Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Николай Николаевич Непомнящий Остров Пасхи

0|1|2|3|

На площадке за моим домом ребята постоянно играли в футбол, а вокруг сидели болельщики. Я решил обратиться к ним. Показал им чертеж статуи моаи и долго объяснял, зачем она мне нужна, из чего и как ее надо сделать. У большинства интерес быстро пропал. Но один – Мартин – сказал:

– Я бы попытался, если сумею.

Итак, нас было уже двое: Мартин Обельфальцер и я. Потом к нам присоединился брат Мартина Томаш, его товарищи Петр, Франта и еще много других.

Наконец я решил: модель будем отливать из бетона. Сделаем форму из глины, а способ отливки обсудим со специалистами. Нам повезло – дело было настолько курьезное, что многие, помогая, видели в нем забавное развлечение. Нам шли навстречу и совершенно незнакомые люди. Немалую роль в этом сыграла и опубликованная статья. Размер статуи предопределила доступная нам механизация. Не могли же мы сделать гиганта, которого бы не поднял ни один кран и не увез никакой грузовик. Высота 4,5 м и вес 10 – 12 т. Так мы решили, посоветовавшись со специалистами автомобильного транспорта.

Теперь нам оставалось только найти место. Да еще желательно, чтобы оно было недалеко от нашего дома и туда могла бы въехать нужная нам техника.

Площадку выделил директор среднего производственного училища в Страконице, помогали и члены организации Социалистического союза молодежи (ССМ) училища, и члены организации ССМ агростроительного треста, где я работаю.

Ну, вот глиняная форма и готова, мы торжественно залили ее бетоном, и он месяц застывал. Деньги за цемент для бетона я заплатил из собственного кармана, но то сказочное ощущение, когда автокран поднял статую и мы впервые увидели плоды своего труда, нельзя оценить никакими деньгами.

Настал момент, которого мы ждали более полугода. 8 декабря 1982 года. Серый осенний день. К испытанию все готово, и статуя стоит на центральной площади Страконице. Удастся испытание или все кончится большим конфузом? Главное, чтобы никто не пострадал, это самое важное. А вдруг статуя упадет?

Вероятность неудачи была велика. Для страховки я выпросил автокран, чтобы он во время испытания удерживал статую от падения.

Ребята мне помогали как могли и, главное, верили, что наш эксперимент пройдет хорошо.

– Все готовы?

Наклоняющие держали веревки, укрепленные на голове модели, и ждали команды. Те, кто тянул поворачивающие канаты, должны были придать нашему бетонному гиганту движение вперед.

– Взяли! Канат натянулся, ребята перехватили его, пока было можно, – ничего. Ослабили на минуту напряжение, чтобы получше ухватиться, и снова потянули. Опять ничего.

– Не идет! Нашу неудачу видели и зрители. К двум канатам, идущим от головы модели, встали новые люди, но всем не хватало места. Что дальше? Сделали перекладину, чтобы удобнее было держать канат. Руки добровольных помощников быстро передали деревянный брусок, привязали его к веревке. Это было уже лучше.

– Начали!

Наклон в другую сторону, поворот в противоположную – первый шаг! Ура! Она ходит!

С меня разом свалились все заботы предыдущих дней. Ребята радовались не меньше меня. Чтобы определить необходимое количество людей, мы постепенно – по одному – уменьшали число стоявших у канатов. Оказалось, что для наклона нужно восемь, а для поворота – девять человек. Всего семнадцать.

В конце мая 1985 года мне позвонил товарищ, с которым я уже год не виделся. Вместо обычного «здравствуй, как дела?» он огорошил меня вопросом:

– Ты едешь с Хейердалом на остров Пасхи?

О предстоящей экспедиции я не имел ни малейшего представления, о чем и сообщил приятелю. По его совету я нашел номер газеты «Млада фронта» и прочел: «Норвежский ученый Тур Хейердал, который в 1955 – 1956 годах пересек на бальсовом плоту «Кон‑Тики» Тихий океан, организует очередную экспедицию. По желанию норвежского музея «Кон‑Тики» он проведет археологические раскопки на острове Пасхи. Полный сил и энергии семидесятилетний ученый предполагает отправиться в экспедицию в будущем году. Она будет посвящена раскопкам ритуальных предметов и других исторических памятников».

У меня закружилась голова. Поехать с Хейердалом на родину моаи! Несбыточная фантазия. К счастью, я быстро взял себя в руки и прочел заметку еще раз. Экспедиция отправляется через полгода. Может ли заинтересовать Хейердала наш эксперимент?

Я долго колебался, но потом с помощью друга, знающего английский, описал наш опыт, отправил письмо и стал ждать. Я считал дни и мысленно представлял, как известный ученый держит листок в руке, снисходительно улыбается и бросает его в корзину.

Но через три недели пришел ответ. Тура интересовали детальные подробности нашего эксперимента. Мы написали второе письмо на нескольких страницах и приложили фотографии нашей «шагающей страконицкой моаи».

И снова пришел ответ от Тура Хейердала. В нем было приглашение участвовать в экспедиции.

К первой моаи я подходил со смешанным чувством: похоже на нашу, страконицкую? Не похожа? Я нетерпеливо ускорил шаг и обогнал остальных членов экспедиции. Взглянул на нижнюю часть лежащего гиганта, и сердце запрыгало от радости. Основание было таким, как я предполагал, – не совсем прямое, но и не слишком закругленное. Пока я прощупывал его, подошла вся группа. Началась оживленная дискуссия о том, что нам нужно для успешного проведения эксперимента.

После обеда мы отправились к кратеру вулкана Рано Рараку. Поднялись на вершину. Вид на озеро внутри кратера для меня не был совсем неожиданным, перед приземлением мы довольно долго покружили над Рано Рараку. Озеро, метров триста в диаметре, лежит в мелкой продолговатой чаше в жерле вулкана. Его темно‑синяя поверхность резко контрастирует с зеленым тростником, растущим вдоль берегов, и с черно‑красными породами кратера, которые покрыты редкой травой. На вершине выступают два черных пика скал, которые поднимаются вверх на южной стороне кратера. Под ними стоят несколько десятков полуприсыпанных моаи. Эти статуи были высечены внутри кратера и так там и остались. Ни одна из них не стронулась с места. В этом мы убедились, рассмотрев отдельные статуи и снаружи и внутри кратера.

На побережье, в стороне от деревни, расположена Тагаи – отреставрированная недавно древняя ритуальная площадка размером с квадратный километр. Сторону, обращенную к океану, образуют три каменные платформы агу с истуканами: на одной их – пять, на двух других – по одному. Посредине между платформами проходит дорога шириной метров пятнадцать, вымощенная каменными плитами.

Никогда раньше не приходило мне в голову, как огромны эти статуи, сколько усилий и материала потребовалось на их создание. Древние неутомимые ваятели не только вытесали моаи и разместили их по всему острову. Они еще для каждой построили обширные величественные постаменты. А может, наоборот? Сначала на берегу океана построили платформы агу и только много позже догадались украсить их моаи?

Как же выглядит платформа агу?

Это ровная либо слегка наклоненная к морю площадка длиной от десяти до ста метров и шириной около пятидесяти. Большинство агу расположено прямо на берегу, и от воды их отделяет только стена шириной 1 – 2 м. Собственно говоря, стена – это пьедестал для моаи. Его высота 3, а бывает и 6 м. Островитяне строили такую стену из больших камней, умело положенных один на другой. На некоторых агу каменные плиты так точно пригнаны друг к другу, что диву даешься. На первый взгляд они напоминают знаменитые постройки инков Южной Америки. Плиты обработаны мастерски, никаких зазоров между ними нет. Такие агу, по‑видимому, относятся к раннему периоду заселения, а о том, доказывают ли они связь острова с индейскими цивилизациями Южной Америки, ученые спорят и до сих пор.

Между стеной‑пьедесталом и платформой лежит наклонная плоскость под углом 15 – 20°. Она выложена рядами черных валунов, которые служат своеобразным украшением. Так выглядели агу во времена, когда тут проходили культовые церемонии и погребения высокопоставленных особ племени. Сегодня большинство из 244 агу лежат в развалинах. Они пали в неравном бою со временем, людьми и природой. Несколько восстановленных агу – заслуга доктора Уильяма Мюллоя. Он был участником первой экспедиции Тура Хейердала и потом несколько раз возвращался на остров, чтобы продолжить раскопки и реставрировать разрушенные памятники. Рапа Нуи его очаровал, и он не хотел оставаться без преемников. Он выбрал несколько одаренных детей островитян и дал им возможность изучать археологию в университетах на континенте. Наш хозяин, Серхио Рапу, один из них. Когда доктор Мюллой умер, его последователи поставили ему в Тагаи памятник.

После обеда мы снова отправились к Рано Рараку, нашей целью было осмотреть стоящие на его склоне моаи.

– А что это у той моаи на лице? И на подбородке? Арно, пожалуйста, посмотри, что означают эти линии на лицах изваяний?

– Это щели от выпавших камней. Сам видишь, как они выветрены.

– А может, это татуировка? – не успокаиваюсь я. Когда‑то я прочел, что первые обитатели острова увлекались татуировкой. Особенно аристократия. А поскольку статуи представляли вождей племени или высокородных особ, почему бы на них тоже не могла быть татуировка?

– Нет, это не татуировка, – вмешался в дебаты Тур, подходя к нам. – Туф, из которого они сделаны, содержит куски твердого минерала – ксенолита. Когда туф выветривается, минерал выпадает, и остаются трещины. Необходимо в самое ближайшее время найти средство для консервации статуй. Иначе со временем от них ничего не останется.

– Но хоть кто‑нибудь о них заботится? – возмутился я.

– Да. ЮНЕСКО провела конкурс на лучшее предложение, как сохранить моаи. И даже один из проектов принят. Но нет денег. А когда люди увидят фильм об экспедиции и твоем эксперименте, они спохватятся и начнут искать источники для финансирования, – растолковывает мне Тур и заговорщицки улыбается.

Однажды Тур пригласил двух островитян, старого Леонардо и его сестру, утверждавших, что они знают песни древних рабочих, передвигавших изваяния.

Тур дал знак операторам, чтобы приготовили камеры, и старая женщина тихо запела. Леонардо закрыл глаза, стал медленно раскачиваться и, поворачиваясь в сторону, противоположную наклону, делал шаг вперед. Постепенно он продвигался к камерам. В его движениях было что‑то комичное и одновременно таинственное. Когда перестала стрекотать камера, Леонардо был страшно доволен – он попал в фильм.

На следующий день мы начали раскопки на равнине у подножия Рано Рараку, где несколько поваленных истуканов лежали головой на юго‑запад, параллельно побережью. Мы высказали предположение, что они упали в процессе передвижения к платформам агу.

Если действительно было так, значит, именно здесь пролегал древний путь, по которому передвигались моаи. Где же искать?..

Самое простое – попытаться копать у основания лежащих гигантов. Со времени их падения, за небольшим исключением, их никто не трогал.

Серхио Рапу нам объяснил, что прямо под упавшими великанами, возможно, есть и остатки древних растений. Здесь хватит работы для обширных раскопок, которые он планирует провести в будущем.

Серхио показал нам на одну из лежащих статуй, и у ее основания археологи Гонзало и Арно обозначили прямоугольник, где собирались копать. Раскопки дали бы нам ответ, нужны ли для передвижения моаи специально подготовленные дороги. Расчеты и страконицкий опыт подсказывали, что не нужны. Но не сделал ли я ошибку в своих расчетах? Окончательный ответ могло дать только дальнейшее исследование. Понятно, что я горел любопытством.

Археологи наметили границы раскопок, островитяне‑помощники сняли дерн, и ученые начали аккуратно снимать слои земли. Первое, что мы обнаружили, были два камня средней величины, лежавшие по обе стороны от основания истукана. Какой цели они служили? Возможно, древние мастера подкладывали их под края основания, чтобы легче поворачивать моаи? Что‑то подобное рассказывал старик Леонардо в Тагаи. Я тогда не особенно ему поверил, но и такое предположение нельзя отбросить. А может, это на самом деле то, что Леонардо называл «токи хака порореко моаи»? Тогда все мои выводы надо пересматривать.

Я представил себе, как должен выглядеть камень, чтобы его можно было подсунуть под край основания. Он должен быть плоским. Кроме того, обязательно легким: при скорости, с какой истукан раскачивается, его смогут обслуживать много людей.

Но ведь исполин раздавит камень, как пустой орех. Значит, камень должен быть таким прочным, чтобы выдержать давление гиганта. Но тогда он обязательно будет тяжелым. Сколько же человек нужно, чтобы подсовывать его под раскачивающуюся фигуру?

В течение дня в выемках, оставшихся после найденных камней, мы обнаружили целое поле более мелких. Опять вопросы. Что это? Остатки вымощенной дороги или что‑то другое? Наученные первыми часами раскопок, мы решили пока не делать никаких выводов, углубить раскоп и подождать новых находок.

Работа подвигалась довольно медленно, и мы с операторами отправились в каменоломню на Рано Рараку, которая была не так уж далеко. В редкой траве повсюду лежали обломки ксенолита, твердого минерала, используемого древними островитянами как инструмент для обработки статуй. Называют их «токи» – молоток токи.

Когда прошло первое очарование, я стал рассматривать каждого истукана. Мне хотелось понять, как их создавали. Древние ваятели сначала обозначали всю фигуру, затем вырезали лицо и переднюю часть тела. Потом приходила очередь ушей, рук с длинными пальцами, сложенных на животе. После этого они освобождали со всех сторон вытесанный материал, и только нижняя часть спины оставалась соединенной с первородной скалой. Когда последнюю перемычку разбивали, моаи была свободна. Затем ее спускали вниз по склону и доделывали необработанную спину. В это время статуя уже была в положении стоя.

И тогда наступал самый важный момент – доставка изваяния, не повреждая отшлифованной поверхности, на одну из платформ агу. Но как древние мастера это делали? Вот вопрос, вокруг которого мы все топчемся уже много лет. Лицом к лицу с лежащими исполинами и, конечно, с самым большим из них – статуей высотой 21 м 80 см – я вдруг почувствовал, что мне стало страшно. Сейчас моаи казались самыми настоящими чудовищами, окаменевшими в момент рождения. Вызывающие восхищение творцы вытесывали истуканов головой вверх и вниз, и вправо и влево, как им было удобно. Я разглядывал многотонных великанов и думал, удастся ли вообще наклонить их? Здесь, в каменоломне, я казался себе осквернителем вечного покоя спящих исполинов, наглецом, засомневавшимся в сверхъестественном происхождении и могуществе гигантов.

С такими мыслями я подошел к огромной голове, у которой не было тела. Я несколько минут разглядывал ее, прежде чем понял – это же останки одной громадной моаи, расколовшейся при страшном падении откуда – то сверху. Очевидно, когда ее спускали со склона, она сорвалась, ударилась о скалу, и хрупкий туф не выдержал. Значит, у древних каменотесов, несмотря на многолетний опыт, тоже не всегда все получалось. Если предположить, что перемещением статуй занимались боги, то разве они могли ошибиться?

Из чисто профессионального интереса я зажал в кулаке токи и ударил. В ту же минуту по лицу больно ударили каменные крошки, а к ногам упал кусок отколовшейся скалы. Ладонь онемела: в погоне за научными впечатлениями я конечно же переусердствовал. Этот первый и последний удар вполне удовлетворил мой профессиональный интерес. Отколотый кусок я хотел взять на память, но ничего не получилось. Пока я крутил его в руке, у меня на ладо – ни осталась только горсть крупного песка. Внешние слои туфа в каменоломне действительно сильно выветрились.

То же, к сожалению, происходит и с поверхностью моаи. Работники музея в Сантьяго предупреждали нас, но я не думал, что дело зашло так далеко. Если у нас во время испытания так же легко отколется кусок основания статуи, последствия могут быть очень неприятными – и не только для исполина.

По мере того как раскопки продвигались вперед и из земли вылезали новые камни всевозможных размеров, наше удивление росло. Расширенный и законченный раскоп открыл нам большой каменный круг, внутри весь заполненный камнями. Камни, лежавшие по окружности, были крупными, а ближе к середине они становились мельче.

Все свидетельствовало о том, что мы открыли постамент для исполина. Каково же было его назначение? Вероятно, изваяние должно было простоять на своем каменном ложе довольно долго, и, чтобы оно не упало, в трещины между камнями были вбиты прочные молотки токи. Наверно, движение моаи было прервано, и статуя поставлена на временный «фундамент», допустим, из‑за начала сезона дождей, когда все вокруг превратилось в жидкую грязь и дальнейшая транспортировка стала невозможной. Предположим, что так. Но в любом случае это не дорога. Серхио Рапу решил, что позже продолжит раскопки. Есть надежда, что в будущем они помогут найти правильный ответ.

Наше внимание переключилось на другую проблему. С первого дня, разглядывая и изучая изваяния, мы искали такое, какое подошло бы для запланированного испытания. Еще совсем недавно я наивно предполагал, что у нас будет неограниченный выбор. Конечно, я понимал, что мы не сможем воспользоваться полностью готовыми истуканами из каменоломни, не рассчитывал и на полузасыпанных гигантов на склонах вулкана Рано Рараку или на исполинов с реставрированных площадок агу.

Но действительность оказалась много хуже. Из семисот изваяний, разбросанных по острову, Серхио Рапу предложил нам всего лишь двадцать. Десятки упавших колоссов на площадках или вдоль дорог трогать нельзя: они сохраняются в том положении, в каком их нашли. Из двадцати предложенных Серхио некоторых отклонила киногруппа, потому что пейзаж, окружающий эти моаи, не отвечал требованиям съемки. Ну а из оставшихся выбирать, к сожалению, было нечего. Кроме того, из конкурса истуканов пришлось исключить те изваяния, у которых были деформированы эрозией основания или отколоты большие куски.

Результаты поисков были самые неутешительные. Теперь я уже не удивлялся, вспоминая, что работники музея Сантьяго на нашу просьбу предоставить статую для испытаний вначале ответили вежливым, но непреклонным отказом. Двухчасовая беседа была мучительной: мы были совершенно обессилены, даже всегда тщательно одетый Гонзало позволил себе снять пиджак и ослабить галстук. Обычно спокойный и выдержанный Тур сжимал кулаки, ломал пальцы и поднимал глаза к потолку, не понимая причин неуступчивости чиновника.

Был момент, когда все в отчаянии замолчали, и я, улучив минутку, предложил еще один вариант: мы сделаем прямо на острове свою копию, вроде той бетонной, что была в Страконице. Мое предложение никому не понравилось. Тур хотел провести испытание с настоящей моаи, а сотрудники музея прекрасно сознавали, как их отрицательное отношение к эксперименту норвежского исследователя будет воспринято общественностью.

В конце концов мы получили согласие, но со столькими условиями и ограничениями, что права выбора у нас и быть не могло. Когда Серхио увидел нашу растерянность, он уступил и предложил один из стоящих исполинов. Мы не ждали ничего хорошего и поехали посмотреть на него.

В общем, он мне показался подходящим. Это был истукан среднего размера – высотой около четырех метров и весом тонн десять. Еще при первых осмотрах мы решили, что он мог бы подойти. Для предварительного испытания Серхио выбрал одну из статуй, которую вскоре собирались поставить перед входом в церковь. Пока же истукан лежал на площадке за деревенской почтой. Вечером, возвращаясь в отель, мы завернули посмотреть на него. Поскольку выбора все равно не было, а его основание более‑менее сохранилось, я согласился. На следующий день меня освободили от других работ, чтобы я мог подготовить все необходимое для предварительного эксперимента.

На 30 января был назначен первый эксперимент с настоящей статуей моаи. Площадка за почтой, где находилось изваяние, напоминала небольшую ярмарку. Истукан лежал в раме из толстых веток, защищающих его от повреждения. Ожидавший нас автокран должен был поднять исполина вместе с рамой и поставить на место, которое я выбрал вчера.

Чем больше я узнавал островитян, тем лучше к ним относился, но их рабочий темп приводил меня в отчаяние. С площадки десять на десять метров, предназначенной для эксперимента, нужно было снять травяной покров. Пять человек стояли и ждали, пока приедет парень с мотокосилкой – они хотели дать товарищу заработать. Все утро до самого обеда мы трудились и перенесли истукана только на 15 м. При этом у нас был мощный автокран и десять помощников, которые привязывали, закрепляли статую.

Когда моаи наконец подняли и перенесли, в раме из веток она выглядела довольно уныло, но это мешало только фотографам. Меня же беспокоило только одно – насколько она устойчива. Основание было сильно деформировано эрозией. Для проверки я слегка толкнул истукана, он охотно качнулся, но не упал. Тур все видел и принял решение поправить основание, а эксперимент пока отложить.

Отложить эксперимент, когда у нас есть автокран, который будет страховать великана от падения, канаты и достаточно людей? Меня это страшно огорчило. И я предложил Туру хотя бы проверить, выдержат ли канаты нагрузку и правильно ли мы расставили рабочих.

Тур на минуту задумался, пожал плечами и согласно кивнул. Прошло немало времени, прежде чем помощники‑островитяне привязали канаты и ухватились за них так, как было надо. Тур дал знак киногруппе. Поехали!

Я затаил дыхание и махнул рукой рабочим, которые прекрасно понимали, что надо делать, и натянули канаты. И все. Истукан не шелохнулся.

Это была самая горькая минута в моей жизни. Все с любопытством поглядывали на меня – ведь несколько часов назад исполин качнулся, когда я его слегка толкнул. Кажется, я понял: рабочие только натянули канаты, а должны были дернуть их с полной силой. Скорее всего, они считали, что выполняют необходимый обряд, а статую и без них передвинет некая таинственная сила.

Пришлось объяснить им, что от них требуется. Взялись.

Раздалось могучее «ге‑е‑е‑ей», и опять натянулись канаты. Тяните же! Тяните! Наконец истукан качнулся. Я дал знак людям у поворачивающих канатов. Взяли! Поворот! Моаи, настоящая моаи острова Пасхи после нескольких столетий неподвижности сделала первый шаг!

– Ребята, быстро на противоположную сторону! Приготовились ко второму шагу. Взяли!

Наклон, еще один, и уже вполне приличный.

– Ге‑е‑е‑й! Все разом! Все вместе! – И моаи выдвинула вперед другой бок и шагнула еще раз. Ходит! Она ходит!

На сегодня хватит. Мауриру – спасибо.

Тур подошел ко мне и пожал руку. Жужжат камеры, щелкают фотоаппараты.

Успешно проведенный эксперимент доказал, что не обязательно подстраховывать статую от падения краном, достаточно дополнительных канатов в руках у рабочих. Тур тоже сделал вывод из сегодняшней репетиции. При планировании следующих экспериментов он организовывал все так, чтобы никто из посторонних не мог догадаться, где и когда будут проходить испытания.

Утром мы получили со склада губернатора цемент и все необходимое для бетонирования основания истукана, машина доставила меня и двух помощников на место. Крановщик еще вчера собирался положить изваяние, но, наверное, у него не хватило времени, и сегодня он обязательно должен приехать.

Мы выгрузили вещи и стали ждать. Чтобы как‑то отвлечься, я наблюдал за женщинами, занимавшимися рукоделием в тени культурного центра, и подошел к ним, чтобы получше рассмотреть. Поздоровался. Они мне ответили: «Иа ора на. Ту‑кои‑гу». Ту‑кои‑гу – прозвище, которое мне дали островитяне, как только весть о первых двух шагах моаи разнеслась по деревне. Ту‑коигу был королем островитян, когда, согласно преданию, начались передвижения моаи.

Истукана мы положили на землю только под вечер. Рафаэль, один из парней‑помощников, сделал оригинальную петлю, с помощью которой удерживал изваяние в наклонном положении. Другой конец каната он привязал к дереву, и получилась примитивная, но прочная растяжка. Потом ритмичными рывками парни раскачали статую, канат поддерживал ее в положении наибольшего наклона, и кран мягко ее опустил. Ремонт основания мы сегодня так и не закончили. Рафаэль завершит работу завтра.

Наконец все было готово, и мы приступили к генеральной репетиции. С помощью рисунков и жестов я объяснил рабочим, что от них требуется. Потом автокран установил истукана на выбранное место. Мы отбросили раму из веток, теперь главное – не допустить падения моаи. Я старался быть сверхосторожным, но порой приходил в отчаяние.

Я заранее выбрал три дерева, чтобы привязать к ним канаты, страхующие истукана от падения. Мне повезло, что рабочие не согласились с моим выбором. И они оказались правы: деревья прогнили внутри. Что могло бы случиться в критической ситуации – лучше и не думать.

Автокран на главном испытании решили не использовать, поэтому три предохранительных каната под углом 120° протянули к деревьям, теперь уже надежным. С их помощью рабочие могли бы удерживать статую, если бы она вдруг начала падать. Но при этом веревками нельзя было повредить хрупкую, крошащуюся поверхность лица исполина. Для защиты от повреждений мы обмотали его старыми джутовыми мешками, что одновременно предохраняло канаты от трения о шероховатый вулканический туф.

Эксперимент начался после обеда, когда приехали остальные члены экспедиции и киногруппа. Мы расставили рабочих по местам и договорились об условных знаках и командах. У каждого из страхующих канатов встало по одному человеку, у наклоняющих – по три, у поворачивающих – по пять. Я еще раз окинул взглядом площадки: кажется, все в порядке, и дал знак Хуану, руководившему рабочими.

Наклоняющие натянули канаты, еще и еще раз – ничего. Истукан чуть‑чуть наклонился, очень неохотно и, главное, слабо. Островитяне у канатов этого видеть не могли, но мы сразу поняли, в чем ошибка.

– Вы должны дать ей время вернуться после наклона в прежнее положение. – Свой совет я произнес по‑английски, его перевели на испанский Хуану, а он уже передал его на рапануйском рабочим.

И вот канаты натянулись снова.

– Стоп! Стоп! – закричал я. Трех человек для наклона было много. Когда раскачали моаи, дальше дело пошло само, и было достаточно лишь поддерживать ритм. Они же тянули изо всех сил, и статуя начала дергаться туда‑сюда. Если и дальше так продолжать, она обязательно упадет.

– Останьтесь здесь вдвоем, – сказал я рабочим у наклоняющих канатов. Но они поняли мой английский примерно так же, как я мог бы понять их рапануйский. И жестами ответили мне примерно следующее:

– Если тебе кажется, что это легко, становись сам! Они были правы, я их успокоил и пошел к Туру за советом. Он видел, что происходило, но был абсолютно спокоен, как всегда, и не упрекнул меня даже взглядом.

– Пусть попробует командовать Хуан, – предложил он. Я согласился.

Мы начали снова. Наклон был нормальным, но исполин не поворачивался ни в какую.

Что же происходит? Ничего особенного. Мы в Полинезии, и парни у поворачивающих канатов больше всего заботятся о том, чтобы выглядеть красиво. Играют мускулами, улыбаются в объектив, и уловить нужный момент для рывка им уже недосуг. Конечно, лучше бы проводить репетицию и само испытание без зрителей. У рабочих уже вздулись первые волдыри на ладонях, но – ни малейшего результата.

И снова команды Хуана, выкрики островитян, несколько величественных наклонов исполина, могучий рывок – моаи повернулась!

Пять тонн от единого верного рывка повернулись с легкостью балерины.

Рабочих больше не нужно было подгонять, они пришли в восторг, энергично тянули канаты, и под раскатистое «ге‑е‑е‑й» моаи начала свой раскачивающийся танец. И вдруг снова остановились. Почему? Ребята сделали рывок в неправильный момент: воодушевленные легкостью первого шага, они тянули, не оглядываясь на положение статуи в момент рывка. Хотя у меня нервы были натянуты не хуже канатов, я все же понимал, что эксперимент идет нормально. Надо схватить ритм, и тогда истукан начнет шагать, да и рабочим нужно время, чтобы набить руку.

И вдруг я заметил, что парень у одного из поворачивающих канатов стоит прямо под животом у статуи. Если бы она упала, ни у него, ни у двух‑трех, стоявших рядом с ним, шансов на спасение не было. Объясняю Хуану свои опасения – полное безразличие. Ведь каждый понимает: чем ближе стоишь к статуе, тем лучше тебя будет видно в фильме, а это что‑нибудь да значит! Помогло только вмешательство Тура.

Между тем эксперимент превратился в аттракцион. К канатам устремились зрители, женщины из культурного центра и, разумеется, их дети с неразлучными друзьями – собаками. Каждому хотелось подержаться за канат и заставить моаи сделать шаг. Все крутились под ногами у рабочих, но снисходительность Тура была беспредельна.

– Нас интересовало, сколько человек понадобится для наклона, поворота, и это мы уже выяснили. Очень хорошо. А теперь пусть люди порадуются, к тому же нам их не удержать.

И, как всегда, Тур был прав. По сути дела, веревками завладели три‑четыре человека в первом ряду. Остальные же просто без всякого вреда (и пользы) дергали канаты. Естественно, моаи только вздрагивала, но публика была страшно довольна, потому что участвовала в общем деле.

Вдруг я заметил, что одна из страхующих веревок свободно провисла до земли – и как раз в противоположной стороне от наклона. Истукан раскачивался из стороны в сторону, а люди теснились прямо под ним и увлеченно тянули канаты.

– Остановитесь! Стоп! – закричал я. – Где Эдмундо? – Для уверенности имена парней у страхующих канатов я еще утром записал в блокнот. Но у меня в блокноте Эдмундо был, а у каната его не было. Он тоже хотел запечатлеть себя в фильме и поэтому оставил неинтересное место и перешел туда, где мог попасть в кадр.

У второго каната дело обстояло ненамного лучше. Менито, который отвечал за него, вышел на поляну, чтобы наблюдать за событиями издали. Третий парень – Оскар, самый ответственный – проторчал на указанном ему месте все время. От дерева, где он стоял, было все хорошо видно, так что ему ничего не мешало. Ничего, кроме страсти курильщика. Не мог же он прикуривать одной рукой?.. Он отпустил канат, зажег сигарету и с большим увлечением наблюдал за развитием событий. Канат мирно лежал у его ног. Мои друзья, золотые парни из Страконице, сколько раз я вспоминал вас…

Сердце у меня разрывалось от мрачных предчувствий, к счастью, солидное основание и низко расположенный центр тяжести обеспечивали статуе хорошую устойчивость, и ничего страшного не произошло.

Предварительное испытание закончилось, и Тур пожелал мне дальнейших успехов. К радости киногруппы, я произнес перед объективом маленькую речь, в которой поблагодарил доктора Хейердала за приглашение принять участие в экспедиции и за доверие, оказанное мне.

5 февраля 1986 года. На этот день выпало главное и последнее испытание с передвижением статуи моаи. Было оно уже третьим, и каждое приносило столько неожиданного… У меня не было оснований надеяться, что все пройдет гладко. Последующие события показали, что мое предчувствие полностью оправдалось.

Точно не знаю, как должен вести себя эксперт, привезенный из другого полушария. Я в подобной ситуации очутился впервые. Конечно, хотелось бы больше сдержанности, больше достоинства, но важнее – предусмотреть обстоятельства, чреватые неприятностями. Когда же я хватался за инструмент или что‑то подправлял, островитяне учтиво отступали, но с неприязнью следили за моими действиями.

– Отойди, лучше я сам сделаю, – сказал я по‑чешски. И несмотря на непреодолимый языковой барьер, рабочие реагировали на удивление живо. С двумя самыми молодыми из них мы за полчаса переделали все, над чем вчера более опытные корпели от полудня до вечера.

Но победителем я себя не почувствовал. Повязка из тростника, сделанная по моему рисунку, вместо джутовых мешков, защищающих поверхность истукана от повреждения, была моаи действительно к лицу, хотя пользы от нее не было никакой. Мы долго и старательно прикрепляли повязку из связанных стеблей ко лбу истукана, но она там не держалась, и при первой же попытке закрепить страхующий канат съехал набок. Именно в эту минуту подъехала машина с Туром и другими членами экспедиции, и мой позор был полным. Утром они пораньше отправили нас к месту испытания, а сами на глазах у журналистов и туристов отправились к раскопам, чтобы не привлекать к нам лишних зрителей.

Единственный выход я видел в том, чтобы надвинуть повязку на самые глаза истукану, но как исполин будет смотреться в кинофильме? И тут я вспомнил, как Серхио в музее рассказывал мне, что древние мастера не заканчивали обработку изваяний в каменоломнях, а дошлифовывали спины и вырезали им глазницы только после окончательной установки – на платформах агу.

Ничего нет страшного, если повязка опустится на глаза: статуи всегда путешествовали слепыми, незаконченными. Как я мог об этом забыть?

– Надвинем повязку ниже! – решил я.

Начало испытаний тем не менее оттягивалось – камеры, рабочие, моаи, я – все томились в ожидании: не было тех, кто должен был тянуть канаты. Автобус с ними притарахтел только полтора часа спустя после установленного времени.

Не дожидаясь, когда автобус остановится, рабочие выпрыгивали на ходу. Конечно, их подгоняло не желание скорей взяться за канаты. Чего не было, того не было. На моаи они только бросили безразличный взгляд и заспешили прямо к яме, которую с воодушевлением копали их друзья поодаль. Там устраивали земляной очаг, чтобы запечь уже разделанную на порции свинину. Тур запланировал не только испытание, но и торжественное его завершение – истинно полинезийское угощение – куранго.

На этот раз мы упростили руководство, и я избавился от кучи забот: теперь Хуан, который и прежде руководил рабочими, должен был расставить по местам и тех, кто наклоняет истукана, и тех, кто его удерживает от падения, и тех, кто поворачивает. Мне оставалось лишь проверить, все ли в порядке.

Предстартовая лихорадка постепенно улеглась, и наступил момент, когда мы могли начать испытание. Канаты, люди и статуя ждали. Я еще раз проверил, все ли готово.

И вот мы начали. С той минуты для меня перестал существовать окружающий мир, я стремился быть всюду и видеть каждую мелочь. Как в это время я выгляжу в кадре, мне было совершенно безразлично. Самое главное – безопасность людей и сохранность статуи.

Прозвучало подбадривающее рапануйское «ге‑е‑е‑й», по команде Хуана канаты натянулись, и десятитонная фигура начала сперва неуверенно, а потом в нужном ритме раскачиваться из стороны в сторону. Знак к началу очередного шага Тур давал после того, как я кивал головой, мол, все в порядке, а он проверял, готовы ли операторы. Команды наклоняющим и поворачивающим давал Хуан. В двух предыдущих экспериментах опоздания с передачей приказов случились из‑за языкового барьера, а для тянущих канаты было очень важно сделать рывок в надлежащий момент. То тут, то там раздавался голос Хуана, слышались подбадривающие выкрики. Первый мощный рывок, второй, третий – и вот уже каменный гигант отважился довериться смешным человеческим фигуркам, окружившим его со всех сторон. Они, дерзкие, нарушили его трехвековой сон и привели в движение. С трудом, как и подобает такому старцу, колосс начал выдвигать вперед поросший мохом бок.

Моаи, посопротивлявшись пару минут, шагнула, но вместо простого движения вниз она начала карабкаться вверх.

– Стоп! Стоп! – Я воспользовался своим правом и побежал посмотреть. Когда основание статуи сдвинулось, осталась глубокая впадина. Ясно. У этого гиганта основание было не ровное, как мы рассчитывали, а закругленное эрозией, и поэтому он сделал шаг в другую сторону. Облегченно вздохнув, я кивнул Хану, чтобы люди вернулись на свои места.

Смятение понемногу улеглось, и рабочие ждали команды для следующего шага. Открытие, что основание статуи круглое, меня вовсе не привело в восторг. Мелькнула страшная мысль: а что, если гиганта удерживают от падения только страхующие канаты? Они и так были натянуты, что хоть играй на них. Но надо продолжать. Ждать нечего. Я еще раз тщательно все проверил: видимой опасности изваянию и людям не было, и я кивнул.

При первом шаге моаи повернула правый бок на добрых 40°. Теперь она должна развернуться в противоположную сторону на все 90°. Тогда два шага составят путь примерно в 50 – 60 см. Иона уже определенно выйдет из своего прежнего ложа.

– Поехали! Зазвучали команды, островитяне с задором дернули канаты, и статуя под веселое гейканье рабочих и зрителей начала шевелиться.

Восторги сразу утихли, когда четырехметровый гигант вдруг начал раскачиваться и медленно падать вперед. Люди, которые держали поворачивающие канаты, вмиг разлетелись, а я застыл на месте. К счастью, моаи остановилась. Ее удержала страховка – хотя канаты и были натянуты, как наши нервы, но выдержали, и нам представилась возможность разглядывать умеренно наклоненную моаи.

Зрители между тем опомнились, и развернулась жаркая дискуссия на нескольких языках.

Краешком глаза я посмотрел на киногруппу, они с азартом снимали все, жадно схватывая каждую деталь. «Все о`кей, – восторженно помахали они мне руками, – будут великолепные кадры». Ну, хоть кому‑то это понравилось.

Непредвиденный наклон статуи вперед был вызван тем, что эрозия деформировала основание. Оно не было и полностью закругленным, как это представлялось после первого шага. Основание словно было срезано наискосок. И если бы истукан вышел из своего ложа на ровную поверхность, он мог бы шагать наклоняясь вперед, насколько ему позволяла эластичность страхующих канатов. Без них он уже давно лежал бы на земле, и мой позор был полным.

И тут в голову пришла простая и спасительная мысль. Статую мы выпрямим сами без помощи подъемных кранов, если нам удастся сделать несколько шагов. Прежде всего мы усилили страховку сзади еще одним канатом и начали подготавливать следующий шаг.

Но сначала, естественно, я объяснил свой план Туру, и он согласился с ним. Тур меня приятно поражал тем, что оставался невозмутимо спокойным, хотя видел все, что происходило с моаи. В минуту сильного напряжения мне всегда помогало его спокойствие. Он верил, как и остальные, что статуя обязательно пойдет.

Сделав несколько шагов, статуя и в самом деле выровнялась. Позади осталось два метра из тех шести, которые нужны были киногруппе, чтобы снять фильм. Мне казалось – прошла вечность. Но моаи шла. Сгребала перед собой песок, камни, дробила их, вырывала дерн из мягкой земли, но двигалась!

Отношения с киношниками складывались сложные. При колоссальном напряжении, с которым мы работали, я мог подать знак, что люди и статуя готовы к очередному шагу, но вдруг оказалось – киногруппа не готова. Был случай, когда – операторы не могли упустить удачный момент! – заметили, как удивительно отражаются белые облака в зеркальных очках одного из участников экспедиции, капитана Хартмарка, и тут же начали снимать. Сколько раз мне говорили, что все подчинено интересам съемки, но… Ведь облака плыли по небу каждый день, и капитан мог надеть очки по первой же просьбе. Я уверен, что он бы не отказался. Но съемка есть съемка, и поделать я ничего не мог.

И снова я позавидовал Туру, его спокойствию, его снисходительности. Он тоже был удивлен поведением операторов, как и я, но примиряюще улыбнулся, посмотрел на меня, пожал плечами и сказал: «Это жизнь». Откуда он черпал такое понимание и широту натуры – не знаю. Точно так же он вел себя и на аэродроме в Сантьяго, когда потерялся его багаж и он должен был одолжить одежду в норвежском посольстве, и при многих других обстоятельствах. Наверное, эта невозмутимость помогла ему преодолеть все трудности при организации своих фантастических экспедиций.

Завершив запланированную шестиметровую трассу, я на всякий случай еще раз переспросил, не нужно ли нам будет передвигать статую на прежнее место. Нет, не нужно. Серхио Рапу своей властью губернатора острова решил: она останется там, куда дошла. Со временем тут поставят дощечку с надписью, где будет рассказано о моей теории передвижения моаи. Об этом с улыбкой сообщил мне Тур. Если я когда‑нибудь приеду сюда вновь, я обязательно проверю, стоит ли доска.

Любопытной была реакция островитян на наши испытания. Во время самого первого – подчеркнутое равнодушие. Они не знали, о чем идет речь, все были для них чужими. Первые шаги моаи вызвали интерес, хотя и скрываемый. При втором эксперименте они уже по собственной воле стали его самоотверженными участниками и сразу же принялись планировать и оценивать успех дела наперед. Не всегда, конечно, их поступки диктовались чисто научным интересом. Один парень напрямик спросил, сколько мы платим за пройденный истуканом метр. Мои помощники выражались конкретнее: «Ту‑коигу, сколько дашь пива за пройденный метр?»

После успешно проведенного испытания у островитян возникла неожиданная идея: «Мы теперь будем двигать статуи для туристов, а они будут платить за билеты. Только надо сделать новую моаи – как у тебя дома, из бетона. Наши чересчур старые и могут не выдержать, если их часто двигать». Таким образом, может быть, мы посодействуем повышению жизненного уровня населения далекого экзотического острова.

Волнение и ликование понемногу улеглись, и вдруг из‑за спины моаи раздался крик. Что случилось? В предчувствии новой беды я бросился вслед за всеми. Но тревога оказалась ложной. Внимание одного из островитян привлек пятисантиметровый скорпион, выползший на спину истукана. По‑видимому, он отдыхал в какой‑то трещине, а наше испытание нарушило его покой. Скорпион метался по камню, и его грозно выставленное жало искало жертву. Островитяне дразнили его стебельками травы, и, казалось, они его совсем не боятся. Однако пальцем к нему никто не прикоснулся. Раньше я считал, что здесь живность такого рода – змеи, скорпионы и прочие ядовитые существа – не водится, и поэтому безмятежно лез в бесчисленные пещеры и трещины в скалах. После этого случая я стал гораздо осторожнее.

Ажиотаж вокруг разъяренного скорпиона был прерван приглашением Рафаэля: он как раз открывал земляную печь и звал всех на угощение. Чей‑то ботинок раздавил скорпиона, и мы отправились пировать.

Земляная печь – это выкопанная в земле яма размером полтора метра на метр и глубиной сантиметров пятьдесят. Прежде чем развести большой костер, повара выложили ее дно камнями средней величины. Когда огонь догорел, камни покрыли листьями банана и на них слоем сантиметров в двадцать положили разрезанную на порции свинину и сладкий картофель. Сверху все накрыли зелеными банановыми листьями и засыпали землей. Это было сделано рано утром.

Как только сняли верхний слой банановых листьев, сказочный аромат мяса быстро собрал всех участников торжества, и самые нетерпеливые окружили тесным кольцом благоухающее лакомство. Золотистые, сочные, душистые порции повара раскладывали на листья фигового дерева. Туру и мне аппетитные куски мяса подали на приготовленных заранее тарелках. Но мы от такой чести отказались. Свинину на фарфоре я ел и дома. От ветки фигового дерева я оторвал большой лист и спрятался со своей добычей в тени только что передвинутой моаи. Я уселся на валявшиеся рядом стебли тростника и принялся за еду, отгоняя назойливых мух.

Настроение у меня было превосходное. Несколько минут назад завершился целый этап жизни. Для меня это означало примерно пять лет работы и исполнение моей мальчишеской мечты. Для Тура – еще одна веха в изучении острова. Первое испытание он провел во время давней экспедиции, когда меня еще не было на свете».

А теперь продолжим наш рассказ Американский геолог Чарлз Лав также экспериментировал с копией гигантской статуи, сделанной в Вайоминге; бетонная фигура была 4 м в высоту и весила 10 т, она была более плотная, чем туф Рано Рараку, эквивалентна по весу 20% самых небольших фигур на острове. При помощи двух пеньковых канатов, каждый из которых был 2,5 см толщиной, привязанных к ее голове, Лав сделал вывод о том, что требуется от четырнадцати до двадцати двух человек, чтобы сдвинуть ее на несколько метров попеременным толканием, из‑за которого от основания откалываются обломки. Это ненадежный способ, и фигура дважды опрокидывалась, поэтому, вероятно, такая простая техника использовалась для передвижения на очень короткие расстояния или для окончательного установления статуй. Подкладывая бревна под боковые края, экспериментаторы стабилизировали статую и защищали ее основание, однако не облегчали движение вперед.

Однако настоящий прорыв произошел, когда статуя Ч. Лава была поставлена вертикально на двух зеленых ногах, приделанных к саням, чтобы упрочить положение, а затем была поставлена на колею из маленьких деревянных катков. Статуя смогла продвинуться на 45 м за две минуты, при этом были использованы труд 22 человек и две веревки – проблема была не в том, как двигаться, а в том, как остановиться! Казалось, что это лучший метод для передвижения на большие расстояния: он удобен, быстр, устойчив, не причиняет ущерба и требует мало древесины, не очень много веревок и незначительное число людей. Техника Павела толкания и поворачивания скорее всего использовалась для окончательного установления статуи. Конечно, Ли подчеркивал, что установление моаи при помощи натянутых веревок в четырех углах саней требовало манипулировать грузом и избавляло от проблемы с продвижением ее по земле. Кроме того, как указывал Лав, для метода Ван Тилбург необходимо вытащить стоящую статую из каменоломни, наклонить ее на сани, а затем снова поднять на платформу; подобные операции были опасны и для моаи, и для островитян, в то время как эксперименты Павела и Лава показали эффективность вертикальной перевозки.

Существует три главных вопроса, касающихся вертикальной транспортировки. Первое, как было показано выше, это то, что поворачивание причиняет вред основанию, ведь трение способно так серьезно повредить туф, что статуи могут упасть в любое время. Очевидно, если использовался метод Лава, этого бы не произошло. Во‑вторых, как насчет холмистой местности? Не будут ли статуи опрокидываться, когда попытаются взобраться или спуститься по склону? В самом деле, у статуй слегка наклонное основание – под некоторые реконструированные платформы необходимо было подкладывать камни, чтобы предотвратить наклон вперед – и это создавало противовес при восхождении на склоне в 10° – 12°; при спуске же статую можно было просто разворачивать вокруг и двигать задом наперед. С другой стороны, горизонтальные фигуры или сани могли утратить контакт с некоторыми катками на холмистой местности. В‑третьих, на шеях статуй не было найдено следов веревок и следов изнашивания на их основаниях; это можно объяснить использованием эффективной набивки под веревками, и, как мы видели, метод катков Лава не причиняет никакого вреда основаниям статуй.

Важным элементом всех этих методов передвижения статуй является достаточное количество крепких веревок. Если предположить, что Паро был сдвинут при помощи всего десяти веревок, каждая должна была противостоять силе как минимум 50 и максимум 150 человек. Было подсчитано, что веревки должны были быть несколько сантиметров в диаметре и около 80 м длиной: другими словами, для того чтобы сдвинуть тонну или больше, необходимо было иметь сотни метров очень толстой веревки. Чем более эффективен метод транспортировки, тем меньше необходимо веревок, однако требуется много народу, чтобы изготавливать веревки, в особенности потому, что они приходят в негодность и должны постоянно заменяться.

Известен лишь один материал, подходящий для изготовления веревок, который существовал на острове. Это внутренний слой коры Triumfetta semitriloba, кустарник, который сами островитяне называют hau. Кроме того, таким материалом могли служить кроны ныне вымерших пальм. Хау имеет достаточно крепкое волокно, его часто использовали в доисторические времена для изготовления маленьких скрученных веревок; однако он не существует в достаточных количествах, чтобы сделать нужный запас веревок. Не существует также сообщений о тяжелых тросах, которые необходимо было сделать. Возможно, что истощение запасов древесного материала привело к спаду в изготовлении тяжелых канатов в конце периода постройки статуй.

В течение долгих лет много внимания уделялось статуям у подножия Рано Рараку, а также тем, что находились между каменоломней и платформами. Была надежда, что они откроют нам секрет метода транспортировки. Поскольку многие статуи в каменоломне стоят в ямах, в то время как некоторые лежат на равнине брошенные после падения, учеными был сделан вывод, что все они транспортировались вертикально. Однако другие исследователи считают, что многие статуи не перевозились вообще, но были поставлены вертикально либо временно (чтобы закончить задние стороны, для выполнения ритуалов или в ожидании смерти того человека, которому были посвящены), либо постоянно, выстраиваясь в линии, находящиеся поблизости от каменоломни. Кроме того, они просто могли быть оставлены для перемещения, возможно, из‑за соперничества или незавершенного ритуала, или неспособности уполномоченной группы собрать необходимую людскую силу.

Многие из неповрежденных статуй на этой территории лежат лицом вниз, что может подкрепить теорию Мюллоя о перевозке именно в таком положении (в противовес теории о передвижении на спинах или на катках), некоторые остались лежать лицом вверх и разбитыми. Это наводит на мысль, что они были поставлены вертикально вдоль дороги, а позднее упали – а может быть, они упали и разбились именно из‑за вертикального перемещения. Исследование Ч. Лава более чем сорока моаи, оставленных вдоль дороги, свидетельствует о том, что они перевозились вертикально.

Действительно, статуи иногда находили на древних дорогах лежащими на спинах, лицом вверх и на разных боках. В местах, куда примерно они были сдвинуты высоко на холмы, они в основном лежат на спинах, основания повернуты по направлению к холмам; если их спускали вниз по склонам, то они лежат на животе, и основание также повернуто по направлению к холмам. Головы многих статуй отвернуты от каменоломни, однако какой‑то постоянной модели не существует. В некоторых случаях группы от двух до четырех статуй лежат близко друг к другу в различных положениях, иногда даже под углом друг к другу.

Миссис Рутледж считала, что к Рано Рараку вели как минимум три внушительных подхода, причем в каждом на определенном расстоянии друг от друга имелись статуи, их спины были повернуты в сторону холмов. Ни одна из этих фигур, лежащих сейчас на острове, никогда не двигалась. Возможным подтверждением ее точки зрения были раскопки экспедиции Тура Хейердала в 1986 году, когда обнаружилось, что статуя размером 7,8 м и весом в 40 т лежала лицом вниз около Рано Рараку вдоль так называемой южной дороги Рутледж. Позади нее имелось покрытие или подножие неправильной круглой формы, сложенное из базальта, которое сохранило четкие следы основания статуи; вероятно, моаи был аккуратно и намеренно поставлен именно на это место. Зарытое в землю лицо фигуры не пострадало от воздействия погодных условий. Предположительно, фигура не стояла вертикально долгое время. Однако раскопки статуи такого же размера, также лежащей лицом вниз, в 700 м от этого места не обнаружили следов такого подножия. По крайней мере несколько вертикально стоящих статуй, закопанных у подножия Рано Рараку, все еще стоят на каменных постаментах.

«Дороги» острова все еще видны при косом свете заходящего солнца. Эти следы, едва поднимающиеся над землей и исчезающие при подъеме, имеют ширину около 3 м и расходятся от Рано Рараку, в общем, следуя за линией горизонта и избегая прямого попадания на неровную местность. Они были очищены от неровностей и камней, но сегодня, из‑за заброшенности местности и развития пастбищ, снова покрыты мелкими камнями, хотя и без огромных глыб.

К дорожному полотну необходимо отнестись двояко: глиняная поверхность становится здесь очень твердой и прочной, если как следует утрамбовать ее, но любой дождь и грязь делают невозможным перемещение статуй. Это означает, что перемещение происходило во время засушливого лета и скорее всего было полностью прервано из‑за влажности и ветра. Если это было так и если статуи были поставлены вертикально, то, возможно, те, которые уже достигли мягкого или относительно влажного места (как при первых раскопках Хейердала в 1986 году), нуждались в прочном пьедестале, предотвратившем бы сползание; те же, которые оказались на твердой и сухой почве, в платформе не нуждались.

Однако недавно Ч. Лав исследовал около половины из 40 км дорог, ведущих из Рано Рараку в различные места. В основном, он обратил внимание на три главные дороги, плюс несколько ответвлений, и раскопал в общей сложности 210 м (в пяти секторах) в южном направлении: его предварительные находки ошеломляют. Исследователи прошли сквозь старые базальтовые слои и мелкие впадины между ними, получив основную конструкцию разработки; раскапывая на протяжении 10 м и 20 м, они обнаружили, как все неровности были очищены, спилены и во многих местах сровнены землей. Были сделаны специальные спуски, чтобы помогать тем, кто двигал статуи. Очевидно, для создания таких дорог требовалось большое количество совместного труда – ведь нужно было заполнять довольно глубокие впадины, чтобы в целом сделать ровное пространство примерно 5 м шириной. Некоторые сегменты дороги имеют длинные скальные участки вдоль уступов, которые кажутся чем‑то вроде бордюрного камня, установленного в выемки, в то время как остальные имеют многочисленные ямы, прорытые в скальной породе за пределами бордюрного камня – вероятно, для установления некоего хитроумного изобретения для толкания и подъема статуи с помощью рычага на определенное место. Подобные вещи наиболее часто встречаются там, где дорога поднимается вверх.

Другая версия, разработка которой не велась, возможно, из‑за постоянного прилива, состоит в перемещении фигур на короткое расстояние (около 500 м) из каменоломни на берег и затем сплавления их на плотах вдоль побережья к платформам – туда, где они стояли. В нескольких местах вокруг побережья есть дамбы, сооруженные посредством лавы, а также несколько мощеных наклонных дорог, которые ведут к морю. Эти apapa (буквально, это значит «разгруженные») обычно выглядят как пологие платформы для спуска каноэ, места для швартовки или разгрузки больших судов: одно из них находится рядом с платформой Паро, а Мюллой обнаружил прекрасный причал на галечном пляже в Тахаи. Возможно, что несколько больших блоков и статуй были перевезены по воде. Стоит также заметить, что фрагменты туфа Рано Рараку на похожем сооружении, датированные 1174 годом, которые были найдены на отдаленном островке Моту Нуи, позволяют предположить: как минимум одна статуя была туда привезена. Большинство специалистов, однако, сомневаются в этой идее, но рыбаки острова Пасхи утверждают, что на дне моря лежит утопленная моаи.

Можно лишь предположить, как это часто бывает в археологии, что нет одного единого объяснения всем статуям: вспомним – гигантские статуи, найденные между каменоломней и платформами, варьируются от 1,77 м до 9 м в длину. Поэтому нет никаких оснований считать, что и для маленьких, и для больших использовался один‑единственный способ транспортировки. В зависимости от размеров и вида фигур применялись различные технологии, все зависело от расстояния, которое было нужно преодолеть, от людской силы, от наличия лесоматериалов и веревок. Как указывал Павел, самым важным критерием для выбора способа транспортировки были вес и пропорции статуи, потому что 4‑метровая статуя в два раза выше, чем 2‑метровая, но в восемь раз тяжелее. Без сомнения, методы передвижения моаи изменялись в зависимости от увеличения размера. Но, в любом случае, ученым необходимо вернуться назад, к планам местности. Исследователи всегда признавали, что дорожное покрытие острова было прямым, а дорога горизонтальной; но, как совершенно очевидно показывает их работа, ни одна из теорий движения моаи и ни один эксперимент не совпадают со структурой дорог, которые они раскопали! Очищенные участки дороги не подходят для катков или скольжения, или толкания статуи, и должно было существовать хитроумное изобретение, которое объединяло бы гладкую поверхность и V‑образные выемки. Итак, тайна перемещения статуй остается…

<p>Платформы и пукао: установка статуй

У нас есть большая статуя, которая каким‑то образом прибыла из каменоломни: куда же она прибыла? На этом месте стоит сделать паузу, чтобы разобраться в феномене аху, прямоугольных плат – форм, которые до этого были в тени – буквально и метафорически они были скрыты статуями. Даже без статуй платформы Рапа Нуи являются археологическим чудом, поскольку это огромный плод общинной инженерной работы, часто состоящий из 300 – 500 т камня: например, комплекс Тахаи состоит из трех структур, составляющих около 23 000 м3 скалы и заполнены землей весом в 2000 т.

На крошечном острове размещено, по крайней мере, 313 платформ, которые формируют почти непрерывную линию вокруг побережья – кроме тех мест, где находятся высокие отвесные скалы (хотя есть несколько и на краях этих скал). Они скапливаются возле пещер или зон, благоприятных для земледелия, в тех районах, которые пригодны для жилья. Размер составляет от достаточно маленьких до 150 м в длину и более 4 м в высоту. Основная часть, центр, состоит из булыжника, фасад украшен кладкой, без использования строительного раствора. Платформы, стоящие у моря, иногда размещены как можно ближе к берегу, параллельно ему, образуя впечатляющие массивные стены, которые, кажется, выступают прямо из моря. Внешние стороны платформ состоят из нешлифованных камней местных пород или же причудливо обработанных и подогнанных блоков. Ближе к берегу есть скат, выложенный пляжной галькой и спускающийся вниз к искусственно выровненной площади: один подобный «двор» есть в Тахаи размером 55 м на 40 м. Вдоль берега стоят основные комплексы платформ (каждый длиной 0,7 км), создающие границы и служащие в качестве жилых, социально‑политических и религиозных центров.

Платформы Рапа Нуи очень похожи на платформы марае в Центральной и Восточной Полинезии – это слово четко отделяет жителей острова Пасхи от Полинезии, поскольку не является частью старого языка Рапа Нуи и происходит от протополинезийского слова malae, означающего «место для встреч». Различные островные группы использовали такие открытые пространства и платформы для сходных целей по всей территории: можно вспомнить, например, heiau на Гавайях. На Туамоту, островах Общества и австралийских островах слово ahu относится только к поднятой платформе, находящейся в конце прямоугольного двора, хотя на северных Маркизских островах и на острове Пасхи это обозначает ритуальный центр. Многочисленные полинезийские marae были найдены на острове, но здесь много и прибрежных платформ, которые обычно стоят параллельно берегу.

Кажется, что несколько платформ на острове Пасхи построены специально для погребений. Это являлось первоначальной функцией платформ, хотя исследования Томсона многочисленных строений Тонгарики обнаружили узкий коридор в центре, наполненный останками людей; в самом деле, обычный аху имел множество назначений, служа социальным и ритуальным центром. Захоронения скорее были исключениями, чем правилом в ранние периоды Рапа Нуи, поскольку ранние скелеты до сих пор не найдены: более обычной была кремация, и тщательно сделанные ямы для кремации найдены позади центральной платформы во многих комплексах, таких как Акиви или Аху О Ронго. Там находятся фрагменты человеческих костей, пляжная галька, обломки обсидиана и каменного угля, а также множество артефактов, таких как рыболовные крючки, иногда встречаются куриные кости и кости крыс. Это кажется некоей смесью кремации и жертвоприношений.

Изучение платформ Рапа Нуи представляет особенную сложность, поскольку многие из них были разграблены за много лет до прихода европейцев, и осталось то, что на первый взгляд кажется невыразительной кучей булыжника. Однако детальное исследование остатков может пролить свет на строение этих сооружений. Датировка по обсидиану и радиоуглеродный анализ установили, что некоторые платформы были построены за один раз, в то время как некоторые возводились в течение столетий: за них принимались и пять, и семь, и восемь раз. Например, в Анакене несколько поколений платформ, казалось, ставили друг на друга, поэтому величина строения росла на протяжении многих веков. Все изменения при строительстве платформ наслаивались друг на друга: старые статуи и панели перекрывались более новыми, как это имело место в Тонгарики. Это создавало бесконечные проблемы для исследователей, поскольку в таких конструкциях ничего нельзя было разобрать. Поэтому несколько раскопанных платформ еще не могут обеспечить ясной картины эволюции этой формы аху.

Однако, по мнению археологов, которые раскапывали и изучали островные аху, они отражают некую всеобщую стилистическую неразрывность, идущую от времен ранних полинезийских поселений – начиная с маленьких платформ, которые постепенно увеличивались в размере и становились сложнее, и со статуй, которые вначале несли в себе натуралистические формы, к более высокому стилю моаи с постоянно меняющимися пропорциями. Трехступенчатая классификация строений аху, придуманная норвежской экспедицией в 1950‑е годы, впоследствии была оспорена Мюллоем и Фигероа, которые видели не резкие изменения, а скорее, «некий период непрерывного развития, характеризующийся постепенным ознакомлением с новыми идеями, расширением тем и улучшением способностей».

Островитяне заимствовали основную полинезийскую архитектурную форму и постепенно развили свои собственные варианты, добавив пандусы, а также боковые расширения внизу на каждой стороне. Раскопки обнаружили изменения в форме, произошедшие со временем, с новыми перекрытиями, или архитектурные черты, выбивающиеся из общей конструкции. Однако это не были длительные или распространившиеся по всему острову изменения, которые подвергают сомнению предварительные итоги раскопок на нескольких платформах, например в Винапу: последующие раскопки в Акиви, например, показали, что платформа принадлежит к более позднему периоду времени, чем ожидалось. Некоторые платформы были частично или полностью разрушены еще до того, как были сделаны изменения. Ученые винят в этом соперничавшие кланы или родственные группы, которые, возможно, даже делали свои собственные варианты памятников.

Самые первые платформы, установленные на острове, могли быть простыми алтарями на открытом воздухе, статуй на них не было, либо они несли деревянные фигуры, похожие на те, что стоят на Маркизских островах. У некоторых есть внутренние дворы, огороженные стенами или насыпью. Самые ранние подобные строения датируются 690 годом, это первая фаза Аху Тахаи, которая была узкой, плоской платформой из камня, огороженной каменной кладкой; позднее она была расширена при помощи боковых крыльев и скорее могла держать на себе статую из красного шлака, чем моаи более позднего, классического типа. Здесь были найдены именно такие фигуры из шлака, их круглые, натуралистические черты, круглые глаза и нормальные, «человеческие», уши, а также необработанный материал, из которого сделаны статуи, – все это напоминает фигуры тики, найденные на Маркизских островах. Похожая статуя была найдена в яме Аху Тонгарики после того, как та была разрушена до основания 8‑метровым цунами 1960 года, вызванным землетрясением в Чили; две неполные фигуры были установлены на более поздних крыльях Аху Некии. Возможно, что эти маленькие красные фигурки были предшественниками моаи и стояли на вершине или впереди самых ранних платформ, как маленькие статуи или простые вертикальные плиты, представляющие вождей, как marae где‑либо в Полинезии.

<p>
<p><emphasis>Так</emphasis>, <emphasis>по мнению Павла Павела</emphasis>, <emphasis>пукао водружались на головы статуй</emphasis>

Несколько статуй из вулканического шлака, найденные на острове, охватывают, как минимум, такой же долгий промежуток времени, как моаи, и, независимо от того, стоят ли они сами на более ранних платформах, часто очень тесно связаны со строениями и культовой деятельностью, которая там велась. Красный шлак использовался также в качестве строительного материала передней части некоторых платформ, обращенных к берегу (Акаханга, Винапу). Линтон Палмер в 1868 году заявил, что была, по крайней мере, одна «статуя‑колонна» (как та, что найдена в Винапу) на каждой платформе. Другими словами, статуи из шлака были, возможно, сделаны в доисторический период, вместе и параллельно с гигантскими статуями, как отдельный, но родственный феномен.

Самая ранняя известная «классическая» статуя из туфа Рано Рараку, которая изначально стояла на платформе, расположена к северу от Тахаи и датируется XII веком нашей эры. Она около 5 м высотой, весит 20 т. Она показывает, что каменоломня уже действовала в это время, и существовала классическая форма статуи. Позднейшая платформа со статуей датируется 1650 годом, это фигура в Ханга Киое, около 4 м высотой, весит 14 т. Другими словами, мы знаем, что изготовление статуй в каменоломне продолжалось, по меньшей мере, пятьсот лет, а может быть, гораздо дольше.

Несмотря на более ранние данные из Тахаи, позднейшие свидетельства, основанные на раскопках в Анакене, говорят о том, что все эти ритуальные места возведены примерно в 1000 – 1100 годах. Конечно, постройка платформ стала основной работой островитян примерно к 1200 году, и это «золотой век», пик в процессе создания платформ и статуй, который продолжался до конца XVI столетия.

Важно отметить, что, по мнению астронома Уильяма Лиллера, между пятнадцатой и двадцатой платформами находится важное свидетельство того, что эти постройки носили астрономически ориентированный характер, в основном это касается восхода и захода солнца. Более 90% береговых платформ были построены так, что их большая ось находилась параллельно берегу, как и везде в Полинезии, где такие платформы являлись навигационными устройствами. Однако шесть прибрежных платформ не параллельны берегу, их большие оси повернуты в направлении север‑юг и обращены лицом к нарастающему равноденствию. Некоторые платформы, установленные на острове, направлены в сторону к точке зимнего солнцестояния, отмечая время, когда дни короче, а солнце находится низко в небе. Стоит заметить, что у трех наиболее значительных монументов на острове, Винапу, Тонгарики и Хекии, все пять центральных платформ направлены на восходящую точку солнцестояния или равноденствия. Вершина Пойке, возможно, использовалась в качестве индикатора календаря, с тех пор как зимнее солнцестояние было видно из Оронго. Сохранились устные легенды о том, что священнослужители также наблюдали за восходящими и заходящими звездными созвездиями, которые показывали время определенных ритуалов, праздников, сельскохозяйственной и рыболовной деятельности (надо отметить, что скопление пятидесяти шести маленьких отметок на Матарики, на северо‑западном побережье, напоминает карту звездного неба). Для островитян было очень важно знать начало наступления посевного сезона, по причине их субтропического умеренного климата, при котором птицы, рыбы и черепахи следуют сезонным принципам миграции.

Платформы были, как уже упоминалось, массой валунов, окруженных опорными стенами различного качества. Сейчас уже нет сомнения в том, что известные ученым хорошо подогнанные и гладкие базальтовые плиты, которые создавали переднюю часть на обращенной к морю стороне некоторых платформ, таких как в Винапу и одной или двух других, были завершающей частью их сооружения, и в некоторых случаях добавлялись в качестве заключительной детали после того, как статуи уже были установлены: их масса, вместе с пандусом на другой стороне, позволяет платформам выдерживать огромное боковое давление, вызванное весом статуи. Однако эта черта никак не указывает на какую‑либо связь с андскими цивилизациями.

Лучшие внешние плиты на острове Пасхи обычно весят 2 – 3 т: в Винапу имеется одна плита размером 2,5 м на 1,7 м, ее возможный вес – 6 – 7 т, в то время, как на Аху Ваи Мата плита 3 м на 2 м весит 9 или 10 т. Подобные конструкции, однако, уникальны для этого региона. В XIX веке европейцы, посетившие Таити, удивлялись, как островитяне могут сдвигать трехтонные бревна на большие расстояния без использования рычагов и катков; некоторые бревна, которые перевозили новозеландские маори для того, чтобы сделать каноэ, часто весили намного больше, чем статуи Рапа Нуи. Похожие удивительные достижения можно найти по всей Полинезии, а таитянские marae из Махаитеа достигали более 100 м в длину, платформы на Маркизских островах, состоящие из блоков весом более 10 т, могут достигать 120 м в длину и 30 м (около 100 футов) в ширину. Было установлено, что даже самые скромные платформы требовали для своего изготовления месяцев работы и как минимум двадцати рабочих.

Частые находки большого количества обсидиановой стружки в выкопанных платформах Рапа Нуи свидетельствуют о том, что обсидиан применялся при строительстве, возможно, для разрезания или подрезания волокон для веревок (островитяне утверждают, что каменные блоки передвигали на санках), выравнивающих рычагов или просто для приготовления пищи.

Последним типом платформ, построенных на острове, была полупирамидальная, совершенно отличающаяся от ранних классических типов, часто она состояла из камней, отломанных от ее предшественников. Известно 75 таких платформ, в отличие от 125 классических. На них никогда не было статуй, в основном, они сделаны из камней, для передвижения которых необходимо не более 2 – 3 человек (в отличие от аху, для которых надо много камней и десятки людей, не говоря уже о моаи). Все они, кажется, были склепами, созданными исключительно для сохранения погребений, как и некоторые ранние платформы, не имеющие изваяний.

Допустив, что у нас уже есть укрепленная платформа, постараемся ответить на вопрос: как они поднимали статую наверх? Капитан Кук считал, что они поднимались потихоньку, используя камни. Ресевер, священник, сопровождавший Лаперуза в 1786 году, соглашался с этим, предполагая, что жители поднимали фигуры достаточно легко, используя рычаги и новейшую технологию буксировки при помощи камней внизу. Большинство догадок строится на постепенном создании наклонной плоскости из земли и камней, при помощи которых статую можно поднять и водрузить на место.

Подобная техника была впервые испытана на острове в 1955 году, когда Филипп Мюллой, во время проведения раскопок в Винапу, был вынужден заменить упавшую плиту в стене платформы, весом около 2 т, которая лежала в 2 м впереди нее и на расстоянии 1 м от того места, где ей необходимо было быть. Шестеро островитян, используя два длинных рычага, подняли плиту со всех сторон и, подложив под нее скользящий материал, двигали до тех пор, пока она не оказалась напротив места назначения. Затем ее постепенно наклоняли, используя рычаги, пока не вставили на место. Вся операция заняла один час.

Во время экспедиции Хейердала в 1955 году был проведен другой важный эксперимент. Упавшая в Анакене статуя весом в 25 т была поднята на 3 м таким же простым способом: используя два рычага 5 м длиной и гладкие камни под ней, двенадцать островитян построили наклонную плоскость и установили статую на платформу всего за восемнадцать дней. Сначала она была поднята горизонтально, пока не достигла той же высоты, что и платформа, затем была приподнята одна голова, до тех пор, пока наклоненная фигура не скользнула вперед и не наклонилась в вертикальном положении. Поскольку рычаги использовались непосредственно на статуе, на ней были оставлены глубокие следы. Было высказано предположение, что строители должны были использовать какой‑то набивочный материал, чтобы защитить статую. Однако они не всегда это делали. Ч. Лав нашел, что наклон статуи на свое место на аху оставляет отметины, которые видны везде, то есть упавшие статуи часто имели щербатые основания, но только лишь сбоку, где особенно сильно давление от основания; многие из тех упавших статуй, которые лежали вдоль дороги, имели огромные выломанные куски, которые отлетели именно с боковых краев.

На острове Пасхи есть несколько археологических следов массивных плит: в Акаханге остатки каменной кладки лежат на прибрежной части платформы, кажется, что статуя упала с нее. На других платформах, например в Те Пито Кура, видно огромное количество камней вокруг, возможно, это следы поднятия статуи. Для создания и передвижения пандусов требовалось колоссальное количество труда. Однако идея создания таких наклонных плоскостей процветала, поскольку на острове катастрофически уменьшалось количество древесины. Раньше, когда на острове было достаточное количество леса, здесь явно использовались альтернативные методы, то есть создавались простые твердые деревянные леса из перекрещенных крест‑накрест балок; подобные леса могли быть эффективны в качестве пандуса, требовали меньше времени для установки и демонтажа. Во время раскопок в Аху Акиви в 1960 году команда Мюллоя использовала прямоугольное деревянное приспособление, действовавшее с помощью рычага; стоит заметить, что там при раскопках было найдено много ям для шестов до 2 метров глубиной. Для установления первой из семи 16‑тонных статуй Акиви потребовался месяц, но седьмая заняла лишь неделю, поскольку уже имелся опыт. Приходится сделать вывод, что доисторические островитяне знали точно, как установить фигуры, затрачивая при этом минимум усилий…

Однако надо сказать, что все эти эксперименты и теории относились к горизонтальным статуям; а что, если фигуры стояли прямо на своих платформах? Нет причин сомневаться в том, что их поднимали так же, сначала раскачивая, поскольку под ними находились камни или бревна.

Но еще более необычным, чем поднятие статуй и последующая установка глаз в глазницы, был венец славы, пукао: мягкий цилиндр из красного шлака, найденный в каменоломне Пуна Пау.

Кажется, эту деталь добавили позднее, причем лишь на статуи, которые находились на самых больших и важных платформах позднего периода. Хотя большинство статуй на платформах не имеют таких украшений (например, те, что в Акиви), всего же их известно менее ста (Энглерт насчитал 58 упавших со статуй на платформах). Возможно, они служили знаком продолжающегося соперничества между деревнями и кланами, соревновавшимися по части роскоши их памятников, а также символом их уважения к предкам: на Маркизских островах на идола помещали огромный камень, как знак смерти и скорби, поэтому пукао мог иметь такое же значение.

Продолжаются споры относительно точного происхождения этих цилиндров: в прошлом некоторые ученые предполагали, что это нечто вроде соломенной шляпы или тюрбана, сделанного из раскрашенной бумаги из тутового дерева (цилиндрические головные уборы найдены во многих районах Полинезии); другие считали, что статуи были одеты, а на головах нарисованы волосы или парик, не говоря уже о предположении Эрика фон Деникена о том, что это космический шлем! Красный был важным цветом, который ассоциировался с ритуалами и властью вождей по всей Полинезии, а волосы в Меланезии часто красили красной краской. В настоящее время наиболее вероятное объяснение такое: это стилизованная версия hau kurakura, красного головного убора из перьев, который надевали воины; первые европейцы, посетившие остров Пасхи, видели островитян, которые носили перья на голове, и некоторые цилиндрические или круглые головные уборы из перьев остались. На территории Полинезии красные перья обозначали духовную власть богов.

<p>
<p><emphasis>Одна из платформ</emphasis>, <emphasis>реставрированных недавно археологами</emphasis>. <emphasis>Все моаи без головных уборов</emphasis>

Долгое время оставалось непонятным, как головные уборы из красного вулканического шлака устанавливали на место. Ведь те, которые сейчас находятся на восстановленных статуях, были вознесены туда при помощи крана и не без сложностей. Главным делом было поднять pukao, но как быть с огромным пукао для Паро – почти 2 м в поперечнике, 1, 7 м высотой и весящего почти 11,5 т? Даже более значительные экземпляры остались лежать в каменоломне. Кук предположил, что использовались пандусы или леса. Некоторые ученые, например, Мюллой и Адам, даже предположили, что цилиндры могли быть подняты одновременно со статуями и были крепко привязаны друг к другу. Однако многие ученые считают, что это слишком рискованно и что красные цилиндры были, несомненно, добавлены позднее. Например, один незаконченный цилиндр оставлен в 150 м от платформы с единственной статуей (Аху Атуре Хуке), для которой и был предназначен.

Их цилиндрическая форма предполагает, что головные уборы катили из каменоломни на платформу, используя рычаги, а затем, перед поднятием, переделывали. Некоторые были доведены до более овальной формы, и при помощи мелких выемок их ставили на основу. Это было сделано, чтобы их можно было ставить прямо на плоскую голову статуи, с выступающими отверстиями для глаз (некоторые фигуры Анакены даже имеют шипы на своих головах для этих выемок). Некоторые пукао имеют форму усеченного конуса, а у других имеются узкий нарост или выпуклость на верхушке. Подобные модификации, конечно, предназначены для уменьшения веса цилиндра.

Вероятное объяснение чуда было получено после экспериментов уже известного нам чешского инженера Павла Павела, который использовал ту же технику, что и при поднятии 6‑тонной перемычки модели дольмена в Стоунхендже: метод был удивительно прост, он заключался в постепенном подтягивании пукао вверх, используя деревянные балки. Бетонный пукао, 1 метр в диаметре и весящий 900 кг, был поднят на вершину 3‑метрового моаи всего за шесть часов, причем заняты этим были лишь шесть человек!

В 1770 году Гонсалес отмечал, что цилиндры содержат небольшие углубления в нижнем слое, где размещены кости мертвого человека. Команда Роггевена в 1722 году обследовала в них «корону» из неких белых каменных шаров; некоторые ученые считают, что там в самом деле могут быть убеленные кости, однако множество белой, инкрустированной кораллами прибрежной гальки было найдено во время работы в Анакене, где, вероятно, она использовалась для украшения платформ. Другая версия – что это белые глаза, которые иногда вставлялись в глазницы статуй, они могли быть сняты с пукао, помещенного сверху.

Как мы видим, феномен гигантских статуй и платформ гораздо более сложен, чем может показаться с первого взгляда, остается еще множество вопросов, например, почему некоторые статуи делались внутри кратера Рано Рараку, хотя должно было потребоваться множество усилий, чтобы вытащить их оттуда для перемещения на платформу? Это как‑то усиливало авторитет строителей? Возможно, но все статуи в кратере – мельче и сделаны менее аккуратно, чем те, которые стоят снаружи. Вероятно те, которые находятся внутри кратера, никогда не должны были куда‑либо двигаться, а установлены навечно лицом к озеру. Ответ на эти вопросы помог бы объяснить, почему множество статуй осталось в завершенном или незавершенном виде в каменоломне, а не распределено на существующих платформах.

Бельгийский археолог А. Лавашери предположил, что незавершенные статуи были барельефами – эта теория может быть использована при объяснении Эль Гиганте, упоминавшегося раньше, однако он считает, что это первая, примитивная, стадия в эволюции создания статуй. Можно, однако, предположить альтернативную точку зрения, основанную на иерархии и умении превзойти других: то есть, весь спектр статуй и платформ отражал авторитет соревнующихся групп и их богатство.

С этой точки зрения можно поспорить, что незавершенные статуи были «самым дешевым» вариантом, включающим в себя всего лишь простейшую резьбу по камню; статуи, оставшиеся незавершенными в кратере, могли быть престижнее всех остальных, будучи менее видимыми и потенциально неподвижными. Вероятно, работа могла быть закончена позднее, если бы появились ресурсы. Завершенные и извлеченные из кратера статуи могли быть более дорогими, поскольку было бы затрачено больше резной работы и усилий на их перемещение: К. Рутледж заметила, что внутри было меньше завершенных статуй, чем снаружи. Место, где они были установлены, отражало уровень их авторитета: те, которые оставались внутри, возможно, были предназначены для вечного нахождения там, а те, что были перемещены в долину и установлены вертикально, могли остаться там, а могли быть перемещены на платформы, если бы облеченные полномочиями люди нашли необходимые ресурсы. Таким образом, можно объяснить огромное количество статуй в каменоломне и вокруг нее – их перемещение, очевидно, не было неизбежным и ожидаемым.

Наиболее престижными статуями были, конечно, те, которые были перемещены и установлены на платформы. Здесь, как мы уже видели, все играло свою роль – расстояние, которое они проделали, размер, вес, а кроме того, параметры и великолепие самой платформы. Некоторые группы, казалось, истощили все свои ресурсы при создании единственной огромной фигуры, такой как Паро. В настоящих ритуальных центрах жители доходили до крайностей, как, например, в случае с великолепной каменной кладкой в Винапу или пятнадцатью фигурами в Тонгарики, установленными на единственной платформе, а в королевском центре в Анакене статуи отличались уникальными, искусно сделанными узорами, вырезанными прямо на камне.

Тонгарики был самым большим ритуальным комплексом, когда‑либо построенным на острове, его центральная часть составляла почти 100 м в длину, а если добавить еще два крыла, то общая длина была около 220 м. Средняя высота стен, обращенных к морю, достигала 4 м и состояла более чем из 800 «базальтовых блоков неправильной формы, необработанных и грубо прилаженных друг к другу». Его 15 статуй составляют от 5,6 м до 8,7 м высотой, их средний вес более 40 т (самая большая, расположенная вблизи центра, – 88 т), таким образом, в общем, вместе с пукао, этот монумент возвышается на 14 м в высоту!

Финальным штрихом, возможно, свидетельством умения превзойти других, должно было стать размещение головного убора на вершине статуи. Это был действительно удивительный, заметный подвиг, поистине инженерная работа, предмет уважения остальных островитян. Как мы уже видели, лишь самые большие и богатые статуи имели такое пукао. На других статуях роскошь могла выражаться в использовании блоков из красного шлака, предназначенных для украшения отдельных частей платформы, и, возможно, несмотря на отсутствие доказательств, в разукрашивании статуй: С. Дандас в 1871 году сообщал, что некоторые упавшие моаи в Винапу «были украшены рисунками с изображением каноэ, других примитивных фигур, сделанных красной, черной и белой глиной». Однако, судя по всему, рисунки были сделаны после того, как статуи были повалены. Ни один европейский исследователь не упоминал о рисунках на моаи, но Метро верит, что некоторые статуи действительно были разукрашены.

Теперь представим завершенную платформу серого, белого и иногда красного цвета, на которой стоит несколько желтоватых статуй с яркой белой головой, украшенной красными цилиндрами и белыми камнями. Статуи также могут быть разукрашены, а вокруг стоят маленькие красные фигурки. Другими словами, остров Пасхи был буквально усеян многочисленными впечатляющими высокохудожественными памятниками, свидетельствующими об искусстве, вере и духе его обитателей. Почему же эта картина нарушилась? ЧАСТЬ IV.

<p>ГИБЕЛЬ ПРЕДКОВ

Я не знаю, как разжечь огонь на этом острове – здесь нет деревьев!

Бейли, корабельный кок Кэтрин Рутледж

Если бы капитан Кук провел на этом острове немного больше времени, чем те несколько дней в 1774 году, возможно, никаких тайн острова Пасхи не существовало бы. Кук был проницательным наблюдателем и записывал все, что видел, с удивительной точностью. Скорее всего, он обнаружил бы религиозную значимость гигантских статуй, узнал бы историю их падения и значение ронго‑ронго. Он описал бы остров и его природу более подробно, чем сделал это. Однако, как мы знаем, ни Кук, ни другие первые гости ост – рова не делали подобные записи. Остров Пасхи – и мы это уже видели – за период с 1800 по 1900 год посещали как минимум сто судов, в основном, китобои, и есть лишь слабая надежда на то, что остались какие‑то неизвестные манускрипты. Значит, история острова Пасхи потеряна навсегда? Но так ли это? Если не существует письменных записей и мало устных преданий, на помощь придут находки, сделанные археологами, и анализ пыльцы.

<p>
<p><emphasis>Платформа с моаи в Анакене</emphasis>. <emphasis>На некоторых «надеты» пукао</emphasis>

Итак, у нас есть смутное представление о том, когда островитяне начали валить статуи: ни Роггевен в 1722 году, ни Гонсалес в 1770 году не видели упавшие статуи; голландцы видели лишь маленькую часть острова, а вот испанцы – значительно больше, поэтому можно держать пари, что все моаи, или почти все, еще стояли в 1770 году (однако, поскольку испанцы проплывали мимо того места, с которого видна впечатляющая платформа Тонгарики с ее пятнадцатью статуями, и не упомянули о ней, возможно, что моаи Тонгарики уже упала к 1770 году).

Всего четыре года спустя, когда прибыл капитан Кук, ситуация совершенно изменилась: он был первым, кто сообщил о том, что многие статуи повалены с платформ, а монументов больше нет. Скелетный материал был разбросан вокруг фигур. С одной платформы, возможно, в Винапу, упали три фигуры, а четыре остались стоять, хотя последние потеряли свои головные уборы.

Четыре статуи все еще стояли в заливе Ханга‑Роа (залив Кука), а семь – в Винапу, когда российский путешественник Лисянский посетил остров в 1804 году (он видел, по крайней мере, двадцать статуй, стоящих вместе в вертикальном положении), но его соотечественник Коцебу нашел в 1816 году их поваленными, за исключением двух в Винапу; все монументы в заливе были разрушены к 1825 году. Последним видел стоявшие статуи французский адмирал Абель Дюпети‑Туар в 1838 году. Он видел на западном побережье «платформу, на которой стояли четыре красные статуи, равноудаленные друг от друга, их верхние части были покрыты белыми камнями». В 1868 году посетивший остров английский хирург Дж. Линтон Палмер отмечал, что не осталось ни одного моаи, стоявшего вертикально, а миссионеры в 1860‑е годы вообще не упоминали статуи. Итак, между 1722 годом, когда голландцы видели культовых идолов, и 1774 годом, когда Кук считал их уже историей, что‑то произошло.

Компаньон Кука, Форстер, предположил, что статуи в Винапу были повалены в результате землетрясения: недавно геолог Оскар Гонсалес‑Ферран указал на то, что остров Пасхи расположен в зоне сейсмической активности, а поскольку 80% моаи упали на западном побережье, он предположил, что это произошло в результате землетрясения. Однако в островных преданиях нет абсолютно никаких упоминаний о подобной недавней опустошительной катастрофе; напротив, есть рассказы о том, например, как статуи Тонгарики были свалены злым жрецом. О раздорах на острове есть множество историй. Метро ясно дали понять, что статуи были сознательно свалены людьми, а островитяне рассказывали о «войнах, сбрасывавших статуи». В конце концов, надо вспомнить и о том, что в 1987 году на острове было землетрясение силой 6,3 балла, но оно не произвело ни малейшего эффекта на перестроенные статуи!

Чаще всего опрокидывание статуй не являлось каким‑то особым достижением и требовало лишь веревок, рычагов и множества людей – вот почему Паро, самая высокая и самая тяжелая статуя из когда‑либо стоявших на платформе, тоже оказалась в числе сваленных статуй, а ее огромный головной убор лежал в нескольких метрах от нее. Но простого сваливания или расшатывания часто было недостаточно. Во многих случаях статуи сознательно обезглавливали, возлагая камни туда, где могла треснуть хрупкая шея, поскольку обезглавливание не позволило бы восстановить статую. Большинство статуй было повалено в сторону берега, возможно, чтобы прикрыть глаза: в одном случае статуя, оставшаяся лежать лицом вверх, имела полностью выломанные глаза, а это тоже требовало усилий. Подобные нападения на головы и глаза отражали местонахождение mana (души) фигуры – они не были свалены, но их сила была полностью разрушена. Кук писал про поваленные статуи, что «каждая из них была разбита в результате падения и испорчена», в то время как Гейзелер в 1882 году отмечал, что «они видели опрокинутые статуи будто живые; лишь про разбитых идолов можно было подумать, что они мертвы и больше не имеют никакой силы».

Конечно, статуи разрушались на протяжении столетий, чтобы освободить дорогу для новых, а их фрагменты, особенно головы, были соединены с новыми строениями на платформах. Некоторые фигуры были свалены в приготовленные ямы рядом с плитами платформ, а затем закопаны полностью или частично. Однако настоящее разрушение произошло из‑за междоусобиц и войн, которые постоянно велись между группами из‑за размера статуй и их великолепия. Это был вполне подходящий вариант: побежденным наносилось унизительное оскорбление через их гордые символы, оскорбление, нанесенное их древним фигурам, было символическим оскорблением, самым весомым для всей группы. Месть «зуб за зуб» быстро уменьшала число статуй на острове.

Следующий, более драматичный этап насилия и раздора – внезапное появление в поздний доисторический период оружия, сделанного из обсидиана – материала, который до того времени использовался лишь для изготовления орудий труда. Mataa – это были большие орудия с рукояткой, используемые как кинжалы или наконечники копья; самые ранние из известных – это два из слоя Аху Нау Нау, датированные 1220 – 1420 годами, однако по‑настоящему они начали распространяться в XVIII и XIX столетиях, когда стали общеизвестными артефактами, найденными на острове. Если судить по их размерам, лишь один или два из них могли быть изготовлены в шахтах, однако широкое использование обсидиана вело к уменьшению его количества. Несмотря на это, были сделаны тысячи матаа. Рутледж сообщала о находках запасов из 50 – 60 штук под камнями в пещерах, а Мюллой во время своих раскопок в одном лишь Винапу обнаружил 402 штуки. Голландцы в 1722 году докладывали, что все островитяне безоружные, но в 1774 году Кук и его команда видели несколько дубинок и дротиков – Форстер сказал, что «некоторые имели копья и дротики, сделанные из тонких прутьев неправильной формы, и целились острым треугольным куском черной прозрачной лавы». Большая часть оружия должна была быть спрятана, однако в 1786 году Лаперуз докладывал, что островитяне безоружны. Испанские путешественники в 1770 году видели подозрительные следы от ран матаа на телах нескольких местных жителей.

Устные предания гласят, что главная битва произошла между «коротышками» Ханау Эпе и «худышками» Ханау Момоко в «канаве Пойке», на площади в 3 – 5 км, которая практически отделяет полуостров Пойке от остальных территорий острова; она, эта «канава», состоит из нескольких вытянутых рвов, 20 или 30 из которых все еще видны, каждый примерно 100 м в длину, 10 – 15 м в ширину, 2 – 3 м в глубину, расположенные в 5 м друг от друга, с разрушенными берегами. Эта любопытная деталь ландшафта острова Пасхи была предметом множества исписанных чернил. Островитяне утверждают, что это место называется «кухня Ханау Эпе». Оно было выкопано этой группой и заполнено хворостом, чтобы защититься или поджарить клан Ханау Момоко. Однако последний поменялся с ним ролями, и именно Ханау Эпе (который отступил к Пойке после начала битвы) в конце концов погибли в пламени после жестокой битвы.

Раскопки, проводившиеся норвежской экспедицией 1950‑х годов, обнаружили зону интенсивного горения в канаве. Радиоуглеродный анализ показал, что они датированы 1676±100 лет, эти данные совпали с генеалогическими расчетами Энглерта и показали, что битва произошла в 1680 году. Однако более поздние раскопки в яме обнаружили лишь корни и растительную плесень, а также яму, засыпанную углем, на глубине около 1 м, которая, по данным радиоуглеродного анализа, относилась к XI веку. Возникли сомнения: имела ли вообще эта «яма» какое‑то отношение к той битве, которая упоминается в легендах, к тому же матаа здесь так и не были найдены…

Более ранние исследователи считали, что эта «канава» природного происхождения. Однако с тех пор, как были выкопаны пробные ямы, геологи и археологи пришли к выводу: либо это природная яма, искусственно модифицированная, либо она полностью сделана руками человека. Различимы следы древних раскопок, поскольку земля разбросана с одной стороны, однако сама яма в течение столетий подвергалась эрозии от воды и ветра. Но для чего она была нужна? Очевидно, не для фортификации, поскольку она прерывается и ее легко можно обойти с другой стороны. Некоторые ученые высказывали предположение, что это была серия очагов для приготовления пищи для рабочих ближайшей каменоломни Рано Рараку, тем более что это совпадает и с названием ямы (по‑другому ее называют «большой земляной очаг Таваке»). Кроме того, ее могли использовать в качестве места для погребения. Было предложено и альтернативное объяснение: это была плантация, в которой мог расти урожай бананов, сахарного тростника и таро, который выращивался для рабочих; она могла орошаться водой, которая стекала со склонов Пойке. В этом случае горение могло стать результатом уничтожения стеблей и листьев после сбора урожая.

Однако более убедительный ключ к разгадке ученые предложили совсем недавно. Это углубление явилось укрытием для беженцев, которые сумели приспособиться к жизни в этих неблагоприятных местах; ни один из них не имел постоянного источника воды, было трудно плыть сквозь высокие волны, поэтому эти места не были предназначены для постоянного обитания. Однако беженцы (как и те, кто приплыл сюда для ловли рыбы или сбора птичьих яиц) адаптировались к жизни в пещерах, часто строили каменные стены, огораживающие вход; стены в некоторых пещерах были укреплены бордюрными камнями, украденными с овальных домов, принадлежащих врагам. Скорее всего, эти низкие и узкие помещения, где можно было лишь ползать, были построены, чтобы удержать тепло и защитить людей от ветра и дождя, а не в качестве оборонной меры. Однако недавние раскопки в пещере Ана Кионга, в юго‑восточной части острова Пасхи, обнаружили, что нередко это были расширяющиеся, специально укрепленные и скрытые от глаз помещения; маленькая внутренняя комната была обозначена стенами, сделано входное отверстие, но скрыто под развалинами пристройки. Похоже, что пещера, в которой были найдены тысячи костей рыбы, крыс и курицы в слое лишь 5 см толщиной, использовалась в качестве убежища на короткий срок где‑то после 1722 года (это подтверждается наличием стеклянных европейских бус).

Почему же островитяне не строили крепостей или хотя бы защищенных жилищ на вершинах холмов, как это делали маори в Новой Зеландии? Ведь в их распоряжении были холмы и множество камней, даже если древесины и не хватало. Ответ прост: в Рапа Нуи имелись большие, удобные естественные укрытия, но их часто невозможно было обнаружить с поверхности. Вот почему многие беженцы ушли на островки или стали рыть собственные, мелкие укрытия.

Что же могло стать причиной социальных бедствий? Самая очевидная причина – это недостаток пищи. Тому есть свидетельства в археологических и этнографических данных, подтверждающих значительные изменения в диете островитян в течение времени и говорящие даже о голоде. Вспомним об известных деревянных статуэтках, найденных на острове, – моаи кавакава, они изображают людей с козлиными бородами, крючковатыми носами и впалыми щеками, проступающим спинным хребтом и торчащими ребрами, что часто служит показателем голода. Однако нижняя часть этих фигур выглядит нормально, это хорошо сложенные, здоровые люди с округлившимися ягодицами. Они воплощают в себе сложную систему символов, представляющих второстепенных богов, духи мертвых людей или сверхъестественных существ, часто их использовали в танцах для охраны от злых духов (Г. Мелвилл сообщал, что священнослужители на Маркизских островах держали маленькие деревянные фигурки в качестве предсказателей). Подобно всем найденным на острове объектам искусства у них не было точной даты или источника происхождения (за исключением одного экземпляра, который датировался при помощи радиоуглеродного анализа 1390 – 1480 годами, однако это свидетельствует скорее о времени гибели дерева, чем о дате изготовления фигуры). Если это действительно так, то можно с уверенностью сказать, что островитяне были хорошо знакомы с физическими последствиями нехватки минералов или голодания. Мы уже видели драматические изменения в облике островитян и в их здоровье в период между 1722 и 1774 годами. Вполне возможно, что многое произошло за четыре года между визитами испанцев в 1770‑м и Кука, который был первым, кто обнаружил местных жителей в очень плохом и бедственном положении: «…маленькие, худые, робкие и несчастные». Рентгеновский анализ скелетных останков из Аху Нау Нау, проведенный Дж. Джиллом, показал, что население и в особенности дети страдали от продолжительных стрессов и замедления роста, причиной которого были недоедание или также инфекционные заболевания, привезенные европейцами. В то же время на острове найдены свидетельства кариеса и ломкости костей, что указывало на диету, в которой не хватало железа и кальция.

Первые европейцы замечали, что на острове было мало морских птиц, домашней птицы и рыбы – и в 1722, и в 1770‑х годах. Испанцы говорили, что куры размножались около маленьких речек, роя ямы в земле и устилая их соломой. Раскопки во многих местах обнаружили, что количество куриных костей уменьшилось (по сравнению с другой пищей) после 1650 года, а кроме того, увеличилось и количество человеческих костей и зубов в поздний доисторический период.

На острове неожиданно участились случаи каннибализма – наверное, в качестве решения проблемы голода. Можно привести несколько правдивых историй, например, про моряков, которые убежали от диких островитян в 1845 году со следами зубов на теле!

Археологи также имеют доказательства каннибализма, основанные на шатких свидетельствах. Например, были найдены «многочисленные huesos calcinados» (обожженные кости), или небольшое количество сгоревших костей в местах сожжения в Анакене. Ван Тилбург отмечала, что «археологические свидетельства каннибализма присутствуют в нескольких местах» и что «очевидные следы людоедства известны на Рапа Нуи в религиозном и нерелигиозном контекстах», однако она не знает, что это за свидетельства. Это странно, поскольку в действительности свидетельства каннибализма на острове скорее устные, чем археологические.

Каннибализм занимает значительное место в легендах Рапа Нуи, и название разрисованной пещеры Ана Каи Тангата часто переводится как «пещера для поедания людей», хотя в действительности это значит «место, где едят мужчины». Недавние этнографические изыскания по всему миру не смогли окончательно прояснить причин каннибализма где‑либо, в какой‑либо период времени, в том числе и на острове Пасхи. Однако это не значит, что существование каннибализма следует отрицать полностью, поскольку это несомненно, часть уникального этно‑социального развития в изолированном месте, где ограниченность территории, раздоры и, без сомнения, серьезный недостаток пищи могли привести к проявлениям людоедства.

Также стоит заметить, что легенды, рассказывающие об окончании строительства статуй, указывают на то, что причиной таких раздоров была именно еда: например, одна старая женщина или ведьма была лишена своей доли огромного омара и от злости сделала так, что изготовление статуй было прекращено. Историки же указывают на то, что нарушилась система распределения продуктов, прекратился обмен группами островитян, занятых на разных работах. Это в конце концов приостановило сотрудничество между группами, которое было так развито в прошлом.

Прекращение работы в Рано Рараку вовсе необязательно было связано с внезапным драматическим исчезновением инструментов и орудий труда, о чем так часто говорят любители тайн. Более вероятно, что наступил все возрастающий дисбаланс между производством необходимого (пища) и необязательного (статуи).

Сельскохозяйственные угодья быстро истощались как на побережье, так и в глубине острова, и жителям приходилось прибегать к устройству небольших садов и огородов, выложенных камнями, чтобы хоть как‑то сохранять плодородие почв на отдельных участках.

Эти изменения привели к все увеличивающейся зависимости от морских продуктов, которые было проще собрать, чем ловить, однако и эти ресурсы были истощены: возрастающая коллекция остатков моллюска Nerita как нельзя лучше отражала истощение ценившегося более высоко Cypraea. На данный исторический период рыболовство перестало быть относительно важной отраслью, хотя его прошлое значение осталось жить в многочисленных легендах, где рыбаки всегда выступают героями. Раскопки на некоторых островных помойках выявили слабое увеличение остатков рыбы по сравнению с другими ресурсами в период с 1400 года до настоящего времени.

Главной причиной упадка рыболовства, помимо сезонного tapa, то есть ограничения, наложенного на морские ресурсы высокопоставленными членами клана Миру, наверняка стали более редкие выходы в море каноэ, поскольку их количество и размеры уменьшились. В свое время ученые нашли 2300 обугленных кусков дерева из различных мест, датированные от начала XIV века до середины XVII века. Эти находки включают очень интересные экземпляры: например, Alphitonia zizyphоides, из которых на Таити и Фату‑Хиве добывают прекрасную, твердую и прочную древесину для постройки каноэ; кроме того, найдены экземпляры Elaeocarpus rarotongensis, чья полутвердая древесина использовалась в южных широтах для изготовления весел и острог.

Куда же и почему все это исчезло? Ведь, исходя из раскопок более ранних периодов в Анакене, можно сделать вывод, что первые островитяне имели достаточно каноэ для выхода в море, поскольку кости дельфинов и морских свиней найдены здесь в огромных количествах. Быстрое уменьшение ресурсов (кости этих млекопитающих отсутствуют уже пятьсот лет спустя) указывает на то, что возможностей для выхода в море стало меньше. Не является в таком случае простым совпадением и то, что первые статуи обожествляли ловцов тунца, а потом были сброшены и закопаны в насыпях аху…

Такой упадок рыболовства без обиняков говорит о том, что остров никогда не был богат хорошей древесиной для постройки каноэ. Голландцы в 1722 году отмечали, что островитянин, который выходил в море на своем корабле, владел лодкой, сделанной из маленьких, узких кусков дерева, склеенных вместе каким‑то органическим материалом. Лодка была такой легкой, что один человек мог без усилий нести ее на плечах. Другие каноэ были плохие и непрочные, давали течь, поэтому островитяне тратили половину времени на то, чтобы выкачать из лодки воду. Боуман добавлял, что большинство местных жителей просто плавали на пучках тростника, связанных вместе. Они видели несколько каноэ, самое большое из которых было лишь 3 м в длину. Гонсалес в 1770 году отмечал лишь два каноэ. Четыре года спустя Кук писал, что на острове худшие каноэ на всем тихоокеанском побережье – маленькие, залатанные и непригодные для плавания по морю. Он видел лишь три или четыре маленьких лодки, 3 – 4 м в длину, построенные из склеенных деревянных досок всего лишь 1 м в длину. Кук констатировал, что большинство островитян просто тонули на таких плавсредствах. Форстер написал о каноэ в общих чертах: «Лодка выглядела очень жалкой, склеенной из нескольких кусков, у каждого мужчины было весло, сделанное из нескольких кусков; все это говорило об отсутствии дерева на острове». Бичи в 1825 году видел три каноэ на пляже, которые не выходили в море, а русский путешественник О. Коцебу в 1816 году наблюдал три каноэ, в каждом из которых было по два человека. Эти суда очень сильно отличались от легендарного судна Хоту Матуа, которое было 30 м длиной и 2 м высотой, в нем плыли сотни людей.

Каноэ, включая двойные катамараны и полинезийские парусные суда, отчетливо представлены в наскальной живописи острова, доказывая, что островитяне были знакомы некоторое время с более впечатляющими плавательными средствами. Этот факт подтверждается многочисленными наклонными плитами, найденными около платформ.

Что же явилось причиной подобных метаморфоз? Ответ прост: вырубка леса и, особенно, истребление пальм. Первые европейцы, посетившие остров, говорили, что он абсолютно лишен лесов: Роггевен в 1722 году сообщил, что на острове «нет больших деревьев». А Гонсалес в 1770 году написал: «Нет ни единого дерева, которое можно было бы использовать для выделки досок всего в 6 футов в ширину». Форстер в 1774 году докладывал, что «на всем острове нет ни единого дерева, которое было бы выше 10 футов». Ясно, что древесина была в дефиците. Дюпети‑Туар в 1838 году сказал, что к его кораблю приплыло пять каноэ с берега, в каждом было по два человека; они нуждались в дереве. Даже лесоматериал, прибитый к берегу, считался бесценным сокровищем, а умирающий отец, как правило, обещал прислать своим детям дерево из царства теней. Не случайно полинезийское слово rakau (дерево, древесина) на Рапа Нуи обозначает «богатство» или «достаток», чего нет ни в одном другом месте мира.

Почему же тогда исчезли пальмы? Возможно, это было вызвано овцами и козами, которые жили здесь в XIX и XX столетиях, однако деревья исчезали еще раньше, если заявления Кука и Лаперуза соответствуют действительности. Один ответ основан на следах зубов: каждый орех Paschalococos, найденный отдельно от фрагментов в Анакене, был объеден грызунами. В Кью Новая Зеландия) и Оротаве, на Тенерифе на Канарах, где винные пальмы растут в ботанических садах) трудно обнаружить целые плоды: почти во всех такая же дыра, окаймленная следами зубов, как было видно на орехах, найденных в пещерах острова Пасхи. В каждом случае была сделана большая дыра, достаточная для того, чтобы выгрызть оттуда ядро, а на краях дырок оставлены следы зубов. Некоторые из разгрызенных орехов, найденные на острове Пасхи, были переданы Флинли – специалистом, изучающим млекопитающих четвертичного периода Британии, доктору А. Дж. Стюарту из Кембриджского университета в надежде, что он сможет рассказать о происхождении этих зубов. Он не смог. Стюарт рассказал, что эти отметины были большего размера, чем те, которые оставляют мыши. Это вызвало недоумение, поскольку мыши не обитают на острове в большом количестве. Однако вспомнили, что археологические раскопки в Анакене дали многочисленные останки полинезийских крыс, Rattus exulans. Островная крыса, Rattus rattus, появилась там лишь после контактов с европейцами, когда она быстро вытеснила полинезийскую «сестрицу».

Последняя, как уже упоминалось, была широко известна первым полинезийским мореплавателям, где бы они ни селились. Это был для них главный источник протеина. Более того, Rattus exulans очень маленькие крысы – размером с мышь. Исследования доктора Стюарта теперь были вполне объяснимы. Очевидно, орехи в пещерах были прогрызены Rattus exulans, которая в то время, возможно, была единственным грызуном на острове. Реконструкции вероятного хода событий способствовало изучение современных легенд о возникновении крыс на острове. Почти везде они приносили неприятности, а часто оказывались просто опасными. Отмечалось их влияние на птиц, гнездящихся на земле: крысы украли столько птичьих яиц, что некоторые особи пернатых перестали существовать.

Таким образом, кажется вероятным, что именно полинезийская крыса была причиной вымирания пальмы на острове Пасхи и привела к полному ее исчезновению. Однако и сами люди приняли активное участие в уничтожении пальмы. Важным моментом была добыча лесоматериалов, особенно в Тераваке. Пальмы не идеальны для этой роли, потому что имеют пористую древесину, но известно, что стволы кокосовой пальмы использовались для каноэ на Маркизских островах. Кажется вероятным, что пальма острова Пасхи просто была наилучшим деревом для такой цели – говорили, что лодка или каноэ, сделанные из пальмы, могли выдержать плохое обращение. Хотя некоторые твердые породы также использовали для этих целей. Мы знаем, что островитяне иногда делали большие каноэ. Такие суда появляются не только в наскальной живописи. На них совершали регулярные рейсы в Салас‑и‑Гомес, расположенный в 415 км к северо‑северо‑западу от острова Пасхи, возможно, чтобы собрать морских птиц, кроме того, как мы уже знаем, большие рыболовные крючки использовались для ловли акул и других больших особей далеко от берега, а они были бы опасны для маленьких каноэ.

Помимо всего этого, другие возможные причины исчезновения пальм заключаются в частом использовании древесины для костров и создания сельскохозяйственных угодий. Кроме того, дерево нужно было для перемещения гигантских статуй, о чем мы уже говорили.

Свидетельства уничтожения пальм на острове появились из двух важных источников: анализа пыльцы и анализа древесного угля. Сейчас имеются диаграммы пыльцы из трех озер кратера: Рано Рараку, Рано Арои и Рано Кау. Последнее дало нам три отдельные диаграммы: одна с краю, другая с вышедшей на поверхность мели, а другая из отложений, находящихся под водой, тоже в центре.

Можно было ожидать, что результаты этих диаграмм будут дополнением к попытке реконструкции палеоэкологии острова. Во‑первых, они из разных уровней (Рано Рараку – 75 м, Кау – 110 м, Арои – 425 м), поэтому взяты два образца пыльцы из нижней части и один из верхней. Во‑вторых, все объекты имеют разный диаметр (Рараку – примерно 500 м, Кау – 1000 м, Арои – 200 м). Это важно, потому что хорошо известно, что маленькие участки имеют тенденцию к сбору пыльцы в основном из местных территорий, а большие – из более крупных отдаленных регионов. Также известно, что ядра с краю больших участков собирают пыльцу в основном с близлежащих сухих берегов, а те, что в центре, – из всего региона. Кроме того, известно, что маленькие участки больше подвержены разрушению, чем большие, поскольку в них существуют впадающие течения (которых нет ни в одном кратере острова Пасхи). Нарушения могут включать в себя: смешивание различных отложений, вымывание более старого материала, связанное с эрозией, вызванной вырубкой лесов на берегу, сжигание озерной растительности, изменение уровня водной поверхности путем смешения с вытекающим потоком. Кроме разрушения стратиграфического порядка подобные изменения могут привести к созданию более старого угля и уничтожить данные для радиоуглеродного анализа. Собрав все эти факты воедино, ученые могут исследовать все данные по анализам пыльцы из этих трех мест.

Яркое свидетельство вырубки можно найти в замечательной работе по древесному углю Кэтрин Орлиак. Проанализировав отдельно около 30 000 фрагментов древесного угля, взятых из разных археологических раскопов на острове, она обнаружила не только гораздо более ранние данные о происхождении леса, но также и дату начала его разрушения. Ее информация показывает, что люди сжигали дерево практически до 1640 года, а затем что‑то изменилось, и они начали использовать стебли и корневища травянистых растений, потому что деревьев больше не было.

Таким образом, можно подвести итог, сказав, что вырубка леса могла начаться по крайней мере 1200 лет назад (то есть приблизительно около 800 года или раньше), сначала внутри кратера Рано Рараку, а затем и в других местах. Лес мог быть полностью сведен в некоторых местах к 1400 году, однако последние леса могли сохраниться и использоваться для добычи топлива до 1640 года. Леса, в основном, были заменены травой и сорняками. Другими словами, хотя Лаперуз в 1786 году, а за ним и другие ученые говорили, что деревья исчезли с острова из‑за засухи, на самом деле ситуация оказалась более сложной. Конечно, засухи могли сыграть свою роль – они возникали достаточно часто, однако человеческая активность была постоянным и главным фактором, вкупе с теми разрушениями, которые производили крысы.

Потеря деревьев имела последствия не только для рыболовства и постройки статуй. Потеря плодородных почв наверняка вызвала и недостаток пищи, и пересыхание водоемов на острове.

Маленький размер и удаленность острова Пасхи сделали его народ особенно чувствительным к любым природным изменениям, таким как исчезновение невосполнимых лесных ресурсов. Когда произошла экологическая катастрофа, им некуда было идти…

<p>Население

Могла ли чрезмерная активность населения быть причиной вырубки лесов? Как и во многих других местах, подсчитать количество доисторических жителей острова Пасхи – занятие весьма трудное. Подсчеты эти очень приблизительные, немногим лучше дело обстояло во время первых визитов европейцев: Роггевен в 1722 году оценивал их в «тысячи», однако его команда высадилась на берег лишь на один день. Гонсалес в 1770 году думал, что их девятьсот или тысяча – одному испанцу сказали, что эта земля не выдержит больше, и когда эта цифра была достигнута, то при рождении нового человека убивали одного из тех, кому за шестьдесят. Кук, спустя лишь четыре года, оценил население в 600 – 700 человек, а его натуралист Форстер насчитал 900 человек. Однако, поскольку все эти люди видели всего несколько женщин и детей, представляется, что большая часть населения была скрыта от них, возможно, в своих подземных убежищах: Гонсалес действительно упоминал, что большинство островитян живут в подземных пещерах с узкими входами, в которые они иногда заползают вперед ногами. Когда Форстер стоял на холме около Ханга Роа, он «не видел наверху 10 или 12 хижин, хотя вид позволял оглядеть большую часть острова».

Лаперуз, которой прибыл сюда в 1786 году, увидел более значительное население – островитян, «которые выползли из своих подземных жилищ», и подсчитал, что их количество достигает 2000 человек. Лисянский, который видел 23 дома вблизи береговой линии в 1804 году, предположил, что на острове живет около 1800 человек, а Бичи в 1825 году обнаружил около 1500 человек. Салмон, который прожил на острове много лет, рассказал Томсону, что население в период между 1850 и 1860 годами составляло около 2000 человек. Известно, что их количество в 1862 году выросло до 3000 человек как раз перед массовым вывозом людей работорговцами в Перу в 1862 – 1863 годах.

В 1872 году на острове Пасхи насчитывалось всего 110 человек. К 1886 году население выросло до 155: 68 мужчин, 43 женщины, 17 мальчиков и 27 девочек до 15 лет. К 1915 году было 250 человек. С тех пор население прибавилось, поскольку существенный вклад оказал приток населения из Чили, к которому остров был присоединен с 1888 года. К концу 1990‑х годов население составляло 3837 человек, живущих, в основном, в главной деревне Ханга Роа.

<p>
<p><emphasis>Островки Моту Нуи и Моту Ити у берега Пасхи</emphasis>

Короче говоря, несмотря на низкие цифры, сообщенные первыми европейскими мореплавателями, посетившими остров Пасхи, вероятно, что подсчеты Лаперуза, который говорил о 2000 человек, вполне реальны. Таким образом, мы имеем нагруженную первыми поселенцами лодку в первые столетия нашей эры и 2000 человек спустя 1400 лет. Что же случилось с населением за это время? Обычный процесс, характерный для полинезийских островов, таков: население росло быстро и постепенно, пока не достигало уровня, который способна выдержать окружающая среда, с некоторыми колебаниями. В случае с островом Пасхи можно сказать, что население удваивалось каждые 150 лет, некоторые ученые даже высказали предположение, что, пользуясь простейшими садоводческими технологиями и «живя в богатой пищей окружающей среде, не зная эпидемий и хищников, в том числе и людей», население могло удваиваться и утраиваться в каждом поколении, пока люди не стали покидать эту землю. Очевидно, на острове Пасхи что‑то случилось, и система пришла в упадок.

Роггевен подсчитал, что на острове могло жить гораздо больше народа, чем жили в 1722 году. Лаперуз обнаружил, что лишь десятая часть острова использовалась для населения в 2000 человек. Команда Кука упоминает, что значительная часть внутренней территории свидетельствовала о том, что в прошлом эта земля обрабатывалась, хотя даже в 1770‑е годы существовало лишь несколько видимых свидетельств исчезнувших полей, а сегодня их и того меньше.

Какой же численности достигло доисторическое население? Местные жители рассказывали миссис Рутледж, что их предки были «многочисленными, как трава», ей также поведали, что на половине острова могли расти бананы и сладкий картофель, а если каждая семья из 5 – 7 человек владела двумя сотками земли, население могло достигать 37 500 – 52 500 человек. Скорее всего, такой высокой цифры в реальности достигнуто не было. Используя плотность населения Таити, Метро насчитал здесь 13,7 человека на км2 . Таким образом, население могло составить 3 – 4 тысячи человек.

Большинство археологов, работавших на острове в последние годы, пришли к выводу, что доисторическое население могло достигнуть 6 – 8 тысяч человек, хотя некоторые поговаривают о 10 тысячах или даже 20 тысячах. Подобные вычисления усложнены неравномерным распределением жителей: в основном, они селились вдоль побережья и реже – во внутренних районах из‑за отсутствия орошения.

Недавние исследования около большей части Рапа Нуи показали, что на этом маленьком острове сконцентрировано более 20 000 археологических объектов, и это лишь то, что видно на поверхности. Лишь на одном юго‑восточном побережье на протяжении всего 3 км стоит 17 платформ. Такая плотность населения, возможно, отражает высокую сельскохозяйственную производительность южной и восточной частей острова, а распространение основных платформ в XV веке на южном побережье указывает на наплыв людей из других частей острова вкупе с периодом продолжительного роста населения. Исследования показывают, что уровень населения оставался достаточно низким до 1100 года, после чего удваивался каждое столетие, начав снижаться лишь после 1400 года; снижение достигло своего максимума после 1600 года.

Есть и другие археологические данные, указывающие на рост населения: например, пещеры и каменные заслоны от ветра использовались не очень часто до 1400 года, когда их интенсивное применение указывает на увеличение использования морских ресурсов, что может, в свою очередь, свидетельствовать об увеличения численности людей, которых необходимо было накормить, и об уменьшении продуктивности земельных ресурсов, вызванном активной вырубкой леса и выщелачиванием.

Похожий ответ на загадку увеличения и падения роста населения острова Пасхи лежит в исследовании обсидиана, взятом в местах проживания людей. Анализ показывает, что использование обсидиановых источников выросло в период с 1300 по 1650 год, а затем уменьшалось в следующие 50 лет, чтобы затем увеличиться вновь. Увеличение может быть связано с ростом населения, а снижение – с его падением.

<p>Оронго и ронгоронго

Наши данные о социальном и политическом развитии острова неизбежно поступают из устных легенд и отчетов, представленных первыми путешественниками. В течение, по крайней мере, последнего периода предыстории остров был разделен на территории различных кланов – с еле различимыми и перекрывающими друг друга границами, возникшими из‑за отсутствия барьеров физических. Хотя централизованный контроль над религиозной и политической деятельностью осуществлялся кланом Миру, линией правителей, произошедших от легендарного Хоту Матуа, поселившегося в свое время в Анакене, возглавлялась она последним вождем, Арики Хенуа. Будучи самой важной персоной на острове, он, однако, был не королем или политическим лидером, а скорее религиозным символом, хранителем мана (или духовной власти). Он был, если можно так сказать, мана по рождению.

На острове существовала жесткая классовая иерархия, все излишки производства направлялись к тем, кто имел высший статус: вождям, священнослужителям, носителям ритуальных знаний, а также воинам мататоа. Акцент делался на постоянном увеличении производства, кроме того, им была предоставлена власть направлять людскую силу на конкретные виды деятельности. С тех пор, как отдельные части острова стали специализироваться на различных отраслях производства (рыбная ловля, возделывание земель), эффективность обмена возросла. Доступ к полезным ресурсам, таким как туф, базальт, обсидиан, древесина, тростник, красная охра, коралл для напильников, даже мох для законопачивания судов, – все это было строго ограничено и находилось под контролем власти.

Внутри этой структуры островитяне долго и тяжело работали, очищая от многочисленных камней пригодную для сельскохозяйственных работ землю, сваливая деревья, плотничая, ловя рыбу и, конечно, делая впечатляющие платформы и статуи. По всей Восточной Полинезии общественный или специализированный труд был сосредоточен на главных, существенных проектах, однако особенности природной среды острова Пасхи, казалось, не позволяли вести такую деятельность, поэтому все усилия были направлены на эзотерические цели: возведение монументальных строений и статуй. По всему, искусные мастера и простые ремесленники должны были подвергаться резкой критике и угнетаться, но вместо этого им готовили горячую еду и они ожидали сверхъестественных наград за свои труды – как средневековые строители соборов Европы. Работа сопровождалась веселыми праздниками, а духовная власть гигантских статуй, казалось, должна была принести выгоду тем племенам, которые ею владеют.

Когда система разрушилась по причинам, о которых мы уже говорили, были отмечены и изменения не только в хозяйственной жизни и поселениях, связанные с разрушением системы обмена, но и в религии и политике: Лаперуз в 1786 году отмечал, что на острове больше нет вождя. Вероятно, военачальники поднялись, чтобы остановить вечную войну, поэтому наследственная привилегия была заменена достигнутым статусом: некоторые даже видели в этом восстание низших классов против своих правителей. Межгрупповое соперничество и соревнование всегда были присущи жителям этих мест, что видно в конструкциях самых замечательных монументов, но требовалось и сотрудничество. До катастрофы, как видно по археологическим находкам и преданиям, настоящие войны были редкостью или их не было вовсе. Хотя постоянная война (от простых набегов до больших территориальных конфликтов) являлась делом обычным и повсеместным в Полинезии, одной из наиболее отличительных черт культуры острова Пасхи было то, что до того момента, как кризис привел к жестокой схватке, мир мог длиться тысячелетиями. С тех пор как воины стали контролировать территорию, возник постоянный военный конфликт между двумя свободными союзами – западным (Туу) и восточным (Хоту Ити).

0|1|2|3|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua