Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Николай Николаевич Непомнящий Загадки и тайны истории

0|1|2|3|4|

комиссии Уоррена, ФБР, а также ЦРУ утаивали важную информацию, касавшуюся Освальда, не предоставляли ее в распоряжение комиссии. Вслед за тем президент Форд в ноябре 1975 года высказался за проведение нового расследования по делу об убийстве Джона Кеннеди, а также убийстве Мартина Лютера Кинга.

<p>Через некоторое время при конгрессе был образован комитет, которому предстояло в течение полутора лет еще раз проверить весь накопленный фактический материал, включая и тот, что был собран комиссией Уоррена, и тот, что был обнаружен позднее, а также опросить всех возможных свидетелей, в том числе тех, кто остался вне поля зрения предыдущей комиссии. На проведение этой работы было выделено пять миллионов восемьсот тысяч долларов. Вскоре возникло впечатление, что комитет в целом подтвердит выводы комиссии Уоррена. Однако когда заключительный отчет был уже почти готов, все повернулось иначе. В архиве полиции обнаружилась магнитофонная запись, сделанная мотоциклистом из колонны, сопровождавшей президентский автомобиль; запись была сделана по ошибке, – полицейский случайно включил диктофон, и вот на этой ленте сохранились все звуки и шумы, раздававшиеся во время покушения. Запись была представлена еще членам комиссии Уоррена, однако те не обратили на нее никакого внимания. И вот теперь специалисты по акустике заявили, что на фонограмме можно различить звуки четырех выстрелов, два из которых прозвучали почти одновременно; между тем, согласно официально принятой версии, считалось, что выстрелов было всего лишь два. Эта находка значила

очень многое. Ведь в течение нескольких секунд Освальд, как установлено, мог выстрелить из своей винтовки лишь трижды. Значит, по крайней мере, один выстрел из четырех сделан другим участником покушения.

Итак, утверждение о том, что Освальд действовал в одиночку, кажется, было опровергнуто. Очевидно, справедливой была одна из многочисленных гипотез о существовании заговора. В июле 1979 года комитет конгресса представил спешно переработанный отчет (объемом почти семьсот страниц). С 95-процентной вероятностью можно утверждать, говорилось в этом документе, что во время покушения на Кеннеди прозвучало четыре выстрела; значит, помимо Освальда стрелял второй участник покушения. Отсюда следовал важнейший вывод: Джон Ф. Кеннеди, «вероятно, был убит в результате заговора». Впрочем, далее авторы отчета проявляли сдержанность: «Комитет не в состоянии идентифицировать второго снайпера или определить масштаб заговора». Однако отныне следует говорить именно о заговоре.

<p>Это был сенсационный результат, окрыливший тех, кто все прошедшие годы верил в существование заговора. Вообще говоря, с самого начала возникали многочисленные версии заговора, к которым добавлялись все новые и новые. Например, одна из них связывала Освальда с КГБ, с которым Освальд действительно состоял в контакте. Согласно другой версии, богатые далласские промышленники составили заговор против Кеннеди. Или же президенту Кеннеди по какой-то неясной причине отомстили, представители организованного преступного мира, мафии, с которой был якобы связан и Джек Руби,

застреливший Освальда. Даже бытовала такая гипотеза: в заговоре против Кеннеди участвовали ФБР и ЦРУ.

Комитет категорично оправдал ФБР, ЦРУ, а также Фиделя Кастро, которых пытались обвинять в организации двух этих знаменитых политических убийств. Однако в обоих случаях представителям ФБР вменяли в вину «грубые ошибки». В случае с Мартином Лютером Кингом служащие ФБР, организовав неотступную слежку за «нежелательными элементами», настолько накалили политическую атмосферу, что убийство Кинга стало неминуемым. В случае же с Кеннеди и ФБР, и ЦРУ недостаточно активно содействовали выявлению причин происшедшего. Комиссия Уоррена была обвинена в одностороннем подходе к делу, в стремлении как можно скорее выявить преступника и доказать общественности, что тот действовал в одиночку и без сообщников.

<p>После того как летом 1979 года комитет представил результаты проделанной работы, появились новые версии заговоров, на которых здесь нет смысла останавливаться,чпоскольку они столь же малоубедительны, как и прежние. Кроме того, через несколько лет все теории заговора оказались полностью дискредитированы, поскольку были опровергнуты выводы, сделанные комитетом. Осенью 1982 года группе исследователей из американской Академии наук было поручено еще раз провести тщательную экспертизу той самой магнитофонной записи, сделанной полицейским. После скрупулезного анализа основной факт, на котором зиждились критические выводы комиссии, был признан научно несостоятельным. Те самые шумы, идентифицированные в 1979 году

как звуки четырех выстрелов, на самом деле ими не были. Это удалось доказать однозначно.

Таким образом, расследование, начатое по инициативе президента Форда, не привело ни к новым, ни к сенсационным результатам. Можно лишь заключить, что «отчет Уоррена», хотя он выполнен корректно, естественно, содержит фальсификации. Все противоречия, все невыясненные вопросы, как и прежде, остаются неустраненными. Констатировать остается лишь одно: с каждым годом все дальше в прошлое уходит эта трагедия и становится все труднее выяснить правду об убийстве Кеннеди.

<p>ЕШЕ ОДНО ОТКРЫТИЕ ЧАЙКОВСКОГО

Известный французский романист и эссеист, лауреат Гонкуровской премии Доминик Фернандес приехал в северную российскую столицу поделиться откровением. Его последний роман «Суд чести», вышедший недавно в издательстве «Грассе», посвящен исследованию внезапной смерти Чайковского, случившейся, как известно, в 1893 году. Уже более ста лет существует официальная версия о том, что великий композитор после исполнения Шестой («Патетической») симфонии в Петербургской филармонии зашел на Невском проспекте в ресторан Лейнера и, мучимый жаждой, попросил воды. Именно в этом стакане, утверждают медики, содержались микробы холеры, которой заразился Чайковский и от которой в скором времени скончался.

<p>Доминик Фернандес такую версию смерти русского композитора отвергает. Будучи поклонником творчества Чайковского, он как-то в одной из букинистических лавок Неаполя приобрел книгу русской эмигрантки Орловой, посвященную жизни великого русского симфониста. Музыковед Орлова утверж дала, что Чайковский покончил жизнь самоубийством, поскольку его гомосексуальные –наклонности вызывали неприятие в высшем обществе. Эта мысль не давала покоя Фернандесу, и, приехав в Петербург, он решил вплотную заняться изучением такой гипотезы. Французский писатель обратился в архивы, исторические музеи, библиотеки и тщательно исследовал все, что относилось к последним месяцам жизни Чайковского, когда он снял в Петербурге квартиру в доме на Малой Морской улице. Хотя писатель не получил прямых свидетельств в пользу своих догадок, появилась масса косвенных доказательств того, что Петр Ильич не мог скончаться от холеры. Присутствовавший у смертного одра Чайковского двадцатилетний Сергей Дягилев писал впоследствии, что композитора хоронили в открытом гробу. Из архивных источников Фернандес узнал, что это полностью противоречило петербургской традиции того времени – погибших от холеры никогда не показывали публике. Подробно разузнав также о том, как принимали посетителей в ресторане Лейнера на Невском проспекте, Доминик Фернандес однозначно утверждает: не мог в этом фешенебельном петербургском ресторане ни Чайковский,-ни кто-либо другой заразиться холерой. Воду здесь подавали только в кипяченом, обеззараженном виде, и за всю историю этого заведения не было зафиксировано ни одного желудочно-кишечного заболевания. Если не холера, то что же? Тот же Сергей Дягилев вспоминал, что в дни прощания с Чайковским по Петербургу ходили слухи о самоубийстве композитера. Об этом говорили оркестранты, которые разучивали и исполнили в Петербургской филармонии

его Шестую симфонию. В этом последнем сочинении Чайковского в отличие от многих других его произведений весьма ощутимы предчувствия трагической развязки, неизбежного конца, говорит Фернандес.

В какой-то мере завесу над тайной смерти Чайковского приподнимает эпизод из оперы «Евгений Онегин», считает французский писатель. По его мне нию, сцену перед дуэлью Онегина и Ленского.можно толковать как любовное объяснение двух мужчин. Объяснение, которое в тех условиях могло закончиться только трагически, чьей-то гибелью. Именно такой путь был предначертан и для самого композитора, говорит Фернандес.

Живущий во Франции писатель русского происхождения Андрей Ляшко, данными которого пользовался Доминик Фернандес, в свое время .получил доступ к архивам Чайковского и отправился в его дом в Клину. Он удостоверился в том, что во многих письмах, носивших личный характер, есть много зачеркнутых строк, и пытался прочитать эти места. Немало писем, по его мнению, было просто уничтожено. Существовала семейная цензура, поскольку брат и сестры композитора были заинтересованы ^ебкрытии истинных обстоятельств смерти Чайковского. Брат Петра Ильича, Модест Чайковский, «наложил руку» практически на все его произведения. Если бы разразился скандал, сочинения Чайковского исполнялись бы гораздо реже .и семья лишилась бы значительных средств, которые получала в соответствии с авторскими правами.

Вторая волна цензуры, говорит Доминик Фернандес, возникла в годы советского режима. Коммунистическая доктрина – пуританская, согласно которой великий национальный композитор не мог быть гомосексуалистом. Все издания советского времени не содержали даже намека на этот факт, Чайковского представляли идеальным со всех точек зрения.

В романе «Суд чести», как и в других своих произведениях, Доминик Фернандес прибегает к ши роким историческим параллелям. Он считает, что в России с Чайковским произошло то же, что через два года случилось в Англии с писателем Оскаром Уайльдом: высшее общество, до поры до времени закрывавшее глаза на гомосексуальные наклонности обоих выдающихся людей, вдруг решило свести с ними счеты. Согласно Уголовному кодексу, гомосексуализм в России преследовался по закону^ и Александр III, слывший большим моралистом, направил стрелы монаршего гнева в сторону одного из своих подданных. Вопрос только, говорит Фернандес, вершился ли суд чести от имени императора или же кого-то из его министров.

'Членами суда чести, который предстает в романе французского писателя, становятся семь человек, в том числе монарх, судья, врач, член Госсовета и другие. Исключая императора, всех их объединяет то, что они когда-то вместе с Чайковским учились в Петербургском училище правоведения. Вердикту этого суда должен был подчиниться композитор. «Со времен Сократа, приговоренного афинянами, это был из ряда вон выходящий случай, – пишет Фернандес. – Понимаю, что русских может шокировать такая трактовка событий, переворачивающих их привычное сознание. Ничего другого в романе и предложить не мог, поскольку это наиболее правдоподобное изложение моего исторического поиска».

<p>ГОЛОВА ТАИНСТВЕННОГО МОНГОЛА

СВЯТОЙ БАНДИТ

В Петербурге, в знаменитой Кунсткамере, основанной еще Петром I, в простом «аквариуме», наполненном формалином, хранится экспонат за номером 3394, который ни разу не выставлялся и вряд ли когда-нибудь будет выставлен. В реестре он скромно обозначен как «Голова монгола».

Эго голова человека, происхождение и обстоятельства жизни которого темны, а таинственное влияние, оказанное им на соотечественников, огромно. Почти полвека будоражил он монгольскую степь, вселяя веру и ужас в кочевников. Даже имя его не известно в точности. Называли его Джа-лама или Дамбижанцан.

<p>Еще при жизни он был признан святым, а сам себя объявил потомком легендарного ойратского князя XVIII века Амурсаны, прославившегося в борьбе против маньчжуро-китайского засилья. Но главное – Джа-лама словом и делом убеждал всех, что он является земным воплощением ужасного Махакалы,

«Великого черного» – одного из буддийских божеств. Этого грозного защитника «желтой веры» ламы-иконописцы всегда изображали с ножом или мечом на фоне очищающего огня, готовым впиться в сердце врага веры и выпить его еще не остывшую кровь. Махакала не просто побеждает зло, но испытывает блаженство при виде смертных мук носителя зла. Страшная участь ждала и того, кто смел усомниться в святости Джа-ламы.

Во время жертвоприношений он вспарывал грудь врагам, вырывая сердца и освящая свежей кровью боевые знамена. Он своими руками выдавливал глаза, отрезал уши… Голову же его, убитого в самом конце 1922 или в начале 1923 года в результате тщательно готовившейся операции государственной внутренней охраны (нечто вроде ВЧК) Монголии, долго возили насаженной на пику по стране, чтобы далеко по кочевьям разнеслась весть о его «ти бел и и простые монголы убедились: Джа-лама был смертен, его больше нет!

Завидев эту процессию, пастухи поспешно сворачивали в сторону, ибо верили, что встреча с «цаган-толгой» («белой головой») сулит беду. Белой же голову прозвали потому, что она была мумифицирована по старинному степному обычаю – подсолена и прокопчена, отчего соль кристалликами выступала на коже. Но и после гибели Джа-ламы кочевники не верили в его смерть, и гуляла молва, будто видели его то в одном месте степи, то в другом…

<p>Наибольшую известность как бесстрашный воин Джа-лама приобрел в 1912 году после знаменитого штурма города-крепости Кобдо с засевшими в нем

китайцами. Он был одним из руководителей этого сражения, и по его приказу на неприступные стены погнали собранных по степи старых верблюдов с привязанным сзади и подожженным хворостом. Именно это внесло панику в ряды защищавшего Кобдо гарнизона и позволило монголам ворваться в город. Дело кончилось резней, разгромом китайских храмов и лавок, человеческими жертвоприношениями, ритуалом освящения знамен кровью (следует заметить, что лавки русских купцов не пострадали, так как вошедшие в город одновременно с осаждавшими казаки выставили около них посты). Согласно легенде, Джа-лама после сражения, склонившись в седле, высыпал из-за пазухи пригоршню деформированных пуль. Они его не брали…

По некоторым сведениям, Джа-лама был калмыком из Астраханской губернии. Во всяком случае, Россия считала его своим подданным, что и послужи ло поводом для ареста в феврале 1914 юла и препровождения его в тюрьму и ссылку. Одним из доказательств зверств Джа-ламы в отчете об аресте назывался тулум – снятая аккуратно, «мешком», кожа человека, хранившаяся в его юрте для ритуальных целей.»

В 1917 году, принесшем Российской империи революционные катаклизмы, некому стало «надзирать» за Джа-ламой, и он снова пробрался в Западную Монголию, в степь.

<p>СМЕРТЬ ЛАМЫ

Не известно в точности, в каких буддийских мо» пастырях обучался.Джа-лама и учился ли вообще (и мог ли с полным основанием именоваться ламой), совершил ли, как утверждают некоторые источники, паломничество в таинственную, запретную для посещения иностранцев столицу Тибета Лхасу, где стал другом Далай-ламы. Все сведения об этом человеке, повторим, запутанны и противоречивы.

А вот о его гипнотической силе ходили легенды. Одну из них приводит в своей книге, опубликованной в Лондо-не в 1936 году, бывший военнопленный венгр Йозеф Гелета, техник, работавший в 19201929 годах в Монголии. Вот как бежавший из России Джа-лама «справился» с отрядом казаков, преследовавших его. Оглянулся беглец: позади – погоня, впереди – озеро. Жители небольшого кочевья, наблюдавшие эту сцену, ожидали, что его вот-вот схватят. Но Джа-лама спокойно встал лицом к погоне, пристально глядя на казаков. И произошло удивительное: казаки на полном скаку стали пово рачивать и с криками «Он там!» понеслись объезжать озеро, а затем стали натыкаться друг на друга и колоть пиками, думая, что поражают беглеца…

<p>Другим иностранцем, живописавшим гипнотическую силу Джа-ламы, был поляк Фердинанд Оссендовский (1878-1945), сам по себе личность весьма примечательная. Он вырос в России, учился в Петербургском университете, преподавал физику и химию в Сибири, потом был советником адмирала Колчака и незадолго до падения белого режима вы полнил его поручение по исследованию Урянхая и Западной Монголии. В борьбе белых и красных, переместившейся из Сибири в Монголию, Оссендовский встал на сторону белых, под знамена барона Унгерна,

В своей книге Оссендовский рассказал о том, как в 1921 году присутствовал на операции, когда Джа-лама вскрыл грудь пастуха ножом, и он увидел «медленно дышащее легкое и биение сердца пастуха. Лама коснулся раны пальцем, кровотечение остановилось, и лицо пастуха было совершенно спокойно… Когда Лама приготовился вскрывать и живот пастуха, – повествует далее Оссендовский, – я закрыл глаза от ужаса и отвращения. Открывши их через некоторое время, я был поражен, увидев, что пастух спал с расстегнутым на груди тулупом».

«Любой, кто осмеливался противоречить ему, безжалостно устранялся, – писал Йожеф Гелета. – Люди были слепым орудием в руках таинственного калмыка. Они верили, что он принадлежит к той таинственной секте лам, которые обитали в монастыре вечной жизни в Гималаях, открытом для тех избранников, что приобретали, вернувшись к людям, сверхчеловеческую магическую силу, становились обладателями великих тайн. Эти избранники узнавали друг друга в миру по особому способу разделывания сухожилий животных за едой. И знак тот простые смертные не видели… Оказать сопротивление Джаламе было практически невозможно, поскольку его всепоглощающая гипнотическая сила способна была поражать даже оружие в руках его жертв. Убить его самого было невозможно».

<p>…И тем не менее он был убит. Последние годы

своей бурной жизни Джа-лама провел в городе-крепости, возведенном среди пустыни Гоби, – своем городе, который, видимо, намеревался сделать в будущем столицей независимого теократического государства в Западной Монголии. В планы его входило и строительство новых буддийских храмов. А пока он промышлял грабежами торговых караванов, пересекающих пустыню. Все это, конечно, никак не могло устроить красное правительство в Урге.

Поскольку выманить Джа-ламу из его города не удавалось (несмотря на неоднократные приглашения, он не ехал, да и, возможно, дошли до него слухи о том, что он заочно приговорен к смертной казни), а взять крепость штурмом новая власть не решалась, ему было послано поддожное письмо о том, что правительство в Урге нуждается в его содействии и приглашает занять пост «уполномоченного сайда» (министра, сановника) в Западной Монголии. И Джалама согласился принять в своей ставке «представителей» якобы для передачи полагавшейся ему утвержденной печати.

Он встретил «представителей» настороженно, в присутствии телохранителей. И в первый день, как докладывал один из участников операции X. Кануков, убить его не удалось.

В конце концов цирику Дугэр-бейсе удалось зазвать Джа-ламу в отведенную гостям юрту, чтобы научить его ориентироваться по карте, и тот без охраны последовал за ним.

<p>Увидев вошедшего Джа-ламу, цирик Даши притворно упал перед ним на колени, благоговейно сложив руки и прося святого благословить. Дугэр, сел рядом с гостем, а еще один участник операции,

Нанзад-батор, который, кстати, сражался под знаменами Джа-ламы при Кобдо в 1912 году, стал подкладывать дрова в огонь.

Закончив молитву, Джа-лама поднял руку над головой Даши, чтобы коснуться ее, благословляя. И тут молящийся схватил его за эту руку, за другую схватил Дугэр-бейсе, а Нанзад выстрелом в упор в шею уложил Джа-ламу наповал.

Так закончилась земная жизнь таинственного ламы. Символично, что погиб он не в бою, а был коварно убит – во время^молитвы и благословения.

<p>ПРОКЛЯТЬЕ ГОЛОВЫ

Как известно из мемуаров, Джа-лама обладал мстительной памятью – человек, вызвавший его гнев, мог считать себя приговоренным. Такое проклятье будто бы преследовало и некоторых людей, так или иначе связанных с судьбой Джа-ламы или имевших дело непосредственно с головой.

В тот день, когда голова, как бесценный трофей, прибыла на пике к зданию правительства в Урге, скончался «главком монгольской революции» товарищ Сухэ-Батор (более того, молва утверждает: как только всадник привез голову, Сухэ-Батор умер).

К уже упоминавшемуся Оссендовскому в конце войны в Жулвин, предместье Варшавы, приезжал лейтенант вермахта барон фон Унгерн-Штермберг. Наутро литератора, автора почти ста книг, отвезли в госпиталь, где он скончался от болей в желудке. В польской и монгольской прессе в 1989 году появились сообщения, что сын или племянник барона приезжал к Оссендовскому неспроста, ибо ле генды, связанные с кладом барона Унгерна-старшего, каким-то образом соотносятся с именем писателя. По одной версии, он будто бы сам видел, как Унгерн в буддийском храме передавал свое золото (а награбленное бароном было навьючено на двести пятьдесят верблюдов!) на нужды «желтой веры» при условии, что в течение пятидесяти лет за ним никто не придет от его имени. По другой – двадцать четыре ящика по четыре пуда золота в каждом Унгерн отослал с верными ему монголами через границу, но1 те, вступив в бой с красными, спешно закопали клад. Говорили, будто в одной из своих книг поляк опубликовал не относящуюся к. тексту карту, на которой якобы было помечено место клада…

Известно, что в 1921 году в Урге лама предсказал барону смерть от рук красных, а Оссендовскому – когда барон напомнит, что время его пришло. Невторая ли часть предсказания сбылась в Жулвине в 1945 году?..

В 1937 году был расстрелян в Ленинграде, как «агент японской разведки», монголовед В. А. Казакевич, разыскавший голову в Урге и полулегально доставивший ее в Россию. Другой ученый, В. Д. Якимов, чудом избегал расстрела, но погиб в первые дни войны. Он в течение ряда лет собирал материал о Джа-ламе для повести о нем под названием «Святой бандит». Погиб и писатель Б. Лапин, опубликовавший в журнале «Знамя» в 1938 году рассказ о Джа-ламе «Буддийский монах».

<p>В 1943 году в одном из сталинских лагерей-умер человек, хорошо знавший Джа-ламу, переписывавшийся с ним, когда тот был в ссылке, – русский купец и ученый-практик А. В. Бурдуков, попавший

в молодости в Монголию и отдавший ей многие годы жизни. Бурдукову принадлежат и несколько фотоснимков Джа-ламы, один из которых был опубликован в журнале «Огонек» в 1912 году.

Особо следует сказать о человеке, всю жизнь мечтавшем снять фильм о Джа-ламе – масштабную киноэпопею «Восстание в степи». Это Петер Садецки, журналист, писатель и кинорежиссер, эмигрировавший из Чехословакии после событий 1968 года и обосновавшийся в Западной Германии.

Садешси всячески поддерживал версию о том, что в крепости был убит не Джа-лама, а специально оставленный .им перед тем, как скрыться, двойник, и собирал свидетельства об этом. Одно из них, в частности, принадлежало стоматологу барона Унгерпа Бианке Тристао, которая будто бы видела Джа-ламу уже после 1922 года, скромно живущего в степи под видом шамана. Садецки также утверждал, что на одном из аукционов в США он приобрел серебряное седло, якобы принадлежавшее Джа-ламе.

Подходит к концу XX в.ек. Репрессии, войны и время –выкосили всех, кто знал Джа-ламу, когдалибо встречался с .ним. Во время ленинградской блокады рушились дома, пострадали многие музеи. От холода, голода и бомбежек погибли сотни тысяч людей. Но все эти бурные события голова мирно пережила в своем «аквариуме», как бы взирая .с недоброй усмешкой на дела рук человеческих. И кто знает, в каком обличье вновь явится на землю гневный бог – мститель'Махакала?..

<p>КАПЛАН НЕ СТРЕЛЯЛА В ЛЕНИНА?

Среди многих легенд и мифов советской истории утверждение, что в Ленина стреляла эсерка Каплан, длительное время считалось бесспорным. Однако при более тщательном и непредвзятом знакомстве даже с известными документами и фактами возникло больше вопросов, чем ответов. Прокуратура России, рассмотрев 19 июня 1992 года материалы уголовного дела по обвинению Каплан, установила, что следствие было проведено поверхностно, и вынесла постановление «возбудить производство по вновь открывшимся обстоятельствам». Заметим, что и спустя шесть лет результаты следствия не опубликованы, и это служит основанием для появления новых версий.

В советской историографии был канонизирован рассказ о том, что организаторами покушения на Ленина 30 августа 1918 года были руководители правоэсеровской боевой группы Г. Семенов и Л. Коноплева, а исполнительницей – Ф. Каплан. Это утверждение основывалось на саморазоблачительной брошюре Семенова «Военная и боевая работа партии социалистов-революционеров за 1917-1918 гг.», из данной в 1922 году в Берлине и тогда же отпечатанной в типографии ОГПУ на Лубянке в Москве. Издание было приурочено к судебному процессу над лидерами партии правых эсеров в Москве (8 июня – 7 августа 1922 года), следственное дело Ф. Каплан фигурировало на нем как «вещественное доказательство» террористической деятельности эсеров. Показания Семенова, Коноплевой и других бывших правых эсеров, отошедших к 1922 году от эсеровской партии, легли в основу обвинительного заключения и с тех пор длительное время сомнению не подвергались.

Именно тогда руководители боевой правоэсеровской группы рассказали, как они организовали слежку за передвижениями Ленина в Москве, как инструктировали Каплан– и дали ей пули, отравленные ядом кураре. На вопрос, почему же яд не подействовал, Семенов и Конрплева во время суда отвечали, что не знали его свойств – терять свое воздействие при высокой температуре. Заключение эксперта профессора химии Д. М. Щербачева, что высокая температура подобные яды не разрушает, не было принято во внимание, равно как и выступления ряда эсеров, отрицавших членство Каплан в их партии.

Из материалов дореволюционного следственного дела видно, что Каплан – старая политкаторжанка, с 1906 по март 1917 года заключенная в Мальцевской тюрьме в Восточной Сибири за изготовление, хранение и ношение взрывчатого вещества, полуслепая и полуглухая, с явно пораженной психикой, – вряд ли годилась на главную роль в покушении на Ленина, но была удобной подставной фигу рой, поскольку, приехав в Москиу в феврале 1918 года, она всем говорила о своем намерении убить Ленина «за измену социализму».

Специалистов удивило несовпадение отметки от пуль на пальто Ленина с местами его ранения. Когда же сравнили пули, извлеченные при операции Ленина в 1922 году и при бальзамировании тела вождя в 1924-м, выяснилось, что они были выпущены не из одного пистолета. Из материалов следственного дела следует, что пистолетов было два: браунинг принес в ВЧК рабочий фабрики, слушавший выступление Ленина, через три дня после покушения; происхождение второго неизвестно. Более того, нет точных доказательств, что он вообще был.

Зинаида Легонькая, член РКП(б), участвовавшая в обыске Каплан в ночь на 31 августа 1918 года, письменно заявила, что обыск «был тщательный», но ничего существенного «обнаружено не было». Через год, в сентябре 1919 года, Легонькая «дополнила» свои прежние показания, утверждая, что в портфеле Каплан она обнаружила браунинг. Был ли он на самом деле?

Одна из последних экспертиз, исследовав сохранившийся браунинг и пули, попавшие в Ленина, пришла к выводу, что из двух пуль «одна выстрелена, вероятно, из этого пистолета. Установить, выстрелена ли из него вторая, не представляется возможным».

<p>В последние годы исследователи пришли к заключению, что и опасность ранения Ленина, представленная в описаниях врачей той поры, была пре-. увеличена: он самостоятельно поднялся по крутой лестнице на третий этаж и лег в постель. Через день,

1 сентября, те же врачи признали его состояние удовлетворительным, а еще через день вождь поднялся с постели.

Непонятно и другое: почему не дали завершиться следствию? Каплан была расстреляна 3 сентября 1918 года по личному указанию главы государства Я. М. Свердлова. В. Э. Кингисепп – член В ЦИК, который вел дело Каплан по поручению Свердлова, – жаловался, что ему мешают. Необходимые документы, отмечал он, поступали с большим опозданием. Так, на повторном ползании помощника комиссара С. Н. Батулина от 5 сентября 1918 года Кингисепп написал синим карандашом: «Документ достопримечателен по своему 19-дневному странствованию» – и поставил дату: 24 сентября.

Каплан допрашивали председатель Московского ревтрибунала А. М. Дьяконов, нарком юстиции Д. И. Курский, чекист Я. X Петере. Сотрудник ВЧК И. А. Фридман позднее вспоминал, что на одном из допросов присутствовал Свердлов. По делу были привлечены (арестованы и доставлены в ВЧК для допроса) четырнадцать человек. Все были оправданы и .освобождены. В следственном .деле семнадцать свидетельских .показаний, но ни одно катего.ринески не утверждает, .кто все-таки стрелял. Хотя все свидетели заявляли, что стреляла женщина. Они писали сво.и показания .после признания Каплан .(знали об этом, ^видели, как .ее увозили), лица стрелявшей .или .стрелявшего никто не видел.

Батулин, задержавший Каплан 30 августа на заводском дворе, .где прозвучали выстрелы в Ленина, в первом варианте показаний заявил, что, когда от выстрелов люди стали разбегаться, он заметил жен щину, которая вела себя странно. На его вопрос, зачем она здесь и кто она, Каплан ответила: «Это сделала не я». Во втором варианте показаний, написанных 5 сентября, уже после того, как газеты оповестили о расстреле Каплан, Батулин признал, что не слышал выстрелов, полагая, что это обычные моторные хлопки автомобильного мотора, что человека, стрелявшего в Ленина, он не видел. Но он побежал, как все, и увидел у дерева женщину с портфелем и зонтиком в руках. «Я спросил эту женщину, зачем она сюда попала. На эти слова она ответила: «А зачем вам это нужно?» Тогда, обыскав ее карманы и взяв ее портфель и зонтик, предложил ей идти за мной. По дороге я ее спросил, чуя в ней лицо, покушавшееся на-тов. Ленина: «Зачем вы стреляли в тов. Ленина?» – на что она ответила: «Зачем вам это нужно знать?» – что меня окончательно убедило в покушении этой женщины на тов. Ленина».

Согласно признаниям Батулина, во время выстрелов он находился в пятнадцати – двадцати шагах от Ленина, а Каплан позади него, хотя следственным экспериментом тогда же было установлено, что стреляли чуть ли не в упор. Если хорошо слышавший Батулин не понял, что было: выстрелы или моторные хлопки, то полуглухая Каплан вообще, видимо, ничего не услышала, а когда поняла, то сказала, что это сделала не она. Подобные «свидетельства», дополненные путаными признаниями Каплан (часть протоколов ее допросов ею не подписана, графологической экспертизы не было проведено, и непонятно, кто писал протоколы «признаний»), вызывают сомнения в том, что стреляла она.

Каплан была известна как больная, истеричная женщина с тяжелой судьбой, верная традициям политкаторжан брать вину на себя. Ее кандидатура удовлетворяла организаторов покушения: никого не выдаст, никого не знает, но «примет удар на себя». Всe знали лишь те, кто организовал покушение, кто не дал завершить следствие, а позже из следственного дела выдрал несколько страниц. Это произошло, скорее всего, в 1922 году, когда для процесса над лидерами правоэсеровской партии было важно показать преступление одного из ее членов. Вырванные же страницы, по косвенным данным, содержали свидетельства тех, кто утверждал, что в Ленина стреляла не женщина, а мужчина. Тем более что Ленин, обернувшись на выстрел, наверное, был единственным, кто eмдел стрелявшего. Он же и спросил подбежавшего к нему шофера Гиля: «Поймали его или нет?»

Среди современных исследователей есть те, кто по-прежнему полагает, что в Ленина стреляла эсерка Каплан, и те, кто считает, что Каплан не была эсеркой и не стреляла в Ленина. Последние называют тех, кто бы мог тогда это совершить: Л. Коноплеву и 3. Легонькую, А. Протопопова и В. Новикова. Убедительных данных, что это сделал ктото из них, пока тоже нет.

<p>Л. В. Коноплева из семьи архангельского учителя. В партии эсеров с 1917 года. Согласно брошюре Г. И. Семенова, именно Коноплева предложила в 1918 году «произвести покушение на Ленина» и одно время «мыслила себя исполнительницей». Но подтверждающих этот факт данных нет. Однако есть другие: с осени 1918 года Коноплева сотрудничает с

ВЧК, в 1921-м вступает в РКП (б) по рекомендации Н И. Бухарина, М. Ф. Шкирятова и И. Н. Смирнова. В 1922 году она разоблачала своих бывших коллег по эсеровской партии, а затем работала в 4-м управлении'штаба РККА. В 1937 году ее обвинили в связях с Бухариным и расстреляли.

<p>3. И. Легонькая – водитель трамвая, большевичка, участвовала в обыске Каплан. В сентябре 1919 года по доносу была арестована как принимавшая «участие в покушении на Ленина». Она быстро представила алиби: в день покушения находилась на занятиях в инструкторской коммунистической школе красных командиров.

Столь же скудны сведения об А. Протопопове. Известно, что он был матросом, эсером, в июне 1918 года стал заместителем командира отряда ВЧК, я 6 июля активно поддержал выступление лидеров своей партии. Когда Дзержинский приехал в отряд для ареста Блюмкина, именно Протопопов ударил и обезоружил Феликса Эдмундовича. Далее его следы теряются. В. Новиков в брошюре Семенова назван эсером, помогавшим Каплан осуществить покушение. Во время пристрастного допроса в НКВД в декабре 1937 года признался лишь в одном: он-де показал Каплан Ленина, а сам во двор завода 'не заходил и ждал «результатов» на улице.

Что касается «заказчиков» покушения, то с 1918 года их искали среди правых эсеров, среди представителей Антанты. Следователь даже привел Каплан к арестованному руководителю английской миссии в Ро'ссии Б. Локкарту, но они не узнали друг друга. Тогда восторжествовала версия, что по кушение организовали правые эсеры. Но следствие не смогло доказать причастность Каплан к эсеровской партии, хотя она и называла себя «социалисткой».

Ныне некоторые исследователи выдвинули другую гипотезу: организаторами покушения были председатель ВЦИК Свердлов и председатель ВЧК Дзержинский. Нам долго внушали мысль о монолитности большевистского руководства, хотя расстрелы 30-х годов сильно поколебали ее. Потом разъясняли, что советская история делилась на «хорошую» при Ленине и «плохую» при Сталине и что этот монолит был непоколебим при первом вожде. Теперь стало ясно, что борьба за власть постоянно велась при большевиках (продолжается, между прочим, и теперь).

Покушение на Ленина было прежде всего борьбой внутри власти. А воспользовались им большевики для широкого развертывания массового террора и укрепления своего положения. Выстрелы и обвинения в адрес правых эсеров, которые в то время вели успешные военные действия против большевиков во имя восстановления власти Учредительного собрания, сделали эсеров обороняющейся стороной, способствовали дискредитации их в глазах населения. Эта акция ускорила введение «красного террора» и ожесточение «белого». В конце лета 1918 года у большевиков было много оснований для беспокойства; снижение численности РКП (б), крестьянские выступления, рабочие забастовки и военные неудачи свидетельствовали о кризисе власти. Сотрудники германского посольства писали, что в августе 1918 года, еще до выстрелов в Ленина, в Мое кве сложилось «нечто вроде панических настроений». 1 августа 1918 года германское посольство сообщало в Берлин, что руководство Советской России переводит в швейцарские банки «значительные денежные средства», а 14 августа – что просят заграничные паспорта, что «воздух Москвы… пропитан покушением как никогда».

Большевики предприняли самые отчаянные меры для сохранения власти. Они решительно ликвидировали политическую оппозицию: в июне последовал запрет на участие в работе Советов меньшевиков и правых эсеров, в июле – разгром и изгнание с правительственных должностей «левых» эсеров. Ранение Ленина на какое-то время отодвинуло его от выполнения властных функций и поставило перед ним вопрос о почетном уходе. Заседания Совнаркома проводил в его отсутствие Свердлов, уверенно заявлявший управляющему делами правительства В. Бонч-Бруевичу: «Вот, Владимир Дмитриевич, и без Владимира Ильича все-таки справляемся».

Технически организовать покушение на Ленина было в то время достаточно просто. Нужно лишь представить, что руководители боевой эсеровской организации Семенов и Коноплева начали сотрудничать с Дзержинским не с октября 1918 года, когда их арестовали, а с весны 1918-го. Тогда станет понятнее, почему в нужном месте и в нужное время прозвучали те выстрелы. Как и нерезультативная работа следствия. Каплан расстреляли по приказу Свердлова, даже не– поставив следствие об этом в известность. Связанная с этим версия помогает понять, почему Семенов и Коноплева под поручитель ство большевиков А. С. Енукидзе и Л. П. Серебрякова были отпущены на свободу и никак не пострадали в период «красного террора». Г. И. Семенов до его расстрела в 1937 году служил в военной разведке РККА и был комбригом…

Словом, предположение о кремлевском заговоре в августе 1918 года имеет право на существование, как, впрочем, и многие другие гипотезы по поводу этого запутанного исторического события.

<p>ЧАПАЕВ НЕ ТОНУЛ В РЕКЕ…

На тихой московской улочке у станции метро «Сокол» живет очень старая бабушка. Маленькая пенсия, четыре инфаркта, куча болезней, она инвалид первой группы. На улице, как говорится, увидишь – и не оглянешься. Зовут ее просто – Клавдией Васильевной. А вот фамилия у бабушки непростая – Чапаева. И является она дочерью знаменитого начдива – героя легенд и анекдотов.

Несмотря на то что на момент ."гибели Василия Ивановича ей было всего семь лет, она отчетливо помнит отца.

– Это ведь у вас сейчас бурное время – телевизор, театры, магнитофоны . А тогда каждый приезд папы в нашу глушь был событием. И не только для нас, но и для всего поселка. Его потом долго вспоминали и обсуждали. Этого нельзя забыть. Мы тогда жили в Клинцовке. Селения переходили от красных к белым, от одних банд к другим.

У Чапаева было пятеро детей. Трое своих и двое приемных. Отцом двух удочеренных девочек-погод ков был фронтовой друг Василия Ивановича Петр Камешкерцев, погибший у него на руках во время первой мировой войны.

-Большую часть детства Клавдия Чапаева прожила у бабушки с дедушкой в Балакове. Родная мать, Пелагея Захаровна, бросив троих детей, сбежала к другому. После гибели Чапаева она, не спросив нового мужа, будучи на сносях, прямо по Волге пошла из Сызрани в Балаково. По дороге сильно простудилась и, лишь мельком увидев детей, умерла. Приемная мать, Пелагея Ефимовна, тоже недолго тешилась мужниной главой и ушла к начальнику артиллерийского склада чапаевской дивизии Георгию Живо. ложнову. Роман у них протекал настолько бурно, , что как-то раз неожиданно вернувшийся домой начдив был обстрелян счастливым соперником из окон собственной квартиры.

После этого Живоложнов, конечно, покинул дивизию и подался в банду Серова. Остаток жизни он посвятил сколачиванию контрреволюционных группировок. Последняя была организована аж в 1929 году. В нее вошли раскулаченные крестьяне. Бунтаря много раз ловили, и его новая жена с помощью сыновей Чапаева и пользуясь славой героя гражданской войны вызволяла мужа из-под карающего меча революции. Однако в последний раз доводы о том, что Георгий растил и заботился о чапаевских детях, на чекистов не подействовали, и Живоложнов был сослан в Караганду.

– Клавдия Васильевна, мы знаем о Чапаеве только по одноименному фильму. Скажите, насколько он документален.

– Да это же художественный фильм! Там все неправда.

По словам К. Чапаевой, когда Васильевым поручили снять фильм, они поехали к командирам отцовской дивизии. Те им рассказывали все, что знали, а Васильевы тут же собирали группу и снимали целые куски. Причем чапаевских командиров играли не артисты, а реальные люди, которые воевали вместе с отцом.

Когда отснятое показали Сталину, он сказал, что так и не увидел фильма про Чапаева. По словам «учителя всех кинематографистов», «это просто отдельные эпизоды боев», а фильм должен воспитывать и пробуждать патриотизм. Именно по указанию Сталина в сценарий ввели четырех главных героев – комиссара, как воплощение руководящей роли партии, командира – выходца из народа, одного рядового бойца и еще одну гербиню для иллюстрации роли женщины в гражданской войне.

– Так что, ни Петьки, ни Анки не было?

– Петр Исаев рядовым не был. В дивизии Чапаева он был командиром полка, потом комиссаром полка, потом служил офицером по особым поручениям. Что же касается Анки, то это была Мария Андреевна Попова. Она доставляла на передовую боеприпасы и уносила раненых. Однажды она принесла одному из пулеметных расчетов ленты. А там второй помер расчета погиб и сам пулеметчик тяжело ранен. Вот он ей и говорит: «Ложись рядом и нажимай на эту кнопку, а я здоровой рукой пулемет водить буду». Мария говорит: «Ты что, с ума сошел? Я боюсь». И собралась уходить. А пулеметчик ей вслед и выстрелил. Говорит: «Следующая пуля – .тебе». Что делать – легла, отвернулась, зажмурилась, так и стреляла. А Анкой назвали потому, что главным

консультантом фильма была жена Фурманова Анна Никитична. Из-за нее у Фурманова с Чапаевым случился первый скандал. Василий Иванович потребовал отослать ее в распоряжение другой дивизии, а то еще жены всех командиров понаедут. Но тот отказался. И оба телеграммы командарму Фрунзе послали, что друг с другом работать не будут. Большая комиссия приезжала во главе с Куйбышевым. По итогам ее работы было решено Фурманова отозвать и наказать. В дальнейшем так и случилось.

'1– Так, может, Василий Иванович и не утонул?

– Нет. Пока он учился в академии, его дивизию раскидали. Расстояние между бригадами было от ста да двухсот верст. Отец приехал и начал рассылать телеграммы, что штаб, который находился в городе Лабинске, оголен и что при нем всего двести бойцов из учебной команды. Он писал: «Если я раньше ждал катастрофы со дня на день, то теперь жду ее с минуты на минуту». А тут как раз в село Сахарное прислали кавалерийский полк из 51-й дивизии. Не дали им с собой ни пайка, ни фуража. Они подняли бунт. Чапаев вместе с новым комиссаром Батуриным туда выехал на автомобиле. Разобрались и вечером собрались ехать обратно. Им говорят, что рядом появились казачьи разъезды, и просят задержаться до утра. Однако они все же решили вернуться в штаб. Приезжают, а в штабе ни телефон, ни телеграф не работают. Отец объявил тревогу, собрал всех на Соборной площади, тут на них и напали. А у них триста человек, и даже оружия почти не было. Отбивались тем, что отбирали у врага. Отца сначала ранили в руку, потом в голову, а потом в живот.– Тут он сознание и потерял. Когда фильм

показывали в Венгрии, в одну из наших частей пришли два венгра. Они рассказали, что Батурин дал им приказ любой ценой доставить Чапаева на другой берег Урала. И вот эти два венгра и еще два человека, несмотря на то что сами истекали кровью, сняли одну створку с ворот и на этом «плоту» отца на другой берег переправили. А там увидели, что папа уже умер. Оттащили его тело подальше от воды, чуть ли не руками вырыли могилу, потом заровняли ее и ветками засыпали, чтобы беляки не нашли. Я потом ездила туда. Собрала трактористов, спросила, есть ли добровольцы берег вскопать и могилу найти. Но тут узнала, что за это время Урал поменял русло. Где раньше было дно – теперь огороды, а над тем местом;, где отец похоронен, река течет. Так что в фильме правды мало. Отец, конечно, был вспыльчивый, но стулья не ломал. Хотя бы потому, что раньше сам их делал.

– Скажите, а анекдоты про Василия Ивановича вас не раздражают?

– Знаете, не обращаю внимания. Золото в грязь не затоптать. Отец был хороший; честный' человек. Добра не нажил, личной жизни почти и не было, погиб не за свой карман. Хотя среди этих анекдотов есть и остроумные. Например, про то, как на том свете встретились Чапаев и Мао Цзэдун. Мао говорит: «Вы что себе думаете? Нас – миллиард. Мы от вашей страны камня на камне не оставим». А Чапаев отвечает: «Да вот думаю, где же мы такую ораву хоронить будем».

<p>ЗЛОПОЛУЧНЫЙ РЕКОРДНЫЙ ПЕРЕЛЕТ

Малоизвестная и трагическая страница отечественной авиации

Рассказывает бывший летчик Лев Вяткип:

«В 1968 году в Хабаровском крае таежные охотники в двенадцати километрах от поселка Дуки наткнулись на место давней авиакатастрофы: нашли искореженный большой .самолет 30-х годов с гофрированной алюминиевой обшивкой. В деформированном от сильного удара фюзеляже охотники обнаружили полуистлевшие останки людей…

К большому удивлению, у некоторых погибших нашли удостоверения личности, паспорта, на которых хотя и с трудом, но удалось прочесть фамилии и годы выдачи документов.

Вернувшись в поселок, охотники по телефону связались с Хабаровском', рассказали о своей таежной находке, после чего состоялось расследование, благодаря которому было установлено, что охотники нашли тяжелый бомбардировщик ТБ-3. Он вел поиск пропавшего экипажа самолета «Родина», вы полнившего рекордный перелет по маршруту Москва – Дальний Восток, и потерпел 4 октября 1938 года катастрофу после столкновения с другим самолетом, также участвовавшим в поиске…

– При этом всплыл один поистине потрясающий факт. С места катастрофы тогда же, в октябре 1938 года, были вывезены почему-то только тела двух человек: героя гражданской войны и Хасана комдива Якова Сорокина и Героя Советского Союза, флагштурмана ВВС Александра Бряндинского, которых и похоронили со всеми воинскими почестями в Комсомольске-на-Амуре, причем по какой-то причине намеренно изменив дату их гибели. Остальных приказано было забыть. Навсегда…»

<p>ВАЛЕНТИНА ГРИЗОДУБОВА'

Это была прекрасная летчица, энергичная, с хорошими организаторскими способностями, душевный, отзывчивый человек, Герой Советского Союза (1938) и Герой Социалистического Труда (1986), полковник.

О рекордном, но злополучном перелете она вспоминала следующее:

<p>1 Валентина Степановна Гризодубова (1910-1994) –дочь изобретателя, авиаконструктора и летчика С. В. Гризодубова (18841965). Окончила Пензенскую летную школу Осоавиахима (1929), работала летчиком-инструктором в Тульской авиашколе. С 1936 года в Красной Армии; совершила перелеты: Москва – Актюбинск (совместно с М. М. Расковой в 1936 году), Москва – Дальний Восток (с П. Д. Осипенко и М. М. Расковой в 1938 году). Участница Великой Отечественной войны, командир авиационного цолка, на счету Гризодубовой около двухсот боевых вылетов. С 1945 года работала в авиапромышленности. Летчики ее почитали; в трудные годы она помогла многим.

«Когда стали отбирать экипажи для дальних перелетов, меня и Евгению Слобоженко А. С. Яковлев уговорил лететь на его спортивном самолете. Мы согласились. И вдруг Яковлев переменил решение и послал самолет на выставку в Италию. Мы, конечно, выразили протест, обратившись к Н. М. Швернику, который обещал помочь.

Ожидание было долгим. Когда экипаж П. Осипенко, М. Расковой и В. Ломако летом 1938 года совершил замечательный перелет с юга на север на летающей лодке (по маршруту Севастополь – Архангельск. – Л. В.), я послала и^ телеграмму: «Предлагаю лететь на Дальний Восток вторым пилотом». Осипенко ответила: «Хоть третьим!»

Самолетов АНТ-37 Туполеву и Сухому было заказано четыре экземпляра – малая серия. Первый развалился прямо над Центральным аэродромом (Ходынка) при испытании из-за малоизученного в то время явления бафтинга – вынужденных колебаний самолета или его отдельных частей.

Второй самолет испытывали и Громов и Алексеев. Добились на нем даже значительных успехов, слетав по маршруту Москва – Свердловск – Москва. Этот самолет отдали нам для тренировок.

Восьмого августа 1938 года мы с Полиной Осипенко прямо в тапочках и легких платьях побежали на аэродром и взлетели. Примерно на высоте шестьдесят – семьдесят метров самолет так тряхнуло, что я чуть штурвал не выпустила (это вновь из-за срыва потока с плохо обтекаемых частей самолета возникло явление бафтинга. – Л. В.).

– Ты что, трубу зацепила? – кричит мне Полина. – Набирай быстро высоту!

Я раздумываю, что делать. В чем причина такого рывка? Внизу Москва, площадь Маяковского. Разворачиваюсь – и снова рывок! Едва вывожу машину к Тимирязевскому парку.

Заходим на посадку через здание аэроклуба (на Ходынке). Нас снова здорово тряхнуло. Самолет даже клюнул носом. Кое-как спланировали на посадку и при приземлении сильно ударились колесами о землю. Началось такое «козление», что едва машина не перевернулась. Подрулили к стоянке. Тут подбегают наши мужья, гордые соколы-истребители, ехидно улыбаются:

– Видели, как другие козлят, сами не без греха, тоже козлили, но такого еще не видали^ и вообразить не могли…

– Полина, – говорю я с тревогой, – посмотри, что с хвостом.

Посмотрели, и все посерьезнели – хвост на честном слове едва держался…

Третьим самолетом, несколько доработанным бригадой Сухого, стала наша «Родина», на котором мы установили мировой рекорд.

При подготовке к этому полету было столько препятствий и волнений, что уже и не верилось, полетим ли мы вообще, тем более что погода к осени стала портиться, трасса надолго могла «закрыться». А тут еще возникли сложности с моторной группой: долго не могли отрегулировать. Наконец 24 сентября 1938 года долгожданный вылет. Марина Раскова поднялась в кабину и доложила, что радиосвязь не в порядке. Я-решила, что разберемся в полете..Всегда летали по компасу. Широковещалка работала. Нам этого вполне хватало, хотя и был риск, конеч но (из-за этой оплошности их найдут в тайге лишь на девятые сутки. – Л. В.). Устранение неполадки с радио могло вообще затянуть вылет. Могли и отказать до следующего года. Никто из нас этого не хотел… В конце концов, маршрут ясен. Главное, работали бы моторы.

Взлетели с грунта легко. Через сто пятьдесят километров вошли в сплошную облачность. Я была уверена, что Полина Осипенко мастерски водит самолет и ночью, и за облаками. И мне к ночным полетам не привыкать – много летала с метеорологами вслепую.

Трудности были в другом: бензочасов нет, а под рукой… семнадцать баков .с топливом. В ногах трид"цатиминутный топливиый расходный –бачок. Когда горючее в нем кончится, надо переключиться на другой. Ошибиться нельзя. Это держало в напряжении все время.

Летим. Марина открывает астролюк для наблюдений за звездами. Вижу, как из ее кабины воздушным потоком мгновенно выдуло роскошные карты, которые нам вручили перед вылетом.

Пишу записку: «Полина, не беспокойся! Меня с курса не собьешь – буду лететь по компасу! Займись Мариной, –потому что на высоте пять тысяч метров она скоро превратится в сосульку. Наблюдать ей там нечего, а вот замерзнет по-настоящему!»

Сплошная облачность – земли не видно. Наконец неожиданно оборвались облака: как на ладони Охотское море, видны-острова в Тугурском проливе. Разворачиваюсь к югу, но землю вновь затягивают облака. Позади 26 часов 29 минут полета, более двадцати часов вслепую.

Тут загорелась красная лампочка – кончилось топливо. Проверяю все баки – пусто. Придется совершать вынужденную посадку.

«Марина, прыгай!» – кричу я. Но она не хочет покидать самолет. Завыла сирена – через тридцать минут заглохнет мотор. Планировать на таком тяжелом самолете трудно – может сразу спикировать.

<p>«Прыгай!» – приказываю я Марине. Но пока мы спорили, нас пронесло мимо выбранной площадки. Марина «прыгнула в тайгу, а Полина отказывается:– «Я сижу на хвосте, он– всегда остается цел, тайги же я боюсь!» – «Тогда проследи, где приземлится Марина!» А сама рассчитываю посадку на болоте, которое маячит впереди. Это было заросшее озеро вблизи реки Амгунь. (Эту реку Гризодубова приняла за Амур, который значительно юго-восточнее. – Л. Б.)

Сели удачно, чуть-чуть лопасти винта погнули. Развернули аварийную радиостанцию. Оказалось, нам забыли положить сухие батареи, поэтому пришлось крутить «солдат-мотор» динамо-машины. На запросы никто не отвечал. Как оказалось потом, нам дали позывные прошлого месяца, поэтому нас никто не слышал.

Полина, как умела, вызывала известные ей станции, но ответа не было.

<p>Было совершенно очевидно, что самим нам отсюда не выбраться. Прошло несколько дней с раЗными происшествиями: то хозяин тайги медведь нас посетил, а когда мы пугнули его выстрелом из ракетницы, загорелась сухая трава на болоте… Так что натерпелись страху. Запас еды у нас на борту был, а вот Марина выпрыгнула с одной шоколадкой в

кармане. Когда она наконец-то нас нашла, на нее страшно было смотреть…

Но мы были молоды, и все нам было нипочем!..

Скоро мы с Полиной предприняли попытку Покинуть самолет, но за восемь часов смогли пройти всего двенадцать километров. Потом сообразили, что самолет найдут быстрее, чем мы куда-нибудь выйдем.

Наконец над нами появился гидросамолет и сбросил код: как выложить полотнища, чтобы нас поняли –'все ли живы, где искать пропавших, какая нужна помощь.

Мы ответили: «Все у нас в порядке. Самолет сами поднять не можем, поэтому ждем помощи».

Скоро нас вывезли…»

Этот рассказ летчицы, записанный дословно, мы имеем возможность значительно дополнить свидетельством командира гидросамолета МП-6 М. Е. Сахарова, первым обнаружившего в тайге самолет «Родина». А пока несколько слов об остальных членах героического экипажа.

<p>МАРИНА РАСКОВА

Марина Михайловна Раскова (1912-1943), летчица-штурман, пришла в авиацию благодаря известному уже в те годы штурману А. В. Белякову, обратившему внимание на тогда еще двадцатилетнюю чертежницу Военно-воздушной академии имени Н. Е. Жуковского, прекрасно выполнявшую чертежи устройства самолетных приборов для его лекций и практических занятий слушателей. Он узнал, что Марина из интеллигентной московской семьи,

собирается поступать в консерваторию по классу вокала, к тому же неплохая пианистка. Скоро она так увлеклась авиацией, что экстерном сдала экзамены на штурмана, а затем в 1935 году прошла обучение в Центральном аэроклубе, получив звание пилота.

В 1937 году вместе с Валентиной Гризодубовой совершила перелет Москва – Актюбинск, в следующем году – перелет Севастополь – Архангельск на гидросамолете вместе с Полиной Осипенко и Верой Ломако.

В годы Великой Отечественной войны ей поручили формирование женских авиаполков, а затем в звании майора она командовала женским бомбардировочным авиаполком. Погибла в авиакатастрофе в 1943 году. Вышедшая перед войной ее книга «Записки штурмана» о рекордном перелете Москва – Дальн.ий Восток, в котором на ее долю выпали самые тяжелые испытания и приключения, – лучшая среди подобного рода литературы и читается с большим интересом.

<p>ПОПИКА ОСИПЕНКО

Непростым был путь в авиацию Полины Денисовны Осипенко (1907-1939). Родилась в бедной крестьянской семье в селе Новоспасовка у Азовского моря. Заведовала колхозной птицефермой и даже не мечтала об авиации, В 1930 году бли-з ее родного села приземлились два самолета, совершавших агитполет по глубинке. Среди пассажирок оказалась молодая комсомолка.-Этот случай перевернул всю ее жизнь: она «заболела» авиацией.

Узнав, что существует Качинское училище летчиков, она не раздумывая поехала туда и устроилась в летную столовую официанткой. Потом написала письмо наркому К. Е. Ворошилову, рассказала о своей жизни и о мечте. Пришел ответ, и Полина стала курсантом, а после окончания авиашколы – военным летчиком (1932). Установила пять мировых женских рекордов.

Погибла в 1939 году вместе с героем Испании, самым молодым «генералом» – двадцатидевятилетним комбригом А. К. Серовым при загадочных обстоятельствах: их самолет в солнечный день врезался в высокий берег Волги в районе Жигулей'…

Лев Вяткин продолжает рассказ:

«В последние годы жизни прославленная летчица Валентина Степановна Гризодубова, несмотря на больные ноги и прочие болячки, была на удивление активной, деятельной, любила принимать гостей, особенно из. числа летчиков и космонавтов.

Навещал ее и я, по делам авиационным, не раз сталкиваясь нос к носу с Игорем Петровичем Волком, летчиком-испытателем и будущим космонавтом, неизменно приходившим к Валентине Степановне с огромным букетом цветов, которые она очень любила…

Однажды я показал ей хранившуюся у меня редкую фотографию: самолет «Родина» на месте, вынужденной посадки в тайге. Валентина Степановна живо отреагировала:

– Долго буду помнить этот полет… Перед самым вылетом Марина обнаружила, что бортовая связь не в порядке. Предлагала отложить вылет до выяснения

причины, а Полина говорит: «Это, наверное, вредительство!»

Тогда всю страну лихорадило от «разоблачений». На заводах, фабриках – всюду засели троцкисты, бухаринцы. Даже Туполев, гениальный Туполев с октября 1937 года во «врагах народа» оказался! Я говорю девочкам: «Все равно летим, назло врагам. Второго такого случая не представится…»

Ну и полетели. Карту выдуло, связи нет, места своего перед посадкой определить не могли. Марина чудом осталась живой. Вероятно, слышали от старых пилотов, что при поиске над тайгой столкнулись два самолета? В городах по дороге в Москву митинги: «Летайте, славные подруги, еще дальше!» А нам и радость не в радость».

Уже девять суток велись поиски пропавшего самолета «Родина». Прочесывали район возможной посадки и с воздуха, и пешими партиями. Наконец пришли скупые вести от жителей таежных поселков. Шум моторов низколетящего самолета слышал охотник близ поселка Хурмули. Колхозники из деревни Каменка, жители селений Экимчан и Стойба, связист из пункта Дуки сообщили, что какой-то большой серебристый самолет пролетел курсом на прииск Керби…

<p>Свидетельствует Михаил Евгеньевич Сахаров: «В то время я был пилотом – командиром двухмоторного корабля МП-6. Это девятиместный гидросамолет на 7 пассажиров, с поплавками десятиметровой длины. 30 сентября я летел с пассажирами по маршруту через Комсомольск-на-Амуре на

Сахалин. 1 октября получил от командира гидроотряда телеграмму с заданием принять участие в поисках машины «Родина». В этот же день вылетел, не мешкая, на своем гидросамолете. Надо было осмотреть бассейн Амура в его среднем течении и прибрежную полосу Охотского моря в районе Шантарских островов. /

Прежде чем/начать поиск, я, как летчик, представил себе, 4fo бы стал делать на месте командира корабля «Родина», выполняя такой длительный полет практически без радиосвязи с землей и не имея сведений о погоде как на маршруте, так и на Дальнем Востоке в целом.

Логичное, решение: вылетев из Москвы, выдерживать курс 90 градусов, не изменяя его (точнее следует лететь по локсодромии, как поступил В. К. Коккинаки при беспосадочном перелете Москва – Хабаровск – Владивосток в июне 1938 года. – Л. В.). По карте было видно, что кратчайший путь по маршруту полет по параллели от столицы до берега Охотского моря постоянным курсом, обеспечивающим выход самолета к Тугурскому заливу. Экипаж «Родины», как известно, так и сделал.

Наиболее вероятным местом посадки самолета «Родина» мне представлялся район недалеко от побережья Охотского моря. Аэродромов там нет, ближайший в Комсомольске-на-Амуре. Но, осмотрев все заданные районы, машины я не обнаружил.

<p>Третьего октября я получил задание осмотреть местность в районе поселка Керби и реки Амгуни. С таким же заданием вслед за мной, через пятнадцать минут, вылетел летчик Н. Бурлаков, а еще через полчаса – летчик А. Романов, бывший учлет

В. Гризодубовой. Оба на самолетах МП-1 – пассажирском варианте летающей лодки МБР-2.

Дальний Восток был мне известен хорошо – летал там по многим трассам. Обрывистый берег Амура в его нижнем течении покрыт сплошными непроходимыми болотами, сохранившимися до сих пор. А в районе Амгуни мари, то есть болота с кочками, по которым хотя и с трудом, но можно пройти. Для посадки самолета они подходят лучше – здесь меньше воды. Мне невольно подумалось, что экипаж «Родины» это учитывал и вел самолет ближе к Амгуни. Поэтому особенно тщательно осматривал именно эти места.

После двухчасового поиска заметил на болоте, среди разводий., пятно с непрерывно –изменяющейся конфигурацией. Этим оно привлекло внимание. Снизился –к нему с семмсот до пятидесяти метров.

Пятно оказалась двухмоторным серебристого цвета самолетом с крыльями большого размаха. Рядом находилось два человека. Они подавали сигналы расправленным куполом парашюта, благодаря чему и удалось их различить на фоне разводий.

То обстоятельство, что людей было двое, вызвало сомнение, что обнаружена действительно «Родина», – ведь ее экипаж состоял из трех человек. К тому же названия самолета не было видно. Сделал несколько кругов, снизился еще…

Позже мы узнали, что название было написано только на нижней поверхности крыла и по бокам носовой части фюзеляжа, поэтому увидеть его сверху оказалось невозможным.

<p>Мой радист Володя Быстрой дал на аэродром радиограмму, сообщив, что, по всей видимости., мы

обнаружили в районе АмУуни «Родину», а Кузьма Домкин, механик, оторвал от исподнего лоскут, замотал в него записку, как вымпел, и сбросил им\ Записка гласила: «Завтра прилетим снова…»

Хабаровск новости не поверил. Как девушки могли там оказаться? Почему их только двое? Почему не отвечают на радиозапроеы?

И тут началась раскрутка лихорадочных «поисков» уже обнаруженного самолета. Примчался комдив Яков Сорокин, грудь в орденах – три только ордена Красного– Знамеви, – недоверчиво выслушал меня и говорит: «Caw налечу, осмотрю, доложу правительству и лично товарищу Сталину».

Согласно сброшенному мною– коду сигналов, летчицы выложили' парашют слева от самолета, что означало, что нет штурмана– Расковой*.

Километрах в десяти-от «Родины» находилось озеро, на' которое– можно было посадить наш гидроплан, но дальше через тайгу и болото мы не смогла бы добраться до цели. Решили возвращаться на базу и пошли на1 Комсомольск^на-Амуре. Возвратившиеся вслед за мной летчики– Н. Бурлаков и А. Романов доложили, что они тоже– видели– самолет.

Интересно, что сначала хотели было поднять девушек прямо на борт самолета-спасателя с земли. Установили в самолете у люка особую лебедку, спустили трос со стальным карабином, чтобы с ходу зацепить за подвесную систему парашюта, .который должны были надеть летчицы. Но сначала попробовали проделать это с мешком, однако задели за деревья, едва самолет не угробили. Решили «цирковой трюк» отменить и на место посадки выбросить десант спасателей.

Решив лететь к месту посадки «Родины», комдив Сорокин приказал было мне лететь на его ТБ-3 за штурманом. Но я всегда сторонился крикливых и шалых начальников и объяснил комдиву, что уже имею задание от своего начальства. Это и спасло меня от гибели…

А немного спустя я стал очевидцем страшной катастрофы в воздухе, о которой до сей поры не могу вспоминать без содрогания.

На следующий день, 4 октября, я опять вылетел. Запомнилась странная подробность перед вылетом. Флагштурман ВВС А. Бряндинский, которому я хотел показать, как лучше и с большей точностью выйти к месту вынужденной посадки самолета «Родина», в довольно резкой форме отмахнулся от меня. Красным карандашом он обвел на своей карте круг и поставил на нем крест. Кто-то из тех, кто наблюдал эту сцену, мрачно пошутил, что как бы этот крест не оказался дубовым…

Плотно пообедав, комдив Сорокин и Бряндинский – один на ТБ-3, другой на «Дугласе» командующего 2-й отдельной Краснознаменной армией И. Конева, не спросив его разрешения, взлетели на поиск «Родины».

Вслед за ними вылетел и я на своем МП-6. Оказалось, Сорокин и Бряндинский спешно отобрали парашютистов-спасателей, в том числе и спортивных комиссаров. Решили так: с первого ТБ-3 к Гризодубовой и Осипенко спрыгнут два спортивных комиссара осмотреть барографы, составить акт о рекорде. С ними приземлятся также врач Тихонов и, опытный десантник Олянишин. Остальных четырнадцать парашютистов комдив Сорокин взял в свой ТБ-3.

Из Москвы все настойчивее запрашивали о судьбе Расковой, поэтому если ее обнаружат в тайге, то ей на помощь должны были выбросить этот десант.

С высоты я увидел на юго-востоке ТБ-3 Сорокина и «дуглас» (ДС-3) Бряндинского – оба зеленого цвета, плохо различимые на фоне осеннего леса. Они кружили над небольшой долиной – видимо, не вышли точно к месту посадки «Родины» и теперь были заняты поиском.

Как потом рассказывал спасшийся на парашюте командир ТБ-3 Наумов, летевший в их самолете, комдив стоял в пилотской кабине между креслами. Увидев приближающийся «дуглас», стал грозить кулаком, крича: «Убьет он нас!» И в этот момент произошел удар. Сорокин – на нем была надета парашютная подвесная система – бросился за перегородку к штурману за лежавшим там парашютом, но не успел…

Я видел из кабины своего самолета, как «Дуглас», явно поглощенный поиском, ударил крылом в хвост ТБ-3, затем перешел в глубокую неуправляемую спираль и, упав, взорвался.

ТБ-3 Сорокина с разрушившимся хвостом пошeл вверх, встал вертикально, перевернулся на спину и перешел в отрицательное пикирование.

За несколько секунд до удара о землю воздушные стрелки и оба летчика, висевшие вниз головой на привязных ремнях, успели выброситься из открытых кабин. Приземлившись, все четверо бросились к горящему «Дугласу», стали сбивать пламя – в надежде, что кто-нибудь спасся и чтобы огонь не под-, жег тайгу. Но на «лугласе» погибли все, оставшиеся в нем…

На ТБ-3 погиб комбриг, корреспондент и все остальные. Самое трагическое во всем случившемся было то, что полет ТБ-3 и «Дугласа» не был вызван необходимостью. Более того, особой телеграммой из Москвы Сорокину категорически запрещалось вылетать к месту посадки «Родины», он должен был руководить полетами из штаба, а Бряндинскому надлежало встречать летчиц в Хабаровске.

Но «коронным номером» всей этой неразберихи стал «самостийный» полет и посадка учебного самолета У-2 авиазавода в Комсомольске-на-Амуре, ухитрившегося сесть на болотный пятачок рядом с «Родиной» с цветами и шампанским! Его потом, зимой, эвакуировали вместе с «Родиной»…

Гризодубова и Осипенко, стоя на крыле своего самолета, видели столкновение самолетов в воздухе и их гибель. Из полотнищ разорванного парашюта они выложили сигнал «ТБ-3 SOS» и стрелу, указывающую направление к месту катастрофы. Эти знаки я видел хорошо. Прилетевший к месту посадки «Родины* второй ТБ-3 направился туда, куда указывали полотнища, потом вернулся и сбросил двух парашютистов – летчика Еремина и командира парашютной бригады Полежая – спорткомиссаров, которым было поручено снять барографы для регистрации рекорда, и еще троих десантников, которые должны были помочь летчицам пройти через болото и тайгу…

Возвратившись на своем гидросамолете в Комсомольск, я доложил обо всем начальнику ДВТУ ГВФ, а недремлющий начальник НКВД заставил написать подробный рапорт обо всем случившемся и о том, что я видел с воздуха…»

…Злополучный рекордный перелет прославленных летчиц имел еще одну труднообъяснимую странность: согласно сообщениям ТАСС, летчицы регулярно докладывали обо всем происходящем с маршрута полета (?!), что никак не вяжется с показаниями B.C. Гризодубовой и М. Расковой. В чем же дело?

Только в 1988 году стало известно содержание протоколов госкомиссии, которые хранятся в делах бывшего Хабаровского краевого партархива. Из них видно, что nfi указанию свыше ТАСС явно блефовало.

Москва. Почему допускаете кавардак? Предупреждаем: никакой горячки! Потребуйте от экипажей соблюдения летной дисциплины. Сколько погибших?

Комсомольск (В. Пегов, секретарь Хабаровского крайкома ВКП (б). Неизвестно, уточняем. Как быть с корреспондентами: осаждают, требуют сведений, жалуются на меня наркомам.

Москва. Не обращайте внимания. Здесь считают, что вы делаете все правильно. Ничего прессе не давать…

Москва. Чем вызвана посадка в данной местности?

Керби (место посадки «Родины»). Отказом всей рации и отсутствием бензина после слепого полета (Раскова уточняет: заблудились. – Л. В.). Моторы целы. Погнуты винты. Немного попорчен низ самолета. Сели, не выпуская шасси, 25 сентября в 10.41 по московскому времени.

Москва. Поздравляем вас с блестящим выполнением перелета!

<p>Но что надо было сделать, чтобы перелет выглядел «блестящим» при таком количестве трупов? Член военного совета 2-й Отдельной Краснознаменной

армии И. Литвиненко с согласия В. Пегова приказал летчику заводского гидросамолета П. Генаеву произвести посадку на реке Амгурь вблизи катастрофы «Дугласа» и ТБ-3 и забрать тела только комбрига Сорокина и Бряндинского, а об остальных «забыть». Найденные останки остальных были захоронены лишь в 1969 году, и на месте их гибели был установлен обелиск.

Наконец спасенных летчиц вместе с сильно исхудавшей за время блужданий по тайге, но счастливой Расковой доставили в Комсомольск-на-Амуре. Особых торжеств не было, слишком свежа была память катастрофы. Оттуда на мониторе Амурской военной флотилии отправились в Хабаровск, где их встречал командующий 2-й Отдельной Краснознаменной армий И. Конев. Здесь встреча экипажа «Родины» была устроена по первому разряду. На многолюдном митинге огласили правительственную телеграмму:

«Горячо поздравляем героический экипаж самолета «Родина» с успешным и замечательным завершением беспосадочного перелета Москва – Дальний Восток… Ваша отвага, хладнокровие и высокое летное мастерство, проявленные в труднейших условиях пути и посадки, вызывают восхищение всего советского народа…»

Потом было триумфальное возвращение в Москву. Поезд шел через всю страну, и на каждой остановке собирались'тысячи людей, чтобы приветствовать героинь.

Только 17 октября украшенный яркими полотнищами и портретом И. В. Сталина поезд прибыл в Москву.

В Кремле, в Грановитой палате, на банкете экипаж «Родины» сидел за правительственным столом. Летчицы украдкой и со страхом вглядывались в лицо Сталина. Запомнилось выступление В. П. Чкалова. Налегая на «о», как истинный волжанин, он, пользуясь моментом, просил Сталина об организации рекордного полета на дальность вокруг земного шара. Вождь внимал благосклонно и вдруг, поблескивая черными зрачками, громко возвестил:

– Есть мнение дать слово и дальневосточному летчику Сахарову!

Летчицы обомлели. Сахаров говорил умно и коротко, стоя у микрофона рядом со Сталиным. Вождю выступление летчика понравилось, и он первый потянулся к нему своей небольшой рюмочкой, чтобы легонько чокнуться.

Вскоре Сахарова перевели в Москву пилотом в Управление международных воздушных линий «Аэрофлота», которым стала руководить Гризодубова. Но жизнь штука сложная и– часто полна, неожиданностей…

С началом войны Сахаров летал на ЛИ-2 за линию фронта со спецзаданиями, двставляя окруженному мотомехкорпусу горючее и боеприпасы. Гризодубова летала наравне с другими, поражая и бывалых летчиков удивительной смелостью.

В один из вылетов Сахарова сбили и он попал в плен. Был в лагерях для военнопленных сначала в Орле, потом в Брянске, оккупированных гитлеровцами, затем в концлагерях в Лодзи и под Мюнхеном в Зонненберге. Шесть раз бежал, и все неудачно…

<p>Думал ли он, что ему доведется рассказывать о

Сталине и о том банкете в Кремле друзьям по несчастью, сидя на деревянных нарах, но уже в лагерях НКВД после войны?

Но Гризодубова умела быть благодарной. Она разыскала Сахарова и вызволила из заключения, как, впрочем, заступилась и за тех пилотов, которые бежали из немецкого плена и попали к партизанам и которых еще во время войны ее летчики вывезли на Большую землю. Ни одного из них она не отдала в лагеря!

Рассказывают, что Берия в одном из докладов Сталину с досадой заметил, что Гризодубова ему дерзит и даже угрожает.

«Как – угрожает?» – спросил Сталин после длинной паузы. Берия пояснил: «Говорит, что, если энкавэдэшники посмеют отправить вывезенных летчиков в лагеря, она отвезет их обратно к партизанам!»

Неожиданно Сталин рассмеялся и пришел в хорошее расположение духа: «Молодец! Делайте, как велит эта бой-баба!

Со временем удалось узнать и судьбу исторического самолета «Родина». Еще тогда, в 1938 году, дальневосточные летчики доставили на реку Амгун'ь бригаду бортмехаников. С началом морозов они от местечка Каменка пешком через тайгу .добрались до самолета «Родина» и разбили около него свой лагерь.

<p>Дружно бригада подняла и поставила на лыжи самолет. Заменили винты. По замерзшему болоту проложили длинный настил. Взлетную полосу опробовал пилот со своим У-2, тот самый, что прилетел сюда с цветами и шампанским. Сделал круг, покачал крыльями и полетел на заводской аэродром,

как шутили «бортачи», за «баней» и «головомойкой» от своего начальства.

Затем благополучно взлетела и «Родина», взяв курс на Комсомольск-на-Амуре, а затем, после дозаправки топливом, на Москву. Впоследствии «Родина» еще долго успешно летала на трассах «Аэрофлота». На аэродромах ее многие узнавали, тепло приветствовали как старого знакомого. Авиацию тогда любили и гордились ею.

Затем, после выработки основного ресурса, она получила «прописку» на Ходынке при заводе. В 1943 году самолет разобрали, не догадавшись сохранить для истории, как это делают в подобных случаях во многих странах. Авиационных музеев тогда у нас в стране не было…

<p>БЫЛ ЛИ ГЕНЕРАЛ ВЛАСОВ СОВЕТНИКОМ ЧАН КАЙШИ?

О сталинском генерале Андрее Власове, который, будучи командующим 2-й ударной армией Волховского фронта, оказавшись в окружении, 11 июля 1942 года сдался в плен и перешел на сторону немцев, основал воинские формирования, именовавшиеся «русской освободительной армией», у нас написано немало. В последние годы были напечатаны материалы о деятельности Власова'на оккупированных территориях и воспоминания офицеров, участвовавших в его аресте и передаче в руки советских властей в конце войны. Однако до сих пор фактически остается белым пятном китайский отрезок жизненного пути этого военачальника, изменившего присяге и нашедшего смерть на виселице.

<p>Советские военные советники оказали неоценимые услуги Китаю. В 1937-м году, в первый год японо-китайской войны, при немецких советниках, японцы продвинулись на севере на тысячу сто километров, а в долине Янцзы – на шестьсот пятьдесят километров. Китайцы потеряли военно-морской и

военно-воздушный флот, половину артиллерии и танков. Эти огромные потери поставили страну на грань катастрофы. Правительство Чан Кайши обратилось за помощью к СССР. Наши советники разрабатывали и осуществляли оборонительные и наступательные операции. В беседе с А. Черепановым, военным советником Чан Кайши, китайский генералиссимус даже просил разрешения советского правительства назначить некоторых советников на должности начальников штабов фронтов и армий. В 1938-м году, во второй год войны, оперативные темпы продвижения японцев упали, резко сократились потери в китайской армии. Чан Кайши не раз обращался к Сталину с просьбой увеличить число советников.

Власов был направлен в Китай в 1938 году. А незадолго до отъезда в его части произошел такой эпизод. В кабинете Власова висел на стене портрет маршала Блюхера с его автографом. Дивизионный комиссар посмотрел на портрет и заметил: «На вашем месте я бы снял его». «Уже?» – спросил Власов. «Уже!» – ответил комиссар. Это означало, что маршала арестовали и о контакте с ним лучше не напоминать.

Власова волна арестов не затронула, но кто мог поручиться, что это не произойдет в дальнейшем? И вдруг пришел приказ выехать в сражающийся Китай. Казалось, это распоряжение выводило перспективного офицера, которому только что было присвоено звание полковника, из опасной зоны.

Первым местом службы стал Чунцин, где тогда располагалось правительство Чан Кайши. Полковника назначили начальником штаба при главном военном советнике комдиве А. Черепанове. Совет ские офицеры там носили китайскую военную форму без знаков различия, каждый имел псевдоним. Власов взял фамилию Волков. В обязанности его входило чтение лекций по тактике китайскому командному составу. Если судить по публикациям, вышедшим после войны на Западе, слушатели высоко оценивали качество этих лекций.– Во всяком случае, в феврале 1939 года Власова отправляют на фронт с ответственной самостоятельной миссией.

<p>Политика Москвы в Китае была направлена на то, чтобы укрепить'Силы, готовые оказывать сопротивление Японии, – ведь ее экспансия угрожала и советскому Дальнему Востоку. Однако реализовать эту установку было чрезвычайно сложно. Не только потому, что, по существу, не прекращалось противостояние между партией гоминьдан во главе.'с Чан

Кайши и коммунистами во главе с Мао Цзэдуном. Войсками, номинально подчинявшимися генералиссимусу, на местах командовали начальники, которые превратились в удельных князей.

Именно таков был маршал Янь Сишань, возглавлявший второй военный район (провинцию Шаньси). Под разными предлогами Янь Сишань, который многие годы губернаторствовал в провинции и воспринимал ее как свою вотчину, саботировал указания ставки. Власову предстояло убедить заядлого интригана в необходимости принять участие в наступательной операции, разработанной гоминьдановским генштабом при участии Черепанова.

Как же Власов-Волков проявил себя в Китае? Тут версии, излагаемые очевидцами событий, диаметрально расходятся. Один из наших советников, А. Калягин, писал, что хитрый маршал устроил полковнику длительную увеселительную поездку по частям своей армии с выпивкой, выступлениями артисток, танцами. В каждом населенном пункте его встречали толпы людей с плакатами на русском и китайском языках: «Да здравствует полководец Власов!» Это импонировало тщеславному и властолюбивому полковнику.

Когда о его похождениях стало известно в группе наших советников, Власова отозвали в Чуицин. По предложению Черепанова партийная организация группы советников устроила ему проработку за нарушение «норм поведения советского коммуниста за рубежом». Вопрос об исключении из партии не ставился, однако партгруппа сочла, что нестойкий офицер не может продолжать работать в Китае. Вскоре Власов был отозван в СССР.

А вот версия К. Токарева, ветерана 2-й ударной армии, который в годы Великой Отечественной войны лестно писал о Власове в газетах. Оказывается, Власов в роли советника разрабатывал для Чан Кайши рапорты на его соперников (явный намек на участие в дворцовых интригах). И будто бы товарищи по группе советников исключили его из партии, однако «московские доброжелатели сделали все, чтобы замять дело». Кто они, эти доброжелатели?

К. Покровский, встретивший Власова осенью 1939 года в ресторане города Гуйлинь, характеризует его как человека, «потерявшего человеческое обличье», и видит в стиле поведения Власова в Китае «начало морального падения, приведшего затем к предательству».

У Власова был личный переводчик Суп Куэйчи, ставший впоследствии видной политической фигурой на Тайване, где обосновался со своими приверженцами Чан Кайши. В своих воспоминаниях он рисует совершенно иную картину событий. Русский, утверждает он, обладал исключительной способностью концентрироваться на задаче дня и не допускал, чтобы что-то отвлекало от ее решения. О выпивке и речи не было. Когда выезжали на боевые позиции, Власов давал указание Сун Куэйчи: пристрелите меня, если попадем в засаду к японцам.

Чан Кайши высоко оценил деятельность полковника. Когда Черепанов уехал на родину, Власова назначили главным военным советником при Чан Кайши. Так утверждают авторы нескольких книг, вышедших на Западе. Он был отозван домой в конце 1939 года. А накануне Чан Кайши выразил ему свою признательность тем, что наградил высшим орденом Золотого дракона и золотыми часами. Власов вспоминал об особом расположении к нему генералиссимуса и его очаровательной супруги Сун Мэйлин, о конфискации в СССР полученных им ценных подарков и о том, что его внушительный китайский багаж так и не прибыл по назначению. Он настаивал на том, что после отъезда Черепанова он фактически играл партию первой скрипки.

<p>В Москве в советское время китайский период в жизни Власова был запретной темой. Хотя об участии советских военнослужащих в отпоре Японии выпущено не менее десятка трудов, об офицере, ставшем впоследствии изменником, не говорится ни слова. Причины очевидны. Между тем вопрос интересен не только для горстки историков. Возглавлял

или нет Власов наших советников? Укрепила его позиции в армии командировка в Китай или, наоборот, он вернулся опозоренным, опасаясь, что после разборки на собрании в дело вмешается Лубянка? Попытку приоткрыть завесу над «китайской тайной» генерала Власова сделал Александр Колесник, сотрудник Института военной истории. Обнаруженный им документ «Аттестация на полковника А. А. Власова за период пребывания в Китае с октября 1938 по ноябрь 1939 года» весьма красноречив. Власов характеризуется как «достойный большевик», обладающий сильной волей и твердым характером. Со знанием дела выполнял ответственные задания в самых трудных условиях, вот только «на нервной почве подчас проскальзывала грубость». Но самое интересное – вывод в аттестации: «Достоин назначения на должность начальника штаба армии и присвоения внеочередного звания комбриг». Логика этой строчки расходится с оценками наших отечественных мемуаристов и эмоционально куда ближе к воспоминаниям китайского переводчика. И ставит новые вопросы. Как считает Александр Колесник, многое в китайском эпизоде мог бы прояснить генерал К. Качанов, который был руководителем группы советников, после того как Власов уехал из этой страны. Но его свидетельства не сохранились, а сам он осенью 1941 года был расстрелян вместе с руководством Западного фронта. На процессе Власова его китайская эпопея не рассматривалась.

<p>ЗОРГЕ МОГ ОСТАТЬСЯ В ЖИВЫХ

Был ли он «крупнейшим шпионом второй мировой войны» или же «внимательным человеком, умевшим по отрывочным сведениям составлять цельную картину происходящего»? Этот вопрос по инициативе адвокатской палаты Йокохамы вновь стал весьма затруднительным.

В течение последнего десятилетия десять адвокатов из японского города Йокохама в свободное от основной работы время посвятили себя тщательному изучению всех обстоятельств расследования дела Рихарда Зорге, последующего суда над ним и смертной казни.

Импульсом для, казалось бы, столь неактуального занятия служителям Фемиды стала развернувшаяся в середине 80-х годов в японском парламенте дискуссия по проекту закона об антишлионаже. Сторонники такого закона (который в конце концов так и не был принят) приводили при каждом удобном случае пример доктора Рихарда Зорге и неизменно заклинали: –«Такое преступление иностранного шли она против Японии никогда больше не должно повториться».

Пытливые адвокаты из Йокохамы не удовлетворились столь общими фразами и решили выяснить, а было ли преступление, которое «никогда больше не должно повториться». Конечно же десять юристов во главе с господином Тошиаки Манабе, председателем «комитета Зорге», в Йокохаме, отдавали себе отчет в том, что результат их исследования будет иметь для юриспруденции чисто теоретическое значение и не повлечет за собой никаких практических последствий. Хотя кто знает…

<p>В результате кропотливой работы совсем недавно на свет появился обширный юридический'труд,

который тут же получил гриф «Для служебною пользования» и был разослан лишь в адвокатские палаты Японии. Причина «закрытия» многостраничного документа, думается, в том, что его авторы пришли к весьма неожиданным для властей выводам. Главный из них – смертный приговор, вынесенный Рихарду Зорге в 1941 году и приведенный в исполнение 7 ноября 1944 года, был грубой юридической ошибкой. Так адвокат Манабе формулирует вывод в

устных беседах. В документе же с присущей японцам осторожностью речь идет о «серьезных сомнениях» в правомерности приговора.

Конечно же никто из юристов не пытался поставить под сомнение тот факт, что Рихард Зорге был советским разведчиком, работавшим в Шанхае, а затем в Японии под крышей корреспондента немецкой газеты «Франкфуртер цайтунг». Его задачей был анализ политики Японии по отношению к Советскому Союзу и оценка германо-японских отношений. В короткое время Зорге завоевал доверие и уважение влиятельного круга лиц, в первую очередь тогдашнего германского посла Отта, В результате многочисленных контактов Рихарду Зорге удалось передать в Москву информацию о намерении Германии напасть на Советский Союз за месяц до начала этой акции. Что и случилось. А 15 октября 1941 года Зорге сообщал, что Квантунская армия не планирует нападение на СССР. Благодаря этой информации был дан зеленый свет для переброски дивизий Красной Армии с Дальнего Востока на советско-германский фронт.

<p>В октябре 1941 года Рихард Зорге был арестован по подозрению в шпионаже и предстал перед закрытым судом. Ему инкриминировалась передача иностранному государству информации военного характера, поставившая под угрозу национальную безопасность Японии. Основой для приговора являлась статья четвертая закона о защите государственных тайн. Конкретно же Зорге обвинялся в том, что стал обладателем совершенно секретных материалов Императорской конференции, на которой было принято

решение вторгнуться не в Советский Союз, а в страны Юго-Восточной Азии.

Именно эти обвинения, предъявленные Зорге, адвокаты из Йокохамы считают необоснованными. Ознакомившись с горами актов, записей бесед и протоколов, они пришли к однозначному выводу: Зорге лишь анализировал и обобщал информацию, полученную от других лиц.

Адвокаты из Йокохамы приводят в этой связи конкретный пример, когда Зорге приходилось получать информацию из двух разных источников. Посол Отт сообщил ему, что Япония намерена напасть на СССР. При этом он ссылался на министра иностранных дел Мацуоку, который.участвовал в Императорской конференции.

Другой источник состоял из цепочки в три человека, в том числе японского армейского офицера по фамилии Фидзи. Последний ответил на вопрос о том, как прошла Императорская конференция, весьма лаконично: «Отлично». Когда этот ответ дошел через посредников до Зорге, то он поверил этой информации, взвесил все «за» и «против» и сделал вывод – Япон-ия не решится напасть на Советский Союз. И лишь затем поставил в известность Центр.

Для господина Манабе и его единомышленников совершенно очевидно: ни «шпионажа», ни «разглашения государственных тайн» здесь не было и в помине. А преступления, за которое был осужден и казнен Рихард Зорге, не существовало. Советский разведчик понес наказание за то, что его выводы были единственно верными.

Для юристов из Йокохамы также остается неясным вопрос о том, почему адвокаты Рихарда Зорге на один день просрочили обжалование приговора. Велики сомнения в том, что судьи вообще не оповестили адвокатов о последнем сроке подачи заявки. Если бы это случилось, уверен юрист Хосаку Кусанабе из «комитета Зорге», то германский журналист, он же советский разведчик, остался бы в живых.

<p>ЭТОТ НЕПРЕВЗОЙДЕННЫЙ ЦИЦЕРОН

Двадцать девятого октября 1943 года, в день национального праздника Турции, президент Турецкой республики Исмет Иненю принимал, как делал это ежегодно, представителей дипломатического корпуса» в своем дворце в Анкаре. По традиции послы по прибытии собирались в помещении, примыкающем к салону президента, чтобы обменяться замечаниями о погоде в ожидании приглашения, чтобы выразить поздравления по случаю праздника. Но с началом войны некоторые из дипломатов сторонились друг друга и отнюдь не обменивались любезностями. Турция была нейтральной страной, весьма необходимой для каждой из воюющих сторон. Она играла роль буфера между Англией и Россией и служила пробкой, закрывающей Германии двери на Восток. Анкара стала центром политических интриг, и представители воюющих сторон избегали личных встреч и разговоров тет-а-тег.

<p>В день национального праздника послов вызывали к президенту в алфавитном порядке, и поскольку дипломатическим языком был французский, первым

представлялся посол Германии Франц фон Папен. За ним сразу следовал сэр Хыого Кнетчбул-Хьюгессен, английский посол, который рисковал по этой причине столкнуться в дверях со своим германским коллегой.

Чтобы избежать этой неловкой встречи, был разработан маленький протокольный ритуал, который прекрасно срабатывал. Франц фон Папен, всегда очень точный, проходил непосредственно через дверь, выходящую в холл, а не через зал ожидания. Его визит обычно длился довольно долго, что давало остальным время собраться,– и, когда вызывали посла Англии, он входил к президенту через боковую дверь, после того как фон Папен выходил тем же путем, каким вошел.

Однако случилось так, что в это утро, 29 октября 1943 года, сэр Хьюго Кнетчбул-Хьюгессен прибыл с некоторым опозданием. Сэр Хыого был, между прочим, дипломатом, состарившимся на службе, но у него была походка молодого человека и весьма элегантные привычки. Именно желание появиться на приеме во всем блеске и явилось причиной нарушения регламента. Он недавно сменил слугу – хавасса, как говорят в Турции, и новый слуга, оказавшийся старательнее прежнего, слишком долго возился со сверкающим парадным мундиром, позвякивающим целой батареей мелких украшений и знаков отличия.

Сэр Хыого поднялся по лестнице так быстро, как позволяло ему его высокое положение, и очутился на площадке в тот момент, когда двери президентского салона пропустили Франца фон Папена. Два посла столкнулись на лестничной площадке, что на зывается, нос к носу. Сэр Хыого слегка улыбнулся, в то время как Папен после краткого приветствия удалился с недовольной миной.

«Что это с ним?» – подумал англичанин, которого этот инцидент скорее позабавил.

Два дипломата были знакомы давно. Они приехали в Анкару почти одновременно – один в феврале, другой в марте 1939 года, – искренне симпатизировали друг другу. После объявления войны все отношения были, конечно, прерваны, но чувства их не изменились. Сэр Хьюго ценил этого породистого немца, эрудированного и тонкого умом, который выделялся среди коллег по дипломатическому корпусу как своим происхождением из военной среды, так и-экстраординарной карьерой. Франц фон Папен, со своей стороны, нашел в сэре Хьюго Дове денные до совершенства достоинства британского джентльмена, которые он высоко ценил с той поры, когда, будучи молодым лейтенантом кавалерии при имперском штабе, был послан в Лондон для совершенствования английского языка.

По правде говоря, у Палена были основательные причины для недовольной гримасы в это утро. Он только что принял решение, затрагивающее самые принципы светскости и порядочности, принятые в дипломатической среде, и тот факт, что в первую очередь это касалось милого сэра Хыого, заставлял его чувствовать невыразимую неловкость.

Разумеется, на протяжении этих трех лет оба дипломата непрестанно ставили друг другу подножки, но это была, так сказать, законная дуэль, не носящая личного характера. Теперь же дело, которое затевал Папен, касалось личной жизни сэра Хыого и ставило Палена в человеческом плане в двусмысленное положение.

И все-таки у него не было выбора. На него с неба свалилась такая удача, какой не случается дважды в жизни одного человека. Не уцепиться за предоставившуюся возможность означало бы предательство по отношению к своей стране. Кроме того, за время его военной карьеры ему неоднократно приходилось участвовать в авантюрных операциях, и детективная сторона затеваемого им предприятия неодолимо его притягивала. Столкновение на лестнице с потенциальной жертвой хорошо вписывалось в авантюрный сюжет…

«Полицейские романы всегда начинаются с комических инцидентов», – подумал он, спускаясь по лестнице.

И он поспешил к себе в посольство, чтобы узнать последние новости.

Позже вечером аналогичный случай произошел в салоне супруги президента. Когда фрау фон Па^ пен прохаживалась вокруг буфета с папским нунцием Рокапли, она вдруг почувствовала, что за ее пла-г тье пряжкой пояса в виде золотой булавки зацепилась молодая особа. Фрау фон Папен была женщиной высокой и худой, с суровым лицом, «монахиня в миру», известная своим прямолинейным католицизмом. Она повернулась, чтобы в упор посмотреть на дурочку, которая так неловко прервала ее торжественное шествие. Потребовалась помощь молодых атташе, чтобы отцепить платье жены посла, не нанеся ему серьезного вреда. В первом ряду образовавшегося кружка находилась леди КнетчбулХьюгессен, «дурочкой» оказалась не кто иная, как миссис О'Доннел, жена английского морского атташе.

В то время как произошло это второе англо-германское столкновение, за кулисами» начинался самый замечательный шпионский роман века.

Между двумя официальными церемониями Франц фон Папен был вызван в посольство, где его ждала телеграмма, которую дешифровать должен был «адресат лично». Телеграмма была из министерства иностранных дел рейха и содержала такой текст:

«Послу фон Папену. Совершенно секретно. Согласитесь на предложение слуги британского посла, приняв все меры предосторожности. Специальный курьер прибудет 30 октября до полудня. Ждем 'отчета немедленно после передачи документов». Подпись: Риббентроп.

Это была телеграмма, которую Папеп уже отчаялся получить. То был ответ на его депешу, отправленную два дня назад, которой он извещал министра о поразительном предложении, им полученном. Учитывая важность этого предложения, ответ должен был последовать немедленно. Этого не случилось.

Папен был в очень плохих отношениях с Риббентропом и уже привык к его грубостям.

«Еще один совет выброшен в корзину», – подумал посол философски.

Он начал даже себя утешать, поскольку история со слугой ему совсем не нравилась. Но когда он узнал, что министр дает ему свободу действий, старый инстинкт секретного агента, дремавший в нем, внезапно проснулся.

В такого рода делах надо действовать быстро. Не имея возможности вызвать советника Енке, который был на приеме у супруги президента, посол решил немедленно пригласить торгового атташе Мойзиша, человека, который и затеял все это дело. Мойзиш был молодым человеком маленького роста, с острым личиком, с которым Папен вел себя осторожно, так как тот был человеком гестапо, но кроме Енке он был единственным человеком, посвященным в это дело. Выбора не было.

Мойзиш воспринял новость с видимой радостью. А тот факт, что карт-бланш на осуществление задуманного предприятия давал не его грозный шеф Кальтенбруннер, а министр иностранных дел рейха, еще больше его окрылил. В случае провала выговор получит Папен, в случае успеха слава достанется ему, Мойзишу. Было от чего закружиться голове новичка.

– Когда он должен вам позвонить? – спросил Папен.

– Завтра в пятнадцать часов.

– Скажите, что его условия принимаются.

– Я получу для передачи двадцать тысяч фунтов стерлингов?

– Разумеется, вы их получите. Принесите мне документы сразу же после встречи.

В то время как происходил этот диалог, хавасс Эльеса Базна, которого сэр Хьюго отпустил, уходя на прием, тщетно пытался напиться в переполненном холле Палас-отеля Анкары. Спиртное жгло ему горло, и он утолял нестерпимую жажду, глотая один за другим стаканы воды.

Он чувствовал что-то вроде головокружения, вспоминая события этого праздничного дня: скрупулезную тщательность, с которой он готовил мундир его светлости, похвалы, полученные по этому поводу, чрезвычайно ловкий жест, которым он подал послу ключи, в спешке забытые тем на столике, свое удивление, когда, оставшись один, он обнаружил, что посол не позаботился запереть на ключ две шкатулки, стоящие на его бюро, и, наконец, свой сладострастный восторг после знакомства с их содержимым.

<p>Как кот, который терпеливо ждет момент, когда мышь допустит роковую ошибку, он с молниеносной скоростью использовал подвернувшийся случай. Забрав пачку депеш с пометкой «Совершенно секретно», он спустился с ними в свою комнату в полуподвале, чтобы сейчас же подняться в людскую, где другие слуги готовились приятно провести свой выходной день. С каким нетерпением он ждал их

ухода! Как только дом опустел, он, зная, что его хозяин часа два потратит на визиты и другие обязательные служебные формальности, заперся у себя, чтобы сфотографировать документы, подсвечивая лампой, стоящей у изголовья его кровати. После чего, убедившись, что путь свободен, поднялся и положил бумаги на место в точности в том порядке, в каком их нашел. Но прежде чем он вышел из комнаты, его осенила гениальная идея. Вспомнив, как, работая шофером в посольском гараже,-он научился открывать дверцы машин, не имея ключей, он сделал отпечатки двух замков с помощью воска свечи, которую всегда носил в кармане на случай, если отключится электричество.

Все это заняло у него несколько минут. Он сам был ошеломлен ходом событий. Не то чтобы он был в этих делах новичком, но если раньше удача как будто сама искала его, то сейчас успех зависел только от его хитрости и ловкости. Перед ним открывались безграничные возможности, которые создавала для него, в условиях войны, совместная жизнь с самым благородным и самым простодушным из послов.

Это была не первая «дипломатическая» должность Эльесы Базны. Семь лет он служил у югославов, затем у американцев и у немцев. У него появилась привычка совать свой нос в дела хозяев – это было одно из его увлечений, наряду с фотографией, к которой у него были блестящие способности. Однако никогда ему не случалось поймать в этой водичке крупную рыбу. Несколько деталей из личной жизни хозяев – обычно довольно тусклой – и сведения о размере их доходов – вот и весь улов.

<p>У американцев его постигла неудача: полковник,

военный атташе, у которого он служил, выпивал литр виски ежедневно. Это был человек, который работал только в рабочее время: со службы он не приносил ничего, кроме бутылок бурбона в служебном портфеле.

В германском посольстве у него были кое-какие шансы. Но советник Енке, у которого он служил, был необыкновенно подозрителен. Это был деловой человек, который провел всю жизнь в Стамбуле и получил свой нынешний пост только благодаря женитьбе на сестре министра иностранных дел Риббентропа. Однако едва Эльеса попытался сунуть нос в корреспонденцию фрау Енке, как был тут же уволен с должности.

После этой неудачи Эльеса некоторое время мыкал горе на извилистых улочках старых кварталов Анкары, пока ему не попалось на глаза объявление: «Требуется хавасс в посольство Великобритании». Эльеса подпрыгнул от радости, но оказалось, что объявление дал первый секретарь посольства, которому требовался слуга-шофер для няни его ребенка. Несмотря на отвращение к этой работе, лишенной блеска и плохо оплачиваемой, Эльеса видел в ней способ снова попасть в дипломатическую среду.

<p>Скупость и беспечность его нового хозяина незамедлительно дали мощный толчок его врожденному любопытству. Он начал фотографировать промокашки и письма, выброшенные в корзину. Это позволило ему усовершенствовать свою технику, и, кроме того, он сконструировал специальную подставку для своей «лейки» в ожидании счастливого случая, который должен был перевернуть всю его жизнь. ,

Старый хавасс посла Великобритании тяжело заболел, и посол обратился к первому секретарю с просьбой найти ему замену. Этот блестящий молодой человек, для которого были обременительны поиски слуги, бегло просмотрел объявления и, не найдя ничего подходящего, предложил послу взять Эльесу.

Такое повышение в должности опьянило нашего героя. Жалованье его удвоилось, о такой удаче он не мог и мечтать. Бедный хавасс обновил свой гардероб и красовался в Палас-отеле Анкары каждый свой выходной.

Может быть, он и вышел бы на правильную дорогу, если бы не этот неисправимый первый секретарь, который еще раз продемонстрировал свое легкомыслие, забыв в коридоре после визита к патрону, прямо под носом у Эльесы, папку, набитую документами. Это было уж слишком легко для такого разносторонне талантливого человека, как Эльеса Базна. Как только все в доме заснули, он отнес часть бумаг в темную комнату, затем положил на место и взял следующую порцию. К утру его добыча была так велика, что могла привести в изумление самые требовательные секретные службы.

Теперь ему не оставалось ничего иного, как наилучшим образом обратить в наличность свою находку.

<p>Прежде всего Эльеса Базна подумал о своих турецких друзьях. Добытые им документы представляли интерес прежде всего для Турции, а он был патриотом. Но он знал, что у правительства Анкары нет ни гроша, и не мог себе позволить работать за одно спасибо. Немцы же, наоборот, имели репутацию

щедрых купцов. Почему бы, вооружившись дерзостью, не обратиться к советнику Енке, его прежнему патрону?

В тот же вечер Эльеса стоял у ворот германского посольства.

– Ты пришел предложить свои услуги? – спросил старый консьерж, узнав его.

– Может быть; я пришел повидать фрау Енке.

– Тогда входи, дорогу ты знаешь.

Эльеса, в самом деле, знал ее хорошо; он пересек парк и позвонил у дверей квартиры советника. Фрау Енке, заставив его подождать некоторое время, чтобы выразить таким образом свое удивление, вышла к нему в салон. Это была женщина надменная и нервная. Она нелюбезно осведомилась о цели его прихода.

– Я пришел из британского посольства, где служу хавассом у посла. Я рискую своей жизнью, чтобы увидеться с вами…

Фрау Енке подумала мгновение, затем сказала уже более любезно: .

– Сейчас скажу мужу; он будет рад с тобой встретиться.

Альберт Енке встретил его сдержанно. В Анкаре пропасть между хавассом и советником посольства была так глубока, что было трудно начать беседу. Как опытный дипломат, Енке ждал предложений Эльесы, но не смог сдержать удивления, когда хавасс спокойно сказал, что может предоставить в его распоряжение значительное количество сверхсекретных документов чрезвычайной важности, позаимствованных из папок английского посла. ;.

Как истинный левантинец, каким он был, Эльеса воспользовался своим преимуществом и уточнил свои требования:

– Сейчас я могу предложить вам две пленки. Я хочу получить за них двадцать тысяч фунтов стерлингов…

На этот раз Енке вздрогнул:

– Вы с ума сошли! Мы не располагаем такой суммой. И потом, сначала надо посмотреть, чего стоят ваши пленки…

Наступило молчание. Его нарушила фрау Енке. Она шепнула на ухо мужу:

– Мойзиш сможет уладить это дело.

И действительно, Мойзиш в ту же ночь все уладил. Со своим полицейским нюхом он сразу же понял, что этот турок с грубыми чертами лица и взглядом гипнотизера – не обыкновенный хавасс. Уже одна только четкость его объяснений указывала на него как на человека незаурядного ума. После часовой беседы основные принципы сотрудничества были определены. Оставалось получить согласие посла.

Выслушав рассказ о переговорах с хавассом, фон Папен был потрясен. Идея предать доверие такого благородного джентльмена, как сэр Хыого Кнетчбул-Хьюгессен, показалась ему недостойной мерзостью. Но тут же он вспомнил о своих подвигах в Америке в 1915 году, когда в бытность свою молодым военным атташе в Вашингтоне ему удалось нанести большой ущерб военному производству Соединенных Штатов, скупив через подставных лиц крупные военные заводы.

«В конечном счете, – продолжал размышлять Па пен, – разве искусство дипломата состоит не в том, чтобы оставлять в дураках своих коллег?..»

И он немедленно составил свою знаменитую телеграмму, ответ на которую так запоздал.

Решающая встреча между агентом гестапо и хавассом состоялась вечером 30 октября в парке германского посольства. Эльеса проник туда через поврежденную ограду и немало удивил Мойзиша своим внезапным появлением. Пленки лежали у него в кармане. Вошли в кабинет. И немец, даже бегло просмотрев фотографические отпечатки, был так поражен, что немедленно вручил Эльесе двадцать тысяч фунтов.

Большую часть ночи Мойзиш провел, занимаясь печатанием фотокопий, которые оказались важнее, чем он мог себе вообразить. Военные секреты и политические решения, особенно ревностно охраняемые от посторонних глаз, предстали перед его глазами. Тексты касались последних событий и по всем признакам были безусловно подлинными.

Когда в девять часов утра фон Папен вошел в свой кабинет, Мойзиш ждал его у дверей, плохо выбритый и всклокоченный, но с выражением торжества в глазах. Он положил перед послом копии пятидесяти двух документов, переданные хавассом. Посол внимательно изучил их. Некоторые были составлены самим сэром Хьюго – Папен узнал его ясный стиль и характерный только для него способ постановки больших проблем.

«Фантастично!» – прошептал он несколько раз.

Подлинность документов не вызывала у него никаких сомнений. Он отдал распоряжение Мойзишу зашифровать их и срочно отправить в Берлин с ком ментариями, которые сам тут же и составил. Задача состояла в том, чтобы убедить Риббентропа.

– Кстати, Мойзиш, как зовут вашего человека?

– Я не знаю. По телефону он назвался Пьером, но repp Енке припоминает, что, когда он служил у него, его звали Диелло.

– Очевидно, это вымышленные имена. К тому же ему нужно дать условную кличку. Его документы красноречивы – назовем его Цицероном.

Операция «Цицерон» длилась до 4 апреля 1944 года, то есть ровно пять месяцев. Пять месяцев прошли для шпиона-турка и его немецкого приятеля почти без происшествий – так велика была наивность их жертвы.

В течение пяти месяцев руководители третьего рейха аккуратно уведомлялись о переговорах и планах союзников. Они получили исчерпывающую информацию: о совещаниях в Каире, о проникновении американцев на воздушные базы в Малой Азии, о сильном давлении союзников на Турцию с целью прекращения ее поставок хрома Германии, о протоколах, подписанных в Москве, и, самое главное, о подробностях переговоров на конференции в Тегеране, где была определена приблизительная дата высадки союзников во Франции, а также судьба, уготованная нацистским главарям после победы.

<p>Но все эти сведения нарушали иллюзорные планы Гитлера и могли подорвать слепой оптимизм, ставший обязательным для его окружения. Диктатор явно страдал нервным истощением, и эта болезнь передавалась его ближайшим соратникам. Сообщения Цицерона они встречали с упорным скепсисом, а затем тормозили их использование. Ослепленный

своей ненавистью к Папену, Риббентроп утаивал или практиковал сокращение некоторых документов. Кальтенбруннер пытался присвоить себе исключительное право на эти документы, приказывая Мойзишу передавать их непосредственно ему в Берлин без ведома посла и министра иностранных дел. Невероятное количество людей было посвящено в эти дела, и среди них специальные службы по изготовлению фальшивых банковских билетов. У Кальтенбруннера действительно была абсурдная идея платить фальшивыми деньгами за документы, поистине не имеющие ценности, хотя малейшее подозрение в таком вероломстве не только создавало риск провалить операцию, но также могло решительно дискредитировать весь улов германской шпионской сети.

Несмотря на большое количество провалов в связи с использованием немцами шпионских сведений, руководство союзников продолжало игнорировать существование Цицерона. Все же в начале марта 1944 года американские секретные службы заподозрили возможность серьезной утечки информации через британское посольство в Анкаре. По их требованию инспекторы Скотленд-Ярда провели строжайшее расследование в резиденции сэра Хьюго. Эльеса Базна хладнокровно наблюдал за их работой. Расследование не дало никакого результата.

Месяцем позже американцы вышли все же на след: один из их агентов завел интрижку с секретаршей Мойзиша… Это был конец!

Но хитрый хавасс на этот раз дал тягу со своей громадной добычей. Он получил за пять месяцев триста тысяч фунтов – и почти все они были фальшивые. .

Этот человек предусмотрел, казалось бы, все, многократно проверял получаемые банкноты у греческих менял, которые считались лучшими в мире специалистами этого дела. Они единодушно признавали банкноты подлинными.

Однако это подлое жульничество имело для современников и потомков свою хорошую сторону: оно заставило Эльесу Базну опубликовать воспоминания, чтобы поправить свои финансовые дела. Так мир получил самый интригующий шпионский роман, который когда-либо был написан: «Подпись «Цицерон».

Некоторые считают, что автор в нем кое-что присочинил. Очень может быть. Почему бы этому человеку, наделенному шпионскими талантами, не быть также и романистом?

<p>ПЛЕЙБОЙ СОВЕТСКОГО СОЮЗА

Герой Советского Союза Николай Кузнецов – он же Колонист, он же Грачев, он же Пауль Вильгельм Зиберт – вошел в историю тайных операций как профессионал сыска, удачливый разведчик и хладнокровный террорист.

Сын уральского крестьянина с прусской внешностью. Прямой нос и ясные глаза4 придавали лицу жесткость и аристократический шарм. Ему так шли офицерские роли. Артистичная натура. Вот он только что сама доброжелательность – и вдруг выдвинутая вперед челюсть, лающий голос:

– Альзо, нихт зо лаут, герр арцт! (Не так громко, господин доктор!)

Немецкий Кузнецов знал со школы, но наилучшими учителями оказались немцы, что остались на Урале после русского плена, в который их забросила первая мировая война. И жили они неподалеку от кузнецовского дома. Там, в немецком поселении, он нашел себе и жену, да брак оказался недолгим.

Свой парень среди немцев не мог не быть не замеченным чекистами. Ему предложили сотрудничать с НКВД. И он принял решение, изменившее его жизнь. Первое поручение – информировать о настроениях немецких колонистов. Первый оперативный псевдоним Колонист.

Потом на Уралмаше в среде заводских немцев он тоже стал своим. У немецких инженеров, налаживавших технологию и технику, он учился говорить на баварском, прусском, саксонском диалектах, болтал с ними обо всем, и они привязались к нему. А он и здесь «действовал по линии НКВД». Пожелтевшие страницы архивных документов говорят об этом так: с 1938 года выполняет особые задания по обеспечению государственной безопасности.

Москве нужны были умные и талантливые люди. Управление контрразведки НКВД наставляло свои местные органы: ищите молодых, знающих немецкий и способных к чекистской работе. Из Свердловска ответили: есть такой человек.

<p>ПЛАН МАЙОРА РЯСНОГО

В Москве Кузнецов оказался под началом майора госбезопасности Василия Степановича Рясного из отдела контрразведки центрального аппарата НКВД. Отдел этот занимался проникновением в среду сотрудников зарубежных посольств. Конечно, в первую очередь искали подходы к немецким дипломатам.

План Рясного был прост. Чем увлекались иностранные дипломаты в Москве в конце 30-х годов? Бизнесом на антиквариате, золоте, часах, фотоаппаратах и тому подобных вещах. А еще театром и женщинами. Вот в этих сферах и должен был работать Кузнецов. Искать встреч, завязывать» знакомства.

– Давай-ка сделаем тебя летчиком, – решил Рясной.

<p>Форма лейтенанта ВВС Красной Армии удивительно преобразила Кузнецова. Привлекательный от природы, в ней он приобрел просто-таки рекламный шик: блестящие сапоги, крылышки на фуражке и гимнастерке, отливающие золотом, притягивали взгляды. Он удивительно быстро освоился в Москве и скоро стал завсегдатаем театров и торговых мест. Чаще всего появлялся в ювелирном магазине в'Столешниковом переулке. Там на ниве бизнеса он и сошелся с секретарем словацкого посольства.-Тот

приносил часы. Кузнецов их реализовывал – для НКВД, правда. Бизнес закончился согласием дипломата помочь информацией и шифрами. Удача! Ведь словацкое посольство в то время было придатком германского.

<p>Кузнецов преуспел и во второй части плана Рясного. Прима-балерина Большого театра учила его понимать балет, давала уроки обхождения с прекрасным полом, вводила в мир театральных женщин: в мир страстей, тайн, капризов и интересов. Из московских театров, из ювелирных и комиссионных магазинов он нес адреса и приглашения симпатичных дам. Ну как можно отказать обаятельному лейтенанту, да еще столь щедрому на подарки. Приятно поражали милые женскому сердцу нежные

гвоздики, духи «Красная Москва», легкомысленные шляпки, дорогие чулки. А потом – ужин в ресторане (благо позволяла коммерческая предприимчивость), где за столиком оказывались рядом московские актрисы и иностранные дипломаты. Сияющий улыбкой Кузнецов произносил тосты, пенилось шампанское, текли деньги от коммерции, текла информация.

<p>ТЕОРИИ ИЛЬИНА

Однажды с агентурными донесениями Кузнецова познакомился комиссар госбезопасности Ильин – начальник 3-го отдела секретно-политического управления НКВД, ведавшего работой с творческой интеллигенцией. Генерал с мягкими профессорскими манерами был вхож в писательские круги, дружил с Алексеем Толстым, известными музыкантами и композиторами. Став начальником 3-го отдела, Ильин арестовал двух осведомителей, которые поставляли ложную информацию о якобы антисоветских настроениях среди творческих работников. Их приговорили к десяти годам лагерей.

<p>В отчетах и записках Кузнецова Ильина поразила способность агента из деталей составить цельную картину явления, определять настроения в театральной среде. В политическом сыске, считал Ильин, важно выявить ту социально-профессиональную группу, которая интенсивно концентрирует в своем кругу информацию. В СССР в 30-е годы наиболее информационно насыщенной и раскованной группой, в контактах с которой находили вдохновение партийные лидеры, наркомы, военные, советские и иностранные

дипломаты, была богема: писатели, поэты, музыканты, актеры и прежде всего, конечно, актрисы.

С богемой дружили, с ней флиртовали. В том хмельном брожении чувств и страстей вращалась информация и обнажались настроения. Нужен был особый талант, чтобы улавливать и впитывать эти информационные и настроенческие потоки. Таким талантом обладал Кузнецов, и Ильин это понял.

Но кроме таланта охотника за информацией нужен был талант человека, которому можно довериться. И здесь Кузнецов не имел себе равных. А деньги и подарки – что масло для механизма. Поэтому Кузнецов вел небольшой бизнес – скупка, продажа ценных и дефицитных вещей – и весьма преуспевал на этой стезе.

Как опытный человековед, Ильин с первой встречи ощутил эти способности нового агента. Они поняли друг друга. Их взгляды на сущность творческой интеллигенции, на методы– работы в этой среде рождали хитроумные ходы.

<p>ОХОТНИК ЗА ИНФОРМАЦИЕЙ

Москва конца 30-х годов – хозяйственная, партийная, рабочая, а еще театральная, музыкальная, пьющая, гуляющая. Вот в этой Москве – светской, распутной – Кузнецов был своим человеком. Галантный, остроумный лейтенант производил впечатление крепкого и надежного мужчины, готового быть другом и любовником, готового провернуть дело и вывернуться из любой непредвиденной ситуации. Он познавал московский бомонд на спектаклях, пирушках, вечеринках. В Большом на «Евгении Онеги не», в Театре им. Вахтангова – на «Принцессе Турандот», в оперетте – на «Сильве». Он восторгался ансамблем Эдди Рознера и танцами Славы и Юры Ней в саду «Эрмитаж», пением Утесова, Козина, Юрьевой в Театре эстрады.

Слушая знаменитое танго Козина «Осень, прозрачное утро», Кузнецов почти физически ощущал, как неотвратимо накатывалась щемящая грусть. Он уходил в себя и в такие минуты бывал недоступен. И это остро чувствовала та женщина, что была рядом. Эта минутная недоступность покоряла больше, чем мужская уверенность. А потом он вновь становился улыбчивым, раскованным, широким парнем.

Его видели с артистами в «Метрополе» и «Национале», он собирал компании в московских квартирах, талантливо закручивая атмосферу флирта и интриги.

А потом, очутившись в постели с утонченной блондинкой-певицей или темпераментной балериной, затевал невинные разговоры о друзьях и знакомых, выслушивал забавные истории из жизни писателей и актеров, политиков и даже вождей. Партийные деятели, наркомы, дипломаты и военные «западали» на этих же привлекательных певиц и кокетливых балерин. Ильин знал, на чем заварилась трагедия Кирова – на балеринах Ленинградского оперного. Танцующие любовницы приревновали лидера ленинградских коммунистов к официантке Мильде Драуле и постарались, чтобы ее ревнивый до сумасшествия муж узнал о приключениях своей ненаглядной жены. А маршал Тухачевский симпатизировал танцовщице из Большого. И об этом, конечно, знали в НКВД.

<p>СВЕДЕНИЯ ДЛЯ СТАЛИНА

Лето 1942 года. Украинский город Ровно. Пехотный обер-лейтенант Пауль Зиберт, фронтовик, статный и храбрый – два Железных креста на груди и медаль «За зимний поход на восток», – залечивает здесь раны и поэтому временно числится в хозяйственной команде. Он знает толк в деньгах, товарах, вечеринках, вине и женщинах. Ровно – столица оккупированной Украины – город сделок, торговли, разврата. Хозяин здесь тот, кто имеет деньги и товар. Зиберт имел и то и другое. Ведь на него .работали партизаны и разведчики из спецотряда «Победители» полковника Медведева. Они опорожняли вагоны и грузовики, выскребали чемоданы и бумажники немецких офицеров и чиновников. Оккупационные и рейхсмарки, драгоценности, французские коньяки и вина, сигареты, галантерея и косметика – все для Зиберта.

На очередной пирушке он столкнулся с человеком Скорцени, майором фон Ортелем. Скорцени – легенда, супермен третьего рейха, агент особого назначения, диверсант и террорист. Его люди – его отражение. Ортель и Зиберт глянулись друг другу, симпатия с первой рюмки. Бравый «пехотинец» и непростой майор.

– Что делаешь в этой дыре, обер-лейтенант?

– Служу по хозяйственной части, после ранения. Новая встреча. Рюмка, еще рюмка и вопрос:

– Деньги есть, обер-лейтенант?

– Для вас, майор… Сколько? Вновь застолье – привычный звон бокалов, обжигающий коньяк «Вье» из Франции, шепот горячих

губ и шорох юбок в соседних комнатах. И опять этот парень здесь – Пауль Зиберт. Приятен, черт! И вдруг:

– Пойдешь ко мне?

– Зачем? Я.же пехотный офицер.

– Э, лейтенант, брось! Ты не для окопов. – И дальше слова, вошедшие через десятилетия во все исторические повествования о Кузнецове: – За персидскими коврами поедем!

В Москве, на Лубянке, люди Судоплатова, начальника Четвертого управления НКВД – разведка, диверсии, террор – оценили слова майора фон Ортеля: это Тегеран, это нападение на «Большую тройку», это угроза для Сталина, Рузвельта, Черчилля на Тегеранской конференции. И скорее всего – за всем этим Скорцени.

И в Ровно Зиберт-Кузнецов оценил эти слова. И увесисто, как парабеллум, лег на стол тугой бумажник для фон Ортеля.

<p>ЖЕНШПНЫ ЗИБСРТА

Дело.м особой важности для Кузнецова в Ровно была стратегическая разведка. В долгих раздумьях в землянке полковника Медведева, чей спецотряд базировался в лесах под Ровно, рождались варианты. Медведев, опытный чекист, был непосредственным начальником Кузнецова. Но он не командовал, он вместе с Кузнецовым обдумывал планы операций.

Кузнецов вспомнил Ильина и его теорию о социально-профессиональных группах, ускоряющих потоки информации. В Ровно такой группой были актеры местного театра и варьете, женщины-актрисы, официантки и метрдотели. С ними общались мест ные немецкие чиновники, офицеры тыловых подразделений, фронтовики на отдыхе, чины фельджандармерии, абвера и гестапо. А внимание к женскому обществу в годы войны обостренное. Женщины притягивают военных, любовь скоротечна. Разговоры в их компании спонтанны, информация непредсказуема.

В этой среде Кузнецов и заводил знакомства. Кроме того, в Ровно останавливаться ему было негде. Не мог он снять номер в отеле или комнату в городе без направления комендатуры. Первая же проверка показала бы, что Зиберт ни в какой хозяйственной команде не состоит. Поэтому лейтенант ночевал у женщин. И у тех, которых знал, и у тех, с которыми знакомился для этого.

Обычно его серый «опель» останавливался на одной из оживленных улиц Ровно, и водитель, верный соратник Николай Струтинский, начинал копаться в моторе. Зиберт расхаживал рядом, скучающим взглядом провожая прохожих. Элегантный, симпатичный офицер, благоухающий интригующим запахом дорогого одеколона «Кельн-вассер». Но вот появлялась та, ради которой затевалась игра. По одежде, походке, выражению глаз, контуру губ определял ее Зиберт. Ошибок не было. Если немка:

– Извините, фрау, где здесь отель «Дойчегоф»? У меня машина, я готов подвезти и вас… Если полька:

– Извините, прекрасная пани спешит одна в неизвестность. Моя машина для вас…

<p>Знакомство состоялось, его надо закрепить .-презентами. Для этого у Зиберга в багажнике всегда лежали изысканное женское белье и модные чулки

из Франции, духи и помада из Италии, шоколадные конфеты из Швейцарии и лимонный ликер из Польши. Ночь в доме новой незнакомки была обеспечена, и порой не одна.

Так, в числе женщин Зиберта оказались делопроизводитель из штаба авиации, референт из бюро военных перевозок, секретарь из фирмы «Пакетаукцион», отправлявшей награбленные ценности в Германию, метрдотель ресторана «Дойчегоф». Последняя – чувственная, породистая полька с серыми глазами, в прошлом балерина Варшавского театра, имела многочисленные знакомства среди немецких офицеров и чиновников германской администрации. Между ней и Зибертом установилось нечто большее, чем связь на одну ночь. Она много рассказывала о своих немецких ухажерах. Однажды прозвучало имя «майор фон Ортель». Реплики о нем весьма заинтересовали Кузнецова.

И настал момент, когда он ненавязчиво попросил свою знакомую пригласить на очередное застолье этого загадочного майора.

Так в квартире пани метрдотеля в один из вечеров появился соратник Скорцени, о котором уже говорилось выше…

<p>СТАВКА ФЮРЕРА

Еще Ильин обратил внимание на способность Кузнецова к системному видению ситуации. С чего начал Кузнецов, когда командование поставило задачу выяснить местонахождение ставки Гитлера на Украине? С изучения украинских газет, издаваемых оккупационными властями.

<p>В один из дней Кузнецов обратил внимание на заметку в националистической газетенке «Волынь». В ней сообщалось о премьере в Виннице оперы Вагнера «Тангейзер», на которой присутствовал фельдмаршал Кейтель. А фельдмаршал в то время был начальником вооруженных сил вермахта. Что делал

Кейтель в Виннице? Через несколько недель Кузнецов в другой газете – «Дойче украинише цайтунг» – подчеркнул сообщение о концерте артистов Берлинской королевской оперы в Виннице. На нем вальяжно отдыхал от забот Герман Геринг, второе лицо в нацистской Германии. С какой целью Геринг объявился в Виннице? И почему именно туда приехали с концертом берлинские артисты? Сопоставляя эти факты, Кузнецов понял, что именно близ Винницы ставка фюрера. Но где? И потребовалась операция по захвату офицеров связи, чтобы на их картах увидеть красную линию – кабель из Берлина в украинскую деревеньку Якушинцы. Там-то и оказался в конечном счете полевой бункер Гитлера для управления армиями вермахта.

0|1|2|3|4|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua