Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Никита Владимирович Кривцов Николай Николаевич Непомнящий Неведомая Африка

0|1|2|3|

Фараоны шестой династии (около 2423 – 2242 гг. до н. э.) упрочили эти торговые связи путем прямых завоеваний. Пепи I имел такое влияние на Нубию – страну, расположенную за первым порогом, к югу от Асуана, – что властным представителям южной египетской знати удалось силой завербовать большое число чернокожих в армию фараона. Само собой разумеется, этих наемников использовали в основном не в их родной стране, а в Северном Египте. Спустя века этому примеру следовали многие завоеватели, используя новобранцев из покоренного народа. К тому времени путешественники уже научились переправлять корабли через камни первого порога, и связи множились. Меренра, предпоследний фараон шестой династии, решил, что стоит проделать этот путь самому, и рельеф на скалах водопада изображает его облокотившимся на посох, в то время как нубийские (скорее всего) старейшины смиренно склоняются перед ним.

Шестая династия фараонов была достаточно сильной, чтобы держать под контролем своих северных вассалов. Меренра использовал их для распространения своей власти на юг. Он назначил Харкуфа, который и без того был правителем земель, лежащих близ первого порога, управляющим юга. И Харкуф и прочие местные властители стали первыми известными предшественниками длинной череды имперских первопроходцев, проникавших в глубь материковой Африки. Годами горячо обсуждались их подвиги. Четыре раза Харкуф «спускался» в дальнюю страну Ям, возвращаясь через семь‑восемь месяцев во главе караванов, состоявших из ослов, груженных награбленным добром, и солдат, что их охраняли.

Новый управляющий, возможно, достигал болот Верхнего Нила или даже холмов Дарфура. В любом случае он, должно быть, заходил далеко за южную границу земель, превратившихся к нашему времени в пустыню. Обратно привозилось эбеновое дерево, слоновая кость, ладан и «разные хорошие вещи». Возвратившись в четвертый раз, он доставил с собой «кар лика» из «Страны духов» – «Земли Бога», которую древние египтяне помещали в своих фантазиях к западу от Нила и которая имела для них мистическое значение, связанное с их собственным происхождением. Благодарственное письмо фараона по поводу этого карлика сохранилось практически нетронутым на стене гробницы, приготовленной для себя Харкуфом. Это единственное полноценное письмо, дошедшее до нас из эпохи Древнего царства.

«Немедленно отправляйся на север, ко двору, – приказывает благодарный фараон, – ты должен привезти с собой этого карлика живым, целым и невредимым из страны духов для божественных танцев, дабы он радовал и веселил сердце царя Верхнего и Нижнего Египта, Неферкера, чья жизнь бесконечна».

<p>
<p><emphasis>Нубийская танцовщица с традиционными серебряными украшениями и ритуальными шрамами на руках</emphasis>

«Когда он поднимется с тобой на корабль, отправляющийся по Нилу в Египет, назначь хороших людей, что будут окружать его на судне со всех сторон. Смотри, чтобы он не упал в воду. Когда он будет спать ночью, назначь хороших людей, чтобы они спали рядом с ним в шатре. Проверяй их десять раз за ночь. Мое величество желает увидеть этого карлика больше, чем все дары Синая и Пунта».

Эти экспедиции были редкими, дорогостоящими и сложными. Египетское влияние прочно закрепилось на землях за первым порогом не раньше начала Среднего царства, около 2000 года до н. э. Южные завоевания возобновились после длительного периода раздробленности, закончившегося с приходом к власти одиннадцатой династии, а могущественные фараоны двенадцатой династии, основанной около 2000 г. до н. э., продолжили начатое. Связь с Пунтом была восстановлена во время царствования Аменемхата II, второго фараона двенадцатой династии, и развивалась при Сесострисе II. У второго порога были построены укрепления вблизи современной Вади‑Хальфы, граница пролегла также в Семне, где были расположены три крепости.

Египет мог бы распространять свое влияние дальше на юг, но в 1700 году до н. э. или около того на эти земли вторглись гиксосские захватчики, и дальнейшие завоевания возобновились только с подъемом восемнадцатой династии, положившей начало великому имперскому периоду в истории Древнего Египта. Затем Тутмос I, третий фараон этой династии триумфаторов, около 1525 года до н. э. повел армию на юг и наконец достиг плодоносных вод Нила, текущего из Донголы. Он стоял, по выражению Бристеда, «у северных врат провинции Донголы, великого сада Верхнего Нила, через который протекали триста километров непрерывной реки». На это указывает и его надпись в Тумбусе, около северного колена Донголы.

Бристед писал об этом более полувека назад. С тех пор мы узнали, что Тутмос отправился по Донгольскому разливу вверх, к четвертому порогу, и перешел через него, достигнув в итоге Кургуса, где начертал пограничную надпись, до сих пор не расшифрованную. Кургус находился менее чем в четырехстах пятидесяти километрах от места, ставшего впоследствии столицей Куша Мероэ. Он или его дозорные, возможно, продвинулись еще дальше. Аркелл предполагает, что позднейшая столица Мероэ началась с простых пограничных укреплений восемнадцатой династии, хотя установить, насколько это предположение соответствует истине, можно будет только после тщательных раскопок на территории Мероэ.

После смерти Тутмоса I кушиты Донголы подняли восстание против египетского господства, так же как и их северные соседи по «группе С», но эти волнения были подавлены. За ними последовал долгий промежуток более‑менее мирных отношений с Египтом. Позднее были созданы самые впечатляющие и поучительные из всех рельефов и надписей, когда‑либо рассказывавших об отваге, проявленной египтянами далеко на юге: большая серия огромных рельефов в храме Дейр‑эль‑Бахри напротив Луксора, повествующая на трех стенах об экспедиции царицы Хатшепсут «к мирровым террасам» страны Пунт.

Эти рельефы реалистичны и производят сильное впечатление. Первая сцена изображает пять кораблей, готовящихся к плаванию по Красному морю. Три из них уже подняли паруса, и у одного на корме начертан наказ кормчего – «Плыть в порт». Затем они выходят в море, «мирно отплывая в страну Пунт», куда и прибывают в сохранности, встречаемые владыкой местных жителей Переху.

Его сопровождает жена, отличающаяся необъятными размерами талии, рук и ног. За правящей четой из Пунта, тремя их детьми и тремя слугами, ведущими «осла, который везет жену», среди деревьев показываются пунтийские дома на сваях. Согласно подписи, правитель Пунта чрезвычайно почтителен, и все местные старейшины, изображенные чуть поодаль, говорят: «Послушайте, как постичь нам все величие царя Египта, дабы жить, радуясь благам, даруемым его дыханием?»

Каким бы ни было это почтение на деле – в конце концов, Пунт был чрезвычайно далек от писцов и художников царицы Хатшепсут, – экспедицию объявили очень удачной. Еще на одном рельефе изображено, как корабли загружают в обратный путь «чудесами страны Пунт: благоухающими деревьями Земли Бога, мирровой смолой, свежими мирровыми деревьями, эбеновым деревом и слоновой костью, зеленым золотом Эму, коричным деревом… ладаном… косметикой для глаз, обезьянами и мартышками, и шкурами южной пантеры, пунтийцами и их детьми».

Фараоны никогда не завоевывали Пунт, но его часто посещали их корабли и купцы. Последовав примеру царицы Хатшепсут, Тутмос III в XV веке до н. э. производит опись товаров, привезенных оттуда в основном морем, но, возможно, и по суше, и упоминает золото и рабов, которым было суждено вписать черные страницы в историю столь многих африканских стран. За один год фараону доставили из Пунта 134 раба, наряду со слоновой костью, эбеновым деревом, золотом и скотом, тогда как общая дань нубийских земель составила более шестидесяти килограммов одного только драгоценного металла, помимо уже знакомых нам рабов, скота, эбенового дерева, слоновой кости.

Торговля с Пунтом и влияние на Куш продлились, по меньшей мере, до правления Рамзеса II (ок. 1292 – 1225 гг. до н. э.), сильнейшего представителя девятнадцатой династии. После этого наступил долгий период египетского упадка. С Пунтом начали торговать другие. Пять веков спустя правители Куша поменялись ролями с прежними завоевателями и в свою очередь быстро покорили их.

Начиналась цивилизация Куша – царств Напаты и Мероэ. Она продлилась тысячу лет и распространила свое окультуривающее влияние далеко к югу и западу.

<p>
<p><emphasis>Болота в районе Верхнего Нила – недостижимый, загадочный район для европейских путешественников</emphasis>
<p>Египет, Ливия, Куш

Таков, в общих чертах, обзор египетских контактов с Черной Африкой. Несмотря на свою продолжительность, их связи не выходили за относительно узкие рамки. Это происходило, когда земли к югу и западу постепенно высыхали, теряя свое плодородие и становясь все более труднопроходимыми для путешественников. Если к югу уже тогда население увеличивалось – а мы не можем сказать наверняка, так как еще мало знакомы с историей оседлого земледелия, – то поток переселенцев переместился с обрабатываемых земель Нила, на юг и запад в центр континента.

Плоды древних цивилизаций Нила, Среднего Востока и Средиземноморья могли быть распространены в материковой Африке другими носителями. С двадцать второй династии, берущей свое начало в 950 году до н. э., и вплоть до периода египетского упадка существовало три новых развивающихся центра, и каждый из них действовал в качестве мощного проводника культуры.

Первым центром была южная страна Куш, которая какое‑то время в VIII веке до н.э слыла мировой державой и на протяжении многих веков оставалась очень сильным государством. В определенном смысле она была самой африканской из всех великих цивилизаций древности.

Второй древней культурой, чьи идеи, верования и технические открытия были тесно связаны с глубинными районами Африки, был Карфаген, а также ливийско‑берберские государства, связанные с Карфагеном и частично от него происходившие.

Третья точка развития цивилизации и ирригации находилась на южной оконечности Аравийского полуострова, ее «земли ладана» стали современными Йеменом и Гадрамаутом (плато на территории Йемена). Отсюда, двигаясь на север в начале X века до н. э., царица Савская прибыла к Соломону «с весьма большим богатством: верблюды навьючены были благовониями и великим множеством золота и драгоценных камней». И отсюда же, двигаясь одновременно на юг, войска сабейцев остановились и осели на высокогорьях современной Эфиопии.

Каждая из этих цивилизаций многое привнесла в верования и знания своих южных соседей – так же, как сами эти южные соседи, в свою очередь, дали взамен многое, что в дальнейшем сделалось их отличительными особенностями. Египет после 3000 г. до н. э., Карфаген, Куш и Южная Аравия после 1000 года до н. э. распространяли свое влияние на юг и юго‑запад, и решающие преобразования в материковой Африке – открытие и развитие земледелия, использование металлов, идеи и верования, согласно которым люди строили свою жизнь, – неотделимы от их влияния, связей и взаимоотношений.

Длительные и запутанные, эти контакты трудно отличить одни от других. Некоторые авторитетные источники придерживаются мнения, что исключительно важное искусство литья металла попало на юг через жителей Ливии, позаимствовавших его у Карфагена и стран средиземноморского побережья. Другие уверены, что оно попало на юг через Куш и Мероэ – места, которые Сайс, археолог, проводивший работы полвека тому назад, назвал «Бирмингемом древней Африки». Возможно, обе точки зрения правильны, так же как и то, что южане сами сделали это открытие.

Таким образом, цивилизация, ставшая матерью современного мира, зародилась в речных долинах Месопотамии и Египта, ее истоки были в той же мере африканскими, как и азиатскими. Спустя две тысячи лет мир античности передал свои идеи и открытия другим странам и народам. В долгий бронзовый век минойцы, ионийцы и хетты, в свою очередь, отдали собственные познания южной Европе. Финикийцы поделились теми же знаниями с Северной Африкой, а Египет передал их Кушу. Прочие же основали цивилизации бронзового века в Индии и Китае.

Эти волны выплескивались на новые земли повсюду. Что можно сказать об их влиянии на черную Африку?

<p>Мероэ

Руины древнего города Мероэ принадлежат к величайшим памятникам древности, чья история составляет важную часть развития человечества. Но, несмотря на заявления об интересе со стороны их потомков, о жизни Мероэ и соседних городов Куша сейчас известно не больше, чем двадцать четыре века тому назад, когда Геродот спрашивал о ней жрецов Элефанта, мало что узнав в результате своих изысканий.

Эти руины расположены примерно в полутора сотнях километров вниз по Нилу от современного Хартума, вблизи расположенного у реки городка Шенди. Благодаря очертаниям царских пирамид их видно издалека. Между развалинами и Нилом, за песчаной полосой шириной около трех километров на поверхности земли высятся длинные приземистые насыпи, расположенные там, где когда‑то процветал Мероэ. Рядом железная дорога, уходящая на север между двумя черными сверкающими галечными насыпями в шесть метров высотой – из подобного лаве шлака, оставшегося от давно остывших плавильных печей.

Археологам еще предстоит отыскать возможности, то есть деньги, для раскопок на этой огромной территории, сейчас же изучена лишь одна десятая часть Куша. Тут, посреди пологих засушливых холмов шестого нильского порога, расположен практически нетронутый археологический участок, богатейший из оставшихся в Африке, а возможно, и во всем мире.

В Мероэ и местах неподалеку стоят одинокие развалины дворцов и храмов, созданных цивилизацией, процветавшей более двух тысяч лет назад, в то время как вокруг, еще не тронутые лопатой, расположены городские курганы, где лежат те, кто построил их и жил в их тени. Несколько часов наблюдений могут одарить интересными находками – реликвиями тех далеких времен: стелой из блестящего базальта, на которой высечены надписи, – их можно прочесть, но невозможно понять; кусками белой штукатурки, когда‑то покрывавшей эти сияющие крепости и храмы; керамическими осколками; камнями, на которых еще сохранились яркие украшения. Тут и там гранитные овны Амон‑Ра, бога солнца, согнулись подобно негодующим сфинксам на охристом песке, перекатываемом ветром.

<p>
<p><emphasis>Каменные львы до сих пор сторожат южные границы фараонов</emphasis>

Раскопками в Мероэ занимались Рейснер, Гриффит, Гарстанг и два‑три других исследователя. Первым двоим мы обязаны относительно полными знаниями об именах царей и цариц, что практически беспрерывно правили целую тысячу лет до 200 года н. э. Территория Храма Солнца расчищена от обломков и каменной крошки, и теперь не составляет труда представить его основную структуру, в таком же состоянии находятся несколько других зданий, среди них – банный домик, построенный по римскому образцу. Все пирамиды, расположенные на пологих склонах за городом, давно вскрыты расхитителями, которые знали или же нашли дорогу в извилистых коридорах, что вели в гробницы, расположенные в глубине прямо под вершиной пирамиды. В последние пятьдесят лет сюда добрались и археологи. Но остальное – мучительная тишина.

В 1958 году глава отдела реликвий древности правительства Судана, знаменитый французский египтолог Жан Веркуттер заканчивал работу над предварительным списком важных мест на территории бывшего Мероэ. К неудовольствию министерства финансов, насчитал их около двух сотен, в то время как команда из Берлинского университета им. Гумбольдта, возглавляемая профессором Хинтце, одним из признанных мировых специалистов по мероитским надписям, все искала и находила новые интересные места, дабы пополнить окончательный список. Хинтце с коллегами добывали дополнительную информацию уже при помощи простых лопат.

Некоторые из этих мест весьма обширны, а одно‑два и вовсе можно назвать гигантскими. Храмовые сооружения возвышаются над песками Бутана, словно они только вчера случайно оставлены тут.

Ветры пустыни не дали всепроницающему песку, скрывшему под собой города, лежащие рядом, окутать и их. В трехстах километрах в сторону от Мероэ, вдоль затерянной дороги из Вадбен‑Нага, древнего порта на Ниле, чуть выше современного Шенди, находятся засыпанные песком руины Мусавварат‑эс‑Сафры. Дворец или храм, а может быть, и первое и второе разом – резиденция бога‑царя или богини‑царицы, раскинувшаяся в беспорядочном великолепии в напоминающей большую арену низине, окруженной холмами. Былое плодородие – результат умелого орошения – уже давно иссякло, и Мусавварат, подобно другим похожим городам, теперь изобилует лишь песком. Но в те времена, когда он только строился, с начала первого столетия до н. э. и до конца первого века н. э., мало какой город мог сравниться с ним в красоте и величии.

От той поры остались одни фундаменты и стены, которые благодаря искусной кладке и сейчас возвышаются на полтора метра, да два десятка колонн с отколотыми вершинами. Это место расположено внутри большого амфитеатра, образованного склонами холмов. Во времена, когда существовали оросительные системы и выпадало чуть больше осадков, тут, вероятно, все выглядело намного веселее. Посреди изящных террас прогуливались люди, любуясь зелеными полями и одетыми в деревья холмами. И сюда, в это место, теперь навсегда потерянное и забытое, съезжались торговцы и послы Востока, Средиземноморья и Африки, привозя товары и выражая почтение в надежде извлечь из этого выгоду.

Не будучи египтянами, боги‑цари и богини‑царицы Мусавварата научились у них любви к роскоши и удобствам. Их владычество было государственным правлением бронзового века – образованным, иерархическим и не испытывающим недостатка в рабах и царских богатствах. Последние уходили на строение огромных памятников. владыками Муссаварата, как можно подозревать, прочно укрепившимся в своих древних традициях. Вокруг центрального дворца расположены развалины и насыпи, на месте которых когда‑то трудились царские слуги, жрецы государственного культа, находились конюшни и торговые лавки. Искусно сделанные скаты и стены окружают длинный комплекс центральных зданий, изобилующих колоннами. Изобретательно спроектированные строения были закрыты от солнечных лучей и являлись местом досуга в век, когда осуществлялся переход от древнего камня и бронзы к железу – период, ставший закатом Древнего мира, который, наверное, и сам страдал от приступов меланхолии, предчувствуя перемены и нависшие над ним перевороты…

Много веков отдалили цариц, правивших в Мусавварате – Аманирену, Аманишактете, Налдамаку, Аманитере, от основателей их династии, так же как королева Виктория была отдалена от Гарольда Саксонского. Но во времена расцвета Мусаввараты уже близок был конец кушитского величия.

<p>Триумф Куша

Куш был африканской цивилизацией, многое позаимствовавшей у внешнего мира. В трестах пятидесяти километрах от Мусавварата высятся храмы Нага, наиболее сохранившиеся из всех руин того же периода. Тут, в Нага, на задней стене Львиного храма был высечен четырехрукий трехглавый лев‑бог, возможно, отдаленно связанный с индийскими или карфагенскими культами, а может быть, с той древнейшей Африкой, что «даровала Египту богов». В полусотне шагов, вполне вероятно, в то же время жители Нага построили еще один, малый храм. Археологи осторожно назвали его «беседкой» – в своем беспорядочном смешении стилей он ужасен, но в нем заметен римский прототип.

Кроме этих святилищ, чьи одинокие силуэты оживляют пустынную линию горизонта, свой вклад в историю цивилизации, что по всей вероятности была явным африканским синтезом идей, позднее распространившихся во всем мире, вносят и другие здания. Всякий, кто пройдется по Хартуму и не поленится подняться по ступеням на первый этаж музея, увидит, к примеру, металлический горшочек – по форме определенно китайский. Около тысячи лет эта суданская цивилизация Среднего и Верхнего Нила была основным африканским центром обмена стилями мышления, верованиями и товарами.

Древний мир не сомневался в значимости Куша. В конце концов, именно кушитского сановника встретил и окрестил «на дороге, идущей из Иерусалима в Газу», апостол Филипп тогда, когда распятие было еще делом недавнего прошлого, – это обращение в веру было с триумфом вписано в Деяния Апостолов. «И вот, муж Ефиоплянин, евнух, вельможа Кандакии, царицы Эфиопской», – одной из тех богоподобных цариц, что правили Кушем из защищенного колоннами мира Мусавварата‑эс‑Сафры – «храните ль всех сокровищ ее, приезжавший в Иерусалим для поклонения, возвращался и, сидя на колеснице своей, читал пророка Исаию».

Придворный‑христианин в Мусавварате‑эс‑Сафре? Записи безмолвствуют. Они или потеряны, или еще скрыты под песками пустыни.

Примерно за шестьдесят лет до этого Куш нарушил римское спокойствие в Египте. Кушитские войска совершили набег на острова Филэ и Элефантину на южной границе, установленной Августом, и одержали победу над тремя наемными когортами, размещенными здесь для защиты приграничных территорий. Египетский наместник Петроний привел туда десять тысяч пехотинцев и восемь сотен конников, чтобы восстановить свою власть в регионе. Они преследовали кушитов к югу до их прежней столицы Напаты, расположенной в верховьях донгольского разлива, захватили и разрушили этот город. Несмотря на то что Петронию не удалось схватить предводителя кушитов, он освободил пленных римлян и обнаружил статуи Августа, увезенные налетчиками. Спустя 1940 лет, проводя раскопки в полу одного из мероитских дворцов, Гарстанг нашел предмет, не замеченный Петронием, – блестящую бронзовую голову Августа, которая, благодаря еще одному повороту истории, сейчас находится в Британском музее.

<p>
<p><emphasis>Бронзовая статуя правителя Куша</emphasis>

Никто не может сказать, какие другие произведения искусства и простые предметы быта ждут своего обнаружения в нетронутых курганах и подвалах храмов Мероэ, Мусавварата, Нага и подобных им городов, поскольку никто и не пробовал их искать. В качестве участка археологических исследований Куш пострадал от соседства с богатым Египтом, чьи неисчерпаемые гробницы и храмы дарили и дарят исследователям море информации о далеком прошлом. К тому же – важное обстоятельство, учитывая необходимость финансирования работ, – египетские находки всегда были желанными экспонатами мировых музеев.

Главной частью наших знаний о Куше мы обязаны не Рейснеру и не Гриффиту. Они методически раскапывали царские гробницы в Напате и Мероэ, и, несмотря на то что Рейснер также не смог опубликовать записи о раскопках, которые он вел со всей тщательностью, их сейчас публикует за него профессор Доус Данхэм. Прочие достойно потрудились в этой области, и о непрестанном интересе британских исследователей в Куше во времена англо‑египетского совместного владения говорит тот факт, что первая статья нового выпуска «Суданских отчетов и записок», опубликованного в 1918 году, была написана самим Рейснером и посвящалась обзору перечней царей Куша, а доктор А.Д. Аркелл, бывший специальный уполномоченный по делам древностей правительства английского Судана, позднее написал лучший из существующих обзоров.

Но денег не хватало. Был изучен лишь поверхностный слой почвы. Удалось обследовать только царские гробницы – по всеобщему признанию, наиболее привлекательный и самый значимый с исторической точки зрения участок раскопок. Единственное, что можно сказать наверняка, исходя из общих черт кушитского расцвета и упадка, – то, что эта цивилизация сыграла значительную роль в социальном развитии не только самого Судана, но и в росте и распространении прогрессивных идей и технологий в юго‑восточном направлении по большей части Африки. В будущем откроются пути к лучшему пониманию прошлого Африканского континента, и возможно, многие из ключей будут найдены именно в Мероэ.

Общие исторические сведения довольно скудны. Государство Куш возникло в период упадка могущественного Египта. Уже к 800 году до н. э., или чуть позднее, египетские фараоны, оказавшись в затруднительном положении, очевидно, допустили если не закрепленную официально, то, по крайней мере, фактическую независимость этого государства, растущего у их южной границы. Управляемое из Напаты, расположенной за четвертым порогом, где начинался приток Донголы, оно впитало многое из египетского опыта. Тутмос I побывал там еще в 1525 году до н. э., к 800 же году до н. э. Напата уже давно являлась знаменитым центром поклонения Амону, богу Солнца, которого символизировал овен. Некоторые источники утверждают, что кушитскую правящую династию поддержали в ее стремлении к независимости египетские жрецы‑сектанты, принадлежавшие к этому распространенному тогда культу. Существовало много примеров «южного инакомыслия» с тех пор, как египетские «властители юга» правили из Асуана. Затем Кашта, первый «великий правитель» Куша, осуществил завоевание самого Египта, и Пианхи, его сын, завершил начатое отцом вторжение около 725 года до н. э. Управляя территорией от Средиземноморья до границ современной Эфиопии и, как нам известно, Уганды, эти правители дали Египту его двадцать пятую, или «эфиопскую» династию и на какое‑то время превратили Куш в мировую державу.

В 666 году до н. э. произошла еще одна значительная перемена. В Нижний Египет вторглись ассирийцы. Кушитам, чье оружие, так же как и египетское, делалось из камня и бронзы, вооруженная железными мечами армия нанесла сокрушительное поражение, и они отступили к югу, сохранив, однако, свою независимость. Где‑то в 530 году до н. э. – по поводу даты существуют разногласия, но большинство современных ученых придерживаются именно этого числа, – возможно, по ряду экономических причин кушиты перенесли столицу из Напаты в Мероэ, на несколько сотен километров южнее. Основное доказательство правильности указанной датировки, как это ни странно, основывается на числе похороненных цариц. До конца правления Маленкена (553 – 538 гг. до н. э.) среднее число их, погребенных за одно правление – как стало известно в ходе раскопок в царских гробницах и пирамидах в Курру и Нури близ Напаты, – равнялось четырем, позднее это среднее арифметическое снизилось до 1, 5 за одно царствование. Таким образом, предполагается, что значимость Мероэ, расположенного гораздо выше по Нилу, стабильно росла после 538 года до н. э., но «центр тяжести» Кушитского государства постепенно смещался к югу, и цариц стали хоронить не только в Напате, но и в Мероэ.

Причины этого сдвига и усиления африканского влияния еще до конца не изучены. Возможно, они были климатического и экономического характера: многочисленному царскому двору, который было очень тяжело содержать, требовалось больше пищи, чем могла предоставить Напата: там уже чувствовалась иссушающая хватка пустыни. Может быть, они были географическими и экономическими, ведь Мероэ располагался ближе к караванным маршрутам, пролегавшим вдоль реки Атбары, ведущей к Абиссинскому высокогорью, а оттуда к западным портам Индийского океана. Там Куш также считался проверенным и богатым государством – торговым партнером. Более того, Мероэ становился центром выплавки и производства железа, что должно было увеличить его притягательность. Возможно, причины для перемещения к югу оказались и чисто династического и социального плана: по словам Аркелла, «было принято, чтобы цари выбирали жен из мероитской аристократии, и, естественно, эти царицы предпочитали быть похороненными в родной земле». В любом случае, Мероэ стал столицей Куша примерно за пять веков до рождения Христа и сохранял этот статус еще три века после него. Его кладбищам, царским и прочим еще предстоит познакомить нас с более чем тысячелетней историей.

История уже приближается к своему завершению. В первом тысячелетии до н. э. народы высокоразвитой, в том числе и с технической точки зрения, южной оконечности Аравийского полуострова – те, что в X веке послали царицу Савскую к Соломону и монополизировали морскую торговлю на африканском и аравийском побережьях Индийского океана, – укрепились на территории современного севера Эфиопии. Позднее на пути старинных караванных маршрутов, соединявших Куш с океанскими портами, встало могущественное государство со столицей в Аксуме. Начались войны, и Куш был разгромлен, скорее всего около 300 года до н. э.

С этого времени записи становятся скудными, а затем и вовсе исчезают. Лишенное независимости и зажатое между враждебным Египтом и соперничающим Аксумом, Мероитское государство погружается в молчание и вскоре забывается. Его последние правители погребены без почестей под маленькими неказистыми пирамидками, что не выше тех каменных домиков, которые во время раскопок построил для себя поблизости Рейснер, а некоторые даже ниже. Все, что осталось от Куша, вновь превращалось в пустыню, в нечто совершенно не похожее на него – христианские государства Нубии – или же пребывало в страшном запустении. Тут и там археологические сведения, до боли ничтожные, говорят о том, что кушитская правящая династия могла бежать или мигрировать на запад, и следы их передвижения могли простираться далеко за пустоши Кордофана, достигая Дарфура.

Но Куш оставил после себя внушительное наследство. Несколько сотен лет спустя, в силу угасания и исчезновения ранней торговли, миграции и «культурного сдвига», народ сао с озера Чад, живший в 3200 километрах к западу, владел литьем в бронзе, используя способ «выплавляемого воска» (литье по выплавляемым восковым моделям), с которым были знакомы народы Нила. Тот факт, что легенды Чада даже сейчас помнят, что люди сао были «великанами, наделенными страшной силой», – пришельцами высокого роста, какими могли быть уроженцы Нильской области Судана, не может не волновать воображение историков‑романтиков. К западу от нигерийских йоруба другие народы Западной Африки почитали своих «богоподобных царей», и культ солнца и овна мог превратиться в широко распространенную африканскую религию.

Какими бы ни были настоящие пути распространения этих идей – они все же могли изначально прийти из Западной или Центральной Африки, – не будет преувеличением сказать, что история большей части черной Африки неотделима от истории Куша. Это главный довод в пользу того, что раскопки в Мероэ и связанных с ней местах должны получить необходимое финансирование – не говоря уже о том значительном месте, которое он занимает в истории Судана. Если столица Куша Мероэ была и не единственной родиной железного века в Африке южнее Сахары, то уж точно она была одной из них, и возможно, самой главной.

<p>Афины в Африке?

Согласно общепринятому мнению, железо в качестве полезного металла было открыто около 1500 года до н. э. в Азии в регионе между Кавказом и тем, что сейчас называют Малой Азией. К 1300 году до н. э. добыча и обработка руды стали важным занятием у хеттов, живших на территории современной Анатолии, к тому времени это полезное ископаемое было известно и у ассирийцев. Жители сирийского побережья были знакомы с некоторыми способами применения железа уже спустя примерно два века, и несомненно, из Сирии познания о выработке руды распространились дальше на запад в Египет и Карфаген, а также другие развивающиеся центры древней средиземноморской цивилизации. Преимущества этого металла по сравнению с бронзой лежали в основе побед ассирийских царей Ниневии. Ибо истину сказал поэт об ассирийских когортах, что, завоевывая Иерусалим, «сверкали златом и пурпуром», и именно железо позволило им одержать победу над врагом. Оружие помогло Саргону и Сеннакерибу продвигать свои армии на юг, подарило Ассаргадону победу над египтянами и позднее позволило Ашшурбанипалу захватить Фивы и покончить с кушитским владычеством в нижнем Египте.

Все дело в том, что в Египте железо встречалось редко. Годы упадка бронзового века остановили новые завоевания. Куш, последовав примеру Египта, пострадал от этого, так как, несмотря на то что в Куше были залежи железа, так же как и деревья, которые можно было сжечь и получить таким образом уголь, кушиты не вырабатывали его в каком‑либо значительном объеме до последних столетий дохристианской эры. Так что мрачные сокровища в царских гробницах Напаты, Курру и Нури не содержат железных предметов вплоть до захоронения Нарсиофета приблизительно в 362 году до н. э. Геродот, сделавший запись о Куше приблизительно в 430 году до н. э., заявлял, что «самым редким и драгоценным металлом в Эфиопии является бронза» – до такой степени, что заключенных «держат на золотых цепях», – и упоминал, что кушиты (которых он называл эфиопами, как все греческие античные авторы) использовали оружие с каменными наконечниками. Поэтому, несмотря на то что железные изделия могли встречаться в Куше и до правления Харсиотефа, они должны были быть очень редкими.

Но после возвышения Мероэ, пишет Вейнрайт, произошла поразительная перемена. Широкомасштабная выплавка металла началась в Мероэ уже к середине этого первого века до н. э. или даже раньше. А Сайс, который занимался Мероэ около полувека тому назад, говорит, что горы железного шлака покрывают городские насыпи с севера и востока, и в ходе раскопок были обнаружены топки, в которых плавили железо, отливая из него инструменты и оружие. Таким образом, ко времени постройки Мусавварата Мероэ был крупнейшим железоплавильным центром Африки южнее средиземноморского побережья. Можно не без оснований предположить, что продукты этого производства медленно и верно проникали в страны запада и юга. В этом жизненно важном распространении технологии производства железа Куш стал для южных районов Африки тем, чем стали несколькими веками раньше средиземноморские цивилизации для Северной Европы.

Те, кто пришел на место мероитов и жил вдоль среднего течения Нила, обитали уже в железном веке. Этот загадочный оседлый народ, возможно, нуба или беджа, сейчас известные в археологии под осторожным безликим названием «Х‑группа», даже мастерил табуретки из железа. Их роскошные драгоценности, яркие ожерелья из белого и черного кварца и красного сердолика принадлежат их собственной традиции. После «Х‑группы» и одновременно с ней пришли «нубийцы» – скорее всего суданцы средневековых христианских государств Судана. Эти изумительные островки христианства сохранялись с шестого по четырнадцатый век и достигли высокого уровня стабильности и материального прогресса. Исламские захватчики не могли окончательно завоевать их вплоть до шестнадцатого века. Несколько фресок и кирпичных церквей африканского христианства, разрушенных там, где Эфиопия, благодаря своим горам, устояла, сохранились и являются единственными памятниками той поры.

Мероэ и его культура по‑прежнему остаются загадкой, скрываясь за последовавшими переменами. Употребление слова «тайна» оправдывает вовсе не сомнение в том, что там действительно существовала и процветала в течение многих веков великая цивилизация, а саму природу этой цивилизации – ее быт, связи с внешним миром, особый африканский синтез многих неафриканских идей, сочетание этих идей с исконно африканскими и, в конце концов, ее несомненную значимость для тропических и субтропических земель к югу и юго‑западу.

К этому можно добавить еще на удивление немногое. Иероглифическое письмо Мероэ может быть прочитано, но не понято. О его западных и южных границах остается только гадать. Особенности его повседневной жизни можно предположить по горсти предметов – в основном из царских гробниц, так как прочие не подвергались систематическому изучению, хотя это своеобразие росло и менялось в течение тысячелетий оседлости и технических изобретений. Какова была природа того «божественного царствования»? Как жители Мероэ и соседних с ним городов встретили приход железа, металлургии, торговли с доброй половиной земного шара? Что эти горожане знали о Китае, чьи бронзовые изделия они копировали и чьи шелка они покупали? Об Индии, чей хлопок носили? Об Аравийском полуострове, чьи товары выменивали? Кто путешествовал с юга и запада и обратно на запад и юг, что с ними стало? О влиянии этой цивилизации на остальную Африку, бывшем столь могущественным, мы практически ничего не ведаем.

Сегодня, к счастью, открываются возможности узнать больше. Подогреваемое интересом к своей земле и к Африке в целом, правительство Суданской республики решило, что Куш, их дальний предшественник, заслуживает лучшего к себе отношения. Но старые трудности никуда не делись: раскопки обходятся невероятно дорого, и страна, сосредоточившись на модернизации и развитии, не может тратить много денег на прошлое. Таким образом, несмотря на высокую заинтересованность, работы по раскопкам кушитской цивилизации могут зависеть, как было и в Египте, лишь от щедрости иностранных спонсоров.

<p>
<p><emphasis>Украшения из благородных металлов напоминают о былом могуществе «черных фараонов» – правителей Куша</emphasis>

Они не потратят время и усилия зря. Ведь огромный город Мероэ – подобно другим кушитским городам, которых еще ждут археологические исследования, – возвысился на Среднем Ниле в те же самые столетия, когда Греция Перикла оставила свою метку на народах Средиземноморья, и значимость столицы Куша, если полагаться на место действия и исторические обстоятельства, могла быть ненамного меньшей. Подобно Афинам, Мероэ вел широкую торговлю с многими государствами, развивал собственные традиции в искусстве и литературе, распространял семена своего влияния далеко за пределами города и лелеял верования и привычки, которым он следовал сам и передал другим уже после того, как его собственная сила была утрачена. Он заслужил почетное место в ряду цивилизаций, повлиявших на мир. С Мероэ началась история современной Африки.

<p>Древности страны Куш

Памятники кушитской культуры расположены в основном в северном Судане. Страна эта из‑за политической нестабильности, длящейся много лет гражданской войны и голода никогда не была особенно привлекательной для туристов. Однако на севере Судана ситуация достаточно безопасная. Перелет до Хартума с пересадкой в Каире. Далее на север либо поездом, либо местными авиалиниями, либо на автомобиле. С учетом того, что в городках у излучины Нила на севере Судана гостиницы мало соответствуют европейским понятиям о комфорте, надо быть готовым к весьма спартанским условиям жизни. И вообще, значительные переезды по пустынной местности, вдали от цивилизации сопряжены с необходимостью хорошенько подготовиться к такому путешествию.

<p>РЫЦАРИ ПРЕСВИТЕРА ИОАННА

Пресвитер Иоанн был властителем, который мог бы посоперничать богатствами с Мансой Мусой. Полумонах‑полумонарх, он, говорили, правил сорока двумя малыми властителями и кучей странных созданий: кентавров, амазонок и великанов, которые изначально были шестидесяти локтей росту, но потом уменьшились до двадцати. В его государстве не существовало ни разврата, ни воровства, ни бедности. Полупрозрачные стены его дворца были созданы из хрусталя, а крыша – из самоцветов. Тут принимали любого путешественника или странника, и ежедневно тридцать тысяч гостей садились за огромный стол из цельного изумруда, подпираемый двумя аметистовыми колоннами. Этот стол обладал замечательным свойством: он помогал сидящим за ним не пьянеть, ведь трезвость была особенно необходима: почетные гости пресвитера были сплошь лицами духовного звания. По правую руку сидела дюжина архиепископов, а по левую – два десятка епископов. Сам пресвитер был настолько свят, что даже его слуги принадлежали к светочам церкви: управляющий был патриархом, церемониймейстер – аббатом, а повар – приором. Через его владения протекала река, воды которой несли из песчаного моря груды драгоценных камней. Одежды его были сшиты из кожи драгоценной саламандры, очищенной в пламени, а из соседних стран к нему шли караваны верблюдов, груженных данью.

Но, окруженный всей этой роскошью, пресвитер оставался скромным человеком. Он не употреблял громких титулов, довольствуясь простым званием «пресвитер» – «священник», и, несмотря на то что у него была толпа обожающих его жен, он позволял им приближаться к себе лишь четыре раза в год. Каждый день он лично пел перед алтарем святого Фомы, принесшего в его страну истинную веру, а единственной мечтой пресвитера было раздавить «мусульманскую гадину». Во время войны он командовал могущественным войском, в котором даже имелся отряд каннибалов, что было весьма удобно в плане уничтожения трупов после боя. Но в мирное время в путешествия по своим владениям он брал лишь простой деревянный крест да чашу земли в знак того, что из земли он был создан, в землю и возвратится. Смерть его особенно не заботила – в его царстве бил источник жизни, и каждому, искупавшемуся в нем, возвращались сила и здоровье человека тридцати двух лет. Согласно осведомленным источникам, сам пресвитер принимал это лекарство восемь раз, и его настоящий возраст равнялся 562 годам.

Эта невероятная фигура занимала умы европейских фантазеров, по меньшей мере, за четыре века до того, как в 1497 году португальские каравеллы обогнули южный мыс Африки. Где конкретно следовало искать его сказочное царство, никто не знал. Из Эфиопии долетали дразнящие отрывки информации, рассказы о христианском правителе, заклятом враге ислама, чей двор прямо‑таки изобиловал священниками. То, что его владения казались столь маленькими, естественно, весьма разочаровывало, так как даже на неточных картах того времени Эфиопия выглядела небольшим государством между Верхним Нилом и Красным морем. Но европейские ученые изобрели достойное объяснение: они утверждали, что пресвитера оттеснили туда те же самые всепобеждающие монголы, что чуть было не поглотили Европу. Таким образом, Эфиопия была подлинным остатком знаменитой империи пресвитера и должна была содержать квинтэссенцию всего, что он сохранил.

Португальцы, первыми отправившиеся на поиски пресвитера Иоанна в 1500 году, вряд ли подходили для того, чтобы встречаться с богоугодным владыкой. Многие из них были degredados (порт. «отбросы, отверженные») – каторжниками, которым дали возможность искупить свои грехи. Их привозили на кораблях, двигавшихся вдоль берега вокруг Африки, и оставляли в разных местах с наказом двигаться вглубь на поиски царства пресвитера Иоанна. Найди они его, им даровали бы полное прощение. Но этого не случалось, так как они никогда не возвращались назад с удачей. Да и вообще они редко когда возвращались… Определенного положительного результата удалось достичь только на северном и восточном берегах. Два португальца, говорящие по‑арабски, притворились мусульманами и преодолели исламский заслон. Но, к несчастью для них обоих, они так понравились правителю Эфиопии, что он отказался отпустить их домой, и оба несчастных провели остаток жизни при его дворе, в роскошной неволе.

В том, что страна пресвитера Иоанна отождествлялась с Эфиопией, была определенная логика, питавшая надежды людей, искавших загадочное христианское царство. Средневековая Эфиопия раскинулась на высоком плато, которое последующие поколения назвали Крышей Африки. То была суровая и жестокая земля, испещренная дикими горами и ущельями, и несколько месяцев в году невидимая за густым влажным туманом, окутывавшим высокогорье. Летом сильнейшие ливни делали узкие тропы практически непроходимыми, и даже в хорошую погоду редкие группы путников состояли из носильщиков и вьючных животных, что осторожно пробирались через изумительные ущелья и голые горные перевалы. Селения ограничивались несколькими городами, расположенными у главных дорог, и множеством деревушек, что окружали горы, чьи вершины являлись надежным укрытием в случае войны. В мирное время в долинах пасся скот, а крестьяне возделывали бесплодные почвы небольших полей, которые с трудом распахивали на каменистых склонах. Путешественника встречало поразительно суровое величие: горы извивались, хребет за хребтом уходя к горизонту, и их вершины возвышались так же высоко, как волны бесконечного морского пейзажа серых скал.

Эфиопия уникальна тем, что она была древнейшим африканским христианским государством. В четвертом веке н. э. греческие и римские торговцы принесли эту религию в портовые города Красного моря, а оттуда она проникла на высокогорье, укоренилась там и удивительно расцвела. Эфиопский правитель, негус, объявил себя прямым потомком царя Соломона и царицы Савской, и многие его подданные считали себя наследниками рассеянного по земле еврейского народа. Их христианство было жестоким и воинственным. Когда Эфиопии улыбалась фортуна, она спускалась со своих горных вершин и занимала низины, простираясь на северо‑восток до побережья Красного моря. Во времена ее расцвета, как раз перед тем как европейцы открыли эту страну, говорилось, что негус ударял по земле бичом, призывая ее наслать новых врагов, ибо он уже со всеми расправился. Когда обстоятельства изменились и Эфиопия попала под удары судьбы, она просто вернулась в свои горные крепости, надежно укрывшись за огромным валом Великого восточного африканского разлома, изрезанным глубоким расщелинами, что образовывали ее восточную границу.

<p>
<p><emphasis>Библия, переписанная вручную монахами на местном эфиопском языке гыыз, до сих пор используется в школах страны</emphasis>

Здесь, на плато, эфиопское христианство странным образом видоизменилось и приобрело невиданный размах. Огромная часть населения страны так или иначе принадлежала к институту церкви: в качестве священников, оседлых или странствующих нищих монахов или мирских братьев. Женщины не отставали от мужей, становясь монахинями, а детей посвящали в диаконы еще в младенчестве. Фанатики предавались раскаянию, налагая на себя странные епитимьи: носили пояса, усеянные гвоздями, или неделями сидели в бочках с ледяной водой. Повсюду в городах и деревнях строились церковные здания: уединенные монастыри на горных вершинах и храмы, подобные церкви в Лалибеле, высеченной в скале. Церковь была мощным землевладельцем, и священники занимали ключевые места в правительстве. В целом эта система была основана на особом, почти буквальном прочтении Писания. Черпая вдохновение из Евангелия и проникаясь рассказом о жизни Христа, эфиопская христианская церковь процветала, принося экзотические плоды в искусстве и архитектуре, обрядах и вероучении. Появлялись величественные настенные росписи, с которых на верующих смотрели грустные глаза. Это были картины, изображавшие евангельское предание, при этом особое внимание уделялось Богоматери. Проходили невиданных размахов посвящения на открытом воздухе, во время которых абуна, или архиепископ страны, рукополагал за одну церемонию сотни священников. Яростные монахи со спутанными волосами, одетые в кожу, подобно берсеркам, сражались в государственной армии. Совершались таинственные крещения, во время которых все, начиная с самого негуса, вновь и вновь подтверждали свою веру, окунаясь в емкости с водой.

<p>
<p><emphasis>Священнослужители эфиопской ортодоксальной церкви поют под бой барабана в монастыре Ура‑Киданемерт на озере Тана</emphasis>

За этим религиозным рвением стояли проблемы управления воинственным и неравномерно проживающим народом, разделенным на кланы и группировки. В центре пребывали придворные, приближенные к негусу. Он обладал абсолютной властью, но в такой неспокойной стране его династия оставалась в безопасности, лишь пока он мог управлять могущественными военачальниками, а поэтому его двор редко задерживался на одном месте. Шатры огромного лагеря перемещались по стране подобно фигурам в большой шахматной партии, готовые поставить соперникам негуса шах и мат, расстроив их планы при помощи могучей армии. Братья правителя, будучи потенциальными претендентами на трон, были пожизненно заточены в крепости на горной вершине, и любого, кто с ними общался, ждала смерть. Местных управляющих, приобретавших значительную власть, тут же смещали. Сам же негус поддерживал завесу тайны вокруг собственной персоны, окружая себя гонцами и львами – символами своей власти.

Но Эфиопия была изолирована не полностью. Традиционно абуна назначался Коптской Александрийской церковью и присылался из Египта. В Иерусалиме существовал дом для эфиопских паломников в Святую землю, а два религиозных посольства даже достигли Рима. С Европой поддерживалась связь, достаточная для того, чтобы там лелеяли надежды найти в Эфиопии пресвитера Иоанна, персонажа по‑своему столь же притягательного, как Манса Муса со своим золотом. В итоге, когда европейцы серьезно принялись за исследования, португальские рыцари отправились на поиски таких подвигов и приключений, что грозили затмить достижения самих конкистадоров в Новом Свете.

Первое основательное португальское посольство, отправившееся на поиски пресвитера Иоанна, начало свою миссию с неудачи.

Они высадились на эфиопском берегу Красного моря в апреле 1520 года, и местный губернатор Барнагаст вышел со своей свитой встречать их на берег. В его честь, а также для демонстрации своей технической мощи корабли португальской эскадры, на которых прибыли посланцы, дали бортовой залп. Одно из их орудий продолжило стрельбу, и к всеобщему ужасу большое пушечное ядро со свистом пронеслось сквозь толпу сановников, окружавших Барнагаста. К счастью, никто не пострадал, хотя на своем пути ядро трижды срикошетило. Прибывшие, рассыпаясь в извинениях, пытались возместить убытки, но Барнагаст встретил их прохладным заявлением о том, что человек жив, покуда это угодно Господу, и заверил, что ядро не причинило никакого вреда. Португальцы пребывали в счастливом неведении, не подозревая, что спокойная философия Барнагаста основывалась на том, насколько дешево он и его соотечественники ценили человеческую жизнь. Гости отнюдь не стояли на пороге мирной процветающей страны пресвитера Иоанна, напротив, они вот‑вот должны были окунуться в бурное африканское общество, странная смесь набожности и жестокости которого их вскоре потрясла.

Четырнадцать членов португальского посольства были не самыми лучшими представителями своей страны. Всем управлял Родриго да Лима. Его назначили лишь недавно, так как посол короля Мануэла, семидесятидвухлетний дипломат, умер за месяц до этого и был похоронен в песке одного из прибрежных островов. Да Лима был молод, раздражителен и бестактен и уже начал ссориться со своим заместителем, Жоржи д’Абреу, считавшим себя более достойным возглавить посольство. Сохранять спокойствие между двумя забияками пытался отец Франсишку Альвареш, ранее бывший капелланом короля Мануэла, а теперь священник, на котором лежала ответственность за изучение и описание религии пресвитера Иоанна. Его дневник стал первым свидетельством об Эфиопии, изданным в Европе. В посольство также входили менее важные персоны: писарь, художник, который должен был переносить на холст интересные картины, открывавшиеся взору путешественников, а также делать наброски для развлечения пресвитера Иоанна в его дворце, музыкант, привезший с собой переносной орган (опять‑таки для развлечения пресвитера Иоанна), брадобрей (по совместительству врач) и несколько португальских слуг, в основном взятых за способность мелодично петь во время церковной службы. В качестве даров они изначально намеревались привезти огромную кровать. Ее балдахин, отделанный синими и желтыми занавесями из тафты, изображал императора, коронующего королеву, и четыре трубача. Одеяла, на которых был вышит португальский герб, дополняли подарок. К сожалению, кровать не перенесла морского путешествия, и, обследовав скудные запасы, оставшиеся на корабле, да Лима обнаружил, что располагает четырьмя гобеленами, органом, золотым мечом с богатой рукояткой, двумя вышедшими из употребления ружьями с сохранившимся зарядом, несколькими деталями боевого облачения и картой мира. Это было весьма скудное подношение для такого могущественного правителя, как пресвитер Иоанн.

От Массауа на берегу Красного моря, где высадилось посольство, было около 720 километров по прямой до Шоа, где обычно располагался двор негуса. Все сложности пути можно представить, если принять во внимание, что на преодоление этого расстояния португальцам потребовалось полгода. С палуб своей эскадры они видели пугающие очертания голых скал, высившихся сразу за выгоревшей белизной побережья. Похожие на крепости монастыри, выстроенные на высоких вершинах, и чудесное явление креста, сверкающего в ночном небе над холмами, заставило нескольких матросов дезертировать и сойти на берег в поисках славы и мирских выгод. Но большинство из них вскоре вернулись обратно, отступив перед дикостью этой земли. Не было дорог, ведущих в глубь страны, существовало лишь несколько узких троп, что вились от одной деревушки или монастыря к другим. От моря к плато Шоа вел головокружительный подъем – изматывающий путь посреди спекшегося известняка, русел высохших ручейков и бесплодной почвы, усеянной горной породой. Это давило на людей так же, как в худших областях Португалии, – только названия были другими. Знакомые «месы» – на Пиренейском полуострове так называли плоскогорья – в Эфиопии именовались «амбами», и если – как позже обнаружило посольство – пресвитер Иоанн использовал самые недосягаемые вершины в качестве тюрем для своих соперников, то это ненамного отличалось от португальской привычки заточать врагов правящей династии в подземелья Альджубарроты.

Сходство португальской и эфиопской культур стало одним из самых удивительных факторов в поиске пресвитера Иоанна. Это был тот редкий случай, когда европейцы и африканцы стояли лицом к лицу. Белые люди прибыли, надеясь обнаружить более развитую цивилизацию, а вместо этого столкнулись с обществом, отражавшим многие из их собственных особенностей. Оба народа в своей набожности доходили до фанатизма, ими обоими правили абсолютные монархи, жаждавшие подчинить себе гордую малочисленную родовую знать, оба видели друг в друге возможного союзника в борьбе с исламом. Поэтому так поразительно то, что посольство да Лимы оказалось совершенно не в силах понять Эфиопию.

В этом во многом можно винить злой рок. С самого начала все пошло неправильно. Вспыльчивый да Лима оскорбил Барнагаста, не оценив его гостеприимства, эпидемия унесла жизни двух его подчиненных, включая переводчика, и посольство увязло. Причиной неприятностей стала история с приношениями. Да Лима так и не уяснил, что в Эфиопии все дипломатические отношения строились на постоянных льстивых подарках в форме взяток или приношений. Даже стражей покоев Барнагаста было необходимо задобрить мешочками с перцем, а когда сам Барнагаст попросил да Лиму показать свой лучший меч, его крайне оскорбило то, что португалец обратился к своему спутнику и позаимствовал у него для подарка меч попроще. Ночью хижину, в которой португальцы хранили свои запасы, ограбили и украли два меча и шлем. В то же время да Лиме совершенно не понравился Барнагаст. Вопреки своим ожиданиям, в которых он представлял «заместителя» пресвитера великим властителем, окруженным восточной роскошью, он увидел уродливого жулика с гноящимися глазами, восседавшего в дурно сплетенном гамаке, покрытом грязным тряпьем. Его зал для аудиенции больше напоминал сарай, набитый толпами полуголых эфиопов, сидевших на корточках на земляном полу. С одной стороны слуги придерживали любимых боевых коней Барнагаста, рядом с ним на стене висели несколько бедно отделанных мечей, а у изголовья кровати сгорбилась его жена. Входя в этот зал, посланники и просители сперва были должны раздеться до пояса, а затем присесть на корточки, касаясь одной рукой земли в знак уважения, перед тем как протянуть обязательные подарки – специи или ткани. Только великие правители могли пренебречь этой церемонией. Они въезжали в зал верхом на коне, высокомерно продвигаясь сквозь толпу вслед за глашатаями, сдерживавшими ее своими копьями и дубинками.

Лишь отец Альвареш был доволен. Как он с оптимизмом писал в своем дневнике, это было поистине государство пресвитера Иоанна. На каждом холме и перекрестке высился храм или монастырь. Главными покупателями на рынке были монастырские казначеи, каждый второй человек, встречавшийся на пути, принадлежал к какому‑нибудь монашескому ордену. Там были монахи в желтых одеждах, напоминавшие Альварешу доминиканцев, полуобнаженные нищенствующие монахи и монахини, чьи головы были выбриты и перевязаны кожаными лентами. Он заходил в храмы, любуясь настенными росписями и складками роскошного алого бархата и парчи, что скрывали за собой алтари. Лишь церковное убранство казалось ему неправильным. Вместо колоколов он видел камушки, что ударялись друг о друга и издавали надтреснутый звякающий звук, да и неуклюжая, грубо выкованная утварь совершенно не соответствовала знаменитому богатству пресвитера Иоанна.

И наоборот, эфиопы критически оценивали своих португальских гостей. Им не всегда нравилось то, что они видели. Они восхищались их прекрасным оружием и доспехами и выпрашивали их в подарок. Но когда священники пригласили чужеземцев на церковную мессу, они были неприятно удивлены их неотесанностью. Португальцы громко разговаривали, открыто плевали на пол и, казалось, постоянно ссорились друг с другом. Даже их священник выглядел опасным, ибо Альвареш совершил грех, чуть было не въехав в монастырь, куда не допускалось ни одно существо женского пола, верхом на ослице. И лишь срочная делегация, отправившаяся ему навстречу, чтобы заставить его остановиться и спешиться до того, как он подъедет слишком близко, спасла целый монастырь от осквернения.

Позже произошло еще более мрачное событие, когда голодные португальцы поймали и убили несколько голубей прямо в церкви. Местное население было настолько потрясено этим кровопролитием, что португальцам вообще запретили входить в церковь.

Таким образом, посольство продвигалось чуть ли не на ощупь, постоянно совершая нелепые ошибки, то восторгаясь, то пугаясь того, что они видят. Да Лима заставил Барнагаста снабдить их несколькими вьючными животными, угрожая сжечь подарки, приготовленные на берегу для негуса, если ему не будет оказано помощи, и посольство медленно, урывками продвигалось в глубь страны.

Альвареш делал подробные записи обо всем, что свидетельствовало о царстве пресвитера Иоанна. Им повстречались община монахинь, с благоговением умолявших путников разрешить омыть им ноги как странникам, побывавшим в Святой земле; постоялые дворы для слуг правителя, какой‑то вождь, учтиво принявший посольство. Но в основном народ пресвитера Иоанна не был ни таким гостеприимным, ни воспитанным, как о том говорилось в предании. Некоторые мужчины чинно разгуливали с обернутыми кожаным ремешком яичками, не имея на себе никакой другой одежды, а женщины едва прикрывали свою наготу овечьими шкурами, что небрежно свисали с плеч. «В Португалии или Испании, – сухо комментирует Альвареш, – люди женятся по любви, видя красоту лиц, и многое скрыто от них. В этой стране они могут жениться потому, что уже увидели и оценили все, что только можно».

Но более всего путешественников потрясли жестокие нравы этой страны. В нескольких деревнях жители с почетом встретили проезжавшее мимо посольство, как следует побив путников камнями, и Альвареш был вынужден прибегнуть к жестоким мерам, приказав рабу ехать на своем муле впереди, чтобы тот первым принял на себя удар возможной засады. Ночью проводники сооружали из колючих кустов завалы для защиты от разбойников. Пересекая один лес, путники проехали под гниющими головами восьми сотен казненных мятежников, что свисали с ветвей подобно причудливым яблокам. Становилось ясно, что царство пресвитера Иоанна было местом, где кипели страсти и легко проливалась кровь.

Несколько раз посольство оказывалось в затруднительном положении: взбунтовавшиеся носильщики просто уходили, побросав тюки на землю. В разгар одного из споров как из‑под земли возник высокопоставленный священник, который, словно тигр, набросился без каких‑либо предупреждений на начальника охраны и злобно искусал его голову, оставив глубокие раны. Затем он спокойно представился посланником негуса и, сообщив пораженному да Лиме, что его повелителя не устраивала скорость продвижения экспедиции, поспешил прочь так же быстро, как и появился.

Преодолев на четвереньках горные перевалы, преследуемые стаями гиен, осмелевших настолько, что от них приходилось отбиваться копьями, чуть не утонув во время короткого наводнения, португальцы искренне обрадовались, когда в середине октября их проводники наконец заявили, что впереди лежит лагерь пресвитера. Послы уже давно оставили надежду увидеть легендарный хрустальный дворец, и поэтому их весьма воодушевил вид эфиопского двора, раскинувшегося подобно огромному военному лагерю. Ряды его шатров лучами расходились от большого красного жилища негуса. Несколько тысяч эфиопов в своих лучших одеждах собрались посмотреть на прибывающее посольство. Они молча с любопытством наблюдали, как сотня глашатаев, облаченных в шелковые туники, расчищали дорогу для белых людей, преусердно размахивая и щелкая в воздухе своими кнутами. Толпа расступилась и образовала проход, по краям которого расположились знать и кони негуса, убранные, как на парад – в парчовых чепраках и уздечках, украшенных перьями. Затем выбежали посланники государя: с плеч их свисали львиные шкуры, а шеи украшали золотые кольца, усыпанные самоцветами. Они встали около каждого португальца, проводили путешественников вперед, двигаясь диковинным шагом – полубегом, полувприпрыжку. Уже перед шатром путешественников заставили пройти между четырьмя львами – традиционными эмблемами негуса, которых, как с облегчением отметил Альвареш, держали на толстых цепях. Наконец по знаку стрелы, пущенной из таинственного красного шатра, процессия остановилась, и португальцы начали через посредников путаный разговор с человеком, ради которого они преодолели столь долгий путь.

<p>
<p><emphasis>Развалины дворца, приписываемого царице Савской</emphasis>

Посредником выступил придворный, которого Альвареш называет Кабеатой. Облаченный в белые хлопковые одежды и высокий остроконечный головной убор, он действовал в качестве посланника негуса, все время их беседы сидевшего в своем шатре, не показываясь наружу. Кабеата открыл аудиенцию, торжественно спросив у да Лимы, что он хочет и откуда явился. Тот ответил, что он возглавляет посольство, отправленное португальским королем к пресвитеру Иоанну, и привез с собой послания от наместника короля Индии. Выслушав это, Кабеата развернулся и спокойно ушел обратно в красный шатер. Несколько минут спустя он вернулся и повторил свой вопрос. Да Лима вновь принялся объяснять. Кабеата снова ушел, чтобы через несколько минут задать свой вопрос уже в третий раз.

Согласно записи внимательно наблюдавшего за этим действом Альвареша, выходя из шатра, Кабеата всякий раз исполнял нечто похожее на менуэт, делая два шага назад вместе с тремя знатными эфиопами, выстроившимися в линию, закрыв таким образом проход португальцам. После того как вопрос был задан в третий раз, да Лима был приведен в такое замешательство, что сказал, что не знает, что ответить. «То‑то и оно», – язвительный ответ Кабеаты мало что прояснил. Это возражение настолько задело самолюбие да Лимы, что он едко заявил, что не станет говорить ни с кем, кроме самого пресвитера. Ответ его тут же вы звал реакцию – в очередной раз выйдя из шатра, Кабеата затронул тему подарков. Он сказал, что его повелитель желает увидеть все дары, что приготовило ему посольство. Да Лима проявил невежливость, помедлив некоторое время, но второй португалец убедил его подчиниться, и они показали все свои скудные приношения одно за другим. Без какой‑либо суеты их взяли и отнесли в шатер на осмотр к негусу.

Через несколько минут их принесли обратно. Куски португальской парчи развесили на деревянной подставке для лучшего обзора, а остальные вещи разложили на земле, дабы произвести максимальное впечатление. Затем представитель эфиопской знати заверил толпу в большой ценности даров и в том, какую честь оказали португальцы их правителю, посетив его. Как только он закончил, столпившиеся люди издали громкий возглас и начали расходиться. Да Лима и его спутники остались стоять, поражаясь вздорности эфиопского придворного этикета и чувствуя, что их первая аудиенция у негуса подошла к концу, а им даже не представилось возможности передать послания из Португалии.

Португальцы так и не смогли вникнуть во все странности придворной жизни Эфиопии. По существу, система предназначалась для того, чтобы сохранить вокруг негуса ореол тайны – и поддержать образ невидимого всемогущего деспота. В лагере он все время проводил в своем шатре. В военных выступлениях его прикрывали от любопытных взоров ткани, что несли на шестах его носильщики, пока слуги, державшие на привязи львов, расчищали путь от ненужных зрителей. Его власть определяли как абсолютную и вездесущую. Один монах лишился за непослушание своих глаз, другой же остался без языка за то, что слишком много говорил. Никто, начиная с обладателей низших должностей и заканчивая высшими чинами, не был защищен от произвола негуса. Часто удача отворачивалась от них. Самого министра юстиции выволокли из шатра, чтобы отхлестать плетьми, и самые могущественные владыки Эфиопии в мгновение ока могли оказаться раздавленными, лишенными негусом всех титулов и привилегий и низведенными в рабы. Даже самых старых и дряхлых племенных вождей заставляли ходить при дворе с тяжелыми каменными глыбами в руках в знак их подчинения. По воскресеньям и в дни праздников в лагере выставляли на всеобщее обозрение высушенную голову мусульманского вельможи. Но эта грубость смягчалась неожиданными проявлениями человеколюбия. Приговоренного к ударам плетью стражи хватали и сопровождали к месту исполнения наказания со всей свирепостью. Его швыряли на землю и устраивали целый спектакль, запарывая чуть ли не до смерти, но при более близком рассмотрении оказывалось, что большинство ударов приходились не на осужденного, а на землю – в качестве символического наказания. Когда все заканчивалось, жертва поднималась и спокойно возвращалась ко двору, как будто ничего и не произошло. По мнению Альвареша, самым разумным в эфиопском правосудии был простой способ предотвращения ложных обвинений: истец должен был платить за обвиняемого, пока тот ждал суда.

К своему удивлению, португальцы обнаружили, что при дворе негуса уже жили европейцы. В основном они были ремесленниками и людьми, сбежавшими из мавританского плена и нашедшими убежище в христианской Эфиопии. Жили они хорошо и ценились за свои умения. Наиболее ярким примером может служить португалец Педру да Ковильян, один из немногих посланников, что сумели преодолеть мусульманский кордон, притворившись арабами. В Эфиопии он поднялся так высоко – будучи наделенным землей и знатной эфиопской женой, родившей ему несколько детей, что почти слился с местным населением. Он весьма раздражал да Лиму, пропадая в своем имении как раз тогда, когда более всего требовалась его помощь в качестве переводчика.

Но все же, учитывая, сколько европейцев, должно быть, уже повидал негус, было удивительно, какой интерес он проявлял к маленькому неуклюжему посольству да Лимы. Он постоянно отправлял к португальским шатрам гонцов со странными просьбами: «Негусу известно, что португальцы – отличные наездники. Не могли бы они порадовать его, показав, на что способны, перед его шатром?» – и им выделяли восемь коней. Их просили прислать мушкет, католический крест, пару брюк. Некоторые из вопросов, например, умел ли кто‑нибудь из послов делать порох, звучали весьма разумно, остальные же были просто пустяковыми. Португальцы должны были продемонстрировать то, как они танцуют, фехтуют или же плавают, – это представление было устроено в искусственном водоеме, предназначенном для массовых крещений, и негус с удовольствием увидел, что они умели плавать и под водой. Возможно, самой странной стала просьба устроить пир, петь и напиваться так, как они делали бы это у себя на родине. Гонцы при этом бегали туда и обратно, сообщая негусу, как белые люди вели себя, опьянев.

Португальцы выполняли все задания с различной степенью усердия и отказались выполнить просьбу лишь тогда, когда им предложили помериться силой с лучшим борцом негуса. Этот великан больше походил на быка. Первому португальцу, выставленному против него (художнику), он сломал ногу, а второму – руку. Третий и последний португальский борец проявил благоразумие и отказался от боя.

Но самое пристальное внимание уделялось отцу Альварешу. Он приехал, дабы изучить веру пресвитера Иоанна, но вместо этого оказался изгоем, будучи действительным представителем римской католической церкви. Рядом с шатром негуса устроили небольшую часовню и попросили его продемонстрировать все обряды церковного календаря. К счастью, из него получился хороший балаганщик. Он развесил в часовенке всевозможные украшения, которые только смог придумать, набрал хор, чтоб тот пел под аккомпанемент посольского органиста, отслужил мессу и даже позаимствовал местного младенца, дабы изобразить обряд крещения во всех подробностях. Делал это так медленно, что эфиопы могли в перерывах задавать вопросы.

Негус отнесся ко всему с большим вниманием. Посланники без устали требовали пояснений таких незначительных деталей, как изменения в мелодии гимна, а ночью они осветили внутреннюю часть церкви свечами и приподняли шатер таким образом, чтобы негус мог видеть католического священника в действии, – чем отец Альвареш и воспользовался, без тени смущения окропив через образовавшееся отверстие шатер негуса святой водой.

Большое значение имело и то, что эфиопский двор в основном оживлялся по ночам, возможно, чтобы надежнее скрыть от любопытных глаз действия негуса. Время от времени португальцев будили, чтобы задать им вопросы негуса, и Альварешу пришлось провести целую бессонную ночь, наблюдая за ежегодным массовым крещением придворных. Была вырыта и выложена досками и холстом для обеспечения водонепроницаемости огромная яма. Затем туда пустили воду. Над образовавшимся прудом воздвигли шатер, и ночью, когда на плато дули ледяные ветры, в него вошел негус, чтобы погрузиться в воду и креститься наедине со своим личным священником, что стоял рядом с ним по грудь в воде. После того как негус вышел из пруда и оделся, он занял место в маленькой беседке, откуда мог наблюдать за остальной церемонией через отверстие. Лишь главные представители правящей династии имели право иметь на себе какую‑либо одежду во время крещения. Все остальные были совершенно голыми, что сильно смутило Альвареша: его попросили посмотреть на обряд из другого наблюдательного пункта, хотя он и остальные португальцы отказались креститься заново.

Самая главная встреча, во время которой португальцы оказались лицом к лицу с негусом, также состоялась в темноте. Это было зрелище, достойное театральных подмостков: гостей разбудили без предупреждения и приказали одеться, затем отвели ко входу в шатер правителя. Там их встретила тысяча стражей, сверкавших кольчугами и вооруженных мечами, щитами и копьями. Внутри жилища их провели через несколько завес одна роскошней другой, пока после последней их взорам не предстал сам негус: он сидел на расстоянии около четырех метров на возвышении, покрытом богатыми коврами. Это был круглолицый юноша с большими глазами. На его голове золотом и серебром сияла корона, парчовая мантия окутывала его плечи, а колени прикрывал епископский набедренник из золотой материи. Четыре слуги со свечами в руках стояли неподвижно, образовывая своеобразный фон. Со всех сторон правителя окружали стражи с обнаженными мечами, а справа от него находился паж, держащий плоский серебряный крест с гравировкой. Альвареш подумал, что общая картина весьма напоминает изображения Бога Отца, которые эфиопы рисовали на стенах своих церквей.

Встреча с негусом стала главным событием в деятельности посольства да Лимы. Оказалось, что правитель Эфиопии хотел, чтобы португальцы прогнали мусульман с Красного моря. С помощью да Ковильяна Альвареша попросили обрисовать детали формального договора, из которого ему пришлось убрать странное предложение: оба правителя должны отправить на Аравийский полуостров достаточное число португальцев и эфиопов, дабы они выстроились в длинную цепочку так, чтобы передавать друг другу камни Мекки, бросая их в море. Непривычные к заключению подобных договоров советники негуса провели много времени, сверяясь в поисках подходящих слов и грамматических структур со своими копиями Нового Завета. Альвареша дважды вызывали в шатер негуса, чтобы разъяснить тому трудные места. Один раз он обнаружил негуса, весьма озадаченного видом новой карты мира, подаренной ему да Лимой, и спросил священника, где конкретно находится Португалия по отношению к Эфиопии. Альвареш тянул время, заявляя, что Португалия – это Лиссабон, а Испания – Мадрид. Наполовину обманутый, негус немедленно проницательно возразил, что, судя по карте, Франция могла бы оказаться куда более мощным и надежным союзником.

<p>
<p><emphasis>Обломки аксумской стелы, достигавшей 33 метров высоты</emphasis>

У эфиопов, наблюдавших за поведением посольства да Лимы, также сложилось весьма странное представление о Португалии. Все, что так поражало Альвареша в эфиопах: их жестокость, странные обряды, их гордыня и алчность – было отражением самих португальцев. Представляя из себя крошечную группу иностранцев, отрезанную от внешнего мира в сердце диковинной страны, португальцы вели себя как избалованные дети. Они непрерывно ссорились между собой – особенно в этом усердствовали да Лима и Д’Абреу, обсуждая вопрос старшинства и вызывая у эфиопов недоумение обращением к священнику негуса, чтобы тот их рассудил. Да Лима жаловался, что Д’Абреу одевается слишком роскошно для своего статуса, что он не проявляет должного уважения, что на аудиенции у негуса тот не остается коленопреклоненным ни минутой дольше, чем он, и сразу же встает. Да Лима даже заявлял, что его заместитель пытается его отравить. Все зашло так далеко, что португальцы раскололись на две партии, и однажды Альвареш был вынужден ворваться в португальский шатер, размахивая своим посохом, чтобы остановить бой на мечах, произошедший между да Лимой и Д’Абреу, причем последний уже был легко ранен.

В конце концов эта ссора подтвердила неспособность пришельцев к реальным действиям. Негус послал их обратно на берег, чтобы в Массауа их подобрала португальская эскадра, но разгорелись такие страсти, что часть посольства, поддерживавшая Д’Абреу, попыталась устроить засаду и схватить своих противников. Один португалец был ранен в ногу; в деревне, где остановилось посольство, произошла непристойная стычка, и пришедшая в ужас эфиопская стража препроводила их всех обратно ко двору, чтобы негус вынес свой приговор. В результате все посольство было вынуждено провести еще целых пять лет, слоняясь, подобно непрошеным гостям, без дела по задворкам лагеря негуса в ожидании проводников и мулов, что бы доставили их к берегу.

Лишь Альвареш использовал эту долгую задержку с толком. Он стал настоящим туристом и путешествовал по стране, удивляясь ее чудесам. Он посетил изумительные церкви Лалибелы, измерил каменные колонны Аксума, оставшиеся там, как полагал он, после царя Соломона, и начал охоту за сокровищами царицы Савской. Некоторое время он серьезно подумывал о том, чтобы остаться в стране и уйти в эфиопский монастырь. Весной 1526 года, когда посольство наконец отправилось в обратный путь, у Альвареша был собран достаточный материал, чтобы составить пять внушительных частей описания несколько подпорченного царства пресвитера Иоанна. Его книга вышла в Европе как раз тогда, когда Португалия, найдя наконец царя восточного христианства, решила, что нужно отправляться к нему на помощь.

Спустя два года после того, как посольство да Лимы покинуло страну, Эфиопия подверглась самому разрушительному вторжению за свою историю. Ударив с севера, Ахмад ибн Ибрагим эль‑Гази, по прозвищу эль‑Гран, или Левша, фактически опустошил землю. Это был один из самых блестящих мусульманских полководцев. Он проделал путь от неизвестного воина из Сомали до командующего армией турецких стрелков и янычаров, по военной мощи полностью превосходившей силы негуса. Он поклялся обратить эфиопов в мусульманство и жаждал отомстить за своего убитого тестя, чью голову Альвареш видел в качестве военного трофея в лагере негуса. На этот раз горы не спасли Эфиопию. Гран позволил своим войскам разорять страну во время затяжной опустошительной кампании. Деревни сжигали, а их жителей угоняли в рабство. Прекраснейшие храмовые украшения, которыми так восхищался Альвареш, были разбиты вдребезги. Одного из сыновей негуса убили, а второго захватили и отправили на Аравийский полуостров служить рабом паши. Казна была разграблена. Тысячелетия эфиопской культуры оказались разрушены одним ударом. Союзники негуса отказали ему в помощи. Его мать, Сабла Венгел, нашла убежище на неприступной плоской вершине амбы близ Дебароа, а сам негус умер смертью загнанного шакала на берегу озера Тана, оставив корону своему семнадцатилетнему наследнику Галаведосу. К португальцам в Индию тайно отправлялись тщетные мольбы о помощи, но было очевидно, что все нарастающий исламский прилив, управляемый полумесяцем Турции, уже готов был обрушиться на последний оплот христианства.

Что символично, португальский защитник пресвитера Иоанна мог бы сойти со страниц рыцарского романа времен короля Артура. Дон Кристобаль да Гама был самим воплощением странствующего рыцаря. Юный и одаренный, он был состоятельным португальским баловнем с большими связями. Его отец, прославленный Васко да Гама, привел первый португальский флот к берегам Индии и был возведен в графы. Его брат, Эстебан, был правящим наместником Индии и снарядил флотилию на помощь Эфиопии. Юному Кристобалю еще не исполнилось двадцати шести лет, но он уже отличился в морских битвах с турками в Оманском заливе. Обожаемый своими слугами, он унаследовал от отца суровое упорство в достижении цели. Он был словно сказочным героем, идеальным полководцем, специально созданным, чтобы отправиться на помощь христианской Эфиопии и атаковать мусульманских язычников с горстью войск, которых ему смог выделить брат. Дон Кристобаль должен был вдохнуть новую жизнь в оборону негуса, пока Португалия собирала достойную армию для помощи к нему. В навигационный период лета 1541 года он с небольшим португальским войском поспешно высадился в Массауа, куда их доставила португальская военная эскадра. Там, где несколько лет назад да Лиму встречал Барнагаст, европейцев ждал почти пустой берег. Гран опустошил побережье, используя корабли и конницу, и едва ли здесь можно было обнаружить хотя бы одного эфиопа‑христианина.

Кампания началась неудачно. Сотня португальских задир ослушалась приказа, покинула эскадру и бодрым маршем отправилась в глубь страны. Они подкупили часовых и самовольно покинули войско, будучи уверенными в скорой победе. Менее чем через сутки, одурманенные жарой и преданные своим проводником, они попались в западню, устроенную Граном, затаившимся, подобно хищной птице, в холмах за Массауа. Португальцев доставили в его лагерь, отхлестали плетьми и заперли в загоне для скота. Затем их выпустили по одному, как зайцев из силков, и мусульманские копьеносцы загнали их. Выжили только двое, притворившиеся мертвыми. Они принесли вести о несчастье в Массауа. Да Гама сказал, что их товарищи заслужили такую участь, а затем все наблюдали за повешением провинившихся часовых.

Кристобаль да Гама не нуждался в уроке массовой резни, чтобы понять, что перевес был явно не на его стороне. В отличие от конкистадоров под предводительством Писарро, занятых разрушением империи инков на другом краю земли, португальцы на африканском побережье не обладали преимуществом в технологии, таинственности или неожиданности. Они прибыли защищать, а не разрушать местный трон и противостояли войскам, чьи мушкеты и доспехи были не хуже, если не лучше их собственных. Более того, именно противник, а не европейцы обладал конницей. Кристобаль да Гама не мог выставить ни одного всадника против отборных турецких копьеносцев Грана. По традиции португальцы полагались на знаменитую молниеносную атаку воинов, вооруженных пиками, которым предшествовали залпы мушкетов. В качестве военной тактики это вряд ли было продуманней, чем дикий напор уже разгромленных войск негуса или фанатическое наступление эфиопских монахов‑воинов.

Было отобрано всего четыреста добровольцев, отправившихся внутрь страны со своим лихим командиром. Это была почти символическая поддержка негуса до тех пор, пока в следующем году не прибыла бы основная подмога, но она обладала превосходным вооружением и обмундированием. Несколько больших пушек и сотня мушкетов с фитильными затворами были выгружены на берег, и каждый человек располагал двойным количеством оружия. Для наибольшего эффекта добровольцы выступили при всем параде. Офицеры были сплошь дворянами, облаченными в блистательные одежды. Каждая рота выступала под собственным бело‑голубым знаменем, а в середине развевался огромный боевой штандарт из голубой парчовой ткани с нашитым на него темно‑красным крестом. В головном отряде маршировал бодрый оркестр флейтистов, барабанщиков, трубачей и волынщиков. Это было лучшее, что могла снарядить и выставить Португалия, и воины были очень похожи на крестоносцев, которым они сознательно подражали. Да Гама и его люди не принимали во внимание никакую логику, надеясь, что разобьют мавров и поддержат расшатанную колонну истинной веры.

Первой целью да Гамы было наладить связь с правящей династией, а так как Галаведос находился за несколько сотен километров в центре страны, он отправился прямо к плато, где укрылась королева‑мать. Эта примечательная крепость представляла собой гору с плоской вершиной, настолько отвесную, что прямое нападение было исключено. Португальцы сравнил и ее с боевой палубой корабля, а один солдат описал ее так: «квадратная о твесная крепость вдвое выше самой высокой португальской башни. К вершине она становится все более и более отвесной, пока не нависает кругом, подобно зонту, как если бы она была изготовлена руками человеческим и, так, что никто у подножия не может остаться незамеченным теми, кто находится наверху». Единственным путем туда была узкая тропа, по которой и карабкались два посланника да Гамы, пока не достигли плато. Оттуда их подняли в плетеной корзине на вершину горы, дабы там можно было переговорить с Сабле Венгел и попросить ее спуститься вниз и присоединиться к экспедиции.

Встреча королевы‑матери и юного португальского полководца только подчеркнула атмосферу нереальности экспедиции. Она напоминала сцену с гобелена, посвященную рыцарским мотивам. С одной стороны была спасенная дама, освобожденная из своей башни, в сопровождении тридцати служанок, романтически загадочная за вуалью из черного шелка, расшитого цветами. Встретить ее должен был спаситель, галантный юный рыцарь, неподражаемый в своих плиссированных чулках и в рубахе из алого атласа и золотой парчи. Французский плащ из превосходной черной материи свисал с его плеч, а в руке он держал черную шляпу с ценным медальоном. За ним стояли его португальские войска в сверкающих доспехах, салютуя двумя залпами в честь королевы перед тем, как издать свой боевой клич и кинуться в показательный бой.

Во время всего сезона дождей да Гама оставался у амбы, используя влияние королевы‑матери, чтобы объединить племена в войско. Новоиспеченные солдаты тренировались почти ежедневно. Их обучали, как управляться с пикой и гарцевать в доспехах на коне. Устраивали сложные маневры, во время которых разные виды стрелков продвигались и отступали, ведя непрерывный огонь. Отряды отправлялись в соседние деревни, чтобы привезти оттуда лошадей и мулов. Также был сформирован оружейный обоз. Эфиопские тропы были слишком тяжелы для колесных повозок, поэтому орудия прикрепили к саням, скользившим на досках от старых бочек. Их тянули коровы, с большими трудностями приспособленные португальцами, – у эфиопов не было тяглового скота. Да Гама, подобно истинным конкистадорам, завоевал популярность, работая наравне со своими слугами, но их привязанность сочеталась с уважением к его дисциплине. По его приказу португальский дезертир лишился кистей обеих рук, а двух пойманных лазутчиков Грана сначала подвергли пыткам, а затем разорвали санями.

15 декабря небольшая колонна, усиленная двумя сотнями местных солдат, снова выдвинулась в поход. Они маршировали в боевом порядке, ибо предполагали, что Гран мог атаковать их в любой день. Королева‑мать оставалась в хвостовой части колонны, окруженная пятьюдесятью стрелками с заряженными мушкетами и зажженными кусками фитиля в руках. Легковооруженное прикрытие, состоявшее из эфиопов, ехавших верхом на мулах, обследовало дорогу, а сам да Гама дважды в день проезжал в обе стороны колонны, проверяя боевую готовность снаряжения и отсутствие отстающих. Это был изнурительный поход. Время от времени сани застревали, и их приходилось приподнимать и переносить через препятствия. Португальцам – как идальго, так и пехотинцам – приходилось делать всю работу самим, так как эфиопы не видели смысла тратить свои усилия на пушку, которую по их твердому убеждению невозможно было перевезти через более высокие перевалы. Но это удалось: португальцы сняли орудия и в буквальном смысле взвалили их себе на плечи. «Это был такой тяжелый труд, – писал один из них, – что о нем можно было бы написать столько же, сколько о переходе Ганнибала через Альпы».

В феврале экспедиция достигла своей первой цели. Небольшой отряд мусульман удерживал свои позиции на маленьком плато, которое да Гама должен был либо захватить, либо оставить у себя в тылу, что было весьма рискованно. Не послушав совета эфиопов об использовании преимущества своего расположения, предводитель похода решил взять амбу лобовой атакой. На вершину вели всего три тропинки, все они были не защищены от дождя копий и града камней, которые стали бы использовать оборонявшие плато. Скалы были настолько скользкими, что португальцам пришлось штурмовать высоту босиком, и в некоторых местах они вынуждены были заклинивать торцы своих пик в трещинах, чтобы образовать импровизированные лестницы. После того как оборона выдержала испытание длительным обстрелом, да Гама лично возглавил отряд, лихо преодолевая самый трудный подступ, тогда как два его военачальника одновременно атаковали с двух других сторон. Дважды португальцы приступом брали склон горы, и дважды их отбрасывали назад, посыпая градом камней. Несколько человек погибли, и множество было серьезно ранено этими обломками. Но третья попытка увенчалась успехом: они достигли вершины. Через несколько минут отчаянного сражения на выступе плато превратилось в смертельную западню для тех, кто его оборонял. Мусульманский военачальник геройски погиб, пронзив одного португальца через доспехи копьем и лишив второго чувств ударом меча, проломившего ему шлем. Но предводителя врагов все же одолели. Его убили три нападавших португальца, а затем ворвались эфиопы, вооруженные мечами. Прибывшие с опозданием, но зато с большим воодушевлением, они порубили на куски тех защитников плато, что не бросились со скалы. По замечанию одного португальца, то была «резня, которой абиссинцы просто наслаждались».

<p>
<p><emphasis>Подземные церкви Лалибелы связаны друг с другом сетью подземных ходов</emphasis>

Взятие амбы стоило да Гаме восьми человек убитыми и сорока ранеными. Несмотря на то что победа необычайно воодушевила его войска и союзников, доказав уязвимость мусульман, она была грубой тактической ошибкой. Битва дала Грану время сосредоточить свои войска, что охотились за Галаведосом в горах, и поспешить на север во главе семнадцати тысяч солдат, включавших полторы тысячи всадников и две сотни турецких стрелков. С этими огромными силами он расположился аккурат на пути да Гамы, и у юного португальского рыцаря не оставалось иного выбора, кроме как пытаться прорваться через этот кордон.

Поле боя, которое выбрал дон Кристобаль, было впечатляющей ареной, но стало его второй тактической ошибкой. Казалось, он намеревался вести войну с элегантностью и церемониальностью средневекового рыцарского турнира. Пологие холмы, со всех сторон окружавшие это место, превращали его в естественный природный амфитеатр, и в центре да Гама сосредоточил своих воинов на небольшом возвышении, перед которым оставалось достаточно места для того, чтобы Гран наилучшим образом использовал свою конницу. В центре укреплений да Гама расположил королеву‑мать – знамя, которые должны были защищать его паладины.

На рассвете в лучах восходящего солнца проступили зловещие очертания пяти мусульманских всадников, что мрачно взирали вниз, осматривая укрепления португальцев. После того как они исчезли, описав перед этим круг, да Гама послал двух разведчиков на ту же обзорную точку, и они доложили, что огромное войско противника уже надвигается на них. Затем все разворачивалось согласно печальному церемониалу. Гран появился на горном выступе – его легко можно было узнать по трем знаменитым бело‑красным боевым стягам, украшенным геральдическими полумесяцами и мусульманскими девизами, что развевались позади на ветру. Некоторое время он сидел неподвижно, наблюдая за португальцами, а затем его армия помчалась по склону, словно окутав его живым ковром: воины, набранные из диких племен Харара, вооруженные щитами и копьями, наемные эскадроны легкой конницы и дисциплинированные отряды турецких стрелков. Португальцы слышали звуки их труб, бой их барабанов и видели передние ряды, которые, приближаясь, вступали в показные поединки.

<p>
<p><emphasis>Немногие старики знают сегодня все хитросплетения подземных переходов Лалибелы</emphasis>

Они не торопились и действовали очень размеренно. Огромная армия окружила португальские укрепления и спокойно встала лагерем на расстоянии чуть дальше мушкетного выстрела. Всю следующую ночь португальцы провели, готовясь к отражению атаки, поддерживая боевой дух редкими пушечными залпами, так как опасались, что мусульманская конница внезапно перейдет в наступление. Но еще не были соблюдены все военные формальности. На рассвете в лагерь, размахивая белым флагом, прибыл арабский всадник с посланием для да Гамы.

«Мой повелитель, – торжественно объявил он, – сочувствует молодому предводителю португальцев в том, что он оказался так юн и глуп, что королеве‑матери Эфиопии удалось провести его. Дело негуса проиграно, и для португальцев самым разумным будет сдаться». В качестве символа посланник привез да Гаме монашескую сутану и четки, пространно намекая, что тому следовало бы стать священником, а не воином. В ответ да Гама передал, что он прибыл по приказу великого льва морей, короля Португалии, чтобы вернуть трон пресвитеру Иоанну, и в ответ на мусульманский подарок он послал Грану пару щипчиков для выщипывания бровей и очень большое зеркало в знак намека, что тот – женщина.

Так, подобающим образом обменявшись оскорблениями, стороны приступили к битве. Гран окружил португальские укрепления и затянул петлю, подослав своих стрелков настолько близко, что португальцам приходилось постоянно покидать свои наспех построенные укрепления, чтобы заставить их отступить. Всякий раз, когда это происходило, Гран выпускал против португальской пехоты свою конницу, которая жестоко рубила португальских воинов.

Осада продолжалась весь день, и к наступлению ночи стало ясно, что португальцы должны либо прорываться через окружение, либо готовиться к гибели. Они спокойно погрузили свои вещи на мулов, поставили пушки на полозья и выступили клином, в центре которого была королева‑мать. При первых лучах солнца они единым отрядом, играя на барабанах, с развевающимися стягами, вступили прямо в центр армии Грана. Это было равносильно самоубийству, и мусульман охватило ликование триумфаторов. Весь португальский отряд был бы сметен с лица земли, если бы удачный выстрел не свалил с ног коня Грана, ранив мусульманского полководца в бедро. Случилось невероятное – три его бело‑красных стяга немедленно опустились, дав мусульманам сигнал к отступлению. Грана подобрали и унесли с поля битвы его слуги, и вся их армия устремилась прочь, подгоняемая нерегулярным эфиопским войском да Гамы, которое, как всегда, появилось с небольшим опозданием, чтобы кромсать на куски отстающих. Сами же португальцы слишком устали, чтобы присоединиться к погоне. Их потери были огромны. Четверть людей были ранены, включая самого да Гаму, пораженного выстрелом в колено, и им недоставало конницы, чтобы добиться победы. Они были как никогда убеждены в том, что Господь на их стороне, но с военной точки зрения битва была проиграна. Гран мог перераспределить свои силы, заручиться поддержкой союзников и в конце концов полностью уничтожить медлительную португальскую экспедицию, не располагавшую никакой поддержкой.

Почти год да Гама и его армия авантюристов черепашьим шагом двигалась вперед. Они приняли и пережили еще один суровый бой, тщетно пытаясь добыть лошадей и связаться с Галаведосом. Но двигались наугад, будто бы в темноте. Молодой негус все еще опасался мусульманских набегов и отказывался покинуть свой неприступный лагерь, и пока португальцы продвигались все глубже, запутываясь в незнакомой враждебной стране, провалилась попытка их флота доставить в Красное море значительное подкрепление. Тем временем Гран тщательно собирал свои войска, набирая солдат не только в Африке, но и на другом берегу Красного моря, пока не смог выйти навстречу да Гаме во всей своей мощи: с 800 турецкими стрелками, 600 арабскими и персидскими лучниками, армией, состоявшей из различных племен, и, самое впечатляющее, оружейным обозом с полевыми пушками! В его войске служили 30 турецких конников, подаренных лично пашой Зебида, вооруженных настолько роскошно, что даже их стремена были из чистого золота.

Битва разворачивалась по образцу предыдущей, но в этот раз превосходство противника над португальцами было полным. Вновь их пехотинцев окружили турецкие стрелки и конники. Пушки Грана громили португальцев, окруженных его конницей, и о продвижении вперед не могло быть и речи. Вместо этого да Гама и его люди постоянно делали вылазки за свои укрепления, используя сокрушительные удары португальской пехоты, чтобы прорвать смыкавшееся вокруг них кольцо окружения. Но всякий раз возвращались за свои укрепления, неся внушительные потери. Ни один воин не вернулся целым и невредимым из первой вылазки, и один за другим были убиты все португальские военачальники. Два брата, оба – старшие капитаны, пали на расстоянии нескольких метров друг от друга, и их тела лежали рядом. Да Гама был ранен в правую руку. Дважды турецкая конница прорывалась за частокол, и ее приходилось выбивать оттуда. В конце концов после поспешного совещания с оставшимися начальниками да Гама отдал приказ к отступлению. Под прикрытием последней тщетной атаки они бежали, захватив с собой королеву‑мать. Вскоре после этого произошло возгорание порохового склада, которое закончилось мощным взрывом, убив около сорока раненых португальцев, беспомощно лежавших в центре лагеря. Сам да Гама попал в руки врага. Говорили, что его предал дьявол в виде старой карги, приведшей турецких всадников к кустам, где он прятался. Юного португальского полководца доставили к Грану, что с видом триумфатора сидел перед насыпью, сложенной из 140 голов португальцев. Уже страдающего от сильной боли да Гаму приказали раздеть и высечь. Его бороду покрыли воском и, скрутив ее наподобие фитиля, подожгли, выщипав ему ресницы и брови. Затем он был обезглавлен.

По иронии судьбы, его страшная гибель стала спасением Галаведоса. Гран, уверенный в том, что сокрушил главную угрозу, позволил своим турецким войскам рассредоточиться, а сам отступил к озеру Тана, чтобы восстановить силы. Там 21 февраля 1543 года его застигла врасплох большая армия под предводительством Галаведоса, внезапно появившаяся из‑за холмов. С ним прибыли выжившие португальцы, вооруженные мушкетами, и некоторые из них наконец ехали верхом. В память о Кристобале да Гаме они решили вступить в бой без нового предводителя и добились мести, когда португальский мушкетер застрелил самого Грана. Его голову незамедлительно доставили юному эфиопу и подвесили за волосы, протянутые через рот. Смерть предводителя стала поворотным пунктом мусульманского вторжения. Также она положила начало новым отношениям между Португалией и Эфиопией. Воинам‑победителям, оставшимся от крошечной армии да Гамы, выказывалось большое уважение. Негус предложил им земли, знатных эфиопских жен и титулы, и многие из них решили остаться. По их следам прибыли п ортугальские священники, выступившие с критикой коптского богословия, и архитекторы, создавшие по приказу негуса замки и дворцы.

Португальскому искусству суждено было еще сто лет влиять на развитие эфиопской культуры, и некоторое время негус даже признавал власть папы, пока мятеж, организованный борцами за независимость, не избавил страну от чужестранцев и их доктрин. Рискованное португальское предприятие в Эфиопии закончилось, как и начиналось, в атмосфере кровопролития и мученичества, что в конце концов разрушило мечту о пресвитере Иоанне.

<p>Эфиопия

Многочисленные христианские памятники Эфиопии расположены в северной части этой страны. Это прежде всего города Гон‑дар, Аксум, район озера Тана. Перелет из Москвы до Аддис‑Абебы через Дубай или Каир. Далее местными авиалиниями (рейсы нерегулярные) или на автомобиле. Эфиопия страна бедная, хороших гостиниц, особенно в провинции, мало. Так как дороги находятся не в лучшем состоянии, то безопаснее всего отправляться в путешествие по Эфиопии на полноприводном автомобиле. Не особенно комфортные условия жизни будут с лихвой компенсированы возможностью, помимо осмотра самих исторических памятников, увидеть прекрасные горные пейзажи, особенно живописно озеро Тана с многочисленными островами и водопадом Тис‑Иссад у истока Голубого Нила. Во все переезды с собой надо брать запас воды из магазина – с безопасной для употребления европейцами питьевой водой в Эфиопии проблемы.

<p>КАМЕННЫЕ РАЗВАЛИНЫ ЗИМБАБВЕ

«За этой страной, – писал в 1517 году португальский хронист Эдуарду Барбоса, живший на побережье Мозамбика, – лежит великое царство Бенаметапы, где обитают язычники, которых мавры называют каффирами. Они чернокожие и ходят обнаженные по пояс». Позже португальцы предпринимали смелые попытки достичь этого внутреннего государства и других известных им по рассказам стран. Пока что они были вынуждены довольствоваться сплетнями прибрежных жителей.

Так же европейцы, возможно, встречали и тех, кто приходил из более далеких земель. Эти люди зачастую носили звериные шкуры, но желали приобрести хлопок, камлот и шелка, которыми были богаты лавки Софалы. Некоторые из них, самые знатные, носили шкуры, отделанные, словно кисточками, хвостами пушных зверей, и были вооружены «мечами в деревянных ножнах, обильно украшенных золотом и прочими металлами, которые они носят слева, как и мы…»

«Так же у них в руках дротики, а прочие имеют при себе луки и стрелы средних размеров, – продолжал хронист. – Железные наконечники длинны и остро заточены. Это воинственные люди, и среди них встречаются хорошие купцы».

В прибрежных сплетнях упоминалось несколько царств, расположенных в глубине континента, но государство Бенаметапы считалось самым могущественным из них. В пятнадцати – двадцати днях пути от побережья находится большой город Зимбаохе, в котором много домов из дерева и соломы. Он населен язычниками, и царь Бенаметапы частенько там останавливается; этот город расположен в шести днях пути от Бенаметапы. Дорога туда идет в глубь континента от Софалы к мысу Доброй Надежды.

«Царь обычно пребывает в этом городе Бенаметапы, в огромном здании, и из этого места торговцы поставляют золото из центра материка в Софалу и не взвешивая меняют его у арабов на цветные ткани и бусы, которые у них очень ценятся».

Большие каменные развалины в юго‑восточной части Зимбабве (бывшей Южной Родезии), ставшие всемирно известными руинами, расположены в 400 километрах по прямой от древнего порта Софала. Вполне вероятно, что «воинственные люди и торговцы», двигаясь от побережья, достигали их за двадцать шесть дней. Барбоса, правда, не упоминал больших каменных развалин, но другие португальцы описали их несколькими годами позже.

«В центре этой страны, – пишет Гоиш (родившийся в 1501 году, когда Барбоса впервые отправился в плавание по Индийскому океану), – есть крепость, сложенная из больших тяжелых камней… это занятное здание, построенное с большой сметливостью, согласно рассказам, на стенах не видно следов известкового раствора, которым бы скрепляли эти глыбы… в других местах упомянутой равнины есть и другие крепости, построенные по тому же образцу, каждой из которых управляет царский наместник. Царь Бенаметапы владеет огромным состоянием, и ему прислуживают на коленях, трепеща от благоговения». Де Барруш, делавший свои записи примерно тогда же и, вне всяких сомнений, использовавший в качестве источника информации все те же прибрежные сплетни, говорит о стене «шириной в 575 сантиметров».

На деле же ничто не указывает на то, что португальцы или прочие европейцы когда‑либо достигали Большого Зимбабве. Если они все‑таки попадали туда, то записи об этом либо утрачены, либо еще не опубликованы. В любом случае, они знали, что существовало несколько мест, называемых Зимбабве. Говоря о внутренних крепостях, де Барруш подчеркивает, что «местные жители именуют все эти сооружения Зимбаоэ, что на их языке означает «двор», ибо так можно назвать любое место, в котором может располагаться Бенаметапа. Они заявляют, что, будучи царской собственностью, все остальные жилища, принадлежащие царю, носят то же название».

Сегодня все стало более понятно. В Южной Африке много руин, и некоторые из них имеют большой размер и весьма интересное строение.

Многие квадратные километры покрыты террасами, не менее протяженными, чем те, которыми могут похвастаться «азанийцы» в Восточной Африке. Уже описаны тысячи древних горных выработок – возможно, 60 или 70 тысяч.

Большинство развалин и руин были обнаружены в южно‑центральном внутреннем районе материка, включающем в себя Республику Зимбабве, южную пограничную полосу Республики Конго, западную границу Мозамбика и северный Трансвааль в ЮАР. В ходе более подробных исследований границы этой области древних построек и горных работ могут еще расшириться. «Правитель Бенаметапы, – сообщал Барбоса в шестнадцатом столетии своим читателям, – владеет поистине великой страной», – и в этих словах не было особого преувеличения.

Не все руины и развалины являются остатками «поистине великой страны». Возможно, в то или иное время царь Бенаметапы – Мономотапа прямо или косвенно правил большей частью территории современного Мозамбика и Зимбабве. Правда это или нет, разнообразные руины «культуры Зимбабве», разбросанные на большом расстоянии друг от друга, являются лишь неким «каменным отчетом» о долгом и сложном пути социального и политического развития. Оно относится к истории африканской цивилизации железного века и охватывает многовековой «строительный период».

Появившиеся во время этого долгого, но успешного, с точки зрения развития технологий и социального роста, периода африканской истории руины Большого Зимбабве в том виде, в каком они существуют сегодня, берут начало более чем тысячу лет назад. Хотя более простые строения исчезли намного раньше и могли создаваться на развалинах еще более древних жилищ из дерева, соломы и глины. Самые ранние поселения способны были возникнуть еще в пятом или шестом веке. Но позднейшие из развалин Зимбабве, которые, включая и огромные стены, возвышаются над головой озадаченного зрителя на фоне голубого неба, возможно, были построены уже в 1700 – 1750 годах. Таким образом, стены Большого Зимбабве и «развалины домов», на которых они покоятся, могут считаться свидетельством более‑менее продолжительного железного века, длившегося по меньшей мере 12 столетий.

Точная хронология строительства этих сооружений, столь величественных в высшей точке своего развития, все еще не определена, и может статься, вообще никогда не выяснится. Существуют несколько возможных датировок. Сам Большой Зимбабве, будучи феодальной столицей, объединявшей несколько племенных союзов и обладавшей определенным влиянием в южных землях, очевидно, достиг высшего расцвета в период с 1250 по 1750 год. В Мапунгубве, еще одном важном участке раскопок, расположенном южнее, на берегу реки Лимпопо в современном Трансваале, люди селились в течение некоторого времени – довольно длительного – уже до 900 года, и опустело оно не ранее восемнадцатого века, несмотря на то что там по очереди жили несколько народов. Большие, тонко отделанные строения в западной части Республики Зимбабве – особенно в Дхло‑Дхло, Кхами, Налетали – скорее всего, относятся к семнадцатому или даже восемнадцатому векам. Большинство из террас на склонах холмов и строений с каменным фундаментом в восточной части Зимбабве (и западной границы Мозамбика) – Ниекерк, Иньянга, Пеньялонга – датируются тем же или даже более ранним временем, хотя все они могли быть построены на предыдущих поселениях, и некоторые определенно покоятся именно на них.

Несмотря на то что границы этого исторического описания весьма размыты, оно именно таково. Но можно взглянуть на проблему пристальнее и обогатить это описание подробностями реального человеческого опыта.

<p>Зимбабве

Большой Зимбабве – это скопление каменных развалин, расположенных в нескольких километрах от главной дороги, связывающей Хараре, столицу Зимбабве, с Йоханнесбургом в Южной Африке. Эти развалины, наряду с прочими руинами, пользуются славой и уважением за умелое соединение глыб и сложность замысла, за высокие окружные стены и башни, круглые ворота и очевидную мощь, единство и упорядоченность.

Два строения выделяются на фоне остальных. Первое, известное как «Акрополь», является мощным оборонительным сооружением на вершине холма. Второе, называемое «Храмом» или «Эллиптическим зданием», покоится внизу, в долине. Они сделаны из местного гранита, умело отколотого от широких «листов» отслоившейся от скал горной породы. В целом комплекс сооружений, расположенных в долине или возвышающихся на каменистых копях вверху, обладает некой целостностью и удивляет целесообразностью, которой нечего противопоставить.

На первый взгляд, зубчатые стены производят то же впечатление, какое они оказывали на случайных открывателей семьдесят и восемьдесят лет тому назад, – впечатление, которое вызвали бы древние крепости средиземноморской Европы. Ощущение силы и мастерства остается и при более пристальном рассмотрении, но экзотический образ исчезает. Чем больше размышляешь об этих зданиях, тем больше они кажутся созданными местными умельцами и искусниками, трудившимися, не испытывая никакого внешнего архитектурного влияния, способного помочь или направить их фантазию в определенное русло. Эти строения во всем отличаются оригинальностью, кажется, ничем не обязанной остальному миру.

<p>
<p><emphasis>Птица из стеатита, мыльного камня, официальный символ древнего Зимбабве</emphasis>

Интересно не только то, что стены впритык соединены друг с другом без раствора. Это было отличительной чертой азанийской каменной кладки, подобные образцы можно увидеть и севернее – в стенах Джебель‑Ури в Дарфуре. Поражает тот факт, что крепостные здания словно сами по себе выросли из огромных глыб, и так являющихся отличными оборонительными укреплениями, и строения, от которых остались фундаменты, кажется, были созданы в попытке построить из камня то, что раньше строили из глины и соломы.

Так или иначе, тогда, как и сейчас, повсюду лежали огромные пласты отслоившегося гранита, и уже имелась необходимость в строительстве внушительных зданий. Требовалось лишь немного воображения, чтобы превратить эти блоки в хорошие каменные «кирпичи» или отщепить их еще больше, разведя на скалах огонь. В железном веке начиная с первого тысячелетия до н. э., в стране усиливалась централизованная власть – практически тогда же, когда и в Западном Судане, и это неизбежно вызывало необходимость защищаться от соперников и демонстрировать богатство и могущество. Научившись обрабатывать железо и испытав политические амбиции, люди столкнулись с теми же явлениями, что и в остальном мире.

С течением времени простая каменная кладка превратилась в арочные ворота, двери с деревянными перемычками, ступенчатые ярусные ниши и альковы, крытые коридоры, платформы, встающие стройными силуэтами монолитов, и прочие черты, свойственные Зимбабве. Крепостные стены росли все выше и выше, пока не достигли величия и неприступности, заметных и сегодня: «Эллиптическое строение» имеет девяносто метров в длину и около семидесяти метров в ширину, а окружные стены достигают девяти метров в высоту и шести в ширину.

<p>
<p><emphasis>Развалины башен Большого Зимбабве, возведенных в XIV веке, когда торговля золотом и слоновой костью с арабами была в самом разгаре</emphasis>

Эти стены защищают место, где жил правитель могущественного государства. Они были покрыты лепниной, которая либо скопирована с образцов на берегу, знакомых торговцам, путешественникам и государевым посланникам, либо придумана на месте. Стены охраняли загадки тех, кто плавил золото и другие металлы. Другие – поблизости – скрывали птицеподобных богов из стеатита (мыльного камня) и дома‑храмы божественных правителей, чья сила тоже росла с годами. Сверху люди громоздили глиняные и каменные постройки, сосредоточенные то тут, то там и становившиеся с развитием ремесел и торговли все более многочисленными. Их влияние распространялось на тех, кто отправлялся на побережье, а их странные рассказы долетали до морских держав Европы, заставляя ученых мужей в библиотеках думать, что наконец‑то найден престол самого пресвитера Иоанна, легендарного правителя внутренней Африки.

Эти истории были приукрашены, но, если поразмыслить, не так уж сильно. Не будучи пресвитером Иоанном из затерянного христианского мира, Мономотапа был религиозной фигурой отнюдь не нищенского ордена. Он не являлся правителем всей внутренней Африки, но, без сомнения, был главой феодального государства, объединявшего разные племена, чей авторитет в период расцвета правления простирался на земли, что были ненамного меньше, чем Мали, унаследованный его современником Канкой Мусой. Его двор не сиял великолепием дворов Священной Римской империи или Англии эпохи Плантагенетов, а его слуги были безграмотны. Но в глазах людей того времени, по крайней мере, в Африке и в Европе, он выглядел богатым и представительным.

И, если верить записям, европейцы так до него и не добрались. Из внешнего мира сюда не попадал никто, кроме торговцев, получивших особое разрешение, и путешественников с побережья – африканцев и арабов, не оставивших после себя никаких письменных следов. Образ жизни внутренней цивилизации, ее боги и обычаи, учения, верования и общественное развитие вращались исключительно вокруг своей собственной оси. Они достигли большого развития, но не осуществили революционного разрыва с традицией. На них не влияли внешние культуры, которые могли бы оплодотворять культуру местную, принося хорошие результаты. Но истинное величие достижений этих южных строителей лучше всего мерить степенью изолированности, в которой они пребывали.

<p>Копи царя Соломона?

Когда европейцы впервые увидели Зимбабве, они не поверили, что предки знакомых им африканцев – «туземцы», чью землю они изучали и готовились захватить, были способны построить эти каменные стены и массивные здания.

Старатели, охотники, первопроходцы – все воспринимали Зимбабве и похожие развалины, о которых время от времени докладывали как о странном чуде, воздвигнутом в неизвестном, но, очевидно, отдаленном прошлом, в стране, где люди строили только из глины и соломы. Лишь Фредерик Селоус, мудрейший из них, позднее утверждал, что африканцы сохранили свое искусство каменного строительства, пусть даже в упрощенной форме, еще в конце девятнадцатого века…

Но остальные соглашались с Рендерсом, странствующим охотником. Он увидел Зимбабве в 1868 году и придерживался о нем невысокого мнения. Или с Маухом, немецким геологом, достигшим Зимбабве в 1872 году и объявившим по возвращении, что он явно творение рук цивилизованных людей античности – подобных европейцам первопроходцев в этой забытой земле.

«Эта крепость на холме, – говорил Маух, – без всякого сомнения, была копией храма царя Соломона на горе Мории, тогда как огромное строение в долине – «Эллиптическое здание» – также, несомненно, было копией дворца, где царица Савская останавливалась во время пребывания в Иерусалиме в Х веке до н. э.»

К рассказам этого путешественника мало что было добавлено, пока в 1890 году британская колонна из Бечуаналенда, вставшая лагерем в семидесяти милях от Большого Зимбабве, не встретилась с великолепием этого серого великана, возвышающегося среди уединенности холмистой саванны. Столкнувшись с народом машона – его они сочли совершенно диким, – первопроходцы, по крайней мере, те, кого заботили не только их непосредственные цели, с легкостью поверили версии Мауха о происхождении Зимбабве. «Сегодня, – написал один из них в 1891 году, когда имперская Британия успешно овладела Машоналендом и Матабелелендом (в будущем они превратились в Южную Родезию), – в стране Офира англичанин вновь открывает сокровищницу античности». По прошествии нескольких лет он продолжил эту же тему в своих записях: «Можно ожидать, что изображение королевы Виктории отчеканят на золоте, которым царь Соломон украшал свой трон из слоновой кости и оплетал кедровые колонны своего храма». Эта оптимистическая точка зрения, пусть даже немного преувеличивающая факты, жила долгое время и существует и по сей день.

Этому есть свое объяснение. Португальцы, позаимствовавшие предание у арабов, связали золото Софалы с сокровищами Офира, и эта версия стала настолько популярной в Европе, что подарила Мильтону одно из царств, которые показывает Адаму падший ангел в «Потерянном рае». Первопроходцы 1890 года, естественно, надеялись найти золото, а Офир, скорее всего, находился где‑то поблизости. Более того, они и подобные им не могли тогда поверить – как не могут и сейчас, что эти развалины каким‑либо образом связаны с местным населением, которое они презирали, считая примитивным и диким.

Это отношение усугубилось в ходе завоевательных войн в Матабелеленде и Машоналенде. «Принцип стрельбы по неграм без предупреждения, – заявлял корреспондент газеты «Матабеле таймс», отстаивая необходимость прекращения политики такой стрельбы, – напоминает законы Доннибрукской ярмарки (перен. галдеж, базар) и является скорее развлечением, нежели оправданным средством. Мы поступали так до сих пор, сжигая краали, потому что они были местными краалями, и паля в спасающихся бегством туземцев только потому, что они были черными». Было бы слишком самонадеянно ожидать от этих первопроходцев, что они подумают, будто подобный «сброд» или какие‑либо его соседи могли построить Зимбабве, – самый впечатляющий памятник исчезнувшему великолепию из когда‑либо виденных ими, и легенда Офира, естественно, прочно утвердилась.

Археологам, пришедшим сюда позднее, эта «Легенда Офира» принесла горькое разочарование. Ведь если бы Машоналенд подарил Соломону его золото, он должен был делиться им с каждым, кто пришел бы и начал искать. К 1900 году в Машоналенде и Матабелеленде было зарегистрировано около ста сорока тысяч заявок на добычу золота, и более половины из них приходилось на участки проведения древних горных работ. Оказалось разрушено большинство древних свидетельств выработки золота, но это ничто по сравнению с тем ущербом, что был причинен самим развалинам.

Исследователь по имени Поссельт занялся разграблением развалин уже в 1880 году. Не достигнув успехов в поисках золота, он открыл несколько крупных птиц из мыльного камня, которыми позднее прославился Зимбабве, и заметил в ходе раскопок, что его носильщики относятся к руинам с трепетом, «садятся и торжественно приветствуют их, хлопая в ладоши».

Главные ворота Зимбабве, как обнаружил Поссельт, находились в разрушенном состоянии, часть стены провалилась. «Мы вскарабкались на стену и шли по ней до конической башни. Внутри все было покрыто густым кустарником, большие деревья высились над порослью, и с них свисало множество лиан – «обезьяньих канатов», по которым мы спустились и вошли в развалины. Я не видел никаких человеческих останков или орудий, и надежда найти какие‑нибудь сокровища не оправдалась. Надо всем царила глубокая тишина».

За ним с готовностью последовали другие. В 1895 году старатель по имени Нил, вместе с еще двумя вкладчиками из Йоханнесбурга – почтенным Морисом Джиффордом и Джефферсоном Кларком – основали предприятие, которое они назвали «The Ancient Ruins Company Limited» («Древние руины лимитед»). Они взяли под этот проект концессию у Британской южноафриканской компании, чтобы «исследовать все древние руины к югу от Замбези». Кампания началась в 1900 году, очевидно, по приказу Сесиля Родса, а в 1902 году только что созданный законодательный совет Южной Родезии издал декрет о защите древних руин. «Но нанесенный ущерб, – комментирует чиновник Шофилд, – был огромен, так как со всем, кроме золота, обращались очень небрежно».

В 1902 году Нил заявил, что лично исследовал сорок три из ста сорока существующих древних развалин, прочие, без сомнения, занимались тем же или почти тем же. Несмотря на то что за пять лет компания нашла не более пятнадцати килограммов золота – впрочем, если перевести счет на музейные объекты, вес получается значительный, – никто никогда не узнает, сколько золотых изделий было обнаружено другими исследователями, переплавлено и исчезло навеки или какой еще был нанесен ущерб. Лишь сокровища Мапунгубве, найденные и бережно сохраненные учеными в Северном Трансваале примерно сорок лет спустя, могут дать представление о том, что эти «исследователи Офира» обнаружили и разрушили.

На фоне всего археологи, обладавшие куда меньшими сведениями, нежели теперь, не могли объяснить происхождение самих строений. Трудности возрастали, поскольку было известно, что матабеле в любом случае являлись чужеземными завоевателями в этой стране. Так появились две гипотезы: «финикийская» и «средневековая».

Согласно первой теории Зимбабве существовал «по меньшей мере, три тысячи лет»: было два основных периода строительства, ранний – сабейский – с 2000 до 1000 год до н. э. и второй, «финикийский», – чуть раньше 1100 года до н. э. В этой гипотезе говорилось о первопроходцах «земли Офир», и согласно ей не существовало никаких сомнений в том, что туземцы никогда не прикладывали руку к этому творению цивилизации. Постоянно предполагалось, что тот или иной народ античной эпохи влиял на Зимбабве в разное время.

«К вящей славе далекой заморской родины, – писал в 1950 году господин Б.Г. Пейвер, позднейший из обладавших изрядной долей фантазии сторонников этой гипотезы, – иностранцы создают в Африке новое государство». Он имеет в виду сообщества белых поселенцев Британской Центральной Африки, надеявшихся в будущем получить статус «доминиона». «В то время как они строят и копают, мечтают и умирают, не использует ли их история, чтобы повторить саму себя? Направила ли далекая родина своих сынов, которые, подобно иностранцам в Африке, и копали, и строили, и рассеялись под натиском захватчиков? Этой ли дорогой должны мы следовать по долине времени?»

Конечно же нет, отвечает вторая гипотеза: вы не замечаете свидетельства, которое находится у вас под носом. Эти руины относятся к местной африканской цивилизации. Они были построены прямыми предками африканских народов, которыми вы правите, и произошло это не так уж давно – намного позже, чем саксонская Англия столкнулась с нашествием викингов и норманнов.

<p>Вердикт очевидных доказательств

Вторая теория – археологически и научно обоснованная – впервые была озвучена Дэвидом Рэндэлл‑Макивером, египтологом, изучавшим каменные развалины Южной Родезии в 1905 году. Основываясь на исследованиях семи участков, на которых ни он, ни кто‑либо еще не обнаружил ни единого предмета, «относящегося к периоду, предшествовавшему четырнадцатому или пятнадцатому столетиям», он сделал вывод о том, что руины Большого Зимбабве и подобные им были африканскими по своему происхождению и датировались Средними веками или чуть более поздним временем.

В архитектуре, «бытовой или же военной, нет ни следа восточного или европейского стиля какого‑либо периода», в то время как «характер сооружений, составляющих неотъемлемую часть этих каменных развалин, несомненно, является африканским», и «ремесла и производства, представленные предметами, найденными в жилищах, являются типично африканскими, за исключением случаев, когда предметы являются привозными товарами хорошо известного средневекового периода».

0|1|2|3|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua