Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Никита Владимирович Кривцов Николай Николаевич Непомнящий Неведомая Африка

0|1|2|3|

Этот вердикт, сделанный первым квалифицированным археологом, исследовавшим руины (более того, он был первым, кто уважительно отнесся к культурным слоям), сторонники «финикийской» гипотезы встретили с изрядной долей раздражения и неприятия. Бушевали такие споры и тщательно скрывались настолько взрывоопасные политические и расистские намеки, что четверть века спустя Британская ассоциация, пославшая в Африку Рендэлла‑Макивера, отправила туда и вторую экспедицию. Она была доверена умелым рукам доктора Гертруды Кейтон‑Томпсон, чей отчет «Культура Зимбабве» с изящностью и прозрачностью алмаза, так же как и с выдающейся археологической проницательностью, подтвердил то, что ранее сказал Макивер. Эта и поныне классическая работа английской археологической школы сегодня остается если не последней инстанцией в суждениях о Зимбабве и его башнях, то необходимым проводником для всякого, желающего понять сей предмет в деталях.

«При анализе всех существующих объектов, собранных на участках, – заключает Кейтон‑Томпсон, – все еще не было найдено ни одного предмета, не связанного по происхождению с банту и не датировавшегося бы Средними веками». А чуть дальше исследовательница добавляет: «Я определенно не могу согласиться с часто повторяемым и компромиссным предположением, что Зимбабве и сходные с ним строения были построены местными рабочими под руководством «высшей» чужой расы или же наблюдателя». Без сомнения, могло присутствовать и внешнее влияние: коническая башня может быть результатом имитации арабских минаретов, увиденных на побережье Индийского океана, тогда как лепнина вдоль окружающих стен может иметь своих мусульманских предшественников (как это имело место на руинах города десятого века Каракходжа в Китайском Туркестане). Но строители при этом были африканцами, и государство, к которому они принадлежали, было также африканским.

Эта версия происхождения Зимбабве выдержала все серьезные возражения с тех пор, как ее выдвинула Г. Кейтон‑Томпсон.

В свете последних свидетельств она, очевидно, подлежит пересмотру только по двум пунктам. Радиоуглеродный анализ показал, что самая ранняя из возможных дат начала строительства относится ко времени, предшествующему европейскому средневековому периоду, а тип людей, начавших тут свою созидательную деятельность, – согласно находкам костей в Мапунгубве, что можно использовать и для исследований в Зимбабве, – мог отличаться от говорящих на языках банту народов, построивших позднейшие здания, чьи прямые потомки так хорошо известны теперь. Если и они на самом деле отличались так же, как в Мапунгубве, то эти отличия проявлялись в более выраженной смеси готтентотов и негроидов, чем та, что наблюдается у говорящих на банту народов позднейшего времени, и от этого они были не менее родными Африке…

Обширные выводы, сделанные Кейтон‑Томпсон более полувека назад – так же как и до нее Рэндэллом‑Макивером и другими учеными, работавшими в этой области, уже после нее, к примеру, Саммерсом, – основываются на разнообразных материальных свидетельствах: на китайском фарфоре, поддающемся датировке, на бусах из Индии и Индонезии, которые тоже до некоторой степени поддаются датировке, и на прочих предметах, ввезенных из других стран. Кроме того, учитывалось возможное направление эволюции местного каменного строительства, которое медленно продвигалось от концепции хижины из глины и соломы к имитации оной в камне, а уже оттуда к высоким строениям Зимбабве. Это не противоречит тому, что известно о традициях и религии народностей банту. Вполне возможно, что они с успехом использовали то немногое, чему португальцы смогли научиться у африканских и арабских «прибрежных» путешественников.

«В центре этой страны, – написал, полагаясь на слухи, де Барруш в 1552 году, – находится квадратная крепость, каменная снаружи и изнутри, построенная из огромных глыб, и не видно, чтобы они соединялись между собой раствором. Стена имеет ширину 575 сантиметров и не очень высока по отношению к ширине. Над дверью этого здания сделана надпись, которую некоторые мавританские купцы, ученые мужи, приходившие туда, не могли ни прочесть, ни сказать, каково ее примерное содержание. Крепость почти со всех сторон окружена холмами, на каждом из которых тоже стоит по крепости, похожей на первую каменной кладкой и отсутствием строительного раствора, а одно из этих строений представляет собой башню более чем двадцати двух метров в вышину».

Возможно, причудливое описание полно ошибок, но это – строки, посвященные именно Зимбабве, сохранившемуся до сегодняшнего дня, хотя почти наверняка стены его были перестроены в позднейшее время. Квадратная форма крепости – конечно же преувеличение: не имеется свидетельств, что нечто подобное когда‑либо существовало в Родезии, в то время как упомянутая тут надпись, возможно, была не чем иным, как украшением – лепным фризом, венчавшим более новые стены…

Стоит отметить, что данное свидетельство намного серьезнее, чем какие‑либо из уже обнаруженных во внутренних районах Кении, Танзании или Уганды, и это потому, что оно включает сведения о прибрежной торговле. Данный род деятельности, в ходе которого в Южную Африку поставляли китайский фарфор и другие товары стран Индийского океана, кажется, не продвинулся дальше на север. Если же ему все‑таки удалось это сделать, следы торговли еще предстоит там обнаружить. Но тут, на юге, свидетельства более серьезны, так же как и здания этого южного железного века более впечатляющи, более развиты с технической стороны и свидетельствуют о большем социальном единстве, чем каменные руины Восточной Африки.

Между развитой торговлей и этими обширными руинами существует нечто большее, чем просто случайные связи. «Торговые отношения с Индией, – замечает Кейтон‑Томпсон, – определенно были прочными, и я полагаю, что торговля явилась одним из основных стимулов, приведших к развитию местной культуры Зимбабве». Воины и торговцы из глубинки, как называл их Барбоса, должно быть, достигли могущества в их железный век не только потому, что умели применять железо, но и потому, что имели множество торговых связей с внешним миром. Таким образом, они процветали и развивались под воздействием того же стимула, который давала побережью океанская торговля или старому Судану – торговля в Сахаре.

Можно задаться вопросом о причинах того, почему все это произошло именно здесь, в южных районах Центральной Африки, а не на севере, расположенном географически ближе к Индии и Аравийскому полуострову. Ответ будет полным, когда археологи и историки как следует изучат эту проблему. Но, скорее всего, он будет основываться на одном большом различии между двумя регионами: медь и золото имелись в изобилии на юге и почти отсутствовали на севере. А как вновь и вновь подтверждают ранние записи, эти металлы были именно тем, что по достоинству оценили первые чужеземные торговцы в Африке. В поисках их они почти всегда были вынуждены продвигаться далеко в глубь континента. Тем самым пришельцы оказывали на более южные районы влияние, стимулировавшее рост и развитие, отсутствовавшие или гораздо менее выраженные на севере. Эта цивилизация железного века Южной Африки была прежде всего горнодобывающей цивилизацией, и конечно же направление ее развития было тесно связано с судьбами прибрежной торговли.

Вопрос о том, насколько тщательно многочисленные горные рудники этой древней земли контролировались строителями и правителями крепостей, дворцов и каменных селений, остается открытым. Взаимоотношения между рудниками и зданиями являются центральной неразгаданной загадкой железного века Родезии и могут содержать в себе ключ к подробной хронологии периода с шестого по шестнадцатое столетие. Тут существует много сложностей. В 1929 году Вагнер показал, что границы древних горных разработок – по добыче золота, меди, олова или железа – гораздо более обширны, чем известные границы древних руин, и получается, что Большой Зимбабве сам по себе не был связан с горнодобывающими работами, хотя там было обнаружено много свидетельств о плавке металла.

Несмотря на все сказанное, старые шахты, тысячами тянущиеся по южному внутреннему району от границы бывшего Бельгийского Конго (современный Катангский медный пояс) к Наталю (в ЮАР) и Бечуаналенду (Ботсвана), сыграли решающее значение в развитии и процветании культуры Зимбабве. Грохот ее железных кирок и жар ее угольных печей являлись таким же важным фоном средневековой Родезии, каким были железные дороги для Европы позапрошлого столетия. К восемнадцатому веку, если ненамного раньше, медные полоски и болванки Н‑образной формы являлись признанной местной валютой, эти племена и народы вращались в границах своего времени и пространства, живя уже в эпоху металлов.

Кто они были? Точная хронология еще не дается исследователям, но между авторитетными учеными существует согласие не только относительно последовательности событий, но и по поводу того, какого типа народы в них были включены.

<p>Средневековая Родезия

По мысли Кейтон‑Томпсон, фундаменты Зимбабве «принадлежат к периоду между девятым и тринадцатым веками и, возможно, к чуть более позднему времени, когда… как показывает наличие фарфора, в этих местах буквально кишела жизнь». Но первое здание, по ее мнению, на столетие или два старше самой ранней даты. Зачатки культуры Зимбабве, таким образом, относятся к тому же времени, когда Эль‑Масуди, сообщавший о прибрежных государствах зинджей, описывал «страну Софалу, где в изобилии встречается золото и другие чудеса».

Серия радиоуглеродных тестов подтвердила истинность этого высказывания и дополнила его некоторыми новыми фактами. В контролях, проведенных в 1952 году в Чикаго и повторенных в 1954 году в Лондоне, использовались два кусочка дренажной древесины, обнаруженной в основании одной из стен «Эллиптического здания». В ходе опытов выяснилось, что эти фрагменты относятся ко времени между 591 (плюс‑минус сто двадцать лет) и 702 годом н. э. (плюс‑минус девяносто два года). Эта датировка не столь точна и надежна, как может показаться. Частично из‑за того, что временные рамки обескураживающе широки – от пятого века до конца восьмого, а отчасти и потому, что в тестах использовалась древесина африканского сандалового дерева, известного своей долговечностью. Строители могли использовать ее намного позднее срока жизни дерева или употребить при возведении каменных стен уже после того, как кто‑то другой использовал его для сооружения других, не сохранившихся построек…

Таким образом, раскопки в Зимбабве продолжились. В 1958 году Саммерс и Робинсон исследовали основания «Акрополя» и «Эллиптического здания», надеясь по возможности выяснить, относятся ли «пепельный слой» или «культурный слой», как известно, залегавшие под этими постройками, к другому поселению. Кейтон‑Томпсон оставила этот вопрос открытым, хотя и склонялась к версии, что «культурный слой» был создан самими строителями, возможно, в восьмом или в девятом веке, когда они возводили первые строения. Но работы, проведенные в 1958 году, показали, что скорее всего там существовало более раннее поселение, и позже тому было получено подтверждение.

Отсюда справедливо утверждение, что те или иные народы каменного века жили на месте Большого Зимбабве в шестом или седьмом веках, а возможно, и в более раннее время. Из работы Кларка по водопадам Каламбо нам известно, что железный век начался на этом южном плато в начале первого тысячелетия. Участок Каламбо мог быть не единственным ранним поселением железного века: хотя рядом с самим Зимбабве не обнаружено следов добычи и выплавки железа, процессы роста и миграции, начавшиеся под влиянием технологии обработки железа, практически наверняка вынудили людей осваивать все новые места.

Есть еще одно предположение, говорящее о том, что самое раннее докаменное строительство в Зимбабве осуществляли готтентоты или другой южноафриканский народ, уже умевший использовать металлы.

О перемещениях народов по южной части Центральной Африки в Средние века и более позднее время мало что известно. Как эти скудные исторические познания сочетаются с археологическими находками? Пока что не особо хорошо. Но большинство видных исследователей сейчас пытаются выделить три основных периода в истории Зимбабве: домономотапский, мономотапский (первый шона) и шангамирский (второй шона).

Первый из них подошел к концу в двенадцатом веке, но когда он начался – пока точно неизвестно. Обычно в качестве самого раннего срока указывается четырнадцатое столетие. Саммерс назвал этот период временем людей А1 родезийского железного века, которые научились использовать и обрабатывать железо, – это умение, как и они сами, скорее всего, пришло с севера. Они селились там, где позднее начали строить дома из камня.

Возможно, эти народы были первыми говорящими на языках банту жителями Родезийского плато. Современный народ сото называет своих предков батонга, и есть некоторые основания полагать, что они и были той нахлынувшей на юг ранней волной великого переселения народов, которые вместе с железом и прочими вещами дали рождение предшественникам современного местного населения большей части материковой Африки. Когда они появились, к какому именно расовому типу принадлежали, насколько напоминали поселенцев Каламбо раннего железного века, вытеснили ли они, к примеру, людей, создавших «культурный слой» в Зимбабве или образовали его сами, – все эти вопросы остаются без ответов, и найти их в принципе невозможно.

Но приток людей, в основном с севера или северо‑запада, продолжался столетиями. Примерно в двенадцатом веке люди племени шона, великие первопроходцы большей части Африки южнее Сахары, отправились из Замбези на юг и заняли Зимбабве. Археологам они известны под названием людей B1 родезийского железного века, и их владычество над Зимбабве, очевидно, продлилось до 1450 года. Затем они во главе с вождем титула Мванамутапа (Мономотапа) объединили большую часть Южной Родезии и значительную территорию Мозамбика. За этим последовали феодальные войны. Южные правители отправились прочь, основав свою собственную империю, возглавляемую человеком, титулованным Шангамире или Мамбо. Эти правители строили впечатляющие крепости и каменные поселения в Налетали, Дхло‑Дхло, Регине, Кхами и других местах. Еще южнее, за Лимпопо, другие ветви того же народа – розви и венда – заняли Мапунгубве и соседнюю местность.

Вскоре после 1500 года эти южные вожди перестроили сооружения в Большом Зимбабве, предположительно, увеличив их, и этот облик в основном сохранился до наших дней. В 1834 году завоеватели нгуни пришли с юга на север и разрушили это государство, потревожив спокойствие южной цивилизации почти так же, как северные кочевники, разрушившие когда‑то более древнюю и не столь развитую технически культуру «азанийцев» в Восточной Африке.

Краткая история завоеваний может ввести в заблуждение кого угодно, если понимать ее слишком буквально. То, что известно о прошлых сообществах – а Мапунгубве пролил на это достаточно света, – показывает, что не существовало этакой механической последовательности народов, полностью сменявших друг друга. Было нечто большее, чем смена одной мощной правящей группировки другой. Каждый вождь и его воины завоевывали, побеждали, оставались жить на захваченных землях и, без сомнения, беря в жены женщин из местного населения, быстро сливались с побежденным народом.

Несмотря на то что правление осуществлялось различными чужаками, в поселениях на южном плато Родезии и соседних с ней стран, вероятно, непрерывно шли социальные процессы. Возможно, если употреблять археологические термины, племена ярко выраженного ненегроидного типа постепенно сменились людьми‑негроидами. С точки зрения социологии эти медленно развивавшиеся народы родезийского железного века прошли через устойчивый процесс роста, физическое воплощение которого выражалось, по нашей оценке, в развитии архитектуры. Если взглянуть с экономической точки зрения, их прогресс был связан с устойчивым развитием торговых связей с побережьем в основном через торговлю металлами и слоновой костью, а также закупками изделий из хлопка и предметов роскоши. Эти народы не только не оставались, по выражению некоторых ученых, «неразвитыми и не пребывали в первобытной дикости», покуда «пышные исторические картины проносились мимо», напротив, они активно и успешно прогрессировали.

В таком состоянии находилось изучение данной проблемы, когда люди наконец забрались на холм Мапунгубве.

<p>Золотые погребения Мапунгубве

Находки, сделанные в Мапунгубве, имеют важное значение по двум причинам. Во первых, они богаты скелетным материалом, золотыми и прочими предметами, а во‑вторых, поскольку компания «Древние руины лимитед» не разграбила этот участок, почти ничего не было тронуто, и появилась возможность определить, где что находится.

Мапунгубве – небольшое отвесное со всех сторон плато из песчаника – всего лишь один из многих подобных холмов, возвышающихся в охристо‑голубом уединении трансваальских пустошей. Он расположен чуть южнее Лимпопо, разделяющей современные Южную Африку и Зимбабве, рядом с бродом через эту неторопливую реку, которым можно пользоваться десять месяцев в году. Севернее, менее чем в трехстах километрах к северо‑востоку, над широким горизонтом вельда высятся руины Большого Зимбабве.

Даже сейчас эта страна остается дикой и редконаселенной. Когда около полувека тому назад были извлечены на свет потрясающие находки, большая часть ее территории была едва изучена. Там расхаживали слоны и львы, и многие фермерские хозяйства использовались лишь несколько недель в году для охоты. У белого населения не отмеченной на карте страны, состоящего, по преимуществу, из буров, издавна ходили предания о «священном холме», где, по слухам, неизвестные предшественники народа венда зарыли свои сокровища. Говорили даже, что один из белых людей, более семидесяти лет назад перенявший обычаи и привычки местных жителей, нашел священный холм и забрался на него.

В 1932 году фермер‑исследователь по имени ван Граан тоже решил найти его и подняться, если получится. Он знал, что сделать это будет непросто, так как местные жители всегда считали Мапунгубве запретным местом. «Для них он был «местом страха», даже после того как белые открыли его, – писал Фуше, – африканцы старались не указывать на него, и даже когда с ними говорили о холме, они старались стоять к нему спиной. Взойти на него означало верную смерть. Он был посвящен их великим предкам, зарывшим там сокровища».

Ван Граан вместе с сыном и еще тремя людьми в конце концов нашли африканца, выдавшего им столь долго хранимый секрет. Он указал холм – около тридцати метров в высоту и трехсот метров в длину – и тайную тропу наверх в узкой расщелине в скале, скрытой за деревьями. Открыватели прорубили в колючем кустарнике дорогу, и, добравшись до тропы, увидели, что исчезнувшие жители Мапунгубве проделали в расщелине небольшие дыры одну напротив другой, словно созданные для перекладин лестницы. Карабкаясь изо всех сил, они взобрались по ним на вершину холма, и обнаружили там невысокую груду камней, где большие глыбы покоились на маленьких, словно ожидая, что их обрушат на незваных гостей, явившихся этим путем.

На плоской и довольно небольшой вершине холма были разбросаны глиняные черепки. Копнув рыхлую песчаную почву, исследователи обнаружили бусы и кусочки железа и меди. Но им, как и всей исторической науке, повезло. Лишь несколькими неделями раньше ливень местами смыл верхний слой почвы. В одном из обнажившихся мест старший ван Граан увидел нечто желтое и блестящее. Он поднял это и понял, что держит в руках золото.

Фуше рассказал о том, что случилось дальше. «Начался волнующий поиск. Вскоре члены экспедиции стали находить золотые бусины, браслеты и тонкие пластинки. На следующий день – первый день 1933 года – команда продолжила изыскания, раскапывая рыхлую почву ножами. Находили большие куски листового золота, некоторым из которых была придана определенная форма. Среди них были остатки небольших носорогов из тонкого листового золота, прикрепленного золотыми гвоздиками к деревянной или другой основе, уже исчезнувшей. К фигуркам были таким же образом приделаны уши и хвосты из цельного золота, сделанные с большим изяществом. Вскоре члены экспедиции наткнулись на тщательно закопанный скелет, но при соприкосновении с воздухом череп и большинство костей обратились в пыль».

Соблазненные всем этим – а также двумя с лишним килограммами золота, найденного в захоронении в виде утвари, бусин и украшений, – открыватели сперва решили сохранить его и никому ничего не говорить. «Это, – по словам Фуше, – был самый драматический миг в истории Мапунгубве». К счастью, у ван Граанов возникли затруднения, и юный ван Граан, учившийся в Претории у Фуше, вскоре решил рассказать о находках своему старому наставнику и послал ему некоторые из них.

В свою очередь, Фуше отослал образцы Пирсону, заместителю директора Королевского монетного двора в Претории. Тот определил, что они сделаны из золота высокой пробы. Более того, они оказались первыми коваными золотыми предметами, когда‑либо найденными в Южной Африке, и их археологическое значение и для самой Южной Африки, и для проблемы исследований в Зимбабве в целом было очень велико. На место сразу же прибыл профессор ван Рит Лове, произведший предварительный осмотр участка. Также был объявлен розыск трех спутников ван Гранов. Он оказался успешным: все золотые и прочие предметы, унесенные ими, удалось вернуть.

Тем временем ван Рит Лове заявил, что на вершине холма может быть не менее нескольких десятков тонн грунта, «большая часть которого имела вид специально принесенной наверх из окрестных районов земли». Это явно был участок чрезвычайной важности, причем практически нетронутый. Правительство страны действовало с похвальной быстротой и вскоре приобрело у отсутствовавшего владельца «ферму» Грифсвальд, на территории которой и находился Мапунгубве. Ответственность за проведение исследований в Мапунгубве была возложена на университет Претории, и раскопки были объявлены делом национального значения.

Археологам сопутствовала та редкая и удивительная удача, которая порой бывает столь необходимой. Находка скелета стала лишь началом целой серии открытий. Работая в одиночку в 1934 году, один из исследователей, ван Тондер, открыл обширный участок захоронений. Он смог дать научную оценку золотым и другим металлическим предметам, так же как и фрагментам двадцати трех скелетов. Это было первое более‑менее сохранившееся аутентичное «царское захоронение», относящееся ко времени, предшествующему появлению в Африке европейцев. Рядом с одним из скелетов было найдено еще два килограмма золота в различных формах, а ноги третьего скелета оказались «покрыты сотней браслетов из закрученной в спираль проволоки». Так же было обнаружено несколько предметов искусно сделанной золотой утвари и около двенадцати тысяч золотых бусин».

Результаты работ на этом участке – и еще в двадцати местах поселений на южном берегу Лимпопо западнее и восточнее Мапунгубе – составили внушительный том, изданный в 1937 году. После этого вплоть до 1955 года проблема Мапунгубве – области невиданного прогресса чернокожих людей в стране, которой правили белые, была окутана странной тишиной. А сделать оставалось довольно много. Подводя итог собственным изысканиям и трудам коллег, Фуше сказал, что «к июню 1935 года было исследовано около двух тысяч тонн культурных отходов, но на вершине и вокруг холма, вероятно, оставалось сто тысяч тонн «мусора», к которым даже не при трагивались». Далее он пишет: «Можно сделать, по край ней мере, одно заключение; исследования в Мапунгубве должны продолжаться! Изучением этой проблемы должны заняться с десяток экспертов, каждый со своей стороны, чтобы избавиться от неточностей и установить подлинную историю расцвета и упадка империи Мономотапы».

На самом деле за изучение проблемы взялся один эксперт, а не десяток, но этот исследователь, Г.А. Гарднер, продолжал упорно работать в Мапунгубве практически до 1941 года, добившись интересных результатов. Последние ждали своей публикации еще пятнадцать лет, пока не стали широко известны. В 1955 году в «Южноафриканском археологическом бюллетене» была выпущена краткая статья Гарднера. В комментариях к ней он писал: «Почти невозможно дать тут больше, чем краткий обзор наших находок и сделанных на их основе выводов, хотя подробности должны последовать во втором томе «Мапунгубве» – если он когда‑нибудь будет напечатан». Это, в конце концов, станет возможным в ближайшем будущем, когда выяснится, что Мапунгубве – незаменимая составляющая в процессе понимания всех превратностей цивилизации железного века. Здесь, на отдаленной вершине холма, уединившись или же отступив под натиском врага, будучи победителями или побежденными, властителями южной границы древней государственной системы Мономотапы или же вождями‑первопроходцами из другой страны со своей собственной историей, средневековые правители жили и были погребены с благоговением и пышностью…

Их точные связи с культурой Зимбабве еще предстоит выявить. Но они, несомненно, существовали. Керамика того типа, который находили в Мапунгубве, встречается во многих местах к северу за долинами, и некоторые изделия напоминают те, что существовали в древнем Зимбабве. Количество золота, погребенного с царскими останками в Мапунгубве, совпадает с тем, что было найдено в «золотых захоронениях», которые археологи и иже с ними разграбили для компании «Древние руины лимитед» в Дхло‑Дхло на северо‑западе.

Единственное, что можно сказать наверняка: жители Мапунгубве создали сложную культуру железного века, которая, по сути, не отличалась от сходных этапов в развитии цивилизаций в других местах земного шара. Защищенные сильной системой укрепленных копей с востока и запада, рекой с одной стороны и хребтами Зоутпансберга с другой, эти властители Мапунгубве в своем уединенном величии бросили смелый вызов потомкам.

<p>В древнем Трансваале

Кем именно были люди, жившие в Мапунгубве и в соседних с ним местах? Пытаясь ответить на этот вопрос, Фуше и его коллеги столкнулись со многими проблемами. Прежде считалось, что все народы южного плато, занимавшиеся горными работами и каменным строительством, говорили на языках банту и по происхождению и внешности напоминали своих современных потомков – шона и сото. Материальные свидетельства в виде керамики и металлических предметов, найденные в Мапунгубве, казалось бы, подтверждали это.

Но вот в Мапунгубве стали учащаться находки скелетного материала, и антропологи с удивлением отметили, что, согласно данным исследований, возникло противоречие между особенностями скелетов и подобным упрощенным взглядом на проблему. Появилась возможность исследовать одиннадцать из двадцати четырех скелетов, найденных на вершине Мапунгубве. Они принадлежали людям, которым «крайне недоставало негроидных черт» и которые относились, по словам Галловея, «к однородному населению Боскоп‑Буша (т. е. готтентотскому или почти готтентотскому), родственному физически постбоскопским жителям прибрежных пещер» Южной Африки. Они обладали некоторыми негроидными чертами, но в намного меньшей степени, чем скелеты говорящих на банту жителей современных Республики Зимбабве и ЮАР.

Как согласовать эти противоречащие друг другу суждения? Все выглядит так, будто из могил вытащили скелеты Вильгельма Завоевателя и его норманнов и обнаружили, что найденные кости принадлежат людям саксонского типа.

Противоречие это еще не разрешили. Все версии выглядят просто невероятными. Предположить, что «царские захоронения» Мапунгубве относились к типу банту, значило бы признать, что за несколько сотен лет физический тип изменился почти до неузнаваемости, чего произойти не могло. Более того, скелеты в «царских захоронениях» лежали в согнутом положении, чего, как известно, никогда не было в традициях людей, говорящих на языках банту. Но принять другую точку зрения и предположить, что эти захоронения содержали останки людей готтентотского типа, было бы ничуть не лучше. Это означало бы, что готтентоты пользовались благами обработки металлов намного раньше (и на гораздо более высоком уровне), чем было на самом деле.

В дальнейшем точность результатов исследований скелетного материала была поставлена под сомнение. С определенностью можно заявить лишь то, что установлено абсолютное африканское происхождение всех находок, сделанных в Мапунгубве, хотя многие прямые связи с культурой Зимбабве можно считать лишь возможными, если не совсем маловероятными. Говоря кратко, картина такова: люди каменного века жили на холме Мапунгубве в период «незадолго» до изобретения земеледелия, но, конечно, намного раньше общего временного отрезка, обсуждаемого здесь. За ними последовали другие. На соседнем участке, названном К2, Гарднер обнаружил селение скотоводов каменного века, бывших готтентотами или кем‑то похожим, которые, возможно, начинали использовать медь, но не железо (этот пункт не совсем ясен: готтентоты плавили медь, используя технологию выплавки железа, которой они, наряду с народом К2, предположительно, научились у своих северных соседей). Множество скелетного материала, обнаруженного там, позволило Галловею установить, что люди К2 относились к «донегроидному» типу. Они хоронили скот, используя те же обряды, что и при погребении человеческих тел. В ходе недавнего радиоуглеродного анализа был определен возраст древесного угля шестого по счету «животного захоронения». Гарднер считал их следами древнего хамитского культа и напоминающих животные захоронения неолитической культуры Древнего Египта. Этот возраст равен примерно тысяче лет. Таким образом, поселение в К2 должно датироваться примерно 900 годом н. э. или, возможно, более ранним временем.

Готтентотов каменного века, которые вели пастушескую жизнь, завоевали народы севера, знакомые как с земледелием, так и с железом. Эти новые люди, смешавшись посредством перекрестных браков с народом К2, для большей безопасности переместили свое поселение на вершину Мапунгубве. Там впервые были сделаны находки, свидетельствующие о народе, выращивавшем растительную пищу. В скале были проделаны отверстия для измельчения мяса и зерна, построены площадки, на которых стояли хижины, в некоторых местах они были укреплены каменной насыпью. Люди приносили с соседних земель почву.

Кто были эти пришельцы и когда они пришли? Существует общее мнение, что они были мигрировавшими остатками народа, построившего и населявшего Зимбабве и подобные ему места, – сото, шона, венда, то есть всеми этими говорящими на банту народами, чьи потомки так многочисленны сегодня (включая, конечно, басуто в Басутоленде, машона в Зимбабве и бавенда в Трансваале. (Приставка «ба» имеет значение множественного числа: мунту – человек, банту – люди; мувенда – один венда, бавенда – много венда.) Последними из них были бавенда, которых в восемнадцатом веке сменило другое, готтентотское население, а оно в конце концов рассеялось под натиском матабеле, двигавшихся на север в 1825 году.

По мнению Гарднера, последние завоеватели‑готтентоты овладели определенной частью культурного наследия венда. Они отняли у них превосходные золотые украшения, позднее найденные Фуше и его коллегами, и по‑своему использовали их в погребальных обрядах. Таким образом, получилось, что скелеты относятся к готтентотскому типу, как и сам порядок захоронения, а вот золото принадлежит… банту.

Несмотря на множество усилий, вложенных в разработку этой версии, она не получила широкой поддержки. Эту загадку стоит оставить неразгаданной до более полноценного изучения этого участка или до будущих открытий на берегах Лимпопо между Мапунгубве и побережьем океана.

Некоторые ученые утверждают, основываясь на местных преданиях, что первые народы, говорящие на языках банту и переселявшиеся на юг, не пересекали Лимпопо до позднего Средневековья и сделали это не раньше двенадцатого века. Они положили здесь начало железному веку. Затем на юг пришли сото, пересекая реку в тех местах, где сейчас находится Трансвааль в середине пятнадцатого столетия или около того, и чуть позже там появились шона. Потом началось господство розви и венда над культурой Зимбабве, и эти народы, в свою очередь, отправили своих посланцев на юг.

Подобным образом могли происходить и позднейшие переселения. Есть какие‑то неувязки в версии, согласно которой культура железного века не достигала Лимпопо до двенадцатого столетия, тогда как известно, что в нескольких сотнях километров к северу, за равниной, не представлявшей никаких сложностей для путешественников, она была хорошо развита, по крайней мере, шестью или семью веками раньше. Более того, существуют свидетельства и о береговых поселениях. Всего лишь шестьсот километров речного пути отделяли Мапунгубве от устья Лимпопо, впадающей в море, и благодаря Идриси, который делал свои записи в 1154 году, мы знаем, что в его время недалеко от устья Лимпопо существовали береговые поселения и там не только обрабатывали железо, но и поставляли его оттуда в больших количествах. Эти береговые поселения, несомненно, имели связи с землями в центре материка.

Племена Южной Африки, описываемые европейцами девятнадцатого века, начали появляться там, судя по существующим фактам, тремя или четырьмя веками раньше. Но другие африканские народы, негроидные и не негроидные, предшествовавшие им, сыграли важную роль в росте и развитии ранней культуры. Решающие технологические открытия – изобретение земледелия и начало обработки железа – в первом тысячелетии медленно двигались к югу. Те, кто принес их, возможно, были прямыми предками современного населения банту или принадлежали к смешанной группе, но с годами банту стали преобладать. Это они женились на женщинах из встречавшихся им народов, смешивались с ними, оставались там жить и изменялись. Это они породили людей, создавших Зимбабве с его башнями. И это они хоронили своих вождей и героев на холме Мапунгубве.

<p>Ниеркерк и Иньянга: крепости и террасы

Нельзя не обратить внимания еще на одну обширную область древних развалин. Она включает окаменевшие остатки укреплений и селений на холмах, возвышающихся в прибрежной долине, постепенно переходящей в большое центральное плато. Эти руины по‑своему не менее интересны, чем Зимбабве или Мапунгубве.

Несмотря на то что португальцы никогда не достигали последних, они явно поддерживали связи с государствами, находившимися в районе сегодняшней юго‑восточной границы между Мозамбиком и Зимбабве. Возможно, именно оттуда удачливые португальские капитаны Софалы получали большую часть своего дохода. О том, какую роль играли эти земли в качестве производителей или посредников в торговле с центром материка, можно отчасти судить по количеству сокровищ, полученных в порту Софалы, хотя это накопление богатства продолжалось недолго.

В 1607 году, спустя век с начала регулярной торговли с Софалой, секретарь Филиппа II Луиш де Фигейредо Фалькон в своем отчете о богатстве португальской империи заявлял, что звание капитана Софалы было самым престижным из всех местных должностей на побережье. Оно давало благ больше, чем само руководство Ормузом в Персидском заливе. Трехлетнее правление в Софале приносило двести тысяч крузадуш, тогда как Ормуз оценивался лишь в сто восемьдесят тысяч, и даже наместничество в Малакке, через которую осуществлялись торговля и грабеж Юго‑Восточной Азии, давало не больше ста тридцати тысяч. В 1920 году Деймс писал, что крузадо «весил не больше 60 граммов, то есть 9 шиллингов 9 пенсов в английских единицах». Таким образом, звание капитана Софалы давало в год двести восемьдесят долларов по курсу 1918 года – сегодня это составило бы около восьмисот сорока тысяч долларов или даже больше – освобожденный от налогов доход за три года. Но капитан Софалы мог урвать лишь кусок (хотя и довольно жирный) от прибылей торговли, общий же доход был просто невообразимым. Это новое доказательство правдивости ранних арабских рассказов о богатствах, существовавших в Юго‑Восточной Африке в Средние века…

Земли, через которые просачивались богатство и которые отчасти его порождали, лежали в широкой полосе, протянувшейся с севера на юг – от области Сены в нижнем Замбези на юг к современным Свазиленду и Наталю. Было бы логично ожидать, что они все же что‑то после себя оставили, и эти надежды вполне оправданы.

Слухи о руинах на этих холмах, расположенных на западной границе Мозамбика, начали просачиваться обратно в Южную Африку вскоре после британской оккупации Машоналенда в 1891 году, но только в 1905 году Рэндэлл‑Макивер создал первое подробное описание. Севернее Пеньялонги, где люди племени маньика до сих пор добывают аллювиальное (наносное) золото, Макивер обнаружил руины, отличавшиеся по стилю от Зимбабве и других восточных поселений, но не менее впечатляющие. Теперь мы знаем, что крепости и жилища, кладовые и террасные склоны холмов бывшей Восточной Родезии и Западного Мозамбика рассредоточены на территории в пять‑восемь тысяч квадратных километров, а дополнительные тщательные исследования в Мозамбике могут ее значительно расширить. Когда чуть больше восьмидесяти лет назад их увидел Макивер, «о них еще не поступало сведений, и лишь случайные охотники порой забредали туда».

На холмах Ниекерк и Иньянги, простирающихся на многие километры к северу и югу вдоль этого крутого склона, он нашел то, что так и тянет назвать «южной азанийской» культурой. Тут тоже были обнаружены следы народа, умевшего использовать камни и воду для сохранения и орошения почвы на крутых склонах, пасшего скот и выращивавшего зерно, знакомого с плавкой и добычей нескольких видов металлов и много торговавшего с восточными странами Индийского океана.

Например, в Ниекерке Макивер обнаружил около семидесяти пяти квадратных километров интенсивного террасирования. Он принял стены уступов за оборонительные сооружения, но в дальнейшем согласился с теми, кто считал, что они созданы для возделывания земли и весьма напоминают о террасном земледелии Эфиопии и Судана. Тут также с потрясающей заботой террасы создавали на холмах – вплоть до самых вершин. Тут также «существует мало мест, где можно пройти 10 метров, не наткнувшись на стену, строение или искусственную груду камней». И тут также было развито мастерство постройки каменных зданий методом сухой кладки.

В Иньянге, немного южнее Ниеркерка, в стране, сохранившей первобытную дикость, где встречаются похожие террасы и сооружения, Макивер обнаружил ручей, запруженный у самого истока, причем «часть воды была отведена в сторону сооруженной дамбой». Исследователь говорит, что это обеспечивало жителей «высококлассным водопроводом, по которому вода могла передаваться вдоль склона и стекать вниз медленнее основного потока. Близ Иньянги много подобных конструкций, причем они тянутся на несколько километров, а угол склонения высчитан с изумительной точностью и сноровкой, которой иногда не хватает современным инженерам с их сложными инструментами. Плотины умело сложены из необработанных камней без использования раствора, а сами водопроводы представляют собой простые канавы около метра глубиной».

Здесь отчетливо заметно влияние Восточной Африки. У народа иньянга, как и у жителей Энгаруки на современной границе между Танзанией и Кенией, существовал обычай строить свои хижины и дома на каменных насыпях на склонах холмов, хотя тут имелись свои особенности. Они делали углубления типа шурфов в каменных насыпях, связывая их с поверхностью при помощи низких тоннелей, около метра тридцати сантиметров в высоту, и строили свои дома на вершинах насыпей, вокруг ям. Сначала европейцы считали их ямами для рабов, но сейчас все сходятся во мнении, что они использовались либо для хранения зерна, либо для содержания мелкого домашнего скота.

Частичные раскопки, предпринятые в 1951 году, предложили не – сколько ключей к датировке огромной сети террасного земледелия и крепостей и домов, построенных по методу безрастворной кладки. Саммерс предполагает, что эти участки являются следами двух культур раннего родезийского железного века – того самого периода А1, который был свидетелем начального заселения Зимбабве людьми, использовавшими железо вскоре после или немного ранее 500 года. Он называет их Зива 1 и Зива 2, по имени одного из участков. Они внесли свой вклад в формировавшуюся картину, начало которой лучше всего видно у водопада Каламбо.

Большинство руин относятся к гораздо более позднему времени. В Ниекерке «можно обнаружить совсем немного предметов, способствующих датировке, но, судя по нескольким бусинам из четырех разных мест, подходящим периодом представляется восемнадцатый век». Украшения, найденные в развалинах поблизости Иньянги, предполагали несколько более раннюю дату. Возможно, правильнее будет сказать, что большая часть сохранившихся зданий была построена и использовалась в течение двух‑трех веков до 1750 года или около того. Как и следовало ожидать, существует свидетельство, по меньшей мере, торговых связей между руинами в Ниекерке, Иньянге, Зимбабве с западными культурами. Также подтверждены торговые сношения с берегом Индийского океана ранними португальскими документами и предметами, найденными в развалинах.

На вопрос о том, насколько прочно различные племена Восточной и Южной Африки, строившие из камня, были связаны между собой, так же как и о том, интенсивна ли была их торговля с побережьем Индийского океана, ответить весьма сложно. Стоит лишь подчеркнуть, что эти юго‑восточные культуры явились плодом деятельности высокоорганизованных народов, обладавших навыками обработки камня и металла, бывших скотоводами и земледельцами, чье развитие измерялось веками стабильного роста.

Многие вопросы остаются без ответов. Что угрожало их безопасности? Они строили много крепостей, а у их складов зерна, вероятно, была вооруженная охрана. В любом случае, они были расположены так, чтобы их легко было защитить. Сколько их было? На первый взгляд может показаться, что только многочисленное население могло поднимать и складывать мириады камней, но Саммерс в 1951 году пришел к выводу, что на самом деле склоны холмов жители террасировали постепенно, следуя нуждам изменчивого земледелия, причем это делало относительно немногочисленное население.

Превратившиеся в уголь зерна свидетельствуют, что выращивались просо, сорго и бобовые, для которых кристаллизованный базальт (долерит) предоставлял как плодородную почву, так и хороший дренаж. Но узкие поля на склонах холмов невозможно было интенсивно возделывать каждый год. «То, что можно увидеть сегодня, – всего лишь сохранившиеся остатки после столетий непрерывной работы, и при этом лишь малая часть всей земли возделывалась единовременно. Рассеянность культурных отложений сама по себе является свидетельством постоянных перемещений на новые поля, а повсеместность террасирования в этом регионе показывает, как тщательно прежние жители использовали каждый доступный клочок земли». Этот вывод подтверждается тем, что известно о более ранних поселенцах: несмотря на то что их было ненамного больше, чем современных жителей, они оказались намного лучше организованы и обладали наряду с политической независимостью еще и экономической самостоятельностью, которая впоследствии была утрачена.

Подобно Зимбабве и Мапунгубве, Дхло‑Дхло, Кхами и многим другим центрам, развалины на границе Республики Зимбабве и Мозамбика не являются загадкой, которую можно решить, привлекая более или менее мифический народ «извне». Они возникли не по мановению волшебной палочки. Но их реальность впечатляет еще больше, чем загадочность. Это материальные свидетельства, оставленные народами, первыми создававшими цивилизацию – без сомнений, грубую и простую, но явно заслуживающую этого названия, – на земле, где прежде не существовало ни одной культуры. Создававшими с трудом, проявляя упорство и изобретательность, вытесняя дикость без какой‑либо помощи извне.

Сохранились их памятники. «Сюда было вложено столько же труда, – сказал кто‑то о Ниеркерке Макиверу, одобрительно цитирующему это замечание, – сколько в строительство пирамид, если не больше». Может быть, так оно и было.

Будучи разнообразными и противоречивыми, истоки Зимбабве берут свое начало практически в то же время, что и начала древней Ганы. Первичное возведение стен «Акрополя» и «Эллиптического здания» было осуществлено ненамного позднее роста влияния Мали и превращения Тимбукту и Дженне в центры науки и образования. Километры террас, крепостей, насыпей и каменных жилищ Ниекерка и Иньянги были созданы, когда Мохаммед Аския и его потомки правили Западным Суданом.

На этих равнинах и холмах творилась сама история. Народы – первопроходцы, пробивая собственный путь, привносил и новые идеи и изобретал и новые средства существования и пропитания – то продвигаясь вперед, то отступая, но все же постоянно продвигаясь по направлению к тем же целям и преодолевая те же препятствия и разочарования, которые встретила бы любая зарождающаяся цивилизация в любом другом месте Земли. Пути решений здесь, в Зимбабве, были типично африканскими, но движущие мотивы, а особенно движущие силы были общими со всем человечеством.

<p>Зимбабве

Республика Зимбабве относится к числу «туристических» стран Африки и располагает как обилием качественных гостиниц, так неплохой дорожной сетью и прочей инфраструктурой. Однако участившиеся в последние годы нападения на белых фермеров и вообще рост преступности делают Зимбабве не совсем привлекательной для посещения европейцами. В районах, где расположены главные туристические достопримечательности, в том числе и комплекс Большого Зимбабве, пребывание достаточно безопасно. Перелет до Хараре через Лондон или через Йоханнесбург. Руины Зимбабве располагаются сравнительно недалеко от Хараре, и туда из столицы республики отправляются многочисленные экскурсии. Посещение Большого Зимбабве стоит совместить с поездкой в многочисленные национальные парки и заповедники страны, чтобы познакомиться с богатой африканской фауной, а также с визитом на знаменитый водопад Виктория на Замбези (перелет до городка Виктория‑Фолс рейсом местной авиакомпании из Хараре).

<p>КОРРИДА НА ПЕМБЕ
<p>Пемба

Остров Пемба, расположенный в Индийском океане неподалеку от побережья Танзании, лежит рядом с другим и более известным островом – Занзибаром. Занзибар в последние годы все активнее развивается как центр туризма, и на нем уже действует неплохая инфраструктура по приему гостей, включая и вполне комфортабельные отели. На Пембе также стали появляться туристические гостиницы.

Перелет через Европу (Франкфурт‑на‑Майне, Лондон, Париж или Цюрих) до Найроби (Кения) или до Дар‑эс‑Салама (Танзания). Оттуда – до Занзибара местным рейсом. С Занзибара устраиваются экскурсии на Пембу – на катере или на маленьком самолете.

Поездку на Пембу стоит совместить с посещением знаменитых кенийских и танзанийских национальных парков, а также Килиманджаро, самой высокой вершины Африканского континента.

В этот послеобеденный час в поселке царит необычное оживление. Среди кокосовых пальм мелькают белые «манзу» – парадные длинные одеяния мужчин и цветные «канга», яркие женские платья. Оживленными стайками проносятся ребятишки. Все направляются в сторону большой открытой песчаной площади, окруженной пальмами и манговыми деревьями.

На площади уже довольно много народа, и пестрая праздничная толпа, освещенная ярким солнцем, проникающим через зелень листвы, представляет собой очень живописную картину. Особый колорит вносят продавцы бетеля, апельсинов, манго, кокосов и кофе с имбирем.

Продавцы этого напитка ходят по площади из конца в конец, неся в одной руке полированный конусообразный латунный кувшинчик на маленькой печке с древесным углем, а в другой – три‑четыре пиалы, которые, благодаря жонглерскому мастерству продавца, постоянно звенят друг о друга, привлекая внимание окружающих.

Постепенно люди расступаются по краям площади. Они занимают места под навесами и на скамейках, расположенных вокруг нее и напоминающих трибуны. Почти все население поселка собралось здесь, чтобы присутствовать на корриде, одном из самых любимых здешних праздников.

Но не подумайте, что вы находитесь где‑нибудь на Пиренейском полуострове или в Латинской Америке. Нет, мы в Африке, на небольшом острове Пемба, что лежит у побережья Танзании.

В центр площади, на арену, которая здесь называется «убунгу ван гомбе», выбегают маленькие дети, издавая особый клич – серию коротких, резких громких звуков, напоминающих лай. Начинают петь женщины, стоящие за специальной оградой, расположенной у края арены. Вместе с ними вступает музыкант, играя на рожке «зомари». Звуки инструмента, напоминающие волынку, сливаются с пением и хлопками женщин – вместе это составляет своеобразный оркестр, под аккомпанемент которого и начинается представление.

На арену выходит процессия матадоров, которых здесь именуют «мчезаджи». Они выстраиваются в цепочку, чтобы поприветствовать присутствующих – нечто вроде «morituri te salutamus» («идущие на смерть приветствуют тебя…»). Затем проходят через всю арену к месту, где сидит «шеха», глава специального клуба, который организует корриду. Он подает знак, и представление можно начинать.

Коррида на Пембе – наследие португальского владычества в XVI–XVII веках. Это было одно из многих мест на восточноафриканском побережье, которые удерживали в то время португальцы, однако сохранилась коррида по наше время только здесь, и ее не увидишь даже на соседнем Занзибаре.

Коррида на Пембе базируется в общем‑то на иберийской модели, но она мало похожа на классическую «коррида де торос» и в большей степени напоминает «капеа» – деревенский бой быков в Испании и португальскую бескровную корриду, в которой быка не убивают. В нашем случае бык не получает ран, и, хотя не исключен и фатальный для матадора исход, он бывает ранен крайне редко. Поэтому здешняя коррида называется «мчезо ва нгомбе» – «игра с быком».

Представление обычно устраивается в наиболее жаркое время года, в три‑четыре часа после полудня. По старым поверьям, бычьи бои могут помочь вызвать дождь, и поэтому в наиболее засушливые годы их иногда устраивают подряд несколько раз в неделю, до тех пор, пока не начнется ливень.

Для проведения зрелища жители деревни создают специальный клуб, из членов которого выбирается «шеха», заведующий всеми необходимыми приготовлениями. Клуб обсуждает вопросы сооружения скамеек на «пласа де торос», стоимости мест на «трибунах», платы музыканту и владельцам быков. Деньги, взятые за место – обычно очень небольшие, идут лишь на то, чтобы окупить расходы, а те, кто хочет смотреть представление, но не имеет средств, могут наблюдать его стоя. Есть отдельные скамейки для женщин, для мужчин и для детей, но очень многие просто стоят вокруг площадки, где разворачивается действо.

Быки, участвующие в представлении, – горбатые зебу с короткими рогами. Может, поэтому опасные раны, нанесенные ими, на Пембе большая редкость. Коррида очень популярна у жителей острова, и дети часто угоняют самых норовистых по их мнению телят и учат их бодаться. Однако особо злых и бодливых быков на Пембе нет, хотя у некоторых «знаменитостей» есть красноречиво характеризующие их клички – например, Бритва или Пулемет. Если в представлении должен участвовать один из них, то по поселку накануне ходят мужчины с барабанами и выкрикивают его кличку. Владельцы такого быка очень гордятся своим питомцем, и вполне понятно желание мальчишек взрастить подобную «знаменитость».

В одном представлении обычно участвуют пять‑шесть быков. Они отобраны таким образом, что только два‑три из них – «звезды», а остальным отводится второстепенная роль. Чтобы быки на арене вели себя энергичнее, за день до представления их отделяют от стада и не кормят. А женщины, чтобы оградить матадора от рогов особо опасного быка, в том месте, где он будет привязан, втыкают в землю специальные корешки или амулеты с написанными заклинаниями. Иногда и матадоры надевают амулет себе на шею или ночью, накануне представления, жители деревни устраивают специальные пляски – «умунде» – для защиты от бычьих рогов.

Представление начинается с того, что несколько человек, взяв длинную веревку, направляются к загону для быков, расположенному неподалеку от арены. Они возвращаются с животным: длинная веревка обвязана вокруг его шеи, а другая, короткая, держит одну из его задних ног. Зверь имеет самый смирный вид, и, чтобы в него вселился бес, с ним проделывают унизительную шутку: шейную веревку пропускают вокруг столба в изгороди, за которой стоят хлопающие в ладоши женщины и музыкант с «зомари», натягивают ее на коротко и таким образом опрокидывают быка на землю. При этом все присутствующие начинают кричать и улюлюкать.

После этого быка словно подменяют. Привязи отпускаются, и бык оказывается на свободе. Он вскакивает и яростно бросается во все стороны. Веревка волочится за ним по арене, и специальный человек постоянно следит за ней, чтобы в случае, если кто‑нибудь из матадоров или зрителей будет загнан в угол или прижат к стене, быка можно было оттащить от его жертвы.

С этого момента и начинается основная часть представления. Женщины снова затягивают песню, а на арене появляется «мчезаджи», матадор. В качестве капе и мулеты он использует куски белой, реже красной материи и тростниковую циновку. Герой вызывает быка на себя, отскакивая в сторону перед самым его носом, чтобы избежать удара. Зрители редко не бывают свидетелями нескольких удачных пасов и ловких пируэтов, которые, хотя, может, и не наделены скульптурной грацией матадоров Мадрида или Памплоны, зато ярко демонстрируют мужество и прекрасное знание бычьих рефлексов.

После наиболее удачного паса матадор выпрямляется, чтобы поприветствовать публику и принять аплодисменты, а друзья и поклонники набрасывают ему на шею венки из травы. Иногда он подходит к скамейкам, где сидят самые важные персоны, и получает от них заранее приготовленный дар. Обычно это единственные деньги, которые он получает за свое выступление. Представление с быком для «мчезаджи» – отнюдь не средство заработка, а своего рода искусство ради искусства.

Для пущего веселья некоторые зрители, желающие испытать свои собственные силы, включаются в представление, и в своем стремлении спровоцировать быка на атаку принимают самые комичные позы. Чаще всего это оканчивается тем, что такие любители, недооценив подвижность быка, вынуждены спасаться бегством и искать убежище на деревьях. Их преследуют раскаты добродушного хохота: оскорбительные крики, с которыми испанская толпа встречает подобное «представление», не знакомы корриде на Пембе. Для зрителей это просто веселая ситуация, а не недостойное поведение, и самое худшее, что может услышать беглец, – это длительное и продолжительное улюлюканье и шутки в свой адрес.

Иногда кто‑нибудь из матадоров, бравируя своей ловкостью, пытается проявить особую смелость: хватает быка за горб, крутит животному хвост и даже садится на него верхом, что чаще всего кончается для «мчезаджи» плачевно, ибо бык с легкостью сбрасывает того на песок. Порой, если бык оказывается особенно сильным, чтобы его свалить, на него наваливаются сразу несколько матадоров, и тогда арена превращается в поле для регби во время самой горячей потасовки.

Когда бык изливает всю свою злость, вызванную той шуткой, которую проделывают с ним вначале, он перестает атаковать матадора и пытается покинуть круг, разгоняя зрителей, оказавшихся на его пути, и заставляя их в панике разбегаться. Но его останавливают рывком веревки, привязанной к ноге, и вынуждают вернуться.

Представление с одним быком идет минут двадцать. Когда «шеха» дает знак, его рывком длинной веревки валят на землю, в нос вставляют кольцо и уводят.

В перерыве торговцы снова предлагают свои нехитрые угощения, зрители переговариваются, обсуждая только что увиденное и вспоминая наиболее веселые эпизоды. Но вот по сигналу «шеха» приводят новое животное…

Коррида завершается только вечером. И потом еще долго не смолкают разговоры и смех расходящихся зрителей, вспоминающих волнующие события минувшего дня.

<p>КОГДА ПРИХОДИТ ЗАСУХА

Обычно пустынный вельд теперь совсем вымер. На небе – ни облачка. Земля потрескалась, и кажется, лишь акация да колючий кустарник «подожди немного» способны выдержать длительную борьбу с засухой. Желтое марево скрывает отдаленные холмы и горы, и только клубы густой тяжелой пыли виднеются сквозь него. Это пастух перегоняет скот в тщетной надежде найти воду. У коров ввалились бока, они протяжно мычат и еле бредут по дну высохшего русла…

На склоне горы раскинулась деревня. В эти знойные часы в ней тихо, но у крааля женщины‑вождя, «королевы» Муджаджи, видно несколько фигур. Это самые знатные персоны – родственники и приближенные «королевы». Они прохаживаются вдоль резного частокола, окружающего ее жилище, и приговаривают: «Люди плачут и просят дождя. Плох тот вождь, который убивает свой народ засухой!»

Ловеду Северного Трансвааля в ЮАР верят в способность Муджаджи вызывать дождь. Они ждут, какое решение подскажут ей гадальные кости, и уверены: возьмется она за дело – вода обязательно будет. А если засуха продлится еще несколько дней, то погибнет весь урожай кукурузы…

«Королева» не спешит. Но потом, смиловавшись, посылает дождь. Он возвращает жизнь в вельд, а народ получает еще одно доказательство всемогущества их правительницы.

Обычай «вызывать дождь» широко распространен у народов Южной Африки. Еще в середине XIX века знаменитый английский путешественник Давид Ливингстон отмечал, что вера в способность или власть вызывания воды с неба посредством колдовства есть одно из наиболее укоренившихся верований у южноафриканских народов.

<p>
<p><emphasis>Муджаджи V, нынешняя глава ловеду и «королева дождя»</emphasis>

Однако таким могуществом над облаками и ветрами обладают только избранные. Это либо сам вождь, либо специальный «дождевой доктор». Им доступно общение с предками, от воли которых, как считается, зависит либо наступление засухи, либо, наоборот, обильные дожди. Если они сильно разгневаны, то засухи не миновать. Часто причиной ее может быть и сам «дождевой доктор»: когда он рассержен или обижен, на землю не упадет ни капли. Тогда весь народ старается умилостивить владыку и помочь ему забыть обиду.

Самыми умелыми вызывателями дождя в Южной Африке считаются колдуны народов суто и педи. В позапрошлом веке как повелитель облаков прославилась мать вождя народа свази. Его соседи зулусы не раз обращались к ней с просьбой разверзнуть небеса, но если и она была бессильна, то они знали, что вождь ловеду, «королева» Муджаджи их не подведет. Муджаджи действительно была самой удачливой «королевой дождя». Бывали времена, когда земля страдала от избытка влаги, и тогда к ней приходили вожди и просили послать сухую погоду.

Благодаря своей правительнице народ ловеду широко известен за пределами Трансвааля. Это женщина со сравнительно светлым цветом кожи, которая живет в затворничестве среди своего народа и имя которой на протяжении полутора веков вселяло уважение и трепет не только африканцам, но и некоторым европейцам.

У ловеду уже давно нет вождя сильного пола. А их правительница и ныне сохраняет титул «королевы дождя» – великой Муджаджи, которая царствовала еще в позапрошлом веке. Муджаджи I давно умерла, но она считается бессмертной. Ее называли «великой волшебницей», «королевой дождей, облаков, саранчи и засухи». В 1876 году писатель Райдер Хаггард побывал недалеко от владений Муджаджи. Автор знаменитых «Копей царя Соломона» был так поражен рассказами о ее могуществе и сказочной власти над небесами, что она стала прообразом женщины‑вождя Айеши в другом его знаменитом романе «Она».

Причем королева‑богиня Айеша у Хаггарда так походила на реальную Муджаджи, что некоторые даже решили, что он «написал ее с натуры». Писателю даже пришлось объяснять, что он лично никогда не был знаком с Муджаджи. Однако фигура правительницы ловеду, видимо, весьма интересовала его: Хаггард посвятил Муджаджи специальную статью, опубликованную им в 1896 году в издававшемся при его участии журнале «Эфрикан ревью».

Свое происхождение правящая династия ловеду ведет (правда, опосредованно) от правителей легендарной Мономотапы – государства в междуречье Замбези и Лимпопо, расцвет которого приходится на XV–XVII века. Согласно устной традиции ловеду, правители народа розви, потомки властителей Мономотапы, пришли к ним с севера и, установив свою власть, насадили новые обычаи, в частности обрезание. В начале XIX века, когда умер последний в правящем роду мужчина, ловеду стала править женщина, получившая титул «королевы дождя». С тех пор звание правителя передается по женской линии. В социальном смысле, однако, как отмечают этнографы, королева выступала как лицо мужского пола и даже «женилась» на женщинах, которые потом жили с ее родственниками‑мужчинами. Наследовала престол старшая дочь «главной жены» королевы. Подобная форма правления является исключением для всего региона.

Так распространенный культ королев‑богинь‑колдуний, имя и титул которых передавались от женщины к женщине на протяжении поколений, и породил легенды об их бессмертии.

По обычаю, достигнув преклонного возраста, «королева» должна была совершить ритуальное самоубийство, приняв яд, и передать свои магические навыки молодой девушке, которая занимала ее место в племени и перенимала ее имя‑титул. Не случайно, ловеду и их соседи считали Муджаджи бессмертной. Непосредственно ее видели очень немногие люди, а те, кто имел такую возможность, не мог рассказать ничего, ибо королеву обслуживал лишь узкий круг в основном немых женщин.

Передававшееся по наследству имя правительницы ловеду, а также миф о ее бессмертии ввели в заблуждение даже некоторых европейских исследователей. Иногда в работах середины ХХ века, посвященных «королеве дождя», можно прочесть, будто это все та же особа, что царствовала и век тому назад!

После смерти «королевы» все огни в ее стране должны были погаснуть, их тушили с помощью специального снадобья – «муфуго», которое раздавалось из королевского крааля. Для нового разжигания огня нужно было уплатить налог новой королеве. Специалисты считают, что это означает, будто правительница ловеду была и обладательницей огня. С ее смертью была связана и важнейшая ритуальная функция – вызывание дождя. В качестве снадобий для этой церемонии использовались части останков умершей королевы. Вот как описывалось приготовление такого средства в 1931 году: «После смерти королевы, сведения о чем хранились в секрете в течение года, ее тело каждый день обмывалось, и сохранившаяся грязь сбрасывалась в специально устроенную в земле емкость. Так делалось до тех пор, пока не сходила вся кожа, и лишь после этого тело сжигалось». Затем снадобье помещалось в специальные сосуды и использовалось в церемонии вызывания дождя.

<p>
<p><emphasis>В королевском краале Муджаджи по‑прежнему совершаются старинные обряды</emphasis>

Считается, что вызыватель дождя обращается к духам предков, которые и ниспосылают осадки. Особенностью ловеду было лишь то, что таким «вождем» у них оказалась женщина.

Возможно, поэтому ряд соседних народов обращался к «королеве», чтобы она наслала воду на их земли, считая, что она обладает большим могуществом, чем их собственные вызыватели дождя мужского пола. Любопытно и то, что самым универсальным средством платежа, будь то дань, оплата услуг или что‑нибудь другое, у ловеду издавна было местное пиво.

Муджаджи могла собирать облака, висевшие над Драконовыми горами, или сделать так, чтобы дождь выпал над участком одного человека и обошел стороной другой. Кроме власти над облаками, ее сравнительно светлая кожа и бессмертие лишь добавляли ей славы и загадочности.

Муджаджи I в 1894 году сменила Муджаджи II. В то время земли ловеду уже вошли в состав бурской республики Трансвааль, а с созданием Южно‑Африканского Союза, предшественника нынешней ЮАР, стали и его частью. Однако власть «королев дождя» над ловеду признавалась и правительствами Южной Африки. Когда земли ловеду были включены в бантустан – «самоуправляющееся государство», одно из создававшихся в годы апартеида для черного населения ЮАР, бабушка нынешней правительницы, Муджаджи III, удачно воспользовалась моментом. Поскольку белым в бантустанах жить не рекомендовалось, «королева» откупила большое количество земли у белых фермеров. Деньги на эту акцию она собрала, обложив каждого из своих подданных‑мужчин дополнительным единоразовым налогом в 12 рандов (6 английских фунтов по тогдашнему курсу). В результате Муджаджи III стала еще богаче и могущественнее. Нынешняя «королева дождя» унаследовала богатства своей бабки.

Но вплоть до самого последнего времени в «столице» ловеду, раскинувшейся на склоне горы среди трансваальского вельда, мало что изменилось. Показывается Муджаджи только тогда, когда подданные в сухой период года приходят за ней. Они умоляют «королеву» использовать ее чрезвычайную силу и вызвать дождь. Но часто дело не ограничивается простой просьбой. Если осадков долго нет, то, чтобы разжалобить «королеву», устраиваются специальные «танцы дождя», называемые «легобатхеле». Делается это летом: дескать, приходится плясать, вместо того чтобы работать в поле. На заре, как только восходит солнце, собираются замужние женщины и начинают пляску. В это время старухи нянчат их детей, подначивают женщин на танцы и всячески подбадривают их. Движения танца медленные, а сам танец сопровождается боем двух барабанов. Только самые опытные барабанщики могут играть на этих специальных «дождевых барабанах». Причем обязательно, чтобы у них незадолго до этого умер кто‑нибудь из родственников. Барабанам вторят тростниковые свирели, чистые, серебряные тона которых, по словам этнографов, присутствовавших на одной такой церемонии, создают впечатление колокольного перезвона. Танцы длятся весь день, пока не сядет солнце, и к вечеру тела танцовщиц становятся совершенно черными от пыли и пота. С восходом солнца «легобатхеле» продолжаются. И так в течение нескольких дней, до тех пор пока не пойдет дождь. Обряд вызывания дождя тесно связан с культом предков. Поэтому отсутствие дождя часто объясняют неуважением по отношению к родичам или похоронами, совершенными не по ритуалу. Тогда, чтобы избежать засухи, считается необходимым воздать должное духам. И опять же идут за помощью к Муджаджи. Приходят самые важные персоны и просят ее: «Люди плачут! Помоги!» Правительница недовольно отвечает: «Год должен был выдаться хорошим, но люди испортили его. Они мешают мне. Я сделала все, чтобы пошли обильные дожди, а люди получили богатый урожай. Но люди нарушили табу, и это их вина, что все вышло не так».

<p>
<p><emphasis>Дом современной «королевы дождя», Муджаджи V в Северном Трансваале</emphasis>

Ее продолжают просить, ведь все знают – какая же «королева» сразу согласится выполнить просьбу подданных… Наконец смиловавшись, она говорит: «Ладно, я вызову дождь. Но для этого найдите мне черную, без пятен овцу».

Несколько дней люди ищут нужную овцу, потом подбираются необходимые снадобья. Кажется, уже все готово, а «королева» ждет. Но вот она назначает день церемонии…

Калебас, содержащий снадобье «муфуго», ставят в корзину и торжественно вручают его главной жене брата «королевы». Рядом идут сама Муджаджи, помогающий ей «дождевой доктор» и ее ближайшие родственники.

Процессия выходит из деревни и направляется к священной роще «маулве», где покоятся останки самых знатных людей племени. Процессия останавливается там только у могил тех, на кого Муджаджи указали гадальные кости. На могилу из калебаса льется снадобье – вода или содержимое желудка овцы со специальными «священными» зернышками. Муджаджи, склонившись над землей, приговаривает: «Прекратите все бедствия и сухие ветры, пусть пойдет хороший дождь, и люди получат зерно! Перестаньте сжигать нас солнцем! Не держите мои руки, дайте мне делать свое дело, чтобы я могла вызвать дождь!»

В это время «дождевой доктор» отходит в сторону и начинает разделывать черную овцу. Куски ее мяса кладут на могилы, у которых останавливалась процессия. Потом ближайшие родственники «королевы» делят между собой оставшуюся после этого часть туши. Часто в завершение церемонии на могилах разжигают костры. От них в небо поднимается черный дым, и считается, что от него образуются дождевые тучи. Действительно, не проходит и часа, как первые тяжелые капли долгожданного дождя падают на землю…

Черный скот для вызывания осадков используют многие южноафриканские народы. Иногда «дождевой доктор» обмазывает себя содержимым желудка или желчного пузыря черного быка или барана, что делает его тело черным, а это, в свою очередь, делает, как считается, черными и облака. Другие «доктора» моют в крови черного барана «дождевые рога», в которых у них хранится снадобье. Убитое жертвенное животное может быть использовано и по‑другому. Но обязательным является одно условие: животное, или хотя бы его голова, должно быть черного цвета.

Вызыватель дождя никогда не примет решения до того, пока не «посоветуется» со специальными костями: резные кусочки слоновой кости и ракушки‑каури он бросает на козью шкуру, а затем внимательно изучает их положение. Они «подскажут» ему, что является причиной засухи и что именно нужно предпринять.

Для каждой церемонии необходимы свои средства, а таковых в арсенале всякого заклинателя множество. У Муджаджи, например, есть специальные «котелки дождя» – «мехаго», в которых хранятся снадобья, способные якобы разверзнуть небеса. Основной элемент в них – жир трубкозуба, части антилопы куду, перья ярких птиц, черные и белые ракушки, различные корешки.

В августе по приказу Муджаджи подчиненные вожди собирают в свои собственные «котелки дождя» эти снадобья. Знания о них передаются по наследству. Собранные средства растираются с водой, но необходимо, чтобы вода в котелки была налита только девочками, не прошедшими еще обряд инициации. Только самые важные персоны допускаются в ту, специальную часть деревни, где хранятся эти «котелки дождя». В хижине же самой Муджаджи лежат «дождевые рога» – считается, что, если положить их на землю, пойдет дождь. Говорят, даже некоторые белые фермеры порой обращались к властительнице, чтобы она вызвала дождь в особо засушливые годы…

И все же со времени правления первой Муджаджи в стране ловеду произошли значительные перемены. Современная цивилизация вторглась и в этот оплот старинных традиций, который долгие годы белые южноафриканцы называли не иначе как «Владения королевы дождя».

Миссионеры убедили Муджаджи нарушить суровый закон, требующий от нее совершить ритуальное самоубийство. И в 1949 году Муджаджи отказалась умирать, приняв яд, и умерла своей смертью. Она похоронена там же, где и другие Муджаджи, ее дочь стала «королевой», но она порвала с традициями и вышла замуж.

А с 1979 года здесь создан Национальный заповедник Муджаджи – главным образом для охраны уникальных саговников – реликтовых деревьев, похожих на пальмы. Посетители заповедника могут любоваться круглыми хижинами ловеду с островерхой соломенной крышей разных оттенков – от светло‑кремового до темно‑коричневого, раскинувшимися живописными группами на фоне буйной зелени. Но больше всего приезжих интересует, конечно, сама знаменитая «королева», считающаяся бессмертной. В особой постройке в заповеднике – в «доме информации» – рассказывают и о ловеду, и об их владычицах, показывают копию парадного одеяния нынешней покровительницы, но не ее портрет: лицезреть королеву ее собственным подданным строжайше запрещено.

В «столице» ловеду, средоточии общественной жизни народа, осталась и Священная поляна, которая примыкает к королевскому краалю – «дворцовому комплексу». Это место, где проходят вечевые собрания племени, на которых может присутствовать королева, но незримо: за специальной плотной занавеской, откуда она и произносит в случае надобности свое веское слово, – такова традиция.

С другой стороны улицы возвышается строение современного вида – здание администрации королевы. Она управляет своими подданными с помощью правительства и даже имеет свою полицию. Ближайшими советниками королевы являются 12 старейшин, которые и живут с ее «женами», внося, таким образом, свой вклад в престолонаследие.

Королевский крааль – это группа построек самого разнообразного характера и архитектуры, обнесенных высокой изгородью. Среди них выделяется внушительный круглый дом с островерхой крышей – приемный зал «королевы». Нынешняя его хозяйка Муджаджи V вступила на престол в 1982 году.

Символом королевской власти по‑прежнему служат барабаны, Священное дерево, спальная хижина королевы. На самом же высоком месте крааля, ближе к въездным воротам, стоит символ перемен – новый дом, абсолютно европейское строение, куда она теперь переселилась из своей хижины.

А в зале приемов у Муджаджи теперь можно увидеть телевизор, радиоприемник, видеомагнитофон. Не считает «королева» предрассудком и поговорить по мобильному телефону.

Муджаджи обожает заниматься шопингом – регулярно выезжает в супермаркеты, где, естественно, никто не гарантирует от того, что ее не увидит кто‑то из подданных. Но пока она едет в своей «тойоте» по собственным владениям, она скрывается за занавеской.

Нынешняя Муджаджи первой из «королев дождя» приняла христианство. И когда к ней обращаются за исполнением ее важнейшей традиционной функции – вызыванием воды с неба, может и отказать, сославшись на то, что дождь – дело Божье и он пойдет, если это будет угодно Богу. Таким образом, в сознании королевы произошла замена традиционного небесного божества Кхутсоане – создателя всего сущего, неизвестно куда девшегося впоследствии, – на Иисуса Христа.

А если раньше, по традиции, подношения делались «королеве дождя» теми, кто хотел получить от нее столь желанный и жизненно необходимый дождь, то ныне дары следует подносить за сам исключительный шанс видеть Муджаджи и говорить с ней.

Обращение к магии с целью вызвать дождь – практика, распространенная не только в Южной Африке. В той или иной форме обряд «вызывания дождя» встречается у многих африканских народов, живущих в районах, время от времени страдающих от нехватки влаги. Практически лишь зона влажных тропических лесов, где осадки выпадают с четкой периодичностью и в завидных количествах, не знакома с подобной практикой.

И повсюду обряд вызывания дождя сопровождается массовым праздником.

На восточноафриканском острове Пемба, что лежит у побережья Танзании, в целях вызывания дождя устраиваются бои быков. Примечательно, что там специальной фигуры «дождевого доктора» не существует, а древние поверья в сознании местных жителей, в большинстве мусульман, соединились с элементами европейской культуры (О корриде на Пембе мы подробно рассказывали отдельно).

Колдуны, ответственные за «вызывание дождя», являются весьма важными фигурами в жизни нилотских народов Судана. В горах Нуба, например, вся традиционная культура местных племен, несмотря на значительные изменения последних лет, концентрируется вокруг фигуры «куджура». «Куджур» – это «вызыватель дождя» племени, проповедник, знахарь и предсказатель в одном лице, а также общественный лидер.

Представители племени нгиманг считают, что если им не удастся принять участие в церемонии по вызыванию воды с неба, наступит засуха. Поэтому подобный обряд, проводимый «куджуром», считается едва ли не ежегодной практикой. Свои силы над небесами «куджур» объясняет тем, что в него вселился добрый дух, посланный богом, чтобы вызвать дождь, одержать победу над врагом или болезнью. Иногда, по свидетельствам наблюдателей, у него все «получается» сразу – после обряда идет дождь. Причем у нгиманг вызыватель не получает денег за свои услуги – берет только овощи или козу, но только для совершения церемонии.

Один английский журналист описал подобный обряд, проводимый «куджуром» по имени Коренг. Он взбирается каждую весну на самый высокий пик в округе и втыкает на вершине свое копье в землю. Соплеменники считают, что это каменная скала, и поэтому уже этот его жест выглядит для них чудом. После этого Коренг начинает взывать к богу о дожде. Люди же из его племени собираются внизу, у подножия, чтобы с «мариссой» – местным сорговым пивом – отметить это событие, и танцуют под барабан до самой зари.

Несмотря на свою власть над небесами, даже такие уважаемые люди как Коренг становятся полноправными «куджурами» не раньше, чем им исполнится 50 лет. Для этого надо пройти еще специальный обряд: провести четырнадцать дней в своей хижине в полном одиночестве, а затем возглавить процессию через деревню, при этом принести в жертву 99 коз. В условиях постоянного голода в этих краях и чрезвычайной бедности населения такая жертва выглядит поистине редчайшим и величайшим событием.

Причину бедствий последних лет Коренг видит в отходе от традиционных ценностей. «Теперь, в последние годы, урожай бедный, земля нещедрая и дожди недостаточные. А все потому, что люди стали мусульманами. И эти школы и модернизация. Люди не следуют традициям предков, не ходят на реку, чтобы принести в жертву козу. Во сне великий «куджур» часто говорит мне о засухе, голоде и болезнях. Я вижу такие сны уже шесть лет. Люди будут наказаны», – говорит он.

Однако институт специальных знахарей, или вождей, ответственных за «погоду», в наиболее ярко выраженной форме существовал и продолжает существовать именно у южноафриканских народов.

У соседей ловеду – свази – в качестве «вызывательницы дождя» выступает мать короля. Обычай, требующий назначения матери‑королевы, сохраняется и поныне. Ее положение чем‑то напоминает статус таковой в Англии. Только если в Британии родительница правящего монарха просто окружена почетом и уважением, то в Свазиленде за ней закреплены еще и важнейшие магические функции. В этой африканской стране мать‑королева назначается, причем порой из числа женщин, которые могут состоять и в весьма дальнем родстве с вождем‑королем. Ее официальный титул «Индхловукази» – «Слониха». Уже более ста лет за ней прочно закрепилась репутация замечательной вызывательницы дождя, уступающей только Муджаджи.

Самым важным событием в жизни свази является Инквала, или «Праздник первых плодов». Как отмечают австралийские журналисты Корали и Лесли Риз, это последнее крупное суеверие, сохранившееся у южноафриканских народов, и оно тоже тесно связано с процедурой вызывания дождя.

На этот праздник к резиденции верховного вождя – короля свази – со всех концов страны собираются воины в своих нарядных ритуальных одеяниях и исполняют священный танец. В жертву приносят черного быка. Одновременно происходит инициация молодых верховных вождей. Колдуны же, под руководством «индхловукази» совершают обряд вызывания дождя. Обязательным атрибутом его является бурдюк, наполненный морской водой, которую надо принести из Индийского океана. Завершается ритуал тем, что верховный вождь исполняет танец перед народом и пробует маиснового урожая. А затем собравшиеся пьют пиво и пляшут всю ночь.

Как мы видим, танцы и потребление пива являются частью обряда вызывания дождя у совершенно разных африканских народов.

Интересна и еще одна закономерность. Обратимся, например, к снадобьям для вызывания дождя, которые хранят в козлиных рогах знахари народа тонга, живущего в Юго‑Восточной Африке. Все они так или иначе связаны с морем – ракушки, китовые или рыбьи кости, обточенные волнами деревяшки, водоросли, морские ежи. Вначале эти снадобья жарятся, а потом остужаются морской водой. Когда готовая смесь кладется в рог, в ход опять идет жир черной овцы – им заливается все сверху.

Мы видим, что различные предметы из моря и сама морская вода входят в состав «дождевых снадобий» многих южноафриканских народов, живущих порой даже на весьма значительном расстоянии от побережья. Море как огромный резервуар воды справедливо рассматривается ими и как источник дождей.

Знаменитый «дождевой доктор» тонга Мантхелу, перенявший мастерство у заклинателей суто и педи, применял для вызывания воды и другие, подсказанные ему костями способы. Так, он собирал листья растения тжеке, мазал их смесью из «дождевого рога» и клал под лучи жаркого солнца. Когда листья полностью высыхали, начинался дождь. Иногда, по его совету, тонга, чтобы умилостивить небеса, устраивали в засушливые годы рыбную ловлю «тжеба». Весь клан выходил на высохшие озера и старицы и добывал там в оставшихся лужицах карпа или усача.

Мантхелу был удачливым «дождевым доктором». Он сам рассказывал, что иногда из соседних племен за ним присылали даже лошадей и фургоны с волами.

Чем же можно объяснить такой успех? Знаменитый охотник Джон Хантер в своем объемистом сочинении об Африке заявляет, что дождь, выпавший в 1922 году в пораженной засухой долине Замбези, был следствием магии. «Как можно объяснить подобное явление? Стечением обстоятельств?» – задает Хантер вопрос.

Ответ попытался дать большой знаток южноафриканской природы Т. К. Робертсон, заинтересовавшийся способностью людей «вызывать» дождь. Он даже как‑то разговаривал с Муджаджи и пытался выведать у нее секреты.

Заклинатель может и не верить в своего идола, но несомненно, что он – тонкий знаток природы. Робертсон обратил внимание, что крааль Муджаджи построен на гребне горы, один склон которой обращен на юго‑запад, другой – на северо‑восток. Северо‑восточный склон покрыт лесом из саговника, древнего и необычного растения. Чаще всего оно растет на склонах, открытых влажным ветрам с Индийского океана, и очень чувствителен к переменам погоды.

«Муджаджи и ее предшественницы, очевидно, очень внимательно изучили поведение саговника, – заключил Робертсон, – и им часто приходилось говорить людям, что еще не пришло время вызывать дождь. Но вот в один прекрасный день они замечали перемены в листве растения и другие признаки приближения непогоды и разрешали приступить к церемониям».

У народа свази время посева кукурузы называется месяцем антилоп импала. Рев этих животных служит сигналом к началу сева. Робертсон считает, что они чувствуют перемену погоды за несколько недель или даже месяцев. Цапля голиаф, обитающая на реке Вааль, в те годы, когда бывает наводнение, вьет гнездо выше, чем обычно. Все это объясняется инстинктами животных, которые вырабатывались в течение тысячелетий. Что же касается заклинателей, то здесь нет никакого колдовства. Сами они не могут предугадывать перемену погоды, зато умеют отлично наблюдать за животными и растениями.

В наши дни «дождевые доктора» и «королева» Муджаджи редко пользуются своими секретами. Возможно оттого, что небо стало более милостивым, а может, вступив в контакт с белыми, они усвоили другие обычаи. Муджаджи давно уже не проводила «танцы дождя», и, чтобы воздать дань предкам, ей иногда приходится наведываться на христианское кладбище…

Но из уважения к традиции и в предвидении «года тощих коров» «королева» ревниво хранит свои секреты. И снова в засуху склоняется она в своей хижине над костями, брошенными на козью шкуру, а подданные ждут снаружи ее приказания небесам разверзнуться и вернуть жизнь в застывший под зноем вельд.

<p>К вызывателям дождя

Чтобы познакомиться с африканскими вызывателями дождя, надо отправиться в Южную Африку. Самолеты в Йоханнесбург летают из всех крупнейших европейских столиц, но самый дешевый и удобный маршрут из Москвы – с пересадкой в Каире. Из Йоханнесбурга местным авиарейсом можно долететь до столицы Свазиленда Мбабане (туда же можно доехать по хорошему шоссе и на автомобиле), чтобы увидеть вотчину королевы‑матери, ответственной за погоду, и даже побывать на празднике первых плодов.

Но конечно же самым интересным будет визит к Муджаджи, женщине‑вождю народа ловеду.

К ловеду северного Трансвааля проще всего добраться из Йоханнесбурга на автомобиле или же долететь местным рейсом до города Питерсбург, а уже там пересесть на машину. Дорога, петляющая среди живописных отрогов Драконовых гор, ведет к национальному парку Муджаджи – это название то и дело встречается на дорожных указателях. К самой «королеве дождя» попасть, конечно, без знакомства не удастся, но осмотреть ее крааль, информационный центр ловеду, может каждый.

<p>СЕЙШЕЛЬСКИЕ ЧАРОДЕИ

Сейшельские острова – всемирно признанный туристический центр. Главный остров архипелага – Маэ – связан прямыми авиарейсами со многими европейскими столицами. Можно также сделать пересадку в Дубае, а бывают и прямые чартеры из Москвы. Сейшелы – страна крошечная, на Маэ буквально за полчаса можно добраться на такси до любого уголка острова. На другие острова архипелага – на катере или маленьком самолете. Гостиницы там хорошие, туристический сервис поставлен отлично. Конечно, найти местных колдунов и увидеть какие‑то их обряды самостоятельно вряд ли удастся. Но если войти в доверие к кому‑то из местных жителей (тому же таксисту или бармену), то он сможет помочь вам организовать контакт.

Вышесказанное в полной мере относится и к другим островам – Маврикию и Реюньону. Оба они обладают прекрасной инфраструктурой, на машине можно добраться до любой деревушки, гостиницы имеются на разный вкус. О маврикийских лонганистах или реюньонских сорсье лучше всего осторожно спросить у кого‑то из местных жителей. До Реюньона, который является заморским департаментом Франции, лучше всего лететь с пересадкой в Париже. Маврикий же связан авиарейсами с Лондоном, Парижем, Франкфуртом‑на‑Майне, Цюрихом и другими крупнейшими городами Европы.

Сегодня все знают Сейшельские острова как модный международный курорт в Индийском океане – туристический рай с белыми песчаными пляжами, жарким солнцем и экзотической тропической природой. Дружелюбные аборигены приветливы и встречают гостей ослепительными, как здешнее солнце, улыбками. И самое мрачное и таинственное, что могут услышать большинство отдыхающих на этом архипелаге, так это истории про некогда хозяйничавших на островах пиратах и зарытых ими кладах.

Мало кто из непосвященных знает, что Сейшелы – вотчина тайных культов и магии, мало в чем уступающих знаменитому вуду.

По официальной статистике 90 процентов населения Сейшельских островов – католики, еще 8 – протестанты. И трудно усомниться в приверженности местных жителей к христианству, когда видишь толпы празднично одетых островитян, идущих на воскресную мессу. Поэтому любого наверняка удивит, что на поверку многие сейшельцы больше верят в магическую силу колдуна, чем в волю Всевышнего, к которому обращают свои молитвы, а при неладах в личной жизни, на работе или при болезни предпочитают обращаться к знахарским чарам, нежели идти в храм Господний.

Но не стоит удивляться. Достаточно вспомнить, кто такие сейшельцы.

В жилах девяти из десяти островитян течет африканская кровь. Начиная с 1830‑х годов английские военные корабли, патрулировавшие восточноафриканское побережье с целью положить конец нелегальной работорговле, которую вели в основном арабы, освобождали невольников с задержанных шхун – доу. Но их не отправляли обратно в Африку, а везли либо в Аден (тех, кого освободили к северу от экватора), либо на Сейшелы (тех, кого вытащили из неволи южнее экватора). Так, только за период с 1861 по 1872 год на архипелаг прибыли две с половиной тысячи африканцев.

Освобожденные таким образом рабы составили впоследствии большинство населения архипелага. До этого оно исчислялось несколькими десятками французских семейств с их чернокожими слугами, переселившимися сюда с острова Маврикий в конце XVIII века. Правда, привезенные рабы свободными оказались лишь формально: на Сейшелах им пришлось гнуть спины на плантациях белых колонистов…

Так как африканцы были родом из разных районов Восточной Африки, они довольно быстро утратили собственные диалекты – их заменил креольский, сложившийся в среде бывших рабов на базе французского языка. Французская колония на Сейшелах просуществовала лишь четыре десятка лет, но культура этой страны оставила мощный отпечаток на образе жизни и менталитете обитателей архипелага. И это несмотря на то, что после Франции более полутора веков островами владела Англия. Африканское смешалось с французским и создало удивительную культуру, свой креольский язык, свою систему верований. Африканское происхождение большинства сейшельцев сказывается на их жизни и поныне, и вера многих из них в сверхъестественное является тому примером.

Колдовство в большинстве своих форм было завезено на острова из Африки рабами первых французских колонистов и освобожденными на Сейшелах невольниками с арабских доу. Среди рабов могло и не быть профессиональных колдунов, однако в новой обстановке африканцы попытались воссоздать тот институт знахарей, который существовал на их далекой родине.

Процесс колдовства, снадобья чародеев и вообще все, относящееся к черной магии, на Сейшелах называют собирательно «гри‑гри», как и повсюду во франкоязычных странах.

Происхождение слова «гри‑гри» точно неизвестно. Возможно, оно возникло от «Grimoire» – названия книги о заклинании духов, авторство которой приписывают папе римскому Гонорию IV. Однако трудно найти связь между книгой такого рода и обычаями, которые имеют корни в Черной Африке. Обрядовая же сторона сейшельской магии напоминает аналогичную практику на островах Карибского бассейна, в частности вуду. Но каково бы ни было происхождение этого слова, к действию гри‑гри на Сейшелах прибегают в случае тяжелой болезни, при защите от дурного глаза, обращаются к колдовству как к средству ворожбы и даже тогда, когда нужно выиграть дело в суде или пройти конкурс при устройстве на работу.

По мнению американского социолога Бертона Бенедикта, черная магия практикуется в тех сферах жизни, где сейшельцы испытывают наибольшую неуверенность. В условиях рабства, принудительного труда и бесправия заклинатель на протяжении многих лет был единственной фигурой, к которой мог обратиться простой человек и которой мог доверить свои личные дела. Церковь же, в которой большинство высших постов занимают белые, сейшельцы и поныне воспринимают как нечто инородное.

Еще с 1685 года во французских колониях действовал введенный министром Кольбером так называемый «черный кодекс», согласно которому каждый раб должен был быть приобщен к христианству. Дело в том, что, хотя формально все рабы на Сейшелах (так же как и на соседних Маврикии и Реюньоне) считались католиками, до 1832 года на архипелаге не было ни одного священника, и острова оставались вне сферы влияния церкви. С середины же XIX века появились миссионеры, и началось активное соперничество между католической и англиканской церквями. Несмотря на поддержку, которую британские колониальные власти оказывали последней, католицизм имел преобладающее влияние: в 1901 году англиканцы среди верующих на Сейшелах составляли 14 процентов, сегодня их доля сократилась почти вдвое…

Гри‑гри на Сейшелах представляют некий субстрат традиционных африканских верований, которые в отрыве от естественной среды, в инородном окружении и под сильным воздействием господствующей французской культуры подверглись значительным изменениям.

«То, что здешние знахари заимствовали из католического ритуала, смешалось с языческими обычаями и культами, которые передавались из поколения в поколение, дав в результате такую гремучую смесь колдовства и вудуизма, что с научной точки зрения она едва ли поддается анализу», – писал один миссионер, работавший семьдесят лет назад на Сейшелах.

Для европейцев гри‑гри представлялись всего лишь разновидностью черной магии. Система же верований, связанных с ней и имеющих гораздо более широкое распространение, обычно упускалась из виду.

В целом, само колдовство на Сейшелах и его цели схожи с черной магией, практикуемой в Африке, например с обрядом «токолоше», распространенным у народов ЮАР. Известный английский исследователь Бэзил Дэвидсон так описывает африканских чародеев: «Как правило, магией занимаются почтенные и опытные «врачи», прошедшие длительную подготовку в качестве подмастерьев и зарабатывающие средства к существованию своим ремеслом, включающим гадание и врачевание лечебными травами. Европейцы обычно называют их «докторами‑колдунами». Иногда в качестве побочного занятия они могут практиковать и магию. В этих случаях они, естественно, хранят свое ремесло в тайне, так же как современный врач скрывает незаконно прописанное лекарство или произведенную операцию».

При возникновении каких‑то сложностей и неприятностей в повседневной жизни сейшельцы идут в церковь и обращаются к «христианскому богу», а в случае болезни – к врачу. Если же это не помогает, то они почти всегда «передают дело» знахарю‑чародею.

Чародеев на Сейшелах называют «боном (если это женщина – «бон фам») де буа» («лесной добряк» или «лесной простак»), а иногда и просто «сорсье» («колдун»). Несмотря на то что в 1958 году на Сейшелах был введен специальный закон, запрещающий любые действия, связанные с черной магией, а вместе с тем делающий нелегальными все сопряженные с ней обряды, вера в гри‑гри в наши дни весьма широко распространена среди сейшельцев как в виде колдовства, так и в виде поверий и ритуалов. Тем не менее говорить вслух о гри‑гри, особенно с незнакомыми людьми, сейшельцы не любят.

Островитяне предпочитают не особенно распространяться на тему колдовства и деятельности чародеев. Поэтому достоверную информацию на эту тему найти весьма нелегко. В архивах Сейшельских островов нет специального досье, посвященного гри‑гри. Этой проблемой в свое время пытался заниматься главный сейшельский архивист Арчи Уэбб. Но он привык иметь дело с фактами, а не с досужими разговорами. А протоколов, конкретных фактов набралось у него немного. Если вообще что‑то нашлось. На вопрос о сверхъестественном лишь единицы готовы были дать какой‑то письменный ответ. Кто‑то слышал одно, кто‑то – другое… И все. Не покидало такое ощущение, что опрашиваемые просто чего‑то боятся, хотя большинство из них были явно неглупыми и образованными людьми…

Характерно, что сегодня ни на одном из официальных сайтов Сейшельских островов в Интернете не найдешь информации или даже упоминания о гри‑гри.

Зато если войти в доверие к таксисту или бармену, они обязательно назовут вам адреса нескольких «лесных добряков».

«Боном де буа», имеющие хорошую репутацию, обладают довольно широкой клиентурой и принимают в день по несколько человек – за визит берется небольшая сумма в качестве вознаграждения. «Кабинет» знахаря – это отдельная комната в доме либо специальный сарай: там он принимает посетителей, там же готовит необходимые гри‑гри, там же хранятся зелья и приспособления для гадания.

Обращаясь к «лесному добряку», клиент рассказывает ему суть дела, чтобы тот мог правильно определить средство, которое надо применить в конкретном случае. Он может приготовить специальные снадобья для увеличения привлекательности, для защиты от дурного глаза, от колдовства, для осуществления мести. Все средства, находящиеся на вооружении «боном де буа», можно разделить как бы на две группы: «наступательные» и «защитные». Но всегда, прежде чем выбрать необходимое средство или определить причину беды клиента, «лесной добряк» обращается к гаданию.

Сейшельские чародеи обычно гадают на картах, на кофейной или чайной гуще, используют для этого зеркальце или обращаются за советом к гадальным костям, в роли которых выступают кусочки дерева, камешки или семена – совсем как у африканских знахарей.

«Боном де буа» никогда точно не назовет источник бед своего клиента, а лишь наведет его на размышления, указав только общие приметы виновника, якобы подсказанные гаданием. Клиент уже сам может заподозрить кого‑то из своих соседей или знакомых, кто подходит под приметы, описанные «лесным добряком», и начинает ему мстить, прибегая опять‑таки к помощи чародея. Правда, если «боном де буа» имеет постоянную клиентуру, которую он хорошо знает, то он уже работает как настоящий психолог, иногда довольно верно определяя причину беды клиента.

При повторном визите или сразу после гадания – если случай кажется «лесному добряку» простым – он сразу же приготавливает гри‑гри.

Обычно это небольшой пакетик, содержащий снадобье, или реже – пузырек с зельем. В состав снадобья чаще всего входят небольшие камешки, кусочки металла, ракушки, натертая на терке кокосовая скорлупа. А если готовится «наступательное» гри‑гри для ворожбы или мести, то оно обязательно будет включать что‑то имеющее непосредственное отношение к будущей «жертве» – волосы, кровь, мочу, сперму этого человека или землю, по которой он ходит. Чтобы придать гри‑гри благородный вид и запах, в него могут добавить обычную пудру или сок диких растений и мед. Несколько ингредиентов «боном де буа» смешивает и растирает в мелкий порошок, а если это жидкость, то сливает в пузырек.

Особенно сильное средство ворожбы имеет следующий «рецепт». Колдун идет ночью на кладбище и берет с собой черного петуха. Он полностью раздевается и ложится на могилу девушки. Так, лежа, он приносит петуха в жертву, перерезая ему горло. Часть крови выпивается, а оставшаяся смешивается со спермой. Эту смесь он берет домой и на следующий день высушивает ее на солнце, а затем размельчает до состояния пудры. Если эта пудра коснется девушки, а лучше будет подмешана в ее пищу, она не сможет устоять перед мужчиной, который «заказал» снадобье.

Готовое гри‑гри обязательно должно прийти в соприкосновение с «жертвой», и поэтому по совету чародея порошок тайно наносится на постельное белье либо на умывальные принадлежности «жертвы» или им посыпается место, по которому она обычна ходит.

Если рано или поздно с «врагом» или кем‑то из его близких что‑то случится, у него будет какая‑то неудача – пусть самая малая, или возлюбленная вдруг ответит на ухаживание, значит, гри‑гри «сработало». В случае, если снадобье не помогло, «лесной добряк» обещает повторный «прием», уже бесплатно.

Кость цыпленка считается сильнодействующим гри‑гри для ворожбы. Ее незаметно кладут под подушку возлюбленной. Поэтому наиболее привлекательные сейшелки частенько находят их в своем постельном белье.

Иногда «жертвами» гри‑гри становятся судьи и адвокаты, ведущие в столичном суде дела, которые касаются клиентов «лесных добряков». Гри‑гри размазывают по ступенькам лестницы, где должен пройти адвокат, либо прячут в зале неподалеку от его места, чтобы повлиять на ход дела и повернуть его в выгодную для себя сторону. Иногда в зале суда находят бутылки с клочками бумаги, на которых написано имя судьи. Бутылки заткнуты пробкой, что означает: судья под контролем.

Однажды юриста, пришедшего в здание суда в сейшельской столице Виктории, у ступенек лестницы остановил привратник, который убеждал его не приближаться к тому месту, где была размазана какая‑то кашеобразная субстанция. «Это гри‑гри, господин, – сказал привратник. – Если вы наступите на нее, вы не выиграете свое дело». Будучи уверенным, что он поступает правильно, адвокат специально наступил на эту кашицу как можно более твердо и уверенно. Слава Богу, он был в полном здравии, когда рассказывал эту историю.

В другой раз, когда слушалось еще одно дело, юрист, едва встав с постели, понял, что против него действуют какие‑то странные силы. В ванной комнате он обнаружил, что его бритвенная кисточка влажная, а тюбик с кремом заметно «похудел». Лишь войдя в зал суда, адвокат понял, в чем дело. У колонны он увидел старую женщину, черное лицо которой было обильно покрыто белой пеной: его крем для бритья использовали, чтобы «поддержать» противоположную сторону…

На Сейшелах рассказывают, что бывали случаи, когда гри‑гри применялись и для одурманивания. Служанка или повар подмешивали в пищу своему хозяину специальные снадобья (видимо, из растений, чей сок обладает наркотическими свойствами), которые должны были вызвать у него слабость или помешательство, дабы легче было обманывать его и подворовывать.

Очень часто к «лесному добряку» обращаются и как к обычному доктору. Если сейшелец заболевает, то в первую очередь идет к профессиональному медику. Но если болезнь долго не проходит или случай особенно тяжелый и необычный, то он отправляется за советом к «боном де буа», который выступает в роли собирателя и знатока трав и растений.

В арсенале сейшельских чародеев есть листья деревьев и кустарников, коренья, побеги, которыми, приготовив их в различных видах, они лечат корь, грыжу, болезни печени, диабет, паралич, астму, помогают избавиться от прыщей и глистов.

Так, листья так называемого «мальгашского дерева» используются в качестве сильного противоядия, шиповник Жана‑Робера считается средством от диабета и глистов, а отвар его в роме применяется при лечении астмы. Припарками из корней папайи лечат паралич, а против абсцесса используется отвар корней растения, именуемого на Сейшелах «ночная красавица». Лимонная мята, или мелисса, считается популярным средством от лихорадки.

«Лесные добряки», знакомые с целебными свойствами дикорастущих трав и деревьев, располагают своими средствами от дифтерита, сыпи и многих других болезней и недугов. Случаи, когда рецепты, прописанные «боном де буа», оказываются весьма действенными, совсем нередки, и целебные свойства многих растений, применяемых ими, были подтверждены современной медициной.

Для защиты от некоторых заболеваний или как профилактическое средство сейшельцы используют и специальные амулеты. Так, матери на шею своим детям вешают клык собаки, что, по их мнению, должно ускорить появление у их чад зубов. Многие пожилые сейшельцы носят в мочке уха маленькие золотые кольца, которые, как они верят, препятствуют ухудшению зрения. Неправильная диета большинства сейшельцев ведет к авитаминозу, симптомом которого является ухудшение зрения. Поэтому вера в такие кольца на архипелаге весьма сильна. Один старый сейшелец рассказывал, например, Бертону Бенедикту, что, когда он как‑то попытался снять кольцо, зрение его сразу помутнело…

Сейшельцы вообще очень суеверны, опасаются дурных примет и особенно боятся действия гри‑гри. Множество примет у сейшельцев связано с беременными женщинами, и они всегда стараются исполнить любое их желание, лишь бы не навести на себя дурной глаз. Один европеец, недавно обосновавшийся на архипелаге, никак не мог приучить молодую служанку открывать по ночам в доме окна: та ужасно боялась, что в дом попадут «нехорошие» гри‑гри. А как‑то в Виктории вообще произошел курьезный случай. Он описан в книге англичанина Ф.Д. Омманни «Отмели Козерога».

Бутылки, содержащие голубую жидкость или мертвого паука и подложенные кому‑то в дом или подброшенные через забор в сад, представляют собой грозное «наступательное» гри‑гри. И вот рабочие, ремонтировавшие один дом, нашли такие предметы, спрятанные по углам одной из комнат. Они прекратили работу и ушли со стройки. Ремонт пришлось приостановить…

Интересно отметить, что, хотя гри‑гри на Сейшелах имеет африканское происхождение, большинство терминов, связанных с этой системой верований, заимствовано из французского языка. Так, наибольшее распространение на островах имеет вера в «мальфезанс» – зло, злодеяние, силу, воплощенную в абстрактную магическую фигуру «мальфетера» – злоумышленника, злодея, который часто выступает в различных видах и с чьими действиями сейшельцы связывают свои беды, скоропостижную смерть до отпущения грехов и тому подобное. Когда человек считает, что имеет дело с «мальфезансом», он непременно обращается к «боном де буа».

Если болезнь затягивается и носит необычный характер, если человек страдает дизентерией, головными болями, в случае, если у него открываются кровотечения или он болен раком, – все это знак того, что он подвергся действию «мальфезанса». Смерть, в которой повинны гри‑гри, также, по мнению островитян, является делом рук «мальфетера».

Считается, что людей, умерших подобным образом, в ночь после похорон забирают из могилы четыре «мальфетера» и превращают в привидения‑зомби, которые на Сейшелах называют «додотия», или «дондосия».

«Додотия», не видимая ни для кого кроме «мальфетеров», уводится в лес, где ей дают мотыгу и заставляют работать. Вера в привидения – одно из самых распространенных заблуждений сейшельцев. Многие из них рассказывают истории про привидения‑додотии, которые закованы в цепи в горных пещерах. Эти истории, вероятно, являются отголосками прошлого, когда во времена рабства хозяева заковывали своих чернокожих рабов в цепи…

Чтобы умерший не был обращен в привидение, его надо «застраховать» от козней «мальфетеров». Согласно преданиям, человек, в смерти которого повинны гри‑гри, умирает для бога только на восьмой день. Поэтому, чтобы «застраховать» умершего, его родственники по совету «сорсье» втыкают в тело усопшего семь групп по семь булавок в форме крестов. Еще более надежным средством против «мальфезанса» представляется специальная смесь, в состав которой входят семь черных бананов, семь капель воды из цветочной вазы с могилы, кладбищенская земля и … немного мозгов уже похороненного человека, но умершего «чистой» смертью, то есть без гри‑гри. Всю эту адскую смесь нужно вылить на могилу перед похоронами, и когда за телом явятся «мальфетеры», они уйдут ни с чем.

«Мальфетеров» можно держать в страхе и при жизни человека. Так, столбы из «мальгашского дерева», вкопанные вокруг дома, – надежная защита от них. Злого духа можно и хорошенько «наказать» – но только с помощью палки из особого дерева, которое растет высоко в горах: причем «мальфетера» ею лупить нужно снизу, так как он стоит вверх ногами, когда его не видно.

Многие островитяне, особенно рыбаки, верят также в духов моря и другие потусторонние силы…

В ритуальных целях на Сейшелах исполняется креольский танец мутия. Эти пляски обычно устраиваются лунными ночами. Аккомпанементом служат три барабана: два больших – «пэр» («отец») и «мэр» («мать»), а третий маленький – «баба» («дитя»). Такой «оркестр» полностью соответствует трем барабанам, используемым в обрядах вуду на Гаити.

Описаны случаи, когда на Сейшелах для исполнения тайных обрядов у собак выкалывали глаза. Об этом, незадолго до своей смерти в 1933 году рассказывала мисс Халкетт, которая несколько лет содержала приют для бездомных собак в Сан‑Суси на острове Маэ. Соседи ей сообщили, что существует предание, будто для некоторых обрядов необходимы глаза живой собаки.

Если все вышеописанные виды колдовства и знахарства, а также верования, связанные с ними, имеют в целом африканское происхождение и базируются на тех же приемах, что и у народов Тропической Африки, за исключением лишь некоторых элементов, привнесенных белыми колонистами (таких, как гадание на картах, кофейной гуще или зеркале), то еще один вид черной магии, практикуемой на Сейшелах, был занесен на острова несомненно из Европы. Этот вид колдовства называется «Пти Альбер» – «Альберт Малый».

Он ведет свое происхождение о т «универсального доктора» Альберта Магнуса (1193 – 1280), который имел репутацию великого волшебника в средневековой Европе. В начале XIX века во Франции были изданы две книги по черной магии, называвшиеся «Тайны Альберта Великого» и «Тайны Альберта Малого», которые были очень популярны как в метрополии, так и во французских колониях. Они, естественно, были написаны не самим Альбертом Магнусом, но унаследовали его имя. Вероятно, ранние колонисты завезли на Сейшелы «Тайны Альберта Малого», и в условиях, благоприятных для восприятия черной магии, средневековое колдовство сохранилось до наших дней. У некоторых «боном де буа» до сих пор можно найти эти старинные, зачитанные полуистлевшие книги. Так даже в области знахарства проявляются корни сейшельской культуры, которыми она обязана как Африке, так и Франции.

Белые сейшельцы как английского, так и французского происхождения с иронией относятся к практике чародеев. Однако интересно, что некоторые из них все же, хоть, может, и не полностью, верят в воздействие определенных гри‑гри. Один англичанин, проработавший на Сейшелах несколько лет, уезжая, заметил: «Я люблю Сейшелы, но, честно говоря, не очень жалею, что уезжаю. Тут всюду полно этих гри‑гри…» Еще одна женщина объясняла помешательство своего знакомого действием «одурманивающих» гри‑гри. А уже упоминавшемуся Омманни местные старожилы рассказывали, что некоторые белые сейшелки наведываются к «лесным добрякам» за средствами для ворожбы…

Действительно, трудно поверить, но даже образованные дамы на Сейшелах в еще сравнительно недавние времена клали куриные кости под подушку своих мужей, чтобы те были им верны. Особенно это практиковали уже стареющие женщины. Бывали случаи, когда хозяйка дома нанимала слугу, не особенно усердного, но имевшего репутацию хорошего колдуна. Он становился ее доверенным лицом, и она полностью доверяла его колдовской силе. Колдун же, со своей стороны, обещал ей, что муж или любовник всегда будут «под контролем». Они‑то и советовали класть кости под подушку или матрас и подмешивали привораживающее зелье в кофе или суп мужа.

Католическая церковь на Сейшельских островах резко выступает против деятельности чародеев и гри‑гри. Но в сознании большинства сейшельцев обе эти системы верований прекрасно уживаются между собой. Да и сами «боном де буа» вполне совмещают веру в Христа со своей практикой. Более того, иногда бывали случаи, когда из церквей пропадали различные предметы, используемые при обрядах, а потом их находили в арсенале магических средств кого‑то из чародеев‑«сорсье». А часть ритуалов, связанных с гри‑гри, совершается на Сейшелах на христианских кладбищах. Островитяне даже иногда взывают к христианским святым как ангелам возмездия.

Известен случай, когда однажды воскресным утром, после причастия, к англиканскому архидьякону подошла расстроенная женщина, которая попросила его помолиться о том, чтобы к ней вернулся ее муж. Она сказала, что другая женщина подмешала зелье мужу в чашку с кофе и таким образом увела его. Священник оказался в прямом конфликте с дьяволом! Но потом он признал женщину: она завоевала своего мужа тем же самым способом, который теперь был применен против нее.

«Возможно, – заметил австралийский журналист Атол Томас, – сейшельцы даже рассматривают священников как белых колдунов».

В целом все виды черной магии, практикуемой на архипелаге, ныне носят довольно безобидный характер. Сами «лесные добряки» говорят: «Мы делаем людям только добро, зла не приносим», и их деятельность оказывает преимущественно психологическую поддержку. Однако в прошлом чародеи знали рецепты «сильнодействующих» средств, и черная магия представляла собой более устрашающую силу.

Среди «боном. дебуа» были и свои знаменитости. Одним из них, без сомнения, являлся Шарль Дьялор, известный как «Дьялор Великий». Он умер в 1962 году в возрасте девяноста лет. У него была такая репутация, что на Сейшелах до сих пор ходят легенды, будто даже врачи, которые не могли точно поставить диагноз, советовали своим пациентам обратиться к нем у – «попробовать Дьялора»…

Одна молодая сейшелка рассказывала Томасу о некоторых «рецептах» своего деда – другого знаменитого «лесного добряка». Она помнила, например, как готовятся гри‑гри, с помощью которых можно потопить в море человека. Для э того нужно взять воду из семи ваз с кладбища, семь стаканов морской воды, семь листьев ладанового дерева (число семь, как видите, имеет магическое значение и на Сейшелах), вылить все это в новую кастрюлю, которую необходимо поставить на огонь из трех палок – причем палки эти можно только сдвигать, но не поворачивать. Когда вода начнет закипать, море станет бурным, а когда она совсем вскипит, то кастрюлю надо вылить на огонь и произнести название лодки, на которой плывет намеченная жертва, и имя этого человека. То, что произошло с кастрюлей, произойдет и с лодкой – она перевернется и человек утонет.

Помнила девушка и «рецепт» зловещего гри‑гри, с помощью которого, считалось, можно убить человека. Для этого брался кусочек дерева от креста, который используется во время богослужения, другой вырезался из жасминового дерева в лесу, собиралось немного песку, по котором уходила «жертва», и все это помещали в такое место, где «жертва» обязательно коснется этой смеси. После этого человек должен был заболеть и умереть.

Другой «рецепт» деда той сейшелки предназначался для того, чтобы стать невидимым. Человеку, пожелавшему превратиться в невидимку, он прописывал поймать черного котенка и держать его у себя семь дней. На восьмой день его нужно было положить в воду и варить до тех пор, пока мясо не отстанет от костей. Затем вымыть кости в ручье и сосать кончик каждой кости, глядя при этом в зеркало. Когда наступит черед определенной кости, человек станет невидимым. Эту кость нужно носить с собой и сосать – никто тебя больше не увидит, кроме «девинера». «Девинер» – это доктор, судья, колдун в одном лице. Когда‑то он был просто «мальфетером», но, приобретя много новых навыков, стал «девинером», то есть почти волшебником…

Женщина также рассказывала, что ее дед знал, как приготовить гри‑гри, с помощью которого можно было выманить из моря в любое время сотни черепах. Но для приготовления такого гри‑гри, как и прочих «сильно действующих» средств, которые, например, могли избавить клиента «лесного добряка» от смерти, нужны были части человеческого тела.

Звучит жутко, но на Сейшелах до сих пор можно услышать истории, как в прошлом в горах находили убитых явно в ритуальных целях женщин и детей, и, хотя за сведения об убийцах предлагалось крупное вознаграждение, никто никогда найден не был. Самым знаменитым из подобных загадочных случаев была смерть в 1925 году швейцарского миссионера отца Теофила.

Однажды утром его с проломленным черепом обнаружили в восточной части острова Маэ в ущелье под тропинкой между Каскад и Ла‑Мизер. Полиция провела расследование, и экспертиза пришла к выводу, что тридцатилетний священник просто оступился, когда шел в темноте по горной тропе, и сорвался в пропасть. Но жители островов думали иначе: они были уверены, что здесь дело не обошлось без колдовства, и их довод был таков: «Отец Теофил боролся со знахарями, и это они убили его».

В Виктории несколько дней было неспокойно. Жители города и окрестностей требовали ареста нескольких наиболее известных «боном де буа» и прямо указывали на «лесного добряка» Большого Луи, который жил как раз у того места, где погиб отец Теофил. В Виктории даже была распространена петиция, подписанная многими знатными горожанами, в числе которых был и епископ католической церкви, требовавшая ареста трех чародеев, включая Большого Луи, а также нескольких полицейских, проводивших расследование, – те, будучи протестантами, якобы сочувствовали «лесным добрякам»!

Чтобы успокоить народ, пришлось арестовать Большого Луи и посадить на один месяц. Постепенно снова воцарилось спокойствие, но лишь через два года местные колониальные власти позволили церкви похоронить отца Теофила по всем правилам и перенести его останки на кладбище. До сих пор некоторые пожилые сейшельцы вспоминают эту историю и уверены, что его смерть была делом рук заклинателей, хотя во всех официальных документах она фигурирует только как несчастный случай…

Эта история наглядно демонстрирует, насколько глубоко укоренилась у сейшельцев вера во всемогущество «лесных добряков» и оккультные силы. Поэтому официальный запрет колдовства в 1958 году не был случайностью и не относился к разряду курьезов.

Указ 1958 года за номером 4 ставил колдовство и все действия, связанные с черной магией, вне закона. И хотя с тех пор заводилось несколько дел о нарушении указа, деятельность чародеев не стала менее активной, а вера сейшельцев в силу гри‑гри – менее глубокой. Просто, оказавшись вне закона, практика «боном де буа» ушла в еще более глубокое подполье.

Вообще все обряды, связанные с гри‑гри, всегда совершались в большой тайне. Однако, если судить по воспоминаниям англиканского священника Дж. Озанна, проведшего несколько лет на Сейшелах в 1930‑е годы, в то время ритуальная сторона гри‑гри была заметна больше и, видимо, практиковалась активнее. Да и сами обряды носили более зловещий, чем ныне, характер.

Считают, в частности, – хотя точного подтверждения этому нет, – что раньше на островах бывали и случаи ритуального убийства людей.

Озанн, например, слышал жуткие истории, как бесследно пропадают дети. На небольших изолированных от окружающего мира островах, где нет ни хищных животных, ни преступности, это действительно очень трудно объяснимо.

Так, например, в 1933 году на главном острове архипелага Маэ семнадцатилетняя девушка пошла из района Экзиль в Викторию и исчезла, не оставив никаких следов. В том же году аналогичный случай имел место на острове Прален. Через полгода расчлененные останки нашли на дне отхожей ямы. Единственное объяснение, которое этому случаю давали сейшельцы, такое: дети стали жертвами тайного культа.

Однажды произошла и такая жуткая история. Креольская женщина, работавшая в большом магазине в Виктории, вдруг заболела и скоропостижно умерла. Расследования в таких случаях на Сейшелах были редкостью, и ее так и похоронили без выяснения точной причины ее смерти. В ночь после похорон гроб был откопан, тело несчастной разрезано, а сердце вынуто. Эксгумированное и распотрошенное тело было затем снова положено в гроб и предано земле. Что это было – колдовской ритуал или месть – так и не было выяснено. Причем, по бытовавшему тогда убеждению, никакой стражник или полицейский не будет мешать этим колдунам. Страх по отношению к чародеям настолько глубоко проник и в полицию, что у тех оказываются полностью свободными руки, считал Озанн.

В 1954 году на холмах около Анс‑Этуаль на севере Маэ была обнаружена голова трехлетнего мальчика, которого похитили у родителей. Часть мозгов была вынута, а трава вокруг места ужасной находки примята, как если бы люди там принимали участие в какой‑то церемонии. Причем эти жуткие останки были найдены на утро после полнолуния. Была объявлена награда в 500 рупий – по тем временам немалая сумма для сейшельцев – в качестве награды за любую информацию об убийцах. Но следствие так ни на шаг и не продвинулось вперед.

«От местных жителей в этом смысле не стоит ждать помощи. Все они в ужасе от гри‑гри, – слова Озанна, сказанные за тридцать лет до этого. – Причем этот страх распространяется и на весьма современную и образованную прослойку здешнего общества. Люди, которые называют себя «европейцами», столь же опасаются гри‑гри, как и их слуги».

В 1959 году, менее через год после выхода закона, запрещающего колдовство, на том же самом месте были найдены останки пожилой женщины, пропавшей за несколько дней до этого. Из верхней части ее тела было вынуто несколько костей, голова была размозжена… Как и в предыдущем случае, виновники ее гибели найдены не были.

Только за десять лет после введения закона было заведено шесть дел, связанных с гри‑гри, но это мало поколебало веру в колдовство.

А до 1958 года всего однажды колдун на Сейшелах был арестован, да и то из‑за его собственного промаха.

Один человек, который скопил крупную по меркам сейшельца сумму, решил ее увеличить, не прилагая со своей стороны никаких усилий. Он обратился к известному колдуну, который посоветовал тому пойти после наступления темноты в определенное место в лесу, захватив с собой все накопленные наличные. Придя на нужное место, нужно произнести заклинание, которому научил колдун.

Когда он произнесет эти слова, появится большой зверь («гросс бебет»), который и покажет, где найти сумму, вдвое большую, чем принес с собой человек.

Доверчивый сейшелец выполнил все инструкции, данные ему колдуном. Пошел в темноте в лес с холщовой сумкой, набитой деньгами, и на указанном месте дрожащим голосом стал произносить заклинание. В этот момент жуткое существо с пылающими глазами появилось из‑за деревьев и с воем бросилось к человеку. От страха тот бросил свою сумку и кинулся наутек.

Как только он сбежал, «гросс бебет» поднял сумку и спокойно удалился. Однако бедняга, расставшийся с деньгами, когда пришел в себя, отправился в полицию и там все рассказал. Полиция произвела обыск в доме колдуна и нашла у него деньги. В итоге «лесной добряк» был арестован за обычный разбой, был обвинен и получил два года исправительных работ.

Так что, бывает, чародеи оказываются простыми жуликами и разбойниками…

Бедность, неуверенность в завтрашнем дне, а до получения независимости в 1970‑е годы еще и бесправие большинства сейшельцев перед колониальными властями – вот что позволяло сохраняться этой практике на островах. Сейчас архипелаг связали с внешним миром авиалинии, ежегодно туда приезжают десятки тысяч туристов со всего света. Жизнь островитян заметно изменилась. Однако институт «лесных добряков» продолжает функционировать. Современные чародеи и колдуны могут уже и не знать многих «сильных» рецептов своих дедов и прадедов. Но если у молодой сейшелки нелады в личной жизни, а у отца семейства неприятности на работе, они по‑прежнему уверены: стоит сходить к «боном де буа», и все будет в порядке!

Верования, схожие с практикой гри‑гри на Сейшелах, существуют и на соседних островах Индийского океана – Маврикии и Реюньоне, которые имеют во многом подобную историю. Распространены они на этих двух островах, однако, меньше, и там в них преобладает именно черная магия.

Хотя большинство маврикийских креолов ведут европейский образ жизни и являются ревностными католиками, многие из них – особенно среди бедных слоев населения – сохраняют ряд обычаев и культов своих предков‑рабов, у которых были широко распространены вера в злых духов и поклонение душам умерших.

На Маврикии колдуны называются «лонганисты». Интересно, что многие бедные неграмотные индийцы (выходцы из Индии составляют на острове больше двух третей населения) также переняли некоторые креольские поверья, и в наши дни здесь можно встретить лонганистов‑индуистов и лонганистов‑мусульман.

0|1|2|3|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua