толль, человек исключительно одарённый, увлекающийся и целеустремлённый. Целью его жизни стали поиски Земли Санникова, будто бы находившейся в Северном Ледовитом океане где-то возле Новосибирских островов. В истории немало примеров того, как поиски легендарных земель приводили к подлинным географическим открытиям. Правда, в истории географических открытий, сделанных когда-либо в северных высоких широтах на пути за географической легендой, больше было ошибок, чем смелых гипотез. И первая из таких ошибок относится ещё к XVII в.

Мы не так уж много знаем о «служилом человеке» Михаиле Стадухине, но географическая легенда, связанная с его именем, прожила больше ста лет. В 1641 г. он вышел с несколькими спутниками из Якутска к верховьям Индигирки, а потом на небольшом судне — коче — спустился по реке к океану и прошёл вдоль его берега до устья другой реки — Колымы. Это было время великих географических открытий в Сибири, которые одно за другим делали русские землепроходцы; открытие Колымы и стало той строкой, что внёс в летопись открытий Михаил Стадухин. А во время плавания в океане — его коч шёл, близко держась берега, — землепроходец видел на севере, по левую руку, «горы снежные и пади и ручьи знатны все».

Что это была за земля? Стадухин не сомневался, что видел южный берег какого-то громадного острова, который начинается где-то возле устья реки Лены и тянется далеко на восток, за Колыму. Вот такое свидетельство Михаила Стадухина донесла до нас история: «Идучи от Лены от Святого Носа и к Яне реке, и от Яны к Собачьей, Индигирка тож, и от Индигирки к Ковыме реке (Колыма. — Авт. ) едучи, и горазд тот остров в виду».

О том, что это за земля, Стадухин расспрашивал местных жителей. Они подтверждали: в океане действительно есть остров, до которого, когда океан покрывается льдом, можно на оленях дойти всего за один день…

Так и появилась географическая легенда о «великом острове» в Северном Ледовитом океане, расположенном против берегов Восточной Сибири. В существование этой обширной земли верили и многие десятилетия спустя после плавания Стадухина, однако в основе этой географической легенды лежало лишь то обстоятельство, что реально существующие небольшие острова, расположенные против устьев восточносибирских рек, и соединённые между собой ледяными полями, невольно показались землепроходцу одной громадной сушей. А свидетельства местных жителей? Что ж, здесь не было ошибки: они действительно посещали эти разрозненные острова, охотясь на песцов и нерпу.

Прошло более ста лет, и географы заговорили о другой гипотетической земле, получившей название «Земли Андреева». Весной 1763 г. сержант Степан Андреев, вышедший из Анадыря, на собачьих упряжках объехал Медвежьи острова, известные русским уже с середины XVII в., и дал их беглое описание. С одного из островов сержант заметил на севере тёмное пятно, которое посчитал какой-то землёй. Год спустя Андреев специально отправился на поиски этой земли и 22 апреля увидел «остров весьма не мал… низменной, одним концом на восток, а другим на запад, а в длину так, например, быть имеет вёрст восемьдесят».

Так появилась на картах гипотетическая «Земля Андреева». Однако уже через пять лет её существование было подвергнуто сомнению.

Давайте посмотрим на современную карту. В группе островов Медвежьих можно найти острова Пушкарёва, Леонтьева, Лысова. Это имена людей — прапорщиков-топографов, — что отправились вместе с небольшим отрядом специально на поиски увиденной Андреевым земли, которую сам он так и не сумел достичь. Весной 1769 г. топографы переправились из Нижне-Колымска на собаках на Медвежьи острова и впервые детально обследовали этот маленький архипелаг. Позже, отправившись с самого восточного из Медвежьих островов, они проехали по льдам несколько сот километров на северо-восток, но не нашли никаких следов виденной Андреевым земли. Год спустя они продолжили поиски, но столь же безрезультатно. Вероятно, Земля Андреева была лишь громадной ледяной глыбой, которая издали могла показаться островом…

Шли годы, десятилетия. На карту высоких широт наносились новые острова, уточнялись очертания их берегов. Но вместе с тем появлялись, однако, и новые географические легенды. Такой легендой, также просуществовавшей больше ста лет, стала Земля Санникова.

Ещё в начале XIX в. русский промышленник Яков Санников будто бы увидел к юго-западу от острова Котельного — одного из Новосибирских островов — большую землю. Однако сам он не побывал на ней, потому что путь преграждали большие полыньи, остающиеся открытыми в течение почти всего года.

Санников действительно открыл ряд островов в Северной Ледовитом океане — Столбовой, Фаддевский, Новая Сибирь. Никто не усомнился в том, что Земля Санникова тоже существует на самом деле. Однако никому так и не удавалось достичь её. Толль решил, что первым на эту землю ступит именно он.

Нет, на этом каменистом, покрытом снегом и льдами клочке земли нельзя было ожидать встречи с редкими животными, не росли там и разнообразные растения, вряд ли она была населена. Но ведь эта земля ещё не была изучена, описана, ещё ни разу на неё не ступала нога человека — именно в этом и состояла её притягательность для исследователя начала XX в.

Как предположил Толль, Земля Санникова, очевидно, была сложена из базальтов, точно так же, как и некоторые другие острова Новосибирского архипелага, например остров Беннета. Она отстояла, по его мнению, от уже исследованных островов на 150–200 км к северу.

Толль совершил несколько экспедиций, плавал на первом русском ледоколе «Ермак», построенном по предложению другого замечательного русского учёного — адмирала С.О. Макарова, ставшего ему близким другом. И не переставал мечтать о том времени, когда он сможет отправиться ещё в одну экспедицию — специально снаряжённую на поиски Земли Санникова.

Началась эта экспедиция 21 июня 1900 г. на шхуне «Заря». Академия наук России наконец сочла возможным выделить средства на поиски предполагаемой суши к северу от Новосибирских островов.

Толль верил в успех. Этой непоколебимой верой было пронизано всё его выступление на общем собрании Российской Академии наук, состоявшемся незадолго до начала экспедиции; учёный подробно рассказывал на нём о своих планах. Он один за другим приводил многочисленные научные факты, которые, казалось, действительно неопровержимо свидетельствовали: да, Земля Санникова существует на самом деле, усомниться в этом невозможно. Уверенность Толля была основана не только на том, что он сам в 1886 г. увидел на горизонте «контуры четырёх гор, которые на востоке соединялись с низменной землёй». Сообщение Якова Санникова о том, что он видел землю, подтверждалось и открытием американского капитана Де-Лонга. На своём судне «Жаннета» он открыл севернее Новосибирских островов остров Беннета — название дано в честь американского газетного «короля», финансировавшего экспедицию, — а ведь Санников в своё время тоже видел этот остров.

Факты, подтверждающие существование Земли Санникова, принесло, по мнению Толля, и арктическое путешествие на судне «Фрам» Фритьофа Нансена, совершённое в 1893–1896 гг. В районе 78 градусов северной широты и около 140 градусов восточной долготы Нансен видел стаю бекасов; как считал норвежский исследователь, это служило бесспорным доказательством того, что где-то рядом есть неизвестная суша. Да и само направление движения «Фрама», вмёрзшего в лёд и дрейфовавшего вместе с ним, казалось, тоже свидетельствовало: поблизости должен быть остров. Существование Земли Санникова подтверждалось, наконец, и геологическим строением Новосибирских островов — породы, слагающие их, должны были и севернее образовывать выступы, поднимающиеся над уровнем моря…

Первая зимовка «Зари» прошла у полуострова Таймыр. Затем судно перешло к острову Котельному — одному из островов Новосибирского архипелага. Здесь экспедиция провела вторую зимовку. Подойти к Земле Санникова из-за льдов было невозможно. Тогда Толль принял решение: вместе с учёным Ф.Г. Зеебергом и двумя местными жителями-промышленниками он отправится к земле, которая так его манила, на нартах, а там, где путь преградят полыньи, на байдарках. Прежде всего четверо отважных людей должны были переправиться на остров Беннета, затем к Земле Санникова. Когда позволят льды, «Заря» должна была подойти к острову Беннета и взять на борт четверых путешественников, которые, если удастся, уже должны были побывать на Земле Санникова и вернуться назад.

3 июня 1902 г. Толль передал капитану пакет, на котором была такая надпись: «Открыть в случае гибели экспедиционного судна и возвращения без меня экипажа на материк или в случае моей смерти».

Толль покинул «Зарю» вечером 5 июня. Его спутниками были астроном экспедиции Зееберг и промышленники-якуты Николай Дьяконов и Василий Горохов.

…К горизонту протянулась по снегу тонкая ниточка следа: собачьи упряжки уносили на нартах четырёх отважных путешественников, имевших при себе, кроме снаряжения и инструментов, запас продовольствия на два месяца.

Дневник, который вёл Толль, остался на «Заре». Позже он был доставлен в Петербург и передан в Академию наук. Благодаря этому документу, сегодня мы почти во всех подробностях знаем о том, как проходило последнее путешествие Толля. Правда, о том, что происходило после 5 июня 1902 г., известно гораздо меньше. И совсем ничего мы не знаем о том, какими были последние дни четырёх отважных людей, решивших во что бы то ни стало достичь Земли Санникова.

«Заря» не смогла подойти к острову Беннета в назначенное время из-за ледовых условий, хотя капитан шхуны делал героические усилия, совершая одну попытку за другой. Скрепя сердце капитан был вынужден отказаться от дальнейших попыток снять Толля и других исследователей с острова Беннета. К тому же истёк назначенный самим Толлем срок — «Заря» должна была подойти к острову до 3 сентября. Наконец, капитан вскрыл пакет, вручённый ему Толлем, с надписью: «Открыть в случае гибели экспедиционного судна и возвращения без меня экипажа на материк или в случае моей смерти». Предписание, оставленное Толлем, оказалось следующим: «Поручая вам вести весь личный состав Русской полярной экспедиции, учёный персонал и команду судна экспедиции на яхте „Заря“ или другим, указанным мною в инструкции от 19 мая, путём до сибирского берега и дальше на родину, я передаю Вам в целях единодушного исполнения этой задачи, на тот случай, если Вам не удастся снять меня с острова Беннета, или на случай моей смерти, все права начальника экспедиции…»

«Заря» повернула на юг. День спустя она встала на якорь возле одного из островов в бухте Тикси. А ещё через несколько дней к острову подошёл пароход «Лена» и немедленно началась перегрузка на него научного материала, собранного за два года экспедицией Толля. Потом, поднявшись на пароходе по Лене, участники экспедиции добрались до Якутска. В декабре 1902 г. они вернулись в Петербург, откуда два года назад началось их путешествие на поиски Земли Санникова.

Теперь некоторым из них предстояла новая экспедиция в те же места. На этот раз — спасательная. Она должна была добраться до острова Беннета на вельботе с яхты «Заря», которая всё ещё оставалась в бухте Тикси. Как считали в ту пору, Толль и его спутники вынуждены были зазимовать на острове Беннета и спасти их будет не так уж трудно… 15 августа 1903 г. вельбот вышел в открытое море и взял курс на мыс Эмма острова Беннета.

…Следы экспедиции Толля найдены были почти сразу же, едва только вельбот подошёл к берегу: на прибрежной отмели лежал блестящий предмет, который оказался крышкой от алюминиевого котелка. Однако, согласно условию, Толль должен был оставить сведения о себе на мысе Эмма. И на следующий день, после первой ночёвки на острове, несколько человек отправились к этому условленному месту…

Ещё не дойдя до мыса, участники спасательной экспедиции нашли две стоянки Толля. На них были обнаружены следы костров, рубленые брёвна плавника, служившего топливом. А на мысе Эмма сразу же были найдены документы: в груде камней, сложенных рукой человека, лежала бутылка с тремя записками.

«21 июля благополучно доплыли на байдарах. Отправимся сегодня по восточному берегу к северу. Одна партия из нас постарается к 7 августа быть на этом месте. 25 июля 1902 г., остров Беннета, мыс Эмма. Толль».

Вторая записка оказалась более пространной. Она была озаглавлена — «Для ищущих нас» — и содержала подробный план острова Беннета. Наконец, третья записка, которая была подписана Зеебергом, содержала такой текст: «Нам оказалось более удобным выстроить дом на месте, указанном на этом листе. Там находятся документы. 23 октября 1902 года».

Разгадка судьбы Толля и его спутников была совсем рядом, близко. Люди, искавшие следы отважного исследователя, поспешили к месту, указанному в третьей записке.

Здесь, на низком, отлогом берегу, они нашли два песцовых капкана и четыре ящика, в которых лежали собранные Толлем геологические коллекции. Неподалёку находился небольшой домик; до половины он был заполнен снегом, который смёрзся, превратившись в твёрдую ледяную глыбу. На грубых дощатых полках найдены были анемометр, ящик с мелкими геологическими образцами, жестянка с патронами, морской альманах, незаполненные записные книжки, банки из-под пороха и консервов, отвёртка, несколько пустых склянок. Когда же раскололи лёд, заполнивший избушку, нашли сломанный фотоаппарат, нетронутые кассеты для него и инструменты. Из-под груды камней появился на свет обшитый парусиной ящик, в котором лежал ещё один документ. Это был краткий отчёт Толля, составленный на двух языках и адресованный на имя президента Российской Академии наук. С волнением участники экспедиции прочитали:

«В сопровождении астронома Ф.Г. Зееберга и двух промышленников… Николая Дьяконова и Василия Горохова я отправился 5 июня из зимней гавани „Заря“ (губы Нерпичьей острова Котельного). Мы шли по северным берегам острова Котельного и Фаддеевского к мысу Высокого острова Новой Сибири. 13 июля взяли курс на остров Беннета. Лёд был в довольно разрушенном состоянии. 25 июля в расстоянии 3 миль от мыса Высокого лёд был окончательно разломан ветром. Приготовляясь к плаванию на байдарах, мы убили здесь последних собак… Вследствие туманов земли, откуда прилетали птицы, так же не было видно, как и во время прошлой навигации, — Земли Санникова.

Провизии имеем на 14–20 дней. Все здоровы. Э. Толль. Губа Павла Кеппена острова Беннета, 26 X – 8 XI 1902 г.».

Ничего больше обнаружить не удалось, и, захватив документы и собранные Толлем геологические образцы, спасательная партия вернулась к тому месту, где стоял вельбот.

Экспедиции пришлось быстро покинуть остров Беннета: ухудшающаяся погода не позволила бы благополучно проделать обратный путь на хрупком вельботе и к тому же начал иссякать запас провизии и патронов. И, установив на острове памятный столб с датами пребывания здесь Толля, люди, нашедшие его след, вернулись на остров Новая Сибирь.

Что могло заставить Толля решиться на столь рискованный шаг, как переход по морскому льду в полярную ночь? Ведь сам он, как это видно из инструкций, отданных капитану «Зари», из последней телеграммы жене, намеревался, если «Заря» не придёт в назначенный срок, остаться здесь на зимовку. На острове Беннета нетрудно было заготовить запас продовольствия на зиму: здесь были и птицы, и олени. Но, очевидно, Толль был уверен, что яхта обязательно придёт на остров, а потом, когда выяснилось, что надежды на это больше нет, заниматься промыслом было уже поздно: птицы улетели, олени ушли от преследования на лёд.

По сути, судьба Толля и трёх его спутников была ясна. Отчаянный поход во мгле чёрной полярной ночи, с самыми скудными запасами еды, почти наверняка должен был привести путешественников не к обжитым людьми местам, где можно было ждать помощи, а к трагической гибели…

Комиссия назначила премию за «отыскание всей партии или части её» и другую премию, меньших размеров, «за первое указание несомненных следов её».

…Эти премии так никогда и никому не были присуждены.

Нет, онкилоны никогда не существовали. Да и самой Земли Санникова, как это совершенно точно известно теперь, никогда не было. Её напрасно искали впоследствии, уже в советское время, и ледокольные, и воздушные экспедиции. Как считают теперь учёные, скорее всего она была лишь огромной ледяной горой, просуществовавшей века и наконец исчезнувшей в Северном Ледовитом океане. Так что же, напрасными оказались поиски Э.В. Толля, напрасной была сама цель, к которой он так стремился многие годы?

Нет, конечно! Ведь экспедиции Толля дали огромный научный материал. Были уточнены географические карты, экспедиция на «Заре» проводила океанографические и астрономические исследования, проложила путь в этот район Арктики многим другим людям.

А герой этих поисков, замечательный русский учёный Эдуард Васильевич Толль, сам стал географической легендой.

«ТИТАНИК» ПОТОПИЛА ПОДВОДНАЯ ЛОДКА?

До 1912 г. история кораблекрушений не знала катастроф такого масштаба, как гибель «Титаника». Это крупнейшее пассажирское судно начала XX в. было построено в 1911 г. в Великобритании. Его водоизмещение — более 46300 т, длина — около 269 м, ширина — 28,2 м, скорость — 25 узлов. «Титаник» затонул во время первого плавания из города Саутхемптон (Великобритания) в Нью-Йорк (США) в апреле 1912 г. На его борту находилось приблизительно 2200 человек. Число погибших, по различным данным, от 1400 до 1517 человек. Спасено 705 человек.

Согласно официальной версии, лайнер столкнулся с айсбергом 14 апреля 1912 г. в 23 часа 40 минут и затонул в 2 часа 20 минут.

В ходе проведённого после катастрофы расследования было установлено, что «Титаник» был плохо подготовлен к аварийной ситуации, а его капитан Эдвард Смит совершил ряд серьёзных ошибок (в частности, проигнорировал предупреждения метеорологов о возможных в это время года встречах с айсбергами) и оказался неспособным в критический момент принять единственно правильное решение и сделать всё возможное для спасения людей.

Долгое время не удавалось точно установить место гибели «Титаника». Только в 1985 г. совместная американо-французская экспедиция обнаружила затонувшее судно примерно в 800 км к юго-востоку от острова Ньюфаундленд. В июле 1986 г. американская экспедиция сделала первые снимки лежащего на глубине 3800 м «Титаника» и разбросанных вокруг него предметов. С тех пор под местом гибели лайнера побывало несколько экспедиций, в том числе и российская.

С «Титаником» связано много мистических историй. Например, за несколько недель до этой катастрофы был опубликован роман Герхарта Гауптмана «Атлантис», в котором рассказывается о трагической гибели в Атлантике судна «Роланд», столкнувшегося с айсбергом. Поразительно, но описанная в романе катастрофа в мельчайших подробностях совпадает с той, что произошла в действительности в апреле 1912 г. — с гибелью «Титаника».

Этой трагедии предшествовали и другие странные события. 19 человек, купивших билеты на «Титаник», за несколько дней до катастрофы видели её во сне, некоторые из них из-за этого отказались от путешествия. Были и такие, которые в последний момент сдали билеты, повинуясь шестому чувству.

Все эти истории и официальная версия подробно описаны во многих статьях и книгах. Но у официальной версии есть немало оппонентов. Некоторые из них полагают, что причиной гибели «Титаника» была диверсия, и выдвигают в доказательство следующие аргументы.

Известно, например, что Дж.П. Морган, владелец судна, и лорд Гирд, президент компании «Харланд и Вулф», построившей «Титаник», отказались участвовать в первом плавании своего детища. А ведь оба они обычно всегда находились на борту, когда их корабли совершали первый рейс. Может быть, они что-то знали? Или и у них сработала интуиция, предупредив, как и сотни других пассажиров, о том, что им не следует подниматься на борт «Титаника»?

Далее. На суде, который последовал за катастрофой, ответственный за погрузку и разгрузку Фрэнк Претит сообщил, что он, вместе с рабочими, грузил в трюмы лайнера золотые слитки. Банк Англии опечатал на сто лет (до 2012 г.) документы о погрузке этих ценностей. Вполне может быть, что слитки являлись платой за военные поставки Соединённых Штатов Великобритании. Напомним, что Англия столкнулась с определёнными сложностями при вступлении в Первую мировую войну. И тогда версия о том, что какая-нибудь немецкая подлодка за пару лет до войны пустила торпеды в «Титаник» или в нём самом была заложена бомба большой мощности, становится вполне правдоподобной. К тому же предполагаемый агрессор мог быть уверен в том, что пройдёт ещё много десятилетий, прежде чем у человечества появится техническая возможность провести настоящее расследование. Ещё до недавнего времени считалось, что тайна навеки погребена под четырёхкилометровой толщей воды.

И вот появились новые данные. Весной 1996 г. английская компания «Дискавери ченнел» и французская — «Эллипс программ» организовали очередную экспедицию. На место гибели «Титаника» прибыло судно «Надир». В течение тридцати дней находившиеся на нём высококвалифицированные инженеры и учёные исследовали корпус «Титаника» с помощью подводного аппарата, способного выдержать огромное давление на подобной глубине. И сделали неожиданное открытие: ниже ватерлинии обнаружились шесть отверстий, расположенных в наиболее уязвимых местах на носу и занимающие площадь не больше 5 м2 . Если с «Титаником» столкнулся айсберг, он бы оставил огромную пробоину в корпусе. С другой стороны, маленькие отверстия наводили на мысль о том, что судно погружалось медленно, со скоростью, почти незаметной для экипажа, догадавшегося обо всём слишком поздно.

После столкновения с айсбергом в корпусе корабля должно было образоваться отверстие по крайней мере в 30 м, а никак не серия «дырок» в разных местах.

Таковы доводы сторонников версии о намеренном потоплении «Титаника». Наверняка будут организованы ещё экспедиции на место его гибели. И рано или поздно время всё расставит на свои места.

РАСПУТИН: ГЕНИЙ СМУТНОГО ВРЕМЕНИ

«Он — ясновидящий и чудотворец», — говорили о нём одни и приводили многочисленные свидетельства. «Он — жулик, распутник и негодяй», — утверждали другие и ссылались на не меньшее количество фактов.

Кто же он был на самом деле — человек, оставшийся в истории под именем Григория Распутина? Почему бывший монах, не имевший практически никакого образования, сумел так вознестись, что стал вровень с царской семьёй? В чём парадокс этой личности?

Приблизиться к царскому семейству Григорию Распутину удалось прежде всего благодаря, как ни кощунственно это звучит, болезни царевича Алексея. Мальчик страдал несвёртываемостью крови, гемофилией — наследственной болезнью, принесённой в Россию царицей Александрой Фёдоровной. Болезнь эту не умеют толком лечить и по сей день, несмотря на многочисленные достижения генетики и генной инженерии.

В начале же XX в. страдающая мать была готова призвать на помощь кого угодно — хоть бога, хоть чёрта — лишь бы помогло. И вот в 1905 г., когда у царевича открылось сильнейшее кровотечение, кто-то подсказал царице: вот, дескать, в столице объявился некий божий человек…

Григорий был немедленно призван во дворец и, говорят, действительно помог мальчику, пробормотав у его постели какие-то заклинания. Так началась его карьера.

Впрочем, поддерживал он её и многими другими способами. Сегодня немногие знают, что настоящая фамилия бывшего крестьянина, выходца из Тобольской губернии, была Новых. Кличку же Григорию Ефимовичу дали за известные дела, связанные с женским полом. Говорят, одно время он настолько распоясался, что и кое-кому из царской семьи своё расположение не стеснялся выказывать. На что вроде бы даже царь Николай II махнул рукой: «Лучше один Гришка Распутин, чем семь скандалов на дню».

Через женщин Распутин обрёл влияние и на мужчин. К началу Первой мировой войны дело уж дошло до того, что Григорий направо и налево раздавал государственные заказы и должности, получая за это немалую мзду. Григорий не брезговал ничем, о чём красноречиво говорит хотя бы такой факт. Некто принёс ему взятку засаленными, грязными старыми ассигнациями. Казначей, принимавший деньги, вроде как даже заартачился: мы, дескать, таких грязных денег не берём. Но Гришка его поправил: «Мы, милый, всякие берём. Было бы числом поболе…»

«Старец» несомненно обладал неким гипнотическим даром, умел внушать, что хотел, в особенности женщинам и детям — ведь они легче поддаются постороннему влиянию. Однако особым даром предвидения он не обладал. Судите сами.

Говорят, с началом войны Распутин прислал из Сибири такую телеграмму: «Пусть папа (т.е. царь-батюшка) не затевает войны. С войной придёт конец и вам самим, положит всех до одного человека».

Однако не нужно было быть семи пядей во лбу, чтобы понимать: страна к войне совершенно не готова. Возможно, больше других это понимал сам Григорий, получавший огромные взятки за военные заказы и хорошо знавший, что в армию поставляют сапоги с картонными подошвами, гнилое сукно и снаряды, которые не взрываются.

Однако он не смог предвидеть засады и со спокойной душой отправился на свидание в номера с очередной пассией, до последнего момента не подозревая, что под кроватью прячутся дюжие мужики, собиравшиеся его оскопить… Лишь чудом обладавшему немалой физической силой сибиряку удалось вырваться и сбежать. Но потом, в течение года с лишним, ему пришлось лечиться у лучших медицинских светил Петербурга от психического и полового расстройства.

Он был отнюдь не дурак и понимал, что лафа рано или поздно кончится. А потому нет ничего удивительного в том, что в декабре 1915 г. он писал царю: «Я чувствую, что расстанусь с жизнью ещё до 1 января следующего года. Государь земли русской, если ты услышишь звон колокола, который возвестит тебе, что Григорий убит, ты должен знать, что, если это будет твой родственник, который причинил мне зло, тогда никто из твоей семьи, никто из твоих детей не останется в живых. Не пройдёт и двух лет, они будут убиты русским народом».

С одной стороны, получается, Григорий был осведомлён, что в высших кругах против него составлен заговор. Тем не менее он не смог предугадать, кто именно за этим стоит. И когда его пригласил как-то вечером приехать к себе во дворец руководитель заговора — князь Юсупов, который был женат на племяннице царя, Григорий поехал… И погиб.

Но было это уже в конце 1916 г., а не до 1 января, как предсказывал Григорий. Не подтвердилась и другая указанная им дата. Николай II и его семья погибли не в 1917 г., как говорил Распутин, а в ночь с 16 на 17 июля 1918 г.

То же относится и к другим его предсказаниям. Так, согласно книге Ренцо Баскера «Пророчества Распутина», бывший монах предвидел экологическую катастрофу, поскольку писал, что «воздух, который каждый день проникает в наши лёгкие, чтобы нести нам жизнь, принесёт нам смерть». Но мы всё ещё живы, хотя с момента пророчества прошло уже около ста лет. Не сбылось и предсказание Распутина о смещении земной оси, благодаря чему «в Сибири будет расти виноград, а многие дворцы Петербурга будут украшены лимонными деревьями».

Много говорил доморощенный пророк о возникновении страшных болезней, но и тут он был не оригинален. Не один он предсказывал это, но опять не угадал, сказав, что, «когда не будет чумы, чтобы убивать, будут коршуны, которые станут отрывать мясо»…

Если уж кто и оказался пророком, так это народ, давший Григорию меткую кличку.

ИСЧЕЗНОВЕНИЕ ПОЛКОВНИКА ФОССЕТА

Перси Фоссет (1867–1925?), английский путешественник по Южной Америке. Исследовал Амазонию, пограничные районы Перу и Боливии. Пропал без вести при поиске затерянного древнего города…

В 1886 г., окончив военное артиллерийское училище, он приехал на остров Цейлон (ныне Шри-Ланка) в качестве военного топографа и получил назначение в город Тринкомали. Почти двадцать лет провёл Фоссет на этом острове. Здесь он стал настоящим исследователем, изучал древние памятники культуры и традиции коренного населения. Здесь он увлёкся парусным спортом — до такой степени, что даже сам сконструировал две гоночные яхты и получил патент на открытый им новый принцип сооружения судов, известный под названием «ихтоидная кривая». Таким образом он стал ещё и изобретателем.

А кроме того, он мечтал о новых ярких впечатлениях, о дальних дорогах, обо всём том, что олицетворяло независимость, потому что был он в эту пору человеком зависимым: армейский офицер себе не принадлежит.

В 1906 г. правительство Боливии попросило Королевское географическое общество Великобритании прислать опытного топографа, чтобы установить точные границы на стыке трёх стран — Боливии, Перу и Бразилии. Именно в этих местах росли каучуковые деревья, которые стали, после того как был открыт способ вулканизации каучука, ценнейшим промышленным материалом. Надо было точно определить, какая часть этого каучукового «месторождения» принадлежит Боливии, какая — Перу, а какая — Бразилии.

Выбор пал на майора Перси Гаррисона Фоссета. Британское Королевское географическое общество предложило ему ещё попутно собрать сведения о тамошних народах.

Первая экспедиция Фоссета продолжалась пятнадцать месяцев. Прибыв на место работ, он сразу попал в особый мир, полный чудес и опасностей. Бескрайняя сельва уходила за горизонт. Над зелёным морем возвышались таинственные и сказочно прекрасные горы Рикардо-Франко-Хиллс. В этом зелёном лабиринте Фоссету предстояло отыскать истоки реки Верде, по которой проходила граница, проследить её русло и прочертить на карте реальную границу между двумя странами, чтобы впоследствии те могли избежать стычек и раздоров из-за спорных пограничных территорий.

Предполагалось, что отряд Фоссета поднимется вверх по реке Верде на лодках. Но многочисленные мелководные перекаты вскоре заставили отказаться от этой идеи и прорубать тропу сквозь прибрежную чащу.

Фоссет изведал удушающий, насыщенный влагой воздух тропического леса и пронизывающий холод ночёвок в горах. При крушении плота в реке погибли ящики с грузом экспедиции. В другой раз ночью во время грозы при быстром подъёме воды перевернуло баркас. Вал схлынул так же внезапно, как налетел, оставив на берегу множество пауков, таких огромных, что их жертвами становятся даже небольшие птицы, а также множество змей, которыми кишели окрестные болота.

Через несколько дней, когда отряд Фоссета спускался на небольшой лодке по реке, из воды внезапно появилась гигантская анаконда. Фоссет удачно всадил в неё пулю, хотя спутники умоляли его не стрелять: раненая анаконда способна напасть на лодку и переломить её. Сила этого пресмыкающегося, достигающего десяти и больше метров в длину, огромна, и человек, вступивший в края, изобилующие анакондами, начинает игру со смертью.

Однажды люди, спавшие в лесном лагере, были разбужены сдавленным криком. Вскочив, они увидели, что гамак, в котором спал их товарищ, оплела железными кольцами анаконда. Началась беспорядочная стрельба, заставившая змею выпустить жертву. Но к этому времени у несчастного были переломаны все кости, и он вскоре умер…

Запасы пищи быстро иссякли. Пополнить их путники не могли: в реке не было рыбы, а в лесу — дичи. От голода пали собаки, сопровождавшие отряд. Местные жители, отважившиеся идти проводниками, начали первыми терять силы. Их старшина, обессилев совсем, лёг в кусты, готовясь к смерти. Фоссет сумел заставить его идти, только приставив нож к груди, ибо уговоры уже не действовали на индейца.

Спустя несколько дней люди увидели какое-то парнокопытное животное вроде оленя. Ослабевшими руками Фоссет едва поднял ружьё — от его выстрела зависела жизнь его спутников… Добытое мясо ели вместе с кожей и волосами.

Из шести индейцев, сопровождавших Фоссета в этом походе, пятеро умерли вскоре после возвращения: сказались перенесённые лишения.

Несмотря на трудности, Перси Фоссету удалось успешно выполнить все работы, связанные с демаркацией границы. Фоссет произвёл топографическую съёмку обширного района и наметил трассу железной дороги, которую предполагалось провести здесь, а также впервые исследовал и нанёс на карту верхнюю часть реки Акри, открыл и заснял неизвестный прежде приток Акри — реку Явериху, исследовал верховья другой реки — Абунан.

Президент Боливии предложил продолжить работы на другом участке. Фоссет согласился, однако надо было получить ещё и согласие своего военного начальства в Лондоне. Уезжая, он не был уверен, что ему разрешат вернуться в Южную Америку, и, по правде сказать, не думал настаивать на таком возвращении.

О пережитом и увиденном он подробно рассказывал по возвращении в Лондон Артуру Конан Дойлу, автору «Записок о Шерлоке Холмсе». В результате этих бесед появилась знаменитая повесть Конан Дойла «Затерянный мир», а Фоссет стал прототипом её героя, профессора Челленджера. Впрочем, внешнего сходства между ними нет: спокойный, сдержанный Фоссет, высокий, худощавый, с трубкой в зубах, совершенно не был похож на коренастого бородатого коротышку профессора Челленджера, бешеный нрав которого отталкивал от него людей. Сходство есть в одержимости своим делом, в готовности идти на риск ради поисков истины. И, конечно, в приключениях, которые, раньше, чем выпасть на долю профессора Челленджера и его спутников по пути к «затерянному миру», стали уделом Перси Фоссета. Кстати, и писал Фоссет о своих путешествиях не хуже Конан Дойла. Только записи его не похожи на роман.

В марте 1908 г. майор Фоссет снова был на борту корабля, направлявшегося к берегам Южной Америки. Перед ним вырисовывались новые, ещё более важные и увлекательные цели, чем топографические работы в пограничных районах.

Ещё во время своей первой экспедиции Фоссет услышал о живущих в глубине сельвы «белых индейцах». Само сочетание этих слов казалось странным. И тем не менее находились очевидцы, встречавшие в глуши лесов рослых, красивых дикарей с белой кожей, рыжими волосами и голубыми глазами. Это не могли быть потомки инков. Тогда кто же они, белые индейцы?

Фоссету рассказывали о таинственных пещерах, на стенах которых видели удивительные рисунки и надписи на неведомом языке. Передавали смутные слухи о развалинах древних городов в сельве. И Фоссету казалось, что всё это звенья одной цепочки.

Возможно, что ещё до инков и помимо них в Южной Америке существовала древняя цивилизация. Обнаружить её следы — значит открыть новую страницу в истории континента. И в истории человечества вообще: разве можно совершенно исключить предположение, что в Южной Америке могли оказаться пришельцы с легендарного затонувшего материка Атлантиды?

Вторая экспедиция Фоссета началась в 1908 г. Тогда он уточнил истинное местоположение Верде, притока реки Гуапоре. Это было трудное путешествие: река оказалась извилистой, путь вдоль неё занял больше времени, чем предполагалось, съестные припасы кончились…

В 1909 г. Фоссет снова направился к истокам реки Верде, на этот раз в сопровождении представителей властей Боливии и Бразилии, которые поставили пограничные знаки. Ему тут же предложили работу в пограничной зоне между Боливией и Перу. Однако для этого пришлось бы бросить службу в армии.

Может быть, год-два назад Фоссет ещё испытывал бы колебания. Но теперь мысль о поисках исчезнувших цивилизаций всё более овладевала им. Он и так слишком долго занимался делами, несвойственными британскому офицеру.

Мы не будем подробно рассказывать о пяти последующих путешествиях Фоссета по Южной Америке. Он совершил две экспедиции в приграничные районы Боливии и Перу. Затем была экспедиция 1913–1914 гг. по новым маршрутам в малоисследованные районы Боливии. Эти экспедиции были трудны, полны приключений, они дарили радость географических открытий. И хотя все они дали интереснейшие материалы, сам Перси Фоссет назвал их подготовкой к самой главной экспедиции своей жизни: к путешествию на поиски древнейшей цивилизации Земли…

В этот период он намечал новые маршруты и читал старинные книги. В них было много недостоверного, много устаревшего и просто вздорного, и всё же Фоссет находил всё новые и новые подтверждения своей гипотезы.

«…В древности коренное население Америки жило в стадии, значительно отличающейся от существующей ныне. Вследствие множества причин эта цивилизация выродилась и исчезла, и Бразилия является страной, где ещё можно искать её следы. Не исключено, что в наших пока что малоисследованных лесах могут существовать развалины древних городов».

Так написал некогда «один выдающийся бразильский учёный». Но кто именно? Фоссет, приводя его высказывание в своих записках, почему-то не называет его имени. В чём тут дело? Скорее всего, в том, что мечтатель Фоссет, не всегда умея отличить правду от выдумки, слишком многое принимал на веру просто потому, что ему хотелось в это верить. Легенду, изобилующую фантастическими сведениями, он считал вполне достоверным историческим свидетельством. Высказывания людей несведущих могли показаться ему мнениями учёных. Может быть, и в этом случае Фоссет назвал «выдающимся учёным» человека, весьма далёкого от науки, и не стал приводить его имени, потому что читателям оно всё равно ничего бы не сказало?

Правда, легенды и предания о древнейших городах на территории Бразилии, которые собрал Фоссет, могли бы тогда вскружить голову и человеку, куда менее увлечённому. Это только сегодня, когда с карты Южной Америки стёрты последние белые пятна, его стремление искать следы древнейшей цивилизации может показаться наивным. Это только современные исследования показали, что даже в самых «затерянных мирах» нет городов, которые можно было бы считать древнейшими на Земле. А в начале XX в. о «затерянных мирах» было известно так мало, что можно было поверить всему.

Ещё с XVI в. португальцы, колонизовавшие Южную Америку, верили в то, что где-то в непроходимых джунглях, на северо-востоке территории, занимаемой сегодня Бразилией, находятся богатейшие серебряные рудники индейцев. На поиски их, движимые алчностью, не раз уходили экспедиции конкистадоров. Большей частью они бесследно пропадали в лесах, а если и возвращались, то участники похода, оставшиеся в живых, ещё долго вспоминали отравленные стрелы индейцев, подстерегавшие незваных пришельцев на глухих лесных тропах.

Об истории одной из таких экспедиций рассказывалось в старинном документе, который Перси Фоссет обнаружил в библиотеке Рио-де-Жанейро. Долгое время он пролежал на полках какого-то архива. Рукопись с плохо различимым текстом на португальском языке оказалась порванной во многих местах, записи на некоторых страницах были сделаны так небрежно, что даже имена большинства участников похода не всегда можно было разобрать. Речь шла об одной экспедиции, отправившейся на поиски серебряных рудников в 1743 г. Возглавлял её некий португалец, уроженец Бразилии. Его отряд бродил по затерянным уголкам Бразилии в течение десяти лет. В одном из них португальцы и нашли некогда великолепный каменный город, разрушенный землетрясением.

Рукопись, которая попала в руки Фоссета и которую он с величайшим вниманием изучил, была секретным донесением начальника экспедиции вице-королю Бразилии.

Фоссет поверил в этот рассказ безоговорочно. Но насколько он достоверен на самом деле? Ведь даже и в кратком пересказе рукописи можно найти немало противоречий, которые заставляют усомниться в правдивости автора.

Скорее всего, в основе рукописи, найденной Фоссетом, лежала одна из легенд, которые слагали сами же европейские пришельцы, страстно желавшие, чтобы где-то в бразильских джунглях действительно были древние города с погребёнными в них несметными сокровищами. И нельзя сказать, чтобы эти легенды создавались совершенно на пустом месте: в основе их лежали какие-то реальные сведения о городах древних инков. Одним из таких городов был, например, Мачу-Пикчу. Но сведения достоверные — они были, несомненно, и в рукописи, найденной Фоссетом, — переплетались в этих легендах с невероятными, фантастическими подробностями. Главной же подробностью неизменно оставалась одна — золото, несметное, невиданное количество золота. Потом, с течением времени, этим легендарным городам на территории теперешней Бразилии стали приписывать и небывалую древность — древнейшие города древнейшей на Земле цивилизации…

Не сокровища, которые были скрыты в этих легендарных городах, интересовали Перси Фоссета. Он стремился раскрыть тайны древней истории Америки. Вот что написал он однажды: «Я ставил своей целью поиски культуры более ранней, чем культура инков, и мне казалось, что её следы надо искать где-то дальше на востоке, в ещё не исследованных диких местностях… Я решил… попытаться пролить свет на мрак, окутывающий историю этого континента. Я был уверен, что именно здесь скрыты великие секреты прошлого, всё ещё хранимые в нашем сегодняшнем мире…»

Фоссет к тому времени уже достаточно знал Амазонию, чтобы приблизительно представить, где мог находиться таинственный город. Но прошло немало лет, прежде чем он смог отправиться на его поиски.

Известие о начале Первой мировой войны заставило Фоссета изменить все планы. Он поспешил к побережью, чтобы с первым судном вернуться в Англию.

Войну Фоссет закончил полковником. Он попробовал организовать новую экспедицию, но ни Королевское географическое общество, ни другие научные организации Лондона не собирались тратить деньги на поиски каких-то мифических городов в Южной Америке. Фоссета «почтительно выслушивали пожилые джентльмены, археологи и музейные эксперты в Лондоне, но заставить их поверить хоть в частицу того, что я доподлинно знал, было решительно не в моих силах».

Вскоре семья полковника покинула Англию. Жена и дети отправились на Ямайку, а сам он в 1920 г. вернулся в Бразилию.

Следующая организованная им экспедиция оказалась неудачной. Фоссету редко везло на спутников. Впрочем, трудно было найти людей, равных ему по выносливости и целеустремлённости. Однако на этот раз спутники стали просто тяжёлой обузой. Один оказался лгуном и проходимцем, другой в трудные минуты ложился на землю и начинал ныть: «Не обращайте на меня внимания, полковник, идите дальше и оставьте меня здесь умирать».

Между тем до Фоссета доходили слухи, укреплявшие его в том, что он на верном пути. В одном месте нашли серебряную рукоятку старинного меча, в другом видели надписи на скалах. Какой-то старик, разыскивая пропавшего быка, вышел по тропе к развалинам города, где на площади возвышалась статуя человека. Правда, этот город находился подозрительно близко к населённым районам, и совсем не там, где его думал искать Фоссет.

Надо было спешить, непременно спешить, чтобы другие не опередили его!

Чем больше становились известными глухие прежде районы центральной части Южной Америки, тем меньше оставалось надежд на то, что затерянные города неведомых древних культур существуют на самом деле. К 1920-м гг. практически только в одном месте можно было рассчитывать на их находку — на севере бразильского штата Мату-Гросу. К этому месту и было приковано внимание путешественника, когда он готовил свою последнюю экспедицию.

Полковнику Фоссету исполнилось пятьдесят семь лет. К этому времени его имя было достаточно известно, и он сумел заинтересовать идеей своей новой экспедиции различные научные общества, а кроме того, продал право публикации всех посылаемых им известий с маршрута Североамериканскому газетному объединению. Теперь он был не только исследователем, но ещё и специальным корреспондентом ряда американских газет, который должен был посылать сообщения о своей собственной экспедиции. Можно было отправляться в неизведанное.

«Наш нынешний маршрут начнётся от Лагеря мёртвой лошади… По пути мы обследуем древнюю каменную башню, наводящую ужас на живущих окрест индейцев, так как ночью её двери и окна освещены. Пересекши Шингу, мы войдём в лес… Наш путь пройдёт… к совершенно не исследованному и, если верить слухам, густо населённому дикарями району, где я рассчитываю найти следы обитаемых городов. Горы там довольно высоки. Затем мы пройдём горами между штатами Байя и Пиауи к реке Сан-Франциску, пересечём её где-то около Шики-Шики и, если хватит сил, посетим старый покинутый город. Между реками Шингу и Арагуая должны быть удивительные вещи, но иной раз я сомневаюсь, смогу ли выдержать такое путешествие. Я стал уже слишком стар…»

Эти строки написаны в 1924 г. Фоссет понимал, что если намеченное путешествие окажется безрезультатным, придёт конец его давним стремлениям.

На этот раз экспедиция была невелика. Для снаряжения большей у Фоссета не было денег, да он, уже наученный горьким опытом, и не старался собрать большой отряд. С ним отправились старший сын Джек — крепкий, тренированный юноша, которого отец научил, кажется, всему, что нужно для трудной экспедиции, — а также школьный товарищ Джека, Рэли Раймел. Несколько носильщиков из числа местных жителей должны были дойти только до определённого места. После этого трое путешественников углубятся в дебри и надолго исчезнут из привычного цивилизованного мира.

«Цель 2» — так Фоссет условно обозначал свой затерянный город.

Из сельвы приходили обнадёживающие новости. В том направлении, куда они идут, обнаружены таинственные надписи на скалах, скелеты неизвестных животных, фундаменты доисторических построек, непонятный каменный монумент. Получены также новые подтверждения слухов о покинутых городах. Но говорили и другое: места эти населены воинственными дикими племенами, находящимися на низкой ступени развития и живущими в ямах, пещерах, а то и на деревьях…

Экспедиция Перси Фоссета выступила в поход весной 1925 г. Сначала путь проходил по хорошо изученным, освоенным местам. Лишь после города Куяба экспедиция должна была попасть в «затерянный мир».

Осталось немало свидетельств о начале последнего путешествия Фоссета — многие подробности сохранились в письмах, адресованных Брайану Фоссету, младшему сыну путешественника, или жене Перси Фоссета.

5 марта 1925 г. Джек Фоссет написал из Куябы:

«Вчера мы с Рэли опробовали винтовки. Они бьют очень точно, но производят страшный шум…

Говорят, что, покинув Куябу, мы войдём в местность, покрытую кустарником, и через день пути достигнем плато. Потом пойдёт низкорослый кустарник и трава — и так всю дорогу, до поста Бакаири. Через два дня пути от поста нам попадётся первая дичь».

14 апреля полковник Фоссет не скрывает своей радости:

«После обычных задержек, свойственных этой стране, мы наконец готовы отправиться через несколько дней. Мы выходим, глубоко веря в успех… Чувствуем мы себя прекрасно. С нами идут две собаки, две лошади и восемь мулов. Наняты помощники… До нашего приезда тут стояла чудовищная жара и шли дожди, но теперь становится прохладнее — близится сухой сезон.

…Не так давно, когда я впервые привлёк внимание к Мату-Гросу своей деятельностью, образованному бразильцу совместно с армейским офицером было поручено нанести на карту одну из рек. Работавшие у них индейцы рассказали, что на севере существует какой-то город, и вызвались провести их туда, если они не боятся встречи с ужасными дикарями. Город, как рассказали индейцы, состоит из низких каменных зданий и имеет много улиц, пересекающихся под прямым углом; там будто бы есть даже несколько крупных зданий и огромный храм, в котором находится большой диск, высеченный из горного хрусталя.

На реке, которая протекает через лес, расположенный у самого города, есть большой водопад, и грохот его разносится на много лиг вокруг; ниже водопада река расширяется и образует огромное озеро, воды которого стекают неизвестно куда. Среди спокойных вод ниже водопада видна фигура человека, высеченная из белого камня (может быть, кварца или горного хрусталя), которая ходит взад-вперёд на месте под напором течения.

Это похоже на город 1753 г. (т.е. на город, о котором шла речь в старинной португальской рукописи. — Прим. авт. ), но место, указываемое индейцами, совершенно не совпадает с моими расчётами…»

20 мая 1925 г. Перси Фоссет рассказывал в письме о первых трудностях, что подстерегали экспедицию:

«Мы добрались сюда (до поста Бакаири. — Прим. авт. ) после нескольких необычных перипетий, которые дали Джеку и Рэли отличное представление о радостях путешествия… Мы трижды сбивались с пути, имели бесконечные хлопоты с мулами, которые падали в жидкую грязь на дне потоков, и были отданы на съедение клещам. Как-то раз я далеко оторвался от своих и потерял их. Когда я повернул назад, чтобы их найти, меня захватила ночь, и я был вынужден лечь спать под открытым небом, использовав седло вместо подушки; меня тотчас же обсыпали мельчайшие клещи…

Джеку путешествие идёт впрок. Беспокоюсь за Рэли — выдержит ли он наиболее трудную часть путешествия. Пока мы шли по тропе, одна нога у него от укусов клещей вся опухла и изъязвилась…»

29 мая полковник отправил жене письмо из того пункта, где трое путешественников должны были расстаться с сопровождавшими их местными жителями-носильщиками.

«Писать очень трудно из-за мириадов мух, которые не дают покоя с утра до вечера, а иногда и всю ночь. Особенно одолевают самые крошечные из них, меньше булавочной головки, почти невидимые, но кусающиеся, как комары. Их тучи почти не редеют. Мучения усугубляют миллионы пчёл и тьма других насекомых. Жалящие чудовища облепляют руки и сводят с ума. Даже накомарники не помогают. Что касается противомоскитных сеток, то эта чума свободно пролетает сквозь них!

Через несколько дней мы рассчитываем выйти из этого района, а пока расположились лагерем на день-другой, чтобы подготовить возвращение индейцам, которым больше невмоготу и не терпится выступить в обратный путь. Я на них за это не в обиде. Мы идём дальше с восемью животными — три мула под сёдлами, четыре вьючных и один вожак, заставляющий остальных держаться вместе. Джек в полном порядке, с каждым днём он крепнет, хотя и страдает от насекомых. Сам я весь искусан клещами и этими проклятыми пиум, как называются самые мелкие из мушек. Рэли внушает мне тревогу. Одна нога у него всё ещё забинтована, но он и слышать не хочет о том, чтобы вернуться назад. Пока у нас достаточно пищи и нет необходимости идти пешком, но как долго это будет продолжаться — не знаю. Может случиться так, что животным нечего будет есть. Едва ли я выдержу путешествие лучше, чем Джек и Рэли, но я должен выдержать. Годы берут своё, несмотря на всё воодушевление.

Сейчас мы находимся в Лагере мёртвой лошади, в пункте с координатами 11 градусов 43 минуты южной широты и 54 градуса 35 минут западной долготы, где в 1920 г. у меня пала лошадь. Теперь от неё остались лишь белые кости. Здесь можно искупаться, только насекомые заставляют проделывать это с величайшей поспешностью. Несмотря ни на что, сейчас прекрасное время года. По ночам очень холодно, по утрам свежо; насекомые и жара начинают наседать с полудня, и с этого момента до шести вечера мы терпим настоящее бедствие».

Письмо заканчивалось словами: «Тебе нечего опасаться неудачи…»

Это было последнее письмо полковника Фоссета. Ни он, ни двое его спутников из экспедиции не вернулись.

Далее были только слухи…

Его будто бы видели на обочине глухой дороги: он был больным, несчастным и, казалось, лишился рассудка. Рассказывали, что Фоссет находится в плену у индейцев. Говорили, что он стал вождём другого индейского племени. Передавали слух о том, что Фоссет и его спутники были убиты свирепым предводителем дикарей. Указывали даже могилу полковника в сельве.

Но ни одна из этих и многих других версий не была подкреплена достоверными данными. Многочисленные поисковые экспедиции проверяли их одну за другой. Была вскрыта и «могила Фоссета». Останки исследовали видные лондонские эксперты и пришли к выводу, что здесь был похоронен кто-то другой.

Поисковым партиям, направленным в сельву по следам Фоссета, удалось собрать несколько отрывочных сведений о судьбе пропавшей экспедиции. Вождь одного из индейских племён утверждал, что он провожал трёх белых людей до дальней реки, откуда они пошли на восток. Офицер бразильской армии нашёл, как он считал, компас и дневник Фоссета, однако компас оказался простой игрушкой, а «дневник», судя по его содержанию, — записной книжкой какого-то миссионера.

Высказывалось множество предположений, куда направилась маленькая экспедиция после того, как рассталась с носильщиками в Лагере мёртвой лошади. Дело в том, что Фоссет умышленно не назвал точно свой предполагаемый маршрут. Он писал: «Если нам не удастся вернуться, я не хочу, чтобы из-за нас рисковали спасательные партии. Это слишком опасно. Если при всей моей опытности мы ничего не добьёмся, едва ли другим посчастливится больше нас. Вот одна из причин, почему я не указываю точно, куда мы идём».

Загадочный город, который искал полковник Фоссет, не найден до сих пор. Впрочем, в тех местах, куда направлялась его последняя экспедиция, никакого древнего города нет. К этому выводу пришёл младший сын полковника, дошедший впоследствии до указанного отцом пункта. Воздушная разведка также не обнаружила в сельве ничего похожего на покинутый город.

Полковник Фоссет не успел дописать книгу о своей жизни и приключениях. Это сделал за него младший сын, Брайан Фоссет, использовав рукописи, письма, дневники и отчёты отца. Свою книгу он назвал «Неоконченное путешествие», в надежде, что его продолжат другие, и на её страницах постоянно присутствует Перси Фоссет — профессор Челленджер, исследователь, бросивший вызов тайнам сельвы и навсегда затерявшийся где-то в огромном и таинственном мире, загадки которого он так стремился постичь…

АНАСТАСИЯ И ДРУГИЕ «СПАСШИЕСЯ» ДЕТИ НИКОЛАЯ II

Слухи о чудесном спасении всей царской семьи или отдельных её членов облетели Россию сразу же после трагедии в Екатеринбурге. «Слухи о том, что кто-то из великих княжон смог спастись, были чрезвычайно сильны, — пишет К. Савич, бывший председатель петроградского суда присяжных. — Великая княгиня Елена Павловна сама рассказывала графине Орловой-Давыдовой, как однажды, когда она сидела в тюрьме в Перми, начальник тюрьмы ввёл к ней в камеру девушку, настоящее имя которой было Анастасия Романова; Елена Петровна должна была установить, действительно ли подозреваемая — великая княжна Анастасия, ибо поговаривали о том, что она и впрямь могла остаться в живых. Потом выяснилось, что задержанная — дочь начальника вокзала какой-то небольшой железнодорожной станции».

А в середине 1919 г. в Сибири объявился отрок 15–16 лет, похожий на царевича Алексея. Как свидетельствуют очевидцы, народ принимал его с воодушевлением. В школах даже собирали деньги в его пользу. Телеграмма о появлении «царевича» была немедленно послана правителю Сибири адмиралу А.В. Колчаку. По его приказу юношу доставили в Омск. Француз Пьер Жийяр, бывший воспитатель царевича Алексея, приехавший, чтобы проверить истинность его показаний, задал ему по-французски несколько вопросов. «Царевич» ответить на них не смог, но заявил, что прекрасно понимает, о чём его спрашивают, а отвечать не желает и разговаривать будет только с адмиралом Колчаком. Обман был раскрыт очень быстро…

Через несколько месяцев в Польше объявился ещё один Алексей. Ещё некоторое время спустя там же появилась великая княжна Ольга. Она рассказывала, что потеряла память от сильного удара прикладом, якобы полученного ею в Екатеринбурге от палачей, а затем была спасена каким-то солдатом.

На протяжении последующих лет вплоть до нашего времени «царские дети» — то Анастасия, то Татьяна, то Ольга — появлялись в России, Польше, Франции, Германии, Америке. Одна из самозванок, выдававшая себя за великую княжну Ольгу, путешествуя по югу Франции, собирала у сердобольных людей деньги на то, чтобы выкупить якобы заложенные в ломбард драгоценности императорской семьи. Предприимчивой «Ольге» удалось собрать около миллиона франков. Затем пошла череда детей и внуков царских детей: «внук царевича Алексея» объявлялся, к примеру, в Испании…

Ходили слухи и о том, что царская семья и сам царь не были расстреляны, а жили в Сухуми под разными фамилиями, в частности, Николай II — под фамилией Берёзкин. Он якобы умер в Сухуми в 1957 г.

А в феврале 1920 г. в Берлине началась история, которая не закончилась до сих пор…

…17 февраля 1920 г. там попыталась покончить с собой, бросившись в канал Ландвер, неизвестная женщина. Её спас из ледяной воды случайно оказавшийся поблизости полицейский. Доставленная в участок, женщина не произнесла не слова: она смотрела прямо перед собой и, казалось, не слышала задаваемых ей вопросов. На ней были надеты грубое платье, чёрная юбка, блуза, большой платок, чёрные чулки и чёрные высокие ботинки. Бледное лицо было явно славянского типа. Никаких документов при ней не оказалось.

Ничего не добившись от неё и заподозрив в ней сумасшедшую, неизвестную женщину отправили на освидетельствование в Елизаветинскую больницу. 27 марта её осматривал консилиум. Отметив, что больная склонна к проявлениям сильной меланхолии, врачи рекомендовали поместить её в психиатрическую клинику.

В клинике в Дальдорфе неизвестная провела около полутора лет. «Сильные приступы меланхолии» проявлялись в том, что она могла часами сидеть молча или лежать на кровати, уткнувшись лицом в покрывало. Первые слова, которые она произнесла, были бессвязной немецкой фразой «Nichts, trotz alledem» — «Ничего, несмотря ни на что». Это был её ответ на вопрос врачей: надо ли сообщить о её местонахождении родным или жениху? Но впоследствии женщина, иногда оживляясь, вступала в разговор с медсёстрами и больными. Она много читала, в основном газеты. Сёстры утверждали, что она производит впечатление хорошо образованной женщины.

Однажды в клинику попал номер «Берлинер иллюстрирте цайтунг» от 23 октября 1921 г. На первой полосе была опубликована фотография трёх дочерей Николая II и заголовок: «Одна из царских дочерей жива». Бывшая прачка Мария Колар Пойтерт, лежавшая в одной палате с неизвестной, рассматривая фотографию, вдруг с удивлением обнаружила поразительное сходство великой княжны Анастасии со… своей соседкой по палате — неизвестной женщиной, которую полицейский выудил из канала Ландвер.

Поражённая своим открытием, Пойтерт несколько дней молчала, мучаясь над загадкой, пока наконец не выдержала и не сказала неизвестной:

— Я знаю, кто ты!

В ответ таинственная особа поднесла палец к губам:

— Молчи!

20 января 1922 г. Марию Пойтерт выписали из клиники и, будучи не в силах хранить такую тайну, она начала действовать. «Не исключено, — считает французский писатель А. Деко, — что, не появись на сцене госпожа Пойтерт, не было бы и никакого следа „Анастасии“! Но полусумасшедшая прачка, увы, появилась, и энергично пошла по „следу Анастасии“…»

8 марта 1922 г. Пойтерт встретилась с русским эмигрантом, бывшим ротмистром лейб-гвардии кирасирского Её величества полка М.Н. Швабе и рассказала ему о своей соседке по палате, добавив, что считает её одной из дочерей покойного императора. По её просьбе Швабе отправился вместе с ней навестить неизвестную, захватив с собой своего приятеля, инженера Айнике. В Дальдорфе они попытались заговорить с «Анастасией» по-русски, но та ответила, что не знает этого языка. Тогда Швабе протянул ей фотографию вдовствующей императрицы Марии Фёдоровны и спросил, знает ли она, кто это. Тут свидетельские показания разнятся: Швабе утверждает, что «Анастасия» ответила: «Эта дама мне незнакома». Сама же «Анастасия» много лет спустя говорила: «Кто-то из русских эмигрантов принёс мне портрет бабушки. Это был первый раз, когда я позабыла всякую осторожность, увидев фотографию, вскричала: „Это моя бабушка!“»

Швабе вышел из больницы в сильном волнении. Он отправился к председателю союза русских монархистов в Берлине и убедил его произвести экспертизу — послать к больной кого-нибудь, кто близко знал раньше детей императора.

Через два дня Швабе снова отправился в Дальдорф в сопровождении поручика С. Андреевского, графини Зинаиды Толстой, её дочери и хирурга Винеке. Больная спуститься к ним не пожелала, и вся депутация поднялась к ней в палату «Анастасия» лежала, закрыв лицо покрывалом. «Графиня Толстая и её дочь очень мягко разговаривали с ней, — вспоминал впоследствии Швабе, — со слезами на глазах показывая незнакомке маленькие иконки, фотографии и шепча ей на ухо какие-то имена. Больная ничего не отвечала; она была до крайности взволнована и часто плакала. Андреевский называл её „Ваша светлость“ — это, кажется, подействовало на неё больше всего. Винеке не стал осматривать больную, но добился у больничного начальства дозволения оставить её здесь. По мнению графини Толстой и её дочери, это была великая княжна Татьяна Николаевна».

Так Татьяна или Анастасия? Сходство у неизвестной с царскими дочерьми всё-таки было. Среди русских эмигрантов, осевших в Берлине, началось волнение. Баронесса Буксгевден, состоявшая при семействе Николая II почти неотлучно с 1913 по 1918 г. и расставшаяся с ними только в Екатеринбурге, за полтора месяца до кровавого финала, 12 марта 1922 г. отправилась в клинику Дальдорф.

«Больная лежала в постели возле стены, неотрывно глядя в залитое светом окно, — вспоминает баронесса Буксгевден. — Услышав, что мы вошли, она укрылась одеялом, не желая, чтобы мы её разглядывали, и больше уже невозможно было уговорить её открыть лицо. Графиня Толстая объяснила мне, что незнакомка делает так всегда, когда кто-нибудь приходит к ней, но медсестра добавила, что она разговаривает иногда с госпожой Пойтерт, которая раньше тоже лежала в клинике, и что это единственный человек, кому она доверяет. Госпожа Пойтерт была здесь же. Они говорили по-немецки. Большую часть времени больная лежала, и, хотя врачи разрешали ей вставать, она всё равно предпочитала оставаться в постели.

Она была в ночной рубашке и белом жакете. Высокий лоб, волосы забраны назад и уложены совсем просто. Я решила заговорить с ней и попросила моих спутников отойти от кровати. Гладя её по голове, я обратилась к ней по-английски с тою же осторожностью, с какой стала бы беседовать с великой княжной, называя её, впрочем, вполне нейтральным „darling“ („дорогая“). Она не отвечала ни слова, видимо, не поняв ничего из того, что я говорила ей. Когда она на мгновение откинула одеяло, так, что я смогла рассмотреть её лицо, глаза её не выражали ничего, что показало бы мне, что меня узнали. Лоб и глаза её напомнили мне великую княжну Татьяну Николаевну, но стоило мне увидеть всё лицо, как сходство перестало казаться столь разительным.

Я постаралась оживить её воспоминания всеми возможными способами. Показала ей одну из иконок с датами правления Романовых, подаренных императором некоторым людям из свиты; потом перстень, принадлежавший некогда императрице — она часто носила его и подарила его мне в присутствии великой княжны Татьяны. Но эти вещи не вызвали в её памяти ни малейшего отклика. Она без интереса рассматривала эти предметы и только прошептала на ухо госпоже Пойтерт несколько слов.

Когда госпожа Пойтерт увидела, что незнакомка не отвечает и никак не обнаруживает, что узнаёт меня, она, видимо, желая „помочь“ ей, зашептала что-то по-немецки и принялась показывать фотографии императорской семьи, тыча при этом пальцем в императрицу и спрашивая у больной: „Это мама, правда?“ Но все эти попытки потерпели крах: больная продолжала молчать и лишь старалась спрятать лицо, закрываясь одеялом и руками.

Хотя верхней частью лица незнакомка отчасти похожа на великую княжну Татьяну, я всё-таки уверена, что это не она. Позже я узнала, что она выдаёт себя за Анастасию, но в ней нет абсолютно никакого внешнего сходства с великой княжной, никаких особенных черт, которые позволили бы всякому, близко знавшему Анастасию, убедиться в истинности её слов. Кстати замечу, что великая княжна Анастасия едва ли знала с десяток немецких слов и выговаривала их с неимоверным русским акцентом».

Забегая вперёд, отметим, что своё состояние в момент визита баронессы Буксгевден сама незнакомка описывала много лет спустя так: «Если бы вы знали, как невыносимо тяжело мне стало, когда вдруг появилось несколько русских, и среди них женщина, бывавшая раньше у нас при дворе! Они хотели меня видеть. Я стыдилась перед ними своего жалкого состояния. Я накрылась одеялом с головой и решила не говорить с ними…»

Баронесса Буксгевден вышла из палаты в полной уверенности, что разговаривала с самозванкой. Но не такого мнения были некоторые другие русские эмигранты — чуда хотелось многим. Барон фон Клейст и его супруга, у которых «сердце обливалось кровью при виде молодой женщины, которая была, быть может, дочерью государя!», добились разрешения забрать больную из клиники к себе домой. 30 мая 1922 г. незнакомка перебралась в дом Клейстов по Нетельбекштрассе, 9.

Первое свидание с незнакомкой шокировало добросердечную баронессу Клейст: придя за больной, она увидела, как та вырывает сама себе передние зубы и что у неё уже не хватает многих зубов. Впрочем, позднее незнакомка объяснила, что вынуждена была это сделать, поскольку её передние зубы шатались из-за удара прикладом, якобы полученного в Екатеринбурге. Вдобавок, оказалось, что она страдает чахоткой и туберкулёзом костей. Несчастная являла собой самое жалкое зрелище, и русские эмигранты, приходившие к Клейстам повидать «царскую дочь», уходили от них совершенно растерянными. Вдобавок «Анни», как стали называть в доме Клейстов незнакомку, объявила с таинственным видом, что у неё где-то есть сын, которого можно узнать «по белью с императорскими коронами и золотому медальону»…

Одни из эмигрантов, приходивших к Клейстам посмотреть на «чудесно спасшуюся великую княжну», убеждались, что перед ними просто несчастная больная женщина. Другие, зачарованные фантастической историей и жаждавшие чуда, окружили «Анни» благоговейным почтением. Вокруг бывшей пациентки сумасшедшего дома формировалась атмосфера исключительности. Эмигранты приносили ей фотографии и книги об императорской фамилии, а Клейсты демонстрировали её гостям, как ярмарочную диковинку. В такой атмосфере «великая княжна», наконец, дозрела до решительных шагов…

«20 июня 1922 г., — вспоминал барон фон Клейст, — женщина, которую я забрал из сумасшедшего дома, пригласила меня к себе в комнату и в присутствии моей супруги, баронессы Марии Карловны фон Клейст, попросила у меня защиты и помощи в отстаивании своих прав. Я заверил её в том, что готов находиться в полном её распоряжении, но только при условии, что она откровенно ответит на все мои вопросы. Она поспешила уверить меня в этом, и я начал с того, что спросил, кто она на самом деле. Ответ был категорический: великая княжна Анастасия, младшая дочь императора Николая II.

Затем я спросил её, каким образом ей удалось спастись во время расстрела царской семьи и была ли она вместе со всеми.

„Да, я была вместе со всеми в ночь убийства, и, когда началась резня, я спряталась за спиной моей сестры Татьяны, которая была убита выстрелом. Я же потеряла сознание от нескольких ударов. Когда пришла в себя, то обнаружила, что нахожусь в доме какого-то солдата, спасшего меня. Кстати, в Румынию я отправилась с его женой, и, когда она умерла, решила пробираться в Германию в одиночку. Я опасалась преследования и потому решила не открываться никому и самой зарабатывать на жизнь. У меня совершенно не было денег, но были кое-какие драгоценности. Мне удалось их продать, и с этими деньгами я смогла приехать сюда. Все эти испытания настолько глубоко потрясли меня, что иногда я теряю всякую надежду на то, что придут когда-нибудь иные времена. Я знаю русский язык, но не могу говорить на нём: он пробуждает во мне крайне мучительные воспоминания. Русские причинили нам слишком много зла“».

Дополнительные сведения позднее дала Клейсту графиня Зинаида Сергеевна Толстая:

«2 августа нынешнего (1922. — Прим. авт. ) года женщина, называющая себя великой княжной Анастасией, рассказала мне, что её спас от смерти русский солдат Александр Чайковский. С его семьёй (его матерью Марией, восемнадцатилетней сестрой Верунечкой и младшим братом Сергеем) Анастасия Николаевна приехала в Бухарест и оставалась там до 1920 г. От Чайковского она родила ребёнка, мальчика, которому сейчас должно быть около трёх лет. У него, как и у отца, чёрные волосы, а глаза того же цвета, что у матери. В 1920 г., когда Чайковский был убит в уличной перестрелке, она, не сказав никому ни слова, бежала из Бухареста и добралась до Берлина. Здесь она сняла комнату в небольшом пансионе на Фридрихштрассе, названия его она не знает. Ребёнок, по её словам, остался у Чайковских, и она умоляла помочь ей найти его».

Что произошло дальше? Очевидно, что Клейсты окончательно убедились, что перед ними самозванка. Во всяком случае, спустя два дня после заявления «Анастасии» о намерении «отстаивать свои права», она оказалась на улице. Биографы самозванки утверждают, что она покинула дом Клейстов сама, но в то же время известно, что Клейсты не горели желанием снова приютить её.

Через три дня после бегства «Анастасии» из дома Клейстов её встретил инженер Айнике, тот самый, который приезжал к ней в клинику в Дальдорф вместе с ротмистром Швабе. «Анастасия» как раз выходила из дома, где жила её наперсница и бывшая соседка по палате — Мария Пойтерт. На все расспросы Айнике «Анастасия» не отвечала, замкнувшись в себе.

Какое-то время «Анастасия» жила у Айнике, затем её взял на попечение важный немецкий чиновник: доктор Грунберг, инспектор полиции. Это было уже серьёзно: судьбой самозванки заинтересовались власти.

«Я решил отвезти Анни в наше поместье Нойхов-Тельтоф — вспоминал Грунберг, — отдых в деревне благотворно сказался бы на её здоровье. Два года, проведённые в Дальдорфе, совершенно расстроили её нервы. Рассудок временами ей не подчиняется: результат ранения головы, вернее, ужасного удара прикладом. Но об этом чуть позже. Кроме того, у неё не лучшая по части здоровья наследственность. Когда она жила у меня, я решил, согласовав это с правительственным советником, которому я рассказал всю историю, предпринять, наконец, какие-то шаги для того, чтобы официально удостоверить её личность».

Грунберг кое-что не договаривает, но фигура «правительственного советника», выплывшая из его воспоминаний, ясно указывает на то, что судьбой самозванки заинтересовались на самом высоком уровне: если это действительно царская дочь, то эту карту можно было грамотно разыграть в интересах побеждённой и униженной Версальским миром Германии. Если же это самозванка, то тоже не беда: «натаскать» эту пациентку психбольницы и сделать из неё «настоящую Анастасию» несложно, тем более что эмиграция уже взбудоражена её появлением.

«Мы смогли уговорить прусскую принцессу приехать к нам под вымышленным именем», — пишет герр Грунберг. Кто это «мы»? Лично герр Грунберг со своим приятелем, «правительственным советником»? Можно ли верить в то, что прусская принцесса согласилась ехать в Германию под вымышленным именем, откликнувшись на приглашение и уговоры двух частных лиц?

«В конце августа 1922 г., по просьбе советника Гэбеля и инспектора полиции доктора Грунберга, я согласилась приехать в Берлин, чтобы повидать загадочную женщину, называющую себя моей племянницей Анастасией, — вспоминает принцесса Ирен. — Доктор Грунберг доставил меня в свой деревенский дом под Берлином, где незнакомка жила под именем „мадемуазель Анни“. Мой приезд был неожиданным, она не могла знать заранее, кто я, и потому не была смущена моим появлением. Я убедилась тотчас же, что это не могла быть одна их моих племянниц. Хотя я не видела их в течение девяти лет, но что-то характерное в чертах лица (расположение глаз, форма ушей и т.д.) не могло измениться настолько. На первый взгляд, незнакомка была немного похожа на великую княжну Татьяну…

Я покинула дом в твёрдом убеждении, что это не моя племянница. Я не питала ни малейших иллюзий на сей счёт».

Грунберг утверждает, что на следующий день «Анни» якобы сказала, что вчерашняя посетительница была «её тётя Ирен». Но в эти слова Грунберга как-то не очень верится — ведь он в этой истории явно «лицо заинтересованное».

Первая газетная публикация о таинственной «Анастасии» под названием «Легенды дома Романовых» появилась в газете «Локаль анцайгер» в декабре 1924 г. К тому времени у Грунберга уже вполне сложилось мнение о своей подопечной: «Анастасия ни в коем случае не авантюристка. Мне представляется, что бедняжка просто сошла с ума и вообразила себя дочерью русского императора». Судьба «Анастасии» его уже больше не интересовала, и он думал теперь только о том, как бы сбыть её с рук. С помощью католического священника — профессора Берга Грунберг подыскал для «Анастасии» некую госпожу фон Ратлеф, прибалтийскую немку, надеясь, что та станет достойной опекуншей для бедной больной женщины. Но… госпожа Ратлеф, особа истероидная и «себе на уме», стала в судьбе «Анастасии» «госпожой Пойтерт номер два» — её стараниями миф о «царской дочери» обрёл второе дыхание…

«Движения её, осанка, манеры выдавали в ней даму высшего света, — пишет госпожа Ратлеф. — Таковы были мои первые впечатления. Но что поразило меня более всего, так это сходство молодой женщины с вдовствующей императрицей. Говорила она по-немецки, но с явственным русским акцентом. От всей её натуры веяло благородством и достоинством». Странно всё это. И отчего ни принцесса Прусская Ирен — особа королевской крови, ни фрейлина русского императорского двора баронесса Буксгевден, ни графиня Толстая, ни многочисленные русские эмигранты, ни германские правительственные чиновники ничего подобного не заметили?

Стараниями госпожи фон Ратлеф частыми посетителями «Анастасии» стали посол Дании в Берлине господин Зале и его супруга. Напомним — в Дании в ту пору доживала вдовствующая русская императрица Мария Фёдоровна, родная бабушка царских дочерей. Когда слухи о воскресшей «Анастасии» дошли до неё, Мария Фёдоровна была сильно взволнована: пусть даже один шанс из тысячи, что эта история окажется правдой — но разве можно им пренебречь? Императрица, ознакомившись с донесениями Зале, немедленно отправила в Берлин старого камердинера императора Николая II Волкова, много лет служившего царской семье. Он был единственным, кому в 1918 г. удалось бежать из Екатеринбурга накануне кровавой драмы. Более авторитетного эксперта отыскать было трудно…

«До госпожи Чайковской (так именовали «Анастасию» по фамилии её «мужа» — солдата Чайковского. — Прим. авт. ) я добрался не без труда, — рассказывал Волков. — В моё первое посещение мне не позволили говорить с ней, и я принуждён был удовольствоваться тем, что рассматривал её из окна; впрочем, даже этого мне было достаточно, чтобы убедиться, что женщина эта не имеет ничего общего с покойной великой княжной Анастасией Николаевной. Я решил всё же довести дело до конца и попросил о ещё одной встрече с ней.

Мы увиделись на следующий день. Выяснилось, что госпожа Чайковская не говорит по-русски; она знает только немецкий… Я спросил её, узнаёт ли она меня; она ответила, что нет. Я задал ей ещё множество вопросов; ответы были столь же неутвердительны. Поведение людей, окружающих госпожу Чайковскую (в течение всей нашей беседы госпожа фон Ратлеф не отходила от больной), показалось мне довольно подозрительным. Они беспрестанно вмешивались в разговор, отвечали иногда за неё и объясняли всякую ошибку плохим самочувствием моей собеседницы.

Ещё раз должен подтвердить, и самым категоричным образом, что госпожа Чайковская не имеет никакого отношения к великой княжне Анастасии Николаевне. Если ей и известны какие-то факты из жизни императорской фамилии, то она почерпнула их исключительно из книг. К тому же её знакомство с предметом выглядит весьма поверхностным. Это моё замечание подтверждается тем, что она ни разу не упомянула какой-нибудь детали, кроме тех, о которых писала пресса».

Оспорить Волкова было невозможно. Но госпожа Ратлеф постаралась создать собственную версию встреч «Анастасии» с царским камердинером, как, впрочем, и с другими лицами, приезжавшими для опознания «царской дочери». В этих «воспоминаниях» имеется много душераздирающих подробностей, известных только госпоже Ратлеф, но о которых почему-то умалчивают все остальные свидетели, в них много умилительного сюсюканья, но нет главного — правды…

Между тем уцелевшие члены семьи Романовых, рассеянные по разным странам Европы, не оставляли надежды, что «Анастасия» всё же действительно является чудесно спасшейся царской дочерью. По просьбе великой княгини Ольги Александровны, сестры Николая II, летом 1925 г. в Берлин отправился француз Пьер Жийяр — бывший воспитатель царевича Алексея. «Мы просим вас, — писала Жийяру великая княгиня, — не теряя времени, поехать в Берлин вместе с господином Жийяром, чтобы увидеть эту несчастную. А если вдруг это окажется наша малышка! И представьте себе: если она там одна, в нищете, если всё это правда… Какой кошмар! Умоляю, умоляю вас, отправляйтесь как можно быстрее! Вы лучше, чем кто бы то ни было, сумеете сообщить нам истину. Да поможет вам Бог!»

27 июля 1925 г. Пьер Жийяр и его жена вошли в палату Мариинской больницы в Берлине, где лежала страдающая многими болезнями «Анастасия». «Я задал ей по-немецки несколько вопросов, на которые она отвечала невнятными восклицаниями. В полном молчании мы с необычайным вниманием вглядывались в это лицо в тщетной надежде отыскать хоть какое-то сходство со столь дорогим нам прежде существом. Большой, излишне вздёрнутый нос, широкий рот, припухшие полные губы — ничего общего с великой княжной: у моей ученицы был прямой короткий нос, небольшой рот и тонкие губы. Ни форма ушей, ни характерный взгляд, ни голос — ничего не оставляло надежды. Словом, не считая цвета глаз, мы не увидели ни единой черты, которая заставила бы нас поверить, что перед нами великая княжна Анастасия. Эта женщина была нам абсолютно незнакома».

Госпожа Ратлеф, увидев явное сомнение четы Жийяров, кинулась убеждать их, что перед ними — великая княжна Анастасия. «Анастасия» приняла жену Жийяра за великую княгиню Ольгу Александровну? Не беда, это оттого, что она только что перенесла тяжёлую операцию (речь идёт о свище на локтевом суставе. — Прим. авт. ). «Дочь русского императора» не говорит по-русски? Видите ли, у неё частичная амнезия… Она не похожа на царских дочерей вообще? Что же вы хотите, её же прикладом ударили — вот она в лице и переменилась!

Госпожа Ратлеф так отчаянно распиналась, что поколебленный её трескотнёй Жийяр предложил снова встретиться с «Анастасией», когда ей станет лучше.

Вторая встреча Жийяра с «Анастасией» состоялась в ноябре 1925 г. На этот раз к чете Жийяров присоединилась великая княгиня Ольга Александровна.

«В прошлое наше посещение, как вы помните, госпожа Чайковская не только не узнала нас, но даже приняла мою жену за великую княгиню Ольгу, — пишет Жийяр. — На сей раз она явно знала о нас больше и ожидала нашего визита…

На следующий день по приезде в Берлин, не дожидаясь, пока приедет великая княгиня Ольга, я в одиночестве отправился в клинику, чтобы побеседовать с госпожой Чайковской. Я нашёл её сидящей в кровати, она играла с подаренным ей котёнком. Она подала мне руку, и я присел рядом. С этого момента и до тех пор, пока я не ушёл, она не отводила от меня взгляд, но не промолвила ни слова — я настаивал напрасно — и никак не дала понять, что знает меня.

На другой день я опять появился в клинике, но усилия мои оставались столь же бесплодны, как и накануне.

Великая княгиня Ольга и моя жена посетили, наконец, клинику в Моммсене. Госпожа Чайковская очень мило встретила их, протянула им руки, но никто не заметил ни одного из тех неожиданных движений, которые диктует обычно нежность и которых можно было бы ожидать, будь перед нами действительно великая княжна Анастасия…

Великая княгиня Ольга, как и мы оба, не нашла ни малейшего сходства между больной и великой княжной Анастасией — исключение составлял только цвет глаз — и, как и нам прежде, эта женщина показалась ей совершенно незнакомой.

Мы начали разговор с того, что попытались изъясняться с ней по-русски, но вскоре убедились, что, хотя она и понимает русский язык, правда, не без труда, но говорить сама не может. Что же касается английского и французского, то это и вовсе был бесполезный труд, и мы вынуждены были общаться на немецком.

Мы не смогли скрыть изумления: ведь великая княжна Анастасия прекрасно говорила по-русски, довольно хорошо — по-английски, сносно — по-французски и совсем не знала немецкого!»

Немало удивляясь такой странной «амнезии», когда «Анастасия» начисто забыла русский язык, но в совершенстве овладела немецким, гости стали показывать ей фотографии: покои императорской фамилии в Царском Селе, путешествие императорской семьи по Волге в 1913 г… «Анастасия» не могла узнать ничего. Единственное, что она твёрдо могла назвать по фотографиям — это имена членов царской семьи, знакомые ей по немецким газетным публикациям.

Для великой княгини Ольги Александровны и четы Жийяр явилось откровением то, что в 1922–1925 гг. самозванка не раз бывала в обществе русских эмигрантов. Жийяры отыскали ротмистра Швабе, чету Клейстов — всех, кто стоял у истоков мифа об «Анастасии». Они подтвердили, что «госпожа Чайковская» общалась со многими русскими, в том числе с графиней Толстой, у которых узнала много подробностей о жизни царской семьи и видела много фотографий, брошюр и других материалов, относящихся к царской семье.

М.Н. Швабе и его супруга поведали много любопытных подробностей из жизни «Анастасии». Так, она часами разглядывала снимки членов императорской семьи, которые «неблагоразумно» приносили ей окружавшие её люди, и постепенно научились узнавать эти лица на любой фотографии. Госпожа Швабе, по её словам, вначале была искренне уверена, что незнакомка и впрямь та, за которую она себя выдаёт, но вскоре её начали мучить подозрения, постепенно убедившие её в обратном. Теперь у неё не было сомнений в том, что «госпожа Чайковская» не только не была русской, но даже не была православной: об этом красноречиво свидетельствовало множество эпизодов.

Подробно расспросив свидетелей «явления Анастасии», Жийяр опять отправился в Мариинскую клинику и зарисовал расположение зубов «госпожи Чайковской». «Любому, взглянувшему на этот рисунок, — пишет Жийяр, — сделалось бы понятно, что недостающие зубы не были выбиты ударом: в этом случае их не хватало бы лишь в каком-то одном месте. У больной же они отсутствовали то здесь, то там, по всему ряду».

30 октября 1925 г. великая княгиня Ольга, утратив всякий интерес к самозванке, уехала из Берлина. На следующий день за ней последовала чета Жийяр.

«Итог нашего расследования был сугубо отрицателен: мы совершенно уверились в том, что перед нами чужой человек, и впечатление это лишь усиливалось тем немаловажным обстоятельством, что больная так и не сумела ничего поведать нам о жизни императорской фамилии. Сама она абсолютно убеждена в том, что она действительно Анастасия Николаевна. Быть может, речь идёт о каком-то случае психической патологии, о самовнушении больного человека, о сумасшествии, наконец?»

…Но миф о «чудесно спасшейся Анастасии» уже перешагнул пороги клиник и начал распространяться по миру В 1926 г в Берлине при активном участии госпожи Ратлеф вышла брошюрка, подписанная каким-то доктором Рудневым, в которой, в частности, говорилось о том, что великая княгиня Ольга и Жийяры опознали больную. В ответ Жийяр направил госпоже Ратлеф резкий протест. Она испуганно извинилась — она не знала о публикации и просит не предпринимать никаких решительных действий. Поднявшаяся было волна на какое-то время затихла.

Вплоть до послевоенного времени «Анастасия», ставшая известной миру как фрау Анна Андерсон, странствовала по различным клиникам. Нашлись весьма влиятельные силы, которые всячески поддерживали самозванку В 1938 г. Анна потребовала юридического признания того, что она — дочь русского императора. Это дело не завершено до сих пор. Книжки, доказывающие её правоту, продолжали выходить одна за другой. О ней написали и поставили пьесу. Потом сняли фильм. Время от времени в газетах вновь поднималась шумиха о «дочери русского императора». К тому времени «Анастасия» уже перебралась в Америку, выйдя замуж за американского профессора Джона Мэнэхэна.

«Анастасия», она же «Анни», она же «госпожа Чайковская», она же Анна Андерсон-Мэнэхэн, скончалась в феврале 1984 г. в американском городе Шарлоттсвил, штат Вирджиния. Урна с её прахом захоронена в Германии, в фамильном склепе герцогов Лейхтенбергских, близких родственников семьи Романовых. Семья Лейхтенбергских при её жизни была всецело на её стороне. Тело Анны Андерсон кремировали через несколько часов после её смерти, однако частицы кожи остались в шарлоттсвилской больнице.

Дело Анны Андерсон — самое длительное в истории современной юриспруденции. При жизни «Анастасии» оно тянулось с 1938 по 1977 г. и не разрешилось до сих пор.

В 1961 г. суд в Гамбурге вынес вердикт о том, что Анна Андерсон не является великой княжной Анастасией Николаевной:

«Суд пришёл к выводу, что госпожа Андерсон не может претендовать на титул великой княжны по следующим соображениям:

1. Истица отказалась от медицинской и лингвистической экспертиз, на проведении которых настаивал суд.

2. Судебный референт, знающий русский язык, не смог засвидетельствовать, что она когда-либо владела им.

3. До 1926 г. истица говорила лишь по-немецки. Славянский акцент, по утверждениям свидетелей, появился значительно позже, примерно в то же время, когда она выучила английский язык.

4. Ни один из свидетелей, лично знавших Анастасию, не опознал истицу. Последняя тоже не сумела однозначно вспомнить никого из свидетелей.

5. Воспоминания, которым она придаёт столь важное значение, вполне могли быть заимствованы из обширной литературы, посвящённой императорской фамилии.

6. Графологическую и антропологическую экспертизы по ряду причин следует считать неудовлетворительными.

Суд постановил, что госпожа Андерсон не может претендовать на имя великой княжны Анастасии».

Но госпожа Андерсон не унималась. По её требованию были назначены новые разбирательства.

В конце 1970-х гг. полицейская экспертиза во Франкфурте-на-Майне вроде бы нашла сходство между формой ушей Анны Андерсон и настоящей Анастасии. В уголовном законодательстве ФРГ это считается достаточным для окончательного установления личности человека. Однако к тому времени претендентка была практически невменяемой, и дело не получило дальнейшего хода.

Точку в этой истории должен был поставить генетический анализ. Но и на пути к нему возникли препоны. В 1994 г. суд города Шарлоттсвил отклонил иск ассоциации русского дворянства в США к Ричарду Швейцеру, мужу внучки последнего царя Марины Боткиной. Швейцер потребовал доступа к образцам тканей тела Анны Андерсон, сохранившимся в городской больнице Шарлоттсвила, для проведения генетического исследования. Ассоциация настаивала на необходимости анализа в другой лаборатории для обеспечения объективности результатов.

Генетический анализ тканей «Анастасии» провели в Бирмингеме британские учёные во главе с Питером Гиллом, одним из наиболее авторитетных в этой области экспертов.

Оказалось что самозванка скорее всего, была полькой Францишкой Шансковской, бывшей работницей завода боеприпасов под Берлином. Анализ показал, что у Андерсон генетический код больше совпадает с генетическими характеристиками ныне живущих родственников Францишки, чем с кодом герцога Эдинбургского Филипа, мужа королевы Елизаветы II, генеалогически связанного с семейством Романовых. Исследования велись с использованием фрагментов кишечника Андерсон, которые были удалены у неё во время давней операции и до последнего времени хранились в лаборатории в США.

Анализ мог быть проведён и раньше, однако ассоциация российских дворян США, израсходовав немалые деньги, в судебном порядке в течение года блокировала любые попытки заняться таким исследованием. Зачем — остаётся загадкой.

Окончательный вывод генетиков: Анна Андерсон, которая на протяжении 64 лет, с тех пор, как её после неудачной попытки покончить жизнь самоубийством доставили в берлинскую больницу, утверждала, что она дочь Николая II — самозванка.

Францишка Шансковска, жестоко пострадавшая во время взрыва на заводе, где она работала в 1916 г., несколько лет провела в психиатрической клинике, а в 1920 г. куда-то исчезла. Зато в феврале 1920 г. появилась «Анни»…

Итак, точка поставлена?

…Нет! По последним сообщениям печати, анализы тканей Анны Андерсон будут продолжены. На этом настаивают те, кто убеждён в царском происхождении Анны.

КТО ЖЕ СТРЕЛЯЛ В ЛЕНИНА?

Среди многих легенд и мифов советской истории утверждение, что в Ленина стреляла эсерка Каплан, длительное время казалось бесспорным. Однако при более тщательном и непредвзятом знакомстве даже с известными документами и фактами появилось больше вопросов, чем ответов. Прокуратура России, рассмотрев 19 июня 1992 г. материалы уголовного дела по обвинению Каплан, установила, что следствие было проведено поверхностно, и вынесла постановление «возбудить производство по вновь открывшемся обстоятельствам». Заметим, что и спустя шесть лет результаты следствия не опубликованы, и это служит основанием для появления новых версий.

В советских школьных учебниках был канонизирован рассказ о том, что организаторами покушения на Ленина 30 августа 1918 г. были руководители правоэсеровской боевой группы Г. Семёнов и Л. Коноплёва, а исполнительницей — Ф. Каплан. Это утверждение основывалось на саморазоблачительной брошюре Семёнова «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917–1918 гг.», изданной в 1922 г. в Берлине и тогда же отпечатанной в типографии ГПУ на Лубянке в Москве. Издание было приурочено к судебному процессу над лидерами партии правых эсеров в Москве (8 июня – 7 августа 1922 г.), следственное дело Ф. Каплан фигурировало на нём как «вещественное доказательство» террористической деятельности эсеров. Показания Семёнова, Коноплёвой и других бывших правых эсеров, ставших к 1922 г. большевиками, легли в основу обвинительного заключения и с тех пор длительное время сомнению не подвергались.

Именно тогда руководители боевой правоэсеровской группы рассказали, как они организовали слежку за передвижениями Ленина в Москве, как инструктировали Каплан и дали ей пули, отравленные ядом кураре. На вопрос: почему же яд не подействовал, Семёнов и Коноплёва во время суда отвечали, что не знали его свойств — терять своё воздействие при высокой температуре. Заключение эксперта профессора химии Д.М. Щербачёва, что высокая температура подобные яды не разрушает, не было принято во внимание, равно как и выступления ряда эсеров, отрицавших членство Каплан в их партии. Из материалов дореволюционного следственного дела видно, что Каплан — старая политкаторжанка, — с 1906-го по март 1917 г. заключённая в Мальцевской тюрьме в Восточной Сибири за изготовление, хранение и ношение взрывчатого вещества, полуслепая и полуглухая, с явно поражённой психикой, — вряд ли годилась на главную роль в покушении на Ленина. Но была удобной «подставной» фигурой, поскольку, приехав в Москву в феврале 1918 г., она всем говорила о своём намерении убить Ленина «за измену социализму».

Специалистов удивило несоответствие пометок от пуль на пальто Ленина с местами его ранения. Когда же сравнили пули, извлечённые при операции Ленина в 1922 г. и при бальзамировании тела вождя в 1924-м, выяснилось, что они не из одного пистолета. Из материалов следственного дела следует, что пистолетов было два: браунинг принёс в ВЧК рабочий фабрики, слушавший выступление Ленина, через три дня после покушения; судьба второго неизвестна. Более того, нет точных доказательств, что он вообще был.

Зинаида Лёгонькая, член РКП(б), участвовавшая в обыске Каплан в ночь на 31 августа 1918 г., письменно заявила, что обыск «был тщательный», но ничего существенного «обнаружено не было». Через год, в сентябре 1919 г., Лёгонькая «дополнила» свои прежние показания, заявив, что в портфеле Каплан она обнаружила браунинг. Был ли он на самом деле?

Одна из последних экспертиз, исследовав сохранившийся браунинг и пули, попавшие в Ленина, пришла к выводу, что из двух пуль «одна выстрелена, вероятно, из этого пистолета. Установить, выстрелена ли из него вторая, не представляется возможным».

В последние годы исследователи пришли к заключению, что и опасность ранения Ленина, представленная в описаниях врачей той поры, была преувеличена: он самостоятельно поднялся по крутой лестнице на третий этаж и лёг в постель. Через день, 1 сентября, те же врачи признали его состояние удовлетворительным, а ещё через день вождь поднялся с постели.

Непонятно и другое: почему не дали завершиться следствию? Каплан была расстреляна 3 сентября 1918 г. по личному указанию главы государства Я.М. Свердлова. В.Э. Кингисепп — член ВЦИК, ведший дело Каплан по поручению Свердлова, жаловался, что ему мешают. Необходимые документы, отмечал он, поступали с большим опозданием. Так, на повторном показании помощника комиссара С.Н. Батулина от 5 сентября 1918 г. Кингисепп написал синим карандашом: «Документ достопримечателен по своему 19-дневному странствованию» — и поставил дату — 24 сентября.

Каплан допрашивали председатель Московского ревтрибунала А.М. Дьяконов, нарком юстиции Д.И. Курский, чекист Я.Х. Петерс. Сотрудник ВЧК И.А. Фридман позднее вспоминал, что на одном из допросов присутствовал Свердлов. По делу были привлечены (арестованы и доставлены в ВЧК для допроса) 14 человек. Все были оправданы и освобождены. В следственном деле 17 свидетельских показаний, но ни одно категорически не утверждает, кто всё-таки стрелял. Хотя все свидетели заявляли, что стреляла женщина. Они писали свои показания после признания Каплан (знали об этом, видели, как её увозили), лица стрелявшей или стрелявшего никто не видел.

Батулин, задержавший Каплан 30 августа в заводском дворе, где прозвучали выстрелы в Ленина, в первый раз давая показания, заявил, что, когда от выстрелов люди стали разбегаться, он заметил женщину, которая вела себя странно. На его вопрос, зачем она здесь и кто она, Каплан ответила: «Это сделала не я». Второй раз давая показания 5 сентября, уже после того как газеты оповестили о расстреле Каплан, Батулин признал, что не слышал выстрелов, полагал, что это обычные моторные хлопки, что человека, стрелявшего в Ленина, он не видел. Но он побежал, как все, и увидел у дерева женщину с портфелем и зонтиком в руках. «Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: „А зачем вам это нужно?“ Тогда, обыскав её карманы и взяв её портфель и зонтик, предложил ей идти за мной. По дороге я её спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на тов. Ленина: „Зачем вы стреляли в тов. Ленина?“ — на что она ответила: „Зачем вам это нужно знать?“ — что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина».

По словам Батулина, во время выстрелов он находился в 15–20 шагах от Ленина, а Каплан позади него, хотя следственный эксперимент тогда установил, что стреляли чуть ли не в упор. Если хорошо слышавший Батулин не понял, что было: выстрелы или моторные хлопки, то полуглухая Каплан вообще, видимо, ничего не услышала, а когда поняла, то сказала, что это сделала не она. Подобные «свидетельства», дополненные путаными признаниями Каплан (часть протоколов её допросов ею не подписана, графологической экспертизы не было проведено, и непонятно, кто писал протоколы «признаний»), вызывают сомнения в том, что стреляла она.

Каплан была известна как больная, истеричная женщина с тяжёлой судьбой, верная традициям политкаторжан брать вину на себя. Её кандидатура удовлетворяла организаторов покушения: никого не выдаст, никого не знает, но «примет удар на себя». Всё знал лишь тот, кто организовал покушение, кто не дал завершить следствие, а позже из следственного дела выдрал несколько страниц. Это произошло скорее всего в 1922 г., когда для процесса над лидерами правоэсеровской партии важно было показать преступление одного из её членов. Выдранные же страницы, по косвенным данным, содержали свидетельства тех, кто утверждал, что в Ленина стрелял мужчина. Тем более что Ленин, обернувшись на выстрел, наверное, был единственным, кто видел стрелявшего. Он же и спросил подбежавшего к нему шофёра Гиля: «Поймали его или нет?»

Среди современных исследователей есть и те, кто полагают, что в Ленина стреляла эсерка Каплан, и те, кто считают, что Каплан не была эсеркой и не стреляла в Ленина. Последние называют тех, кто бы могли тогда это совершить: Л. Коноплёву и З. Лёгонькую, А. Протопопова и В. Новикова. Убедительных данных, что это сделал кто-то из них, пока тоже нет.

Л.В. Коноплёва из семьи архангельского учителя. В партии эсеров с 1917 г. Согласно брошюре Семёнова, именно Коноплёва предложила в 1918 г. «произвести покушение на Ленина» и одно время «мыслила себя исполнительницей». Но подтверждающих это данных нет. Однако есть другие: с осени 1918 г. Коноплёва сотрудничала с ВЧК, в 1921-м — вступила в РКП(б) по рекомендации Н.И. Бухарина, М.Ф. Шкирятова и И.Н. Смирнова. В 1922 г. она разоблачала своих бывших коллег по эсеровской партии, а затем работала в 4-м управлении штаба РККА. В 1937 г. её обвинили в связях с Бухариным и расстреляли.

З.И. Лёгонькая — водитель трамвая, большевичка, участвовала в обыске Каплан. В сентябре 1919 г. по доносу была арестована как принимавшая «участие в покушении на Ленина». Она быстро представила алиби: в день покушения находилась на занятиях в инструкторской коммунистической школе красных командиров.

Столь же скудны сведения об А. Протопопове. Известно, что он был матросом, эсером, в июне 1918 г. стал заместителем командира отряда ВЧК, а 6 июля активно поддержал выступление лидеров своей партии. Когда Дзержинский приехал в отряд для ареста Блюмкина, именно Протопопов ударил и обезоружил Феликса Эдмундовича. Далее его следы теряются.

В. Новиков в брошюре Семёнова называется эсером, помогавшим Каплан осуществить покушение. Во время пристрастного допроса в НКВД в декабре 1937 г. он признался лишь в одном: он-де показал Каплан Ленина, а сам во двор завода не заходил и ждал «результатов» на улице.

Что касается «заказчиков» покушения, то с 1918 г. их искали среди правых эсеров, среди представителей Антанты. В конце концов восторжествовала версия, что покушение организовали правые эсеры. Но следствие не смогло доказать причастность Каплан к эсеровской партии, хотя она и называла себя «социалисткой».

Ныне некоторые исследователи выдвинули другую гипотезу: организаторами покушения были председатель ВЦИК Свердлов и председатель ВЧК Дзержинский. Нам долго внушали мысль о монолитности большевистского руководства, но расстрелы 1930-х гг. сильно поколебали её. Потом разъясняли, что советская история делилась на «хорошую» при Ленине и «плохую» при Сталине и что этот монолит был непоколебим при первом вожде. Теперь стало ясно, что борьба за власть постоянно велась при большевиках. Покушение на Ленина было прежде всего борьбой внутри власти. А воспользовались им большевики для широкого развёртывания массового террора и укрепления своего положения. Выстрелы и обвинения в адрес правых эсеров, которые в то время вели успешные военные действия против большевиков во имя восстановления власти Учредительного собрания, сделали эсеров обороняющейся стороной, способствовали дискредитации их в глазах населения. Эта акция ускорила введение «красного террора» и ожесточение «белого». В конце лета 1918 г. у большевиков было много оснований для беспокойства; численность РКП(б) уменьшалась, крестьянские выступления, рабочие забастовки и военные неудачи свидетельствовали о кризисе власти. Сотрудники германского посольства писали, что в августе 1918 г., ещё до выстрелов в Ленина, в Москве сложилось «нечто вроде панических настроений». 1 августа 1918 г. сотрудники германского посольства сообщали в Берлин, что руководство Советской России переводит в швейцарские банки «значительные денежные средства», а 14 августа — что просят заграничные паспорта, что «воздух Москвы… пропитан покушением как никогда».

Большевики предприняли все меры для сохранения власти. Они решительно ликвидировали политическую оппозицию: в июне — запрет на участие в работе Советов меньшевикам и правым эсерам, в июле — разгром и изгнание с правящих должностей левых эсеров. Ранение Ленина на какое-то время отодвинуло его от выполнения властных функций и поставило перед ним вопрос о почётном уходе. Заседания Совнаркома проводил в его отсутствие Свердлов, уверенно заявлявший управляющему делами правительства В. Бонч-Бруевичу: «Вот, Владимир Дмитриевич, и без Владимира Ильича всё-таки справляемся».

Технически организовать покушение на Ленина было в то время достаточно просто. Нужно лишь представить, что руководители боевой эсеровской организации Семёнов и Коноплёва начали сотрудничать с Дзержинским не с октября 1918 г., когда их арестовали, а с весны 1918-го. Тогда станет понятно, почему в нужном месте и в нужное время зазвучали те выстрелы и почему была нерезультативной работа следствия. Каплан расстреляли по приказу Свердлова, не поставив даже следствие об этом в известность. Связанная с этим версия помогает понять, почему Семёнов и Коноплёва под поручительство большевиков А.С. Енукидзе и Л.П. Серебрякова были отпущены на свободу и никак не пострадали в период красного террора. Г.И. Семёнов до расстрела в 1937 г. служил в военной разведке РККА и был комбригом…

Словом, предположение о кремлёвском заговоре в августе 1918 г. имеет право на существование, как, впрочем, и многие другие гипотезы по поводу этого запутанного исторического события.

ЗАГАДКА СМЕРТИ КИРОВА

(По материалам д.ю.н. Ю. Орлова)

1 декабря 1934 г. в Ленинграде, в здании Смольного, выстрелом из револьвера был убит видный деятель большевистской партии, первый секретарь Ленинградского обкома, соратник и любимец Сталина Сергей Миронович Киров. И хотя обстоятельства убийства и его непосредственный исполнитель — некий Николаев — были известны с самого начала, оно остаётся одним из самых загадочных преступлений XX в. На многочисленных политических судебных процессах 1930-х гг. организация убийства Кирова (наряду с другими фантастическими преступлениями типа подготовки убийства Сталина, Молотова и др.) ставилась в вину почти каждому обвиняемому.

В 1961 г. на XXII съезде КПСС Хрущёв, завершая отчётный доклад, вернулся к обстоятельствам гибели Кирова, заявив, что в этом деле много странного и невыясненного, намекнув на какую-то роль в нём Сталина. По его указанию была создана специальная Комиссия ЦК КПСС по расследованию этого дела. Проработав несколько лет, изучив горы документов и опросив несколько тысяч людей, высокая комиссия ни к какому определённому выводу не пришла, и результаты её деятельности так и не были опубликованы. Вопрос остаётся открытым до сих пор. Собственно, высказываются и исследуются две версии — был ли Николаев террористом-одиночкой или лишь исполнителем заговора, организованного Сталиным. (Официальную, сталинскую, версию, подтверждённую потом в политических судебных процессах о том, что убийство организовано «троцкистско-зиновьевским террористическим центром», всерьёз воспринимать нельзя хотя бы потому, что все эти процессы, как известно, в судебном порядке признаны сфальсифицированными, а осуждённые реабилитированы.)

Рассмотрим и мы последовательно эти две версии. Начнём с Николаева.

Итак, что это за личность? Николаев Леонид Васильевич, молодой партиец (1904 г. рождения), образование начальное (6 классов городского училища и начальная совпартшкола). С 16 лет в комсомоле, с 20 — в партии. Участвовал в Гражданской войне. Потом был рабочим, занимал мелкие технические должности в комсомоле, различных государственных и партийных учреждениях. Нигде подолгу не задерживался (за 15 лет трудовой деятельности сменил 11 мест). В апреле 1934 г. исключён из партии за нарушение партийной дисциплины, но в мае восстановлен с объявлением строгого выговора с занесением в личное дело. С апреля этого же года — безработный. От предлагаемых должностей отказывается, ходит по инстанциям с жалобами на несправедливость и бездушное к нему отношение. Несколько раз «ловит» Кирова при посадке его в машину. Высказывает мысли о перерождении партии. Короче говоря, на момент преступления — сформировавшийся неудачник. По характеру — психически неустойчивый, нервный, неуживчивый, склонный к истеричности.

Зададимся вопросом — могли Николаев по своему психологическому складу сам решиться на такое преступление? Вполне. Такого рода непредсказуемые личности способны на что угодно, а доведённые до отчаяния — и на самые бессмысленные и нелепые поступки. (А Николаев, похоже, действительно был на грани отчаяния — семье из 4-х человек только на скромную зарплату его жены долго не прожить.)

А мог ли быть Николаев орудием в чьих-то руках? Тоже вне всякого сомнения. Такими людьми, внушаемыми и слабовольными, легко могут манипулировать более сильные личности, используя их для своих целей, о чём те могут и не подозревать.

Существует ещё одна версия, точнее, частная версия, как говорят юристы, т.е. ответвление основной, не подтверждённая официально, что мотивом убийства (основным или дополнительным) была ревность. Якобы Николаеву стало известно что-то о связи Кирова с его женой Мильдой Драуле, латышкой по национальности, работавшей на какой-то технической должности в секретариате обкома в Смольном. Однако, во-первых, такая связь очень маловероятна. И не потому, что Киров был великим праведником. Наоборот, он был весьма неравнодушен к прекрасному полу. Но увлекался Киров в основном молодыми и хорошенькими актрисами, балеринами и т.п. Мильда же, по описаниям современников, была некрасива и вульгарна (курила, ругалась матом, ходила в солдатской гимнастёрке и сапогах). То есть, совершенно не привлекательна для ленинградского вождя.

Таким образом, характеристика личности Николаева нам ровным счётом ничего не даёт. Она в равной мере работает и на ту, и на другую версию. А потому приступаем к анализу другой — политической — версии.

Какова же была политическая обстановка в рассматриваемый период? Если в двух словах, то убийство Кирова явилось началом новой эпохи — эпохи Великого Террора. Выстрел в Смольном, как сигнал стартового пистолета, чётко обозначил момент перехода к массовому террору, достигшему апогея в 1936–1938 гг., явился гранью между двумя этапами эры сталинского правления. Поэтому целесообразно эти этапы рассмотреть отдельно — до убийства Кирова и после.

Основным итогом предшествующего периода являлось то, что был преодолён глубочайший кризис, в котором оказалась страна. В 1933 г. намечается перелом. Впервые получен отличный урожай. Призрак голода отступил. Налицо и другие несомненные успехи. Построено множество промышленных предприятий, запущены такие гиганты, как Днепрогэс, Уралмаш, Магнитогорский металлургический комбинат, Челябинский тракторный завод и другие. Полным ходом идёт индустриализация страны. Происходит перелом и в общественном сознании. Значит, Сталин был прав, значит, под его руководством мы идём верным путём. Оппозиция торопится каяться и выражать Сталину свою преданность.

С успехом проводится ряд помпезных мероприятий, дающих колоссальный пропагандистский эффект. Торжественно открывается Беломорско-Балтийский канал. Идёт освоение Арктики. Проведён XVII съезд партии, который так и был назван — «Съезд победителей». На нём разгромленные оппозиционеры — Зиновьев, Каменев, Бухарин, Рыков, Томский, Радек и другие — соревнуются в самобичевании и прославлении великого и гениального Сталина.

Вчерашние ленинские соратники, свысока поглядывавшие на Кобу, сейчас ползают у его ног, униженно выклянчивая себе местечко под солнцем. Кнутом и пряником приручена творческая интеллигенция, которая теперь верно служит социалистической идеологии и лично ему, Сталину. Народ боготворит своего вождя.

Сталин великодушен. Он прощает своих бывших врагов. Отпускаются на свободу Зиновьев и Каменев, их даже пристраивают на какие-то тёпленькие местечки. Прощён и возвращён в политику Бухарин, другие бывшие оппозиционеры.

Ослаблены идеологические путы. Разрешены джаз, фокстрот, сделаны многие другие уступки «буржуазной культуре». Повысился общий жизненный уровень. И, наконец, ослабли репрессии, понемногу начал исчезать страх. Происходит тотальное смягчение режима.

Все довольны. Радуются прощённые оппозиционеры, удовлетворена беспартийная интеллигенция, ликует и славит вождя весь народ. Казалось, ничто не предвещает грядущей бури…

И вдруг, будто гром среди ясного неба, как удар набата прозвучал выстрел в Смольном. И сразу, буквально через несколько часов, официально объявляется ЧРЕЗВЫЧАЙЩИНА.

1 декабря 1934 г. в день убийства Кирова принимаются два документа (приводим их полностью).

«В президиуме ЦИК Союза ССР.

Президиум ЦИК Союза ССР на заседании от 1 декабря сего года принял постановление, в силу которого предлагается:

1. Следственным властям — вести дела обвиняемых в подготовке или совершении террористических актов ускоренным порядком.

2. Судебным органам — не задерживать исполнения приговоров о высшей мере наказания из-за ходатайств преступников данной категории о помиловании, так как Президиум ЦИК Союза ССР не считает возможным принимать подобные ходатайства к рассмотрению.

3. Органам Наркомвнудела — приводить в исполнение приговоры о высшей мере наказания в отношении преступников названных выше категорий немедленно по вынесении судебных приговоров».

«О внесении изменений в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик.

Центральный Исполнительный Комитет Союза ССР постановляет:

Внести следующие изменения в действующие уголовно-процессуальные кодексы союзных республик по расследованию и рассмотрению дел о террористических организациях и террористических актах против работников Советской власти:

1. Следствие по этим делам заканчивать в срок не более десяти дней.

2. Обвинительное заключение вручать обвиняемым за одни сутки до рассмотрения дела в суде.

3. Дела слушать без участия сторон.

4. Кассационного обжалования приговоров, как и подачи ходатайств о помиловании, не допускать.

5. Приговор к высшей мере наказания приводить в исполнение немедленно по вынесении приговора.

Председатель Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР М. Калинин

Секретарь А. Енукидзе

Москва, Кремль, 1 декабря 1934 года ».

Комментарии, как говорится, излишни. Любому современному читателю ясно, что это — правовая база для самого необузданного политического террора.

Маховик репрессий раскручивался медленно, но неумолимо. Да иначе и нельзя — нужно время для психологической обработки населения, нагнетания обстановки всеобщего страха и подозрительности, когда враги народа мерещатся всем и повсюду. Но стартовала новая эпоха именно тогда, в день убийства Кирова.

Первым под каток репрессий попадает Зиновьев. В августе 1936 г. состоялся новый показательный процесс — по делу так называемого «Троцкистско-зиновьевского террористического центра». Он проходил по классическому сталинскому сценарию. Все подсудимые дружно, наперебой изобличали себя и своих подельников не только в убийстве Кирова, но и в других чудовищных преступлениях, в частности — страшно помыслить — подготовке убийства самого товарища Сталина. Это был первый сталинский показательный процесс такого рода, за которым последует серия других. Несмотря на отчаянные обращения Зиновьева к Сталину, ему и его подельникам был вынесен смертный приговор и приведён в исполнение немедленно.

А впрочем, так ли уж заслуживает жалости Зиновьев? В своё время на посту руководителя питерской партийной организации, осуществляя красный террор, он пролил реки крови, причём не только классовых врагов, но и ни в чём не повинных заложников. Так что, может, история воздала ему недаром?

Дальнейшее общеизвестно — нагнетание массового психоза в стране (публичные покаяния на партсобраниях всех уровней бывших оппозиционеров — подлинных и мнимых, гневные требования трудящихся всей страны немедленной и суровой расправы над ними), серия громких показательных судебных процессов и апофеоз — кровавая мясорубка 1937–1938 гг., унёсшая тысячи жизней.

А теперь зададимся вопросом — что побудило Сталина резко сменить стратегию, перейти от политики смягчения режима к массовому террору? Некоторые исследователи считают, что ослабление репрессий было заранее спланированным временным отступлением перед началом террора. С этим трудно согласиться. Похоже, Сталин вполне искренне шёл на потепление, не помышляя в то время о таком размахе репрессий. Объективной необходимости в этом в то время не ощущалось — Сталин и так достиг абсолютной и неограниченной власти и даже всеобщего поклонения. Последующие цели могли достигаться уже «малой кровью».

Так что же послужило импульсом, толчком для столь резкой смены сталинских планов? Такой толчок действительно был. И как это ни парадоксально, им послужил XVII съезд партии, явившийся блистательным триумфом Сталина (настолько блистательным, что это дало повод некоторым историкам иронически назвать его «съездом победителя»).

На этом съезде не только звучали дифирамбы в адрес Сталина. Там произошёл ещё инцидент, ныне уже не являющийся исторической тайной.

На съезде должен был быть избран тайным голосованием высший руководящий орган партии — Центральный Комитет. Процедура голосования была хорошо отработана уже тогда. Список кандидатов, естественно, составлялся заранее, в него вносилось ровно столько кандидатур, сколько нужно было избрать. Избранным считался каждый набравший более половины голосов. Так что практически какие-либо случайности исключались. И вдруг — ошеломляющая новость: против Сталина подано 270 голосов (из 1225) — почти четверть! Перепуганный Каганович, осуществляющий организационное руководство съездом, мчится к Сталину. Содержание их разговора остаётся тайной. Но очевидно, что, хотя формально Сталин считался избранным, допустить оглашения такого результата они не могли. В обстановке съезда это было просто немыслимо. Итоги голосования были скорректированы и официально объявили, что против Сталина проголосовало 3, а против Кирова 4 и т.д.

Видимо, тогда Сталин окончательно убедился в том, что ленинские соратники в душе никогда не будут считать его гениальным продолжателем дела великого Ленина, как бы они ни прославляли его в публичных речах. По всей вероятности, именно тогда у него созрело решение вырубить под корень всю «ленинскую гвардию» и заново переписать историю революции. А заодно и обезопасить себя на будущее от подобных инцидентов.

Ну а если у Сталина созрело решение о глобальной чистке партии (а все его последующие действия подтверждают это), то ему позарез нужен был мощный пропагандистский детонатор, который взорвал бы благодушно-восторженную атмосферу в стране и облегчил переход к обстановке всеобщей бдительности-подозрительности. Убийство Кирова подходило на роль такого детонатора идеально.

Итак, мы можем сделать два вывода. Первый — в убийстве Кирова был заинтересован только Сталин. Никаким другим политическим силам оно не сулило ничего, кроме скорой и суровой расправы. И второй — максимальную пользу, наибольшие политические дивиденды из него получил тоже один Сталин. Все остальные заплатили за него в лучшем случае свободой, в худшем — головой. Таким образом Сталин становится не только главным, но и ЕДИНСТВЕННЫМ подозреваемым.

Но давайте будем объективны. Давайте соблюдать — даже в нашем историческом расследовании — демократические принципы всякого цивилизованного судопроизводства, в том числе и принцип состязательности. Предоставим слово защите.

Позвольте, скажет наш воображаемый защитник, позвольте! Всё это правильно, Сталин использовал создавшуюся ситуацию на все сто, на то он и Сталин. Но из этого вовсе не следует, что он её сам специально организовал. А может, ему это с неба свалилось? Может, убийство Кирова было ему подарком судьбы, которым было грешно не воспользоваться? В конце концов версия убийцы-одиночки так и не опровергнута.

И ещё, спросит защитник, а почему, собственно, Киров? Если даже Сталину нужно было громкое политическое убийство, то зачем ему было жертвовать обязательно своим самым преданным и любимым соратником? Разве не было каких-нибудь иных вариантов, не нашлось других кандидатур?

Что ж, прислушаемся к мнению защиты, рассмотрим её аргументы.

Начнём с последнего. Действительно, а почему именно Киров?

Сергей Миронович Киров (настоящая фамилия — Костриков) был очень популярен в партии и в народе. Современники отмечали его открытость, доступность и прямоту, располагающую внешность — простое русское лицо, обаятельную улыбку. Известна также его демократичность, особенно на фоне усиливающейся бюрократизации партии и государства. Так, Киров — единственный из членов ЦК, который ходил на предприятия и беседовал с рабочими. Кроме того, он был талантливым публицистом и блестящим оратором.

Со Сталиным у Кирова были особые отношения. Историки, пишущие на эту тему, обычно обыгрывают дарственную надпись, сделанную Сталиным на экземпляре своей книги «О Ленине и ленинизме» в 1924 г. — «другу и брату любимому от автора». Правда, в те времена, когда он ещё не стал единовластным вождём, Сталин дарил подобные автографы, пусть и не столь трогательные, и другим своим соратникам. Тем не менее бесспорно, что Сталин Кирова всегда выделял и относился к нему с особой симпатией. После разгрома «новой оппозиции» именно ему Сталин доверил руководство Ленинградской партийной организацией, бывшей до этого вотчиной Зиновьева. Киров никогда не участвовал ни в каких оппозициях, всегда был на стороне Сталина. Доводилось ему оказывать вождю и личные услуги — во время Гражданской войны он отыскал затерявшегося на Кавказе старшего сына Сталина тринадцатилетнего Якова.

Сам Киров расположением Сталина не злоупотреблял, дистанцию строго соблюдал. В дифирамбах вождю не отставал от других, а на XVII съезде, как уже говорилось, побил своеобразный рекорд и по количеству и по цветистости комплиментов.

Могли Сталин пожертвовать своим любимцем, пойти на его ликвидацию? В принципе ничего невероятного в этом нет. История подтверждает, что все диктаторы, тираны легко жертвуют своими фаворитами. Сталин не был исключением. Все его фавориты кончали плохо — в лучшем случае опалой (Молотов, Ворошилов), в худшем — клеймом врага народа и выстрелом в затылок в подвале Лубянки (Вознесенский, Кузнецов). И вообще Сталину были абсолютно чужды какие-то сантименты и лирика, в случае политической необходимости или даже целесообразности он мог не моргнув глазом отправить на эшафот кого угодно. К тому же Сталин достиг уже таких вершин власти, настолько возвысился над окружающими, что у него просто в принципе не могло быть никаких друзей, т.е. людей, хоть в чём-то ему равных.

Кроме того, в последние годы у Сталина появились основания для недовольства Кировым. Слишком часто он заступался за опальных оппозиционеров, с некоторыми (с Бухариным, например) продолжал поддерживать отношения. Но особенно Сталину могло не понравиться заступничество Кирова за Мартемьяна Рютина, злейшего врага Сталина, организовавшего подпольную антисталинскую организацию «Союз истинных марксистов-ленинцев» (по мнению некоторых историков, это был единственный подлинный заговор против Сталина).

Но главное было в другом. Основной инцидент, переломивший отношения Сталина к Кирову, произошёл на том же злополучном XVII съезде.

Как уже говорилось, на этом съезде, несмотря на то что внешне он выглядел полнейшим триумфом Сталина, была скрытая антисталинская оппозиция (свидетельство тому — фактические результаты голосования). Группа старых большевиков ещё до съезда обдумывала вариант смещения Сталина с поста генерального секретаря (это подавалось как выполнение «завещания Ленина» — известного ленинского «Письма съезду»). Самой подходящей кандидатурой на этот пост был, по их мнению, Киров. На съезде они сделали ему такое предложение. Киров категорически отказался, и проблема отпала сама собой. Разумеется, сейчас мы можем только подивиться их наивности: сместить Сталина, в руках которого был весь партийный и государственный аппарат, включая «карательные» органы, было в то время уже невозможно. Но у «ленинской гвардии», видимо, ещё сохранилась какая-то вера в партийную демократию, возможность что-то решить внутрипартийными методами.

Конечно же, сколько-нибудь реальным конкурентом Сталину Киров не был, и сам он это отлично понимал. По-видимому, он больше всех перепугался и тут же сообщил об этом разговоре Сталину (хотя Сталину и так всё было известно от агентов Ягоды). Сталин будто бы поблагодарил Кирова. Так что Киров испытание выдержал. Но это уже не имело никакого значения.

Таким образом, мы видим, что организация Сталиным убийства Кирова не только вполне реальна, но и политически для него максимально эффективна. «Кировский вариант» был для Сталина самым выигрышным.

Но опять же — то, что Сталин МОГ это сделать, что он был в этом крайне заинтересован, ещё не означает, что о это СДЕЛАЛ. Где доказательства того, что Сталин сам организовал убийство Кирова, а не просто воспользовался удачно подвернувшимся случаем? — спрашивал нас защитник.

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|11|12|13|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua