Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Николай Николаевич Непомнящий Загадки и тайны истории

0|1|2|3|4|
<p>НАПОЛЕОН МОГ БЕЖАТЬ…

Под таким заголовком в одной южноафриканской газете появилась несколько лет назад заметка об острове Святой Елены, на котором поверженный французский император провел в ссылке свои последние годы. Заявление поистине сенсационное. Как?! Ведь жизни и деятельности Наполеона Бонапарта посвящено множество книг, статей, научных исследований, и из них немалая доля о периоде изгнания на далеком острове в Атлантике. Тем не менее каждый год открываются доселе неизвестные факты, вносящие новые штрихи в биографию Наполеона, а некоторые из них заставляют даже по-иному взглянуть на отдельные моменты его жизни.

Столь же сенсационным казался опубликованный в начале 80-х годов нашего столетия вывод ряда английских ученых о том, что причиной скорой смерти Наполеона на острове– Святой Елены было… отравление. Этого же мнения придерживается и шведский токсиколог С. Форшвуд. В 1981 году американский исследователь Б. Уайдер и канадский журналист Д. Хэпгуд выпустили книгу «Убийца Напо леона» (она вышла и у нас), в которой был представлен тот же диагноз. И эта версия – пусть она еще не является общепризнанной – уже овладела умами многих ученых.

Предпринимал ли Наполеон попытки бежать с острова Святой Елены, да и вообще – в состоянии ли он был бежать оттуда? Этот вопрос интересовал многих историков и биографов Наполеона. Однако подавляющее большинство специалистов всегда относилось к самой этой проблеме скептически: остров Святой Елены считался абсолютно изолированным, охрана Наполеона – надежной, а вся его жизнь в поместье Лонгвуд в центре острова постоянно контролировалась английскими властями.

К сожалению, биографы Наполеона, занимаясь своими исследованиями, обращались обычно к данным, касающимся непосредственно самого бывшего императора, и многие материалы – в том числе и архивные – по истории острова Святой Елены, которые могли бы высветить некоторые подробности жизни Наполеона на этом отдаленном клочке суши, остались вне их внимания.

А вот именно книги и архивные данные по истории самого острова, устные предания, документы, хранящиеся у частных лиц, дают нам немало фактов, говорящих о том, что Наполеон если и не предпринимал попыток к побегу, то, по крайней мере, такая возможность у него определенно была.

На первый взгляд охрана острова действительно выглядела очень внушительной, даже чрезмерной. Для охраны единственного ссыльного правительство его величества выделило в распоряжение адмирала Кокберна (он опекал Наполеона в ожидании при бытия нового губернатора острова Хадсона Лоу) восемь рот пехоты и артиллерийский батальон. Сверх того, на острове имелся обычный гарнизон из семисот солдат и пятидесяти офицеров. Бывший губернатор острова генерал Битсон писал в меморандуме в 1815 году, что на острове есть всего четыре места, пригодных для высадки: Джеймстаун (столица и единственный город Святой Елены), Руперте – Бей и Лемон-вэлли на севере и Сэнди-Бей на юге. Эти названные четыре точки были защищены береговой артиллерией. Власти Святой Елены немедленно оповещались обо всех кораблях, замеченных на расстоянии шестидесяти миль от берега, а на острове Вознесения, расположенном в семистах милях от Святой Елены, который мог быть использован в качестве базы для проведения операции по освобождению Наполеона, также размещались английские солдаты.

Инструкции, полученные Кокберном, носили категорический характер: «Во всех своих передвижениях генерал (Наполеон. – Ред.) должен быть сопровождаем .офицером, назначенным губернатором острова.

…При заходе в порт судов и на все время, пока они не скроются из виду, генерал должен находиться в огражденном пространстве, охраняемом часовым… ему следует дать понять; что любая попытка бегства повлечет за собой насильственное интернирование… Все письма, адресованные генералу или лицам его свиты, должны проходить через руки губернатора и лишь после этого вручаться по назначению».

Но вот другой документ, оставшийся, по-види мому, без внимания историков. В архивах острова хранится протест президента английской Ост-Индской компании, которой долгое время принадлежал остров, против решения превратить Святую Елену в место заключения Наполеона. Президент указывал на то, что компания не желает брать на себя никакой ответственности, так как «попытка Наполеона к бегству может увенчаться успехом». Он уведомлял также, что войсковые части, которыми располагает компания, «самого последнего сорта».

«Несмотря на все предосторожности, губернатор Хадсон Лоу приходил в ужас при одной мысли о бегстве Наполеона, – пишет американский исследователь Ралф Корнголд в книге «Последние годы Наполеона». – Это стало его болезненной, навязчивой идеей». Лоу считал бегство бывшего императора возможным, например, в случае мятежа – а таковые среди солдат острова до него происходили дважды, причем губернатор едва уносил ноги.

«На первый взгляд крепость острова Святой Елены кажется тюрьмой с суровым режимом для тех, кого отправляли сюда в ссылку, – заметил известный южноафриканский писатель и журнал ист. Л оуренс Грин, который несколько раз подолгу жил на острове. – Сначала я тоже так думал, однако, изучая хроники крепости, нашел там много сообщений, свидетельствующих о том, что человеческая изобретательность может преодолеть оковы тюрьмы, даже затерянной среди океана».

Архивы острова содержат немало данных об удачных побегах рабов, солдат и других дезертиров.

<p>В XVIII и XIX веках со Святой Елены несколько раз бежали группы солдат, недовольных нехваткой

продовольствия и перебоями в выплате жалованья, которые пускались в плавание по бурному океану в небольших баркасах и вельботах безо всяких навигационных приборов. И эти, казалось бы, безнадежные предприятия оканчивались удачно: известно, что две группы беглецов добрались до Бразилии, а одна – даже до Вест-Индии (несколько тысяч километров по океану!).

Так что побег с острова Святой Елены сам по себе не выглядел уж столь немыслимым. По словам Р. Корнголда, «все меры предосторожности, предпринятые английскими властя'ми, могли казаться непреодолимым препятствием, но это отнюдь не означало, что Наполеон оставил надежду покинуть Святую Елену. Он лелеял эту надежду до– конца».

Когда бывший император прибыл на остров, он был еще вполне здоров и легко мог взбираться на скалы. Площадь острова составляет всего сорок семь квадратных миль, но у него очень изрезанная береговая линия. В те далекие времена – впрочем, как и теперь – нетрудно было найти людей, которые знали тропы, не обозначенные на картах. По ним из Лонгвуда вполне можно было добраться до неохраняемых участков побережья, усеянных каменными глыбами. Наполеону, таким образом, потребовались бы лишь опытный проводник да судно с командой, укрытое за скалами. Бывшему императору легко бы удалось пройти мимо сторожевых постов Лонгвуда в темную ночь, считает Л. Грин, внимательнейшим образом обследовавший остров. Прежде чем занялся бы новый день, судно Наполеона вполне могло оказаться вне пределов досягаемости островной охраны – в век парусов капитаны не бо ялись погони. Основным препятствием оставался сам океан. В Южной Атлантике погибали многие, но и многим удавалось спастись. Так что трудно согласиться с критиками губернатора Хадсона Лоу, которого обвиняли в том, что жесткими предписаниями и обилием сторожевых постов он унижал Наполеона.

Как считает У. Форсит, автор книги «История ссылки Наполеона на Святой Елене», можно понять, почему власти так строго охраняли пленника. «Стремительный бросок в ущелье и несколько взмахов веслами могли обеспечить Наполеону свободу, если бы самое неослабное внимание не обращалось властями на то, чтобы исключить возможность его контактов с внешним миром», – писал он. Действительно, в Америке составлялись планы его освобождения, и письма, содержащие некоторые из них, тайно переправлялись в Лонгвуд, где наедине со своим маленьким «двором» Наполеон в первые годы ссылки любил обсуждать возможность бегства.

Генерал Гурго, один из свиты Наполеона, в июле 1817 года оставил в своем дневнике такую запись: «Император разговаривал с нами об острове – береговой линии, способах бегства, если бы у нас был корабль, бриг. Его величество… попросил карту острова и изложил свой план побега: «Через год и в дневное время. Это будет лучше всего. Мы смогли бы легко одолеть охрану из десяти, даже двадцати человек».

Однажды губернатор Хадсон Лоу перехватил письмо, адресованное в поместье Лонгвуд, которое содержало план побега. А издававшаяся на острове газета «Рекордэ» упоминает'о двух случаях, когда к Свя той Елене из Америки направлялись корабли с целью организации бегства Наполеона.

Хроники острова Святой Елены зафиксировали несколько историй о попытках Наполеона бежать. Одна из них связана с именем Сола Соломона, «короля торговцев» на Святой Елене. Сол Соломон, случайно оказавшийся здесь в 1790 году (он заболел на корабле, который держал курс в Индию, и его высадили на берег), был и одним из богатейших жителей острова. Он стал родоначальником династии Соломонов, представители которой еще совсем недавно жили на Святой Елене.

Сол Соломон Первый был поклонником Наполеона. И конечно же Соломоны снабжали Лонгвуд провизией. К 1840 году, когда тело Наполеона увозили с острова, Сол Соломон был на Святой Елене французским консулом. Именно он организовал все необходимое для эксгумации и получил за это медаль.

История гласит, что Сол Соломон предлагал бывшему императору услуги в подготовке побега.,Пользуясь тем, что он состоял официальным поставщиком Лонгвуда, Соломон разработал план: он собрался прислать Наполеону в чайнике свернутую шелковую лестницу, с помощью которой тот должен был спуститься со скалы прямо в ожидаемую его внизу лодку.

Что помешало исполнению этого замысла? Об этом история умалчивает.

<p>Известен и другой эпизод, сообщенный некой мисс Бэгли – она в 1894 году служила экономкой крепости в Джеймстауне – и записанный адмиралом Гербертом Кинг-Холлом, в то время капитаном корабля британского флота «Мэглай». Бэгли было

тридцать лет, когда умер Наполеон. Она рассказывала, что император чуть было.не сбежал, спрятавшись в бочке. Заговорщики перенесли бочку на подветренную сторону острова, где их дожидался стоявший на якоре американский китобой. Однако английские солдаты проверили содержимое бочки, и заговор был раскрыт.

Любопытную историю о попытке освободить Наполеона излагает в своей книге «Святая Елена. Дорожный дом в океане» Маргарет Стюарт Тейлор. Наполеону в качестве подарка прислали набор шахматных фигур. Однако он не знал, что в одной из них спрятан тщательно разработанный план побега. Человек, специально посланный на Святую Елену, чтобы сообщить Наполеону, в какой именно из фигур находится тайник, погиб от несчастного случая во время путешествия на остров. Так что, хотя подарок и был доставлен по назначению, Наполеон и его приближенные остались в неведении о секрете, который таила в себе одна из фигур.

«Если подобные истории не имеют под собой основания и полностью являются вымыслом, невольно возникает вопрос: почему все же Наполеон не пытался бежать? – пишет один из исследователей истории острова. – Скорее всего, он просто сознавал, что бежать ему некуда: былой славы и величия не вернуть».

<p>Ну а если все же какие-то из историй о попытках Наполеона бежать – правда? Пусть за полтора с лишним столетия после его кончины о нем и его деяниях вышло 400 тысяч романов, биографий, исторических очерков. Пусть историю Святой Елены тоже не обделили своим вниманием исследователи: три

десятка крупных работ, так или иначе освещающих прошлое острова, – удивительно много для такого крошечного и далекого клочка суши! Все это тем не менее не означает, что архивы острова, устные предания, документы, хранящиеся у частных лиц, исчерпали себя. В них, несомненно, есть еще то, что удивит историков.

По крайней мере, самим жителям Святой Елены версии, связанные с попытками Наполеона к бегству, кажутся вполне правдоподобными, Лоуренс Грин описывает встречи на острове со старым рыбаком Чарли Мойсом, который не раз говорил, что, живи он во времена Наполеона, уж непременно сумел бы вывезти императора из-под носа английского гарнизона и военных кораблей. Разумеется, если бы бывший император отблагодарил его соответствующим образом.

Грин с Мойсом прогуливались по берегу, и рыбак показывал писателю лодки, лежавшие на песке. «Вот старый вельбот, – заметил Чарли. – В такой лодке, мистер, можно добраться до самой Бразилии. Конечно, если в нее сядет человек с головой».

<p>ПОСЛЕДНЯЯ НОЧЬ ИМПЕРАТОРА

Могли ли инопланетяне похитить

Александра I?

Триста с лишним лет правила Россией династия Романовых. И сколько же трагедий и тайн вместили эти годы для царской фамилии! Точно известно о насильственной смерти Петра III, Ивана Антоновича, Павла I, Александра II. Пал от рук убийц-садистов и отрекшийся от престола Николай II. Факты, связанные с их смертью, общеизвестны. Но вот речь заходит об Александре I… Императоре, чьим воспитателем был француз-республиканец; императоре, который в первые годы царствования приблизил к себе Сперанского, стремившегося провести в России немало демократических преобразований; императоре, во главе союзных армий въехавшем в поверженный Париж…

Александр I (1777-1825) оставил заметный след в истории отечества. Но до сих пор существует одн.а тайна, не дающая покоя исследователям. Тайна его смерти…

Известно, что Александр I по собственной ноле хотел отречься от престола. Почему? Может быть, потому, что император, прекрасно знавший о заговоре будущих декабристов, никогда не решился бы расправиться ни с одним из них. Ведь среди заговорщиков у него было много друзей – людей, которых он не просто уважал, но любил.

Возможна и вторая причина. Александр писал в своем дневнике: «Моя биография может уложиться в три ночи, которые я не забуду никогда…» И первая из них – ночь убийства его отца, невольной причиной которого стал он сам, вернее, тогдаинГяя доверчивость цесаревича. Александр полностью поверил тем, прежним, заговорщикам, убедившим молодого цесаревича в том, что никто из них не желает убивать Павла! Кроваво начиналось его более чем двадцатилетнее царствование, и еще одной крови – в конце его – Александр не хотел.

Стоит вспомнить, наверно,, и то, что император по своим убеждениям и вере не был православным в полном смысле этого слова: пройдя через увлечение религиями Востока, он навсегда сохранил, например, веру в переселение душ и многократность жизней человека на Земле…

<p>Вторая ночь, оставившая неизгладимый след в жизни Александра, – брачная. С самого детства он был любимцем своей великой бабки Екатерины. Она лично занималась воспитанием обожаемого ею внука, даже сочиняла для него учебники – например, по грамматике. И стоит ли удивляться, что от внимания чрезвычайно опытной в любовных делах императрицы не ускользнул момент, когда юношу начали мучить плотские страсти. Еще беспредметные,

на уровне, по свидетельству его воспитателя, ночных эрекций и не вполне приличных шалостей с лакеями и камердинером… Получив доклад воспитателя, Екатерина осталась довольна. Перед ней открылась возможность и в этой сфере поопекать внука. Что она и сделала, выписав из Бадена в октябре 1792 года четырнадцатилетнюю принцессу Луизу, которой предстояло стать со временем русской императрицей Елизаветой… Бракосочетание состоялось спустя год, 23 сентября.

«Боже, как она прекрасна! – записывает Александр через два дня после свадьбы в своем дневнике. – Я никогда не смогу забыть этой ночи, в которую не сумел, не смог прикоснуться к ее белоснежному атласному телу, слишком прекрасному, чтобы возбуждать тот огонь, что рождали во мне русские женщины одним видом своим… Неужто глупо выглядел я в ее чудных синих очах?.. О нет, она поняла меня прекрасно, более чем кто-либо…» Юный Александр и не подозревал, сколько боли и разочарования принесет ему в грядущие годы его очаровательная белокурая жена…

Елизавета, едва появившись при русском дворе, произвела неизгладимое впечатление не только на Александра. Тогдашний любовник шестидесятичетырехлетней Екатерины Платон Зубов, рискуя потерять свое фаворитство, начал буквально преследовать бывшую немецкую принцессу. Александр был достаточно умен, чтобы заметить это, и достаточно азартен и ироничен, чтобы вслух, публично, на одном из приемов сообщить о влюбленности Зубова в его жену. Разумеется, Екатерине доложили… Опытная в чувственных делах, она решилась «излечить»

своего любовника от роковой страсти способом, который только ей, пожалуй, мог прийти в голову: устроив Зубову тайное свидание с Елизаветой… Александру тогда так и не было суждено узнать об этом – в отличие от всего остального двора. .

Лишь спустя много лет тайное стало для него явным, и Александр понял, что отнюдь не со всеми мужчинами его супруга так же холодна-, как с ним… Как-то, войдя без предупреждения в спальню императрицы Елизаветы, он застал ее в страстных объятиях некоего ротмистра Охотникова… Между супругами состоялся долгий и тяжелый разговор. После него Александр записывает в дневнике: «…Она сообщила мне о своей новой беременности – не от меня – и выразила желание уйти… Мне удалось убедить ее не допускать публичного скандала, возбудив чувство долга… Бог с ней!»

Не так уж, возможно, и трудно было ему в тот момент простить супругу, поскольку его собственный бурный роман с фрейлиной Нарышкиной находился в самом разгаре…

Ну а что же третья ночь? Вот в ней-то и кроется главная тайна смерти императора.

В дневнике Александра I запись об этой ночи – одна из последних. Все, что касается третьей ночи, составлявшей, по его же словам, важнейшую часть биографии императора, никак им не раскрывается и не комментируется. И все же таинственная ночь была или, по крайней мере, должна была быть. И Александр, судя по его прежней записи в дневнике, знал о ней заранее…

<p>Вспомним: этой ночи, хранящей тайну смерти Александра I, предшествовали двадцать с лишним

лет его царствования. Вместили эти годы взлеты и падения, триумфы и унижения императора. Отправлен в ссылку Сперанский, вместо предполагаемой отмены крепостного права после победы над французами в войне 1812 года – военные поселения, жестокая аракчеевщина. К тому же бывшие близкие друзья точат на императора кинжалы. Как тут не прийти в отчаяние? Не отпускают мысли о тщете усилий, о черной неблагодарности окружающих и народа, для которого, по мнению Александра, он

творил только добро. Или он неправильно толковал само понятие добра? И все-таки жила в нем надежда» на спасение – спасение собственной души. Но от него требовались решительные действия.

К началу, сентября 1825 года Александр I втайне от окружения подготовил все документы, необходимые для отречения от престола. Конверт с подготовленными бумагами был вручен московскому архиепископу Филарету лично императором со словами: «Хранить до моего личного востребования… В случае моего исчезновения (на самом конверте было написано «кончины») вскрыть…»

Согласно письменному свидетельству отца Филарета, слова о возможном исчезновении привели его в некоторое замешательство. Спросить, однако, что именно подразумевает государь, Филарет не решился. Следующим шагом Александра было примирение с женой. В тот период Елизавета была очень больна, врачи рекомендовали ей отправиться в Европу с ее знаменитыми грязевыми лечебницами. Однако, глубоко тронутая вниманием мужа, она, услышав, что Александр намерен в первой половине сентября отбыть в Таганрог, с тем чтобы никогда более не возвращаться в столицу, изъявила желание ехать с ним. В ночь на 10 сентября между супругами состоялся долгий разговор, о содержании которого в дневнике императора не сохранилось ни одной записи. Через два дня Александр отбыл в Таганрог, один, без свиты… Елизавета отправится вслед за мужем спустя десять дней. . Было еще одно место кроме Таганрога, где ждали императора: Александре-Невская лавра. Заехав туда по дороге, император сразу уединился с мона хами. Вот примерно с этого момента и вступают в противоречие официальная версия дальнейших событий в жизни государя и тайно хранимые свидетельства, найденные в архивах лавры в 50-е годы уже нынешнего века.

По официальной версии, Александр продолжил свой путь в Таганрог один. По записям, сделанным со слов кучера, доставившего туда императора, вместе с ним был отвезен в Таганрог и тайно поселен в маленьком домике, где обосновалась императорская чета, тяжелобольной монах, с величайшей осторожностью уложенный в карету Александра и сопровождаемый еще одним монахом…

В пользу свидетельства кучера говорит, во всяком случае, тот образ жизни, который избрали царственные супруги. В их маленьком одноэтажном домике, чрезвычайно скудно обставленном лишь самым необходимым, не было .никакой прислуги, если не считать старого сторожа Федора, присматривающего за садом. Впрочем, готовясь к приезду Елизаветы, Александр сам расчистил садовые дорожки. Сам передвигал мебель в доме, приделывал лампы, вколачивал гвозди, развешивая картины. А после приезда жены ухаживал за ней тоже без посторонней помощи… Трудно было представить себе образ жизни более замкнутый и более нетрадиционный для императора. Все это невольно наводит на мысль о том, что дом, в который не допускали посторонних, хранил какую-то тайну.

Далее официальные документы сообщают, что во время прогулки в конце октября Александр проетут дился и заболел, слабея день ото дня… 19 ноября Ш5 года, хмурым и пасмурным утром, ровно в,де сять часов, было объявлено о его кончине. Но вот еще одно свидетельство – неофициальное, принадлежащее тому самому Федору, присматривавшему за императорским садом и там же в саду проживавшему в маленькой сторожке. Записано с его слов дьячком Ореховского храма, что под Таганрогом.

…Ночь на 19 ноября стояла холодная и ветреная. Около полуночи Федор возвращался домой с внучкиных имении, по его клятвенному утверждению, «совершенно тверезый, поскольку отродясь ничего употреблять ему было невозможно из-за фурункулов, шедших после любой сивухи по всему телу» (надо полагать, Федор страдал выраженной аллергией на алкоголь).

Чем ближе подходил старик к саду, тем сильнее разыгрывалась непогода, ветер буквально валил его с ног. И вдруг все стихло. Изумленный внезапностью перемены в погоде, сторож огляделся. Неожиданно весь сад осветился невероятным «диавольским» светом. Подняв голову к небу, Федор увидел громадный голубоватый шар, «вылепленный», по его словам, как бы из огня, от-него-то, и сделалось в саду светло, как днем… Ноги у старика подкосились от страха, и все дальнейшее он наблюдал, лежа за кустом. А наблюдать, судя по всему, было что!

<p>Шар опускался все ниже и ниже, прямо в сад. У самой земли из него выдвинулись три тонких блестящих «ноги». И в тот же миг дверь веранды распахнулась, показались одетые как на прогулку Александр и Елизавета… Казалось, ни одного из них не удавило «чудо». Император повернулся к жене и,

коснувшись губами ее лба, резко отвернулся и зашагал по садовой дорожке к шару… Императрица осталась стоять на месте, закрыв лицо-руками.

Старик видел еще, как Александр, подойдя к огненному шару, был неведомой силой приподнят над землей и слился с сияющей громадой… В эту секунду Федор потерял от страха сознание.

В себя он пришел от холода, идущего с земли, и сильного ледяного ветра. Того самого, о котором спустя более ста лет и напишет известный русский поэт Давид Самойлов: «Дул сильный ветер в Таганроге, обычный в пору ноября… Разнообразные тревоги томили русского царя…»

Наутро, ровно в десять часов, 19 ноября 1825 года, было объявлено о кончине государя. Императрица засвидетельствовала сей факт, тело, положенное в гроб, было закрыто крышкой, ни разу потом не отвинченной. Никаких следов больного монаха, прибывшего, по словам кучера, в Таганрог вместе с Александром, в доме супругов обнаружено не было.

Вряд ли тогда, полтора века назад, в народе слышали что-либо об НЛО и пришельцах. Во всяком случае, Федор, исповедовавшийся перед смертью спустя пять лет после ухода Александра и поведавший известную лишь ему тайну этого ухода дьячку, так и умер в полной уверенности, что российский император Александр I за все славные и святые дела свои был взят на небо живым…

<p>Конечно, эта версия может показаться невероятной, абсолютно неправдоподобной. Но тогда стоит вспомнить о другом варианте «дальнейшей» жизни Александра: тысячи и тысячи россиян были глубоко

убеждены, что царь не умер, а пустился в странствие в обличье старца. Его якобы встречали то в Сибири, то на Урале, то на Волге. Одного «Александра» в кандалах даже доставили в Петербург. И что удивительно, не казнили, не отправили в крепость, а тихо-тихо вывезли куда-то, снабдив солидной суммой денег и зимней одеждой. Странно, ох как все странно и туманно…

<p>УБИЙСТВА ЛИНКОЛЬНА И КЕННЕДИ: ПОКА ЛИШЬ ОФИЦИАЛЬНЫЕ ВЕРСИИ

Чтобы заранее избежать ненужных спекуляций, подчеркнем: нельзя однозначно ответить на вопрос, были ли обстоятельства покушений на Линкольна и Кеннеди такими, какими их трактуют официальные версии, или же все происходило совсем подругому.

Тем не менее рассмотрим оба эти убийства, считающихся одними из самых скандальных политических преступлений в мировой истории. Оба они –' примеры того, как порой в самых жгучих вопросах истории бывает попросту невозможно выявить истину. В обоих случаях приходится иметь дело лишь с официальными версиями, то есть своего рода государственными вердиктами. В обоих случаях независимые исследователи еще не сказали своего последнего слова. Впрочем, неизвестно, смогут ли они когда-либо это сделать. Пока такой возможности у них нет, и люди испытывают не только раздражение, но и справедливые сомнения…

Десятилетиями считалось, что в убийстве Авраама Линкольна, шестнадцатого президента Соединенных Штатов Америки, ничего неясного нет. Линкольна, человека, отменившего рабство, негры почитали и боготворили, зато белые рабовладельцы из южных штатов, богатые хлопковые плантаторы, видели в нем своего смертельного врага. Именно один из фанатичных сторонников рабства застрелил Линкольна, когда тот посетил театр. Убийцей оказался двадцатилетний актер Джон Уилкс Бутс: он пытался бежать, но позднее сам был убит. Его сообщники и все, кто чем-либо помогал ему или был замешан в устроенном одновременно покушении на государственного секретаря У. X. Сьюарда, а также все те, кто готовил покушение на вице-президента Эндрю Джонсона, понесли суровое наказание: четверо из них были повешены. Казалось, что участников одного из крупнейших преступлений в американской истории удалось покарать.

Лишь гораздо позже обратили внимание на некоторые загадочные обстоятельства, на несообразности, выявившиеся во время преследования убийцы и при проведении судебного процесса, – все, вместе взятое, позволяет предположить, что подоплеку убийства Линкольна окончательно выяснить не удалось. 'Американский историк Теодор Роско составил перечень этих несообразностей (заметим в скобках, что Роско писал также детективные романы). Его книга о Линкольне «Паутина заговора» вышла в свет в 1959 году, через девяносто четыре года после убийства Линкольна.

Авраам Линкольн был убит 14 апреля 1865 года в Вашингтоне в страстную пятницу. Пятидесятишестилетний президент и его жена смотрели в театре «Форд» комедию «Наш американский кузен». В его лрже, ограждение которой было украшено американским флагом, находились помимо него и его жены моло дая дама, Клара Харрис, гостившая у президента, и ее спутник, майор Рэтбон.

Едва пробило десять часов, как актер Джон Уилкс Бутс, пройдя по коридору, подошел к президентской ложе, открыл дверь и остановился в небольшом проходе, разделявшем ложу и коридор. Он уже заходил сюда до этого и ножом прорезал щелку во внутренней дверце ложи. Заглянув в прорезь, Бутс выяснил, где сидел президент. Теперь он стал дожидаться определенной сцены в спектакле. Он хорошо знал эту комедию, знал, что в одной из сцен зрители всякий раз громко смеются. Когда этот эпизод начался, Бутс открыл дверь в ложу, незаметно зашел за спину президента (тот сидел в кресле-качалке) и из небольшого крупнокалиберного пистолета выстрелил Линкольну в затылок. Линкольн упал. Майор Рэтбон бросился к убийце, но отшатнулся, так как Бутс ударил его «ожом по руке; однако майор все же попытался еще раз схватить преступника, но тот успел перемахнуть через ограждение ложи и с трехметровой высоты спрыгнуть на сцену. При этом одной из своих шпор он зацепился за флаг, упал и сломал берцовую кость левой ноги. Однако это не помешало ему бежать. Со сцены он крикнул в замерший от ужаса зал девиз Виргинии: «Sic sempet Tyrannis!» («Так бывает со всеми тиранами!») – и, скрывшись за кулисами, убежал через выход, ведущий со сцены.

<p>Снаружи Бутса ждала лошадь, но актера уже преследовали. Рукояткой ножа он ударил в грудь человека, державшего лошадь, тот повалился; затем он вскочил в седло и умчался. Некий храбрый зритель, адвокат по профессии, погнавшийся за убийцей от

самой сцены, напрасно взывал: «Держите его! Держите его!» Между тем многие люди в театре узнали Бутса. Когда он скрылся в темноте, минула уже половина одиннадцатого.

В это время бегством спасался еще один покушавшийся на убийство. Это был соучастник Бутса по заговору, Льюис Пейн, человек хотя и с несколько ограниченным умом, зато телом крепкий, словно медведь. Он пытался убить государственного секретаря Сьюарда. Уильям X. Сьюард, прославившийся позднее покупкой Аляски, некоторое время назад пострадал при аварии экипажа и теперь со сломанной нижней челюстью и правой рукой с сильными ушибами лежал в постели у себя на вилле; с ним проживали также жена, два сына и дочь, Пейн вместе с третьим заговорщиком, Девидом Э. Харольдом, подъехал верхом к вилле госсекретаря. Харольд остался караулить снаружи, ему следовало дождаться Пейна. Однако как только Пейн скрылся в доме, Харольд привязал его лошадь к дереву и умчался прочь.

Пейн вошел в дом Сьюарда, сказав, что должен что-то передать секретарю от лечащего его врача; затем заговорщик попытался силой ворваться в спальню, располагавшуюся на втором этаже. Сын Сьюарда, Фредерик, пытался помешать незнакомцу, но тот выхватил кольт и выстрелил во Фредерика. Однако пистолет дал осечку. Тогда Пейн несколько раз стукнул Фредерика по голове рукояткой, а затем еще полоснул охотничьим ножом. Истекающий кровью Фредерик рухнул на пол, потеряв сознание.

Молниеносно Пейн бросился в спальню Сьюарда. Больной лежал в постели; его правая рука висе ла на перевязи; сломанный подбородок был закреплен в ортопедической шине из стали и кожи. Шина эта и спасла Сьюарду жизнь. Пейн кинулся на больного, не обращая внимание на его дочь, Фанни, сидевшую возле постели. Убийца попытался вонзить в горло Сьюарду нож. Однако нож, проткнув кожаную повязку, лишь скользнул по стальной поверхности шины, хотя и рассек больному лицо. Хлынула кровь; Сьюард, неловко вывернув руку, скатился с постели, но в это время на Пейна набросились вбежавшие в комнату Август, второй сын Сьюарда, и негр, присматривавший за больным. Однако верзила 'Пейн легко справился с обоими и убежал.

На вилле остались раненый госсекретарь; Фредерик Сьюард, все еще лежавший без сознания; Август Сьюард, сильно пострадавший от ударов ножом; негр, также получивший опасные ножевые ранения; Фанни Сьюард, упавшая в обморок, и жена госсекретаря, вбежавшая в комнату под конец схватки.

Перемазанный кровью Пейн выбежал из дома, нашел привязанную снаружи лошадь и шагом поехал прочь, но ошибся – поехал вовсе не туда, куда указывал ему Харольд. Покушение на государственного секретаря Линкольна не удалось.

В этот же вечер планировалось еще одно, третье покушение – на вице-президента Эндрю Джонсона. Но заговорщик, который должен был убить Джонсона, Джордж Этцеродт, испугался. Чтобы набраться мужества, он решил выпить, однако хватил лишнего. Покушаться на жизнь вице-президента он даже не пытался.

Тем временем смертельно раненного Линкольна перенесли из театра в дом, расположенный напротив, – в пансион. Везти его дальше не отважились. Пуля вошла в голову за левым ухом, пробила мозг и застряла около правого глаза. Президента положили на кровать, слишком короткую для него; он еще дышал. Возле него стояли несколько врачей. Они были едины во мнении: спасти раненого было уже нельзя. Линкольна раздели и завернули в разогретое одеяло. На следующее утро, в семь часов двадцать две минуты, Авраам Линкольн перестал дышать. Он так и не пришел в сознание. «Честный Авраам», «освободитель от рабства», победитель в Гражданской войне, был мертв. Шла пасхальная суббота 15 апреля 1865 года.

К этому времени убийца Линкольна был уже далеко от города. И это одна из тех деталей в «деле Линкольна», которые, взятые по отдельности, могут казаться чистой случайностью, но все вместе производят странное впечатление. Сразу после покушения на президента о случившемся были извещены вице-президент Джонсон, военный министр Стэнтон и морской министр Уэллес. Стэнтон тотчас появился и временно взял управление страной в свои руки. В одной из комнат того самого пансиона, где умирал Линкольн, он, как сообщали очевидцы, хладнокровно и взвешенно отдавал приказания относительно поимки убийцы и его сообщников. Он по-, сылал телеграмму за телеграммой: приказы о выступлении на марш воинских частей, об объявлении тревоги во всех полицейских и пограничных частях; приказы об аресте; распоряжения, предписания. В течение десяти часов Стэнтон был не только воен ным министром, но и шефом полиции, верховным судьей, диктатором. Рассказывают, что после короткой беседы с вице-президентом Джонсоном он просто отослал того домой. Впрочем, по другим свидетельствам, Джонсона вообще не разыскали.

Согласно первым приказам и распоряжениям, отданным Стэнтоном, все пути, ведущие из города, следовало перекрыть; нельзя было дать преступникам улизнуть. Вокзалы были заняты полицией; река Потомак патрулировалась военными кораблями; шесть дорог, ведущих из Вашингтона, были перекрыты военными. Но, как ни странно, две лазейки беглецам Стэнтон все же оставил. Обе вели в Нижний Мэриленд. Хотя во время Гражданской войны небольшой штат Мэриленд остался верен Союзу (северянам), однако его территорию наводнили партизаны Конфедерации (южан). Одна дорога туда вела по длинному деревянному мосту, так называемому мосту Военной верфи, по которому можно было перебраться через реку Анакостиа. Мост всегда охранялся, а в девять вечера его даже перекрывали. В десять сорок пять на мост въехал Бутс, убийца президента. Сержант – его звали Кобб – остановил Бутса и спросил имя и цель поездки. Бутс назвал свое настоящее имя и сказал, что хочет добраться домой. Сержант Кобб распорядился его пропустить.

Военное министерство посчитало поведение сержанта «злополучной, но простительной ошибкой». Конечно, так оно и могло быть, но все же странно, что военный трибунал не обратил особого внимания на поведение Кобба, хотя этой же ночью сержант ошибся еще дважды. Почти вслед за Бутсом подъехал Девид Харольд, заговорщик, который вмес те с Пейном направлялся к дому госсекретаря Сьюарда. Его тоже незамедлительно пропустили. Сержант Кобб сказал, что принял его, как и Бутса, за ночного гуляку, развлекавшегося в Вашингтоне и теперь спешившего домой.

А затем, всего через несколько минут, на мосту показался еще один., третий всадник. Это был конюх, гнавшийся за Харольдом. Харольд и Пейн одолжили у него лошадей, договорившись, что вернут их до девяти вечера. Конюх уже поджидал клиентов. И тут Харольд, мчавшийся прочь от виллы Сьюарда, прямо у него на глазах пронесся мимо конюшни. Конюх узнал должника, тотчас вскочил в седло и погнался за беглецом. Но вот этого, третьего всадника, въехавшего на моет Военной верфи, сержант Кобб уже не пропустил, хотя задержанный и объяснял, что у него украли лошадь. Кобб твердил ему одно; «Мост перекрыт».

Конюх вернулся в город и заявил в полицию о краже лошади. Полиция, уже оповещенная о покушении, предположила, что между кражей и бегством заговорщиков может существовать какая-то связь. Решено было снарядить погоню, для чего полицейские обратились в штаб-квартиру армии и потребовали выдать им лошадей. Запрос отклонили: никаких лошадей в их распоряжении нет, и вообще военные сами позаботятся о преследовании. Так и случилось, но лишь на следующий день…

Странно также, что в театре Бутс см,ог беспрепятственно войти в ложу президента. Ведь в коридоре перед дверью в ложу полагалось находиться полицейскому. Однако Паркер – так звали охранявшего человека, – вместо того чтобы стоять на посту, пона чалу уселся в зрительном зале, а затем м вовсе направился в бар. Позднее выяснилось, что этот человек имел дурную репутацию. Его уже не раз наказывали за неповиновение и за пьянство при исполнении служебных обязанностей.

Сопровождал президента в,театр другой полицейский, Паркер лишь пришел сменить своего напарника. Перед этим президента охранял полицейский по фамилии Крук. Незадолго до прихода в театр Линкольн спросил Крука, знает ли тот, что есть люди, мечтающие отнять у него, Линкольна, жизнь, и добавил: «И я не сомневаюсь, они это сделают*. Затем президент продолжал: «Я совершенно доверяю всем, кто меня окружает, каждому из вас. Я знаю, никто не сумеет посягнуть на меня и улизнуть безнаказанно. Однако если это все же случится, помешать будет нельзя».

Такого мнения Линкольн придерживался уже давно, с тех пор как в Ричмонде, столице конфедераторов, на тайном собрании было решено убить его. Узнав об этом, он сказал: «Я приучил себя к мысли, что если кто-то намерен убить меня, то сделает это. Пусть даже я надену панцирь, стану ходить в окружении лейб-гвардии, все равно ничего изменить нельзя. Есть тысяча способов добраться до человека, которого собираются убить». Впрочем, он был убежден, что американцам не свойственно совершать'политические убийства.

Однако в его столе лежали около восьмидесяти писем, в которых ему угрожали смертью. Линкольн собирал их, перевязывал бечевкой и надписывал на них слово «Assassination» («Убийство»). Временами, похоже, эти угрозы убийства все же волновали его.

Но он успокаивал себя: «…я не вижу, чего бы мятежники этим добились; победу в войне это им все равно бы не принесло, все по-прежнему шло бы своим чередом…»

Теперь война подошла к концу: первая тотальная война-в мировой истории. 9 апреля 1865 года генерал Роберт Э. Ли, главнокомандующий армией Конфедерации, капитулировал перед генералом Улиссом С. Грантом, командовавшим войсками Союза. После четырехлетней войны, которую обе стороны вели с невиданным доселе ожесточением, Север победил мятежных южан. Жители северных штатов испытывали эйфорию. Как победители они желали, чтобы побежденные южные штаты возместили все неимоверные убытки, причиненные войной, и выпла^ тили северянам репарации.

Однако Авраам Линкольн придерживался другого мнения. Он хотел относиться к жителям южных штатов не как к побежденным или покоренным, а как к равноправным гражданам страны. Он думал о ' примирении, о новом объединении распавшихся частей Соединенных Штатов. Целью войны для него с самого начала было единство. Однако когда война закончилась, президент со своим мнением остался в одиночестве: люди, окружавшие его, мыслили поиному.

Война началась, потому что на Севере и Юге США утверждались две совершенно разные формы хозяйствования. Если Север становился все более и более индустриальным, то Юг жил главным образом хлопком. Хлопок был «королем южных штатов». Спрос на него повышался; его плантации приносили все большую прибыль. Однако основой эконо мического процветания крупных хлопковых плантаций оставалось рабство. Капиталом северян были фабрики, капиталом южан – негры-рабы. Так вопрос о рабстве стал играть решающую роль.

Уже в 1807 году федеральным законом была запрещена торговля рабами. Между тем и незадолго до этого, и впоследствии Соединенные Штаты приобретали значительные по размерам территории, и общая площадь страны практически удвоилась. В состав Соединенных Штатов вошла Луизиана, Флорида, Техас, Нью-Мексико, Аризона, Калифорния, Невада, Юта и часть Колорадо. Возник вопрос: следует ли в этих областях дозволять рабство? Южане стояли за рабство, более того, требовали отменить закон, запрещающий торговать рабами. Но северяне и не желали, и не могли согласиться с этим. Ведь распространение рабства привело бы к доминированию южных штатов.

Поначалу спор велся лишь юридическими средствами. Южные штаты настаивали на том, что запрет или разрешение рабства являются делом каждого отдельного федерального штата. Что-либо противопоставить этим воззрениям северные штаты не могли. Однако юристы южных штатов сделали еще один шаг. Они посчитали, что каждый штат настолько самостоятелен, что в любое время может выйти из состава Союза.

Своей кульминации эта полемика достигла в конце 50-х годов: в 1858-м начал публичные выступления малоизвестный прежде адвокат Авраам Лин^ кольн, сын простого лесоруба. Сорокадевятилетний политик решил побороться за место сенатора от штата Иллинойс, однако успеха не добился. Тогда он воз намерился выступить кандидатом на пост президента от недавно образованной республиканской партии. На Юге скептически относились к тому, что этот «неотесанный мужлан» сумеет завоевать симпатии избирателей такого рода тезисами: «И всякий город или дом, разделившийся сам в себе, не устоит» (Евангелие от Матфея, 12, 25). Я полагаю, что долго выносить такое положение – полусвободу-полурабство – нельзя. Я не верю, что Союз распустится, – я не верю, что дом распадется. Наоборот, я надеюсь, что этот раскол прекратится. Придется выбрать либо то, либо другое».

<p>Противники называли республиканцев аболиционистами, приравнивая к группе людей, которые начиная с 30-х годов выступали за отмену рабства во всех штатах Союза. Фактически против своей воли республиканцы, которые в действительности лишь стремились не допустить появления новых «рабовладельческих штатов», были вынуждены принимать радикальные меры, малопопулярные даже на Севере. О равноправии негров и белых вообще никто не отважился думать, в том числе и Линкольн, хотя изначально и являвшийся противником рабства. Вот что он сказал в одной из своих предвыборных речей: «Сегодня я менее, чем когда-либо, выступаю за то, чтобы между черной и белой расой установилось в какой бы то ни было форме социальное и политическое равенство, – сегодня я менее, чем когдалибо, выступаю за то, чтобы негры становились избирателями или присяжными, чтобы им позволялось занимать официальные должности или жениться на белых женщинах; между белой и черной расой существуют физические различия, которые, как я

считаю, навсегда исключают возможность сосуществования обеих рас на основе социального и политического равенства. И поскольку обе расы не могут жить в равенстве, но вынуждены пребывать рядом, подчиняясь или подчиняя, то я, равно как и всякий другой, выступаю за то, чтобы было гарантировано первенствующее положение белой расы. Однако я отнюдь не считаю, что из-за того, что белая раса превосходит черную, черным следует отказывать во всем. Я не понимаю, почему лишь из-за того, что я не хочу брать негритянку в рабыни, я обязан взять ее в жены. Я просто хочу оставить ее в покое. Мне уже пятьдесят лет, и у меня вообще никогда не было ни негритянки-рабыни, ни негритянки-жены. Поэтому мне кажется, что мы можем обойтись и без чернокожих рабынь, и без чернокожих жен».

<p>6 ноября 1860 года Линкольн был избран президентом Соединенных Штатов, но избран меньшинством. Голоса противников разделились, и большинство поддерживало другие партии. На Юге, в районе рек Огайо и Потомак, за Линкольна вообще никто не проголосовал. Там прочной была уверенность, что от этого президента, избранного лишь людьми с Севера, не приходится ждать ничего хорошего. Поэтому южане решились мирным путем выйти из Союза, причем сделать это еще до того, как Линкольн официально вступит в свою должность.

Начало расколу Союза положил штат Каролина. За ним последовали Миссисипи, Флорида, Алабама, Джорджия, Луизиана, Техас. В феврале 1861 года они объявили себя «Конфедеративными Штатами Америки», а своим президентом выбрали Джеффер сона Дениса, бывшего министра обороны США. Конституция Соединенных Штатов не предусматривала подобного поворота событий, и потому северяне поначалу не опротестовали это решение; возражений не последовало даже тогда, когда конфедераты стали захватывать на своих территориях имущество Союза, таможни и почты, арсеналы и форты и когда звездный флаг заменили своим собственным. Лишь форт Самтер, прикрывавший вход в бухту у порта Чарлстон, конфедератам не удалось сразу захватить – он оставался в руках федерального правительства. Однако у солдат, засевших в форте Самтер, постепенно таял провиант.

Линкольн был противником отделения южных штатов. С самого начала он выказал твердую решимость всеми силами помешать распаду страны – он действительно считал Соединенные Штаты единым государством. 4 марта 1861 года, принося присягу, он четко указал, что его цель – восстановить единство. И решился снять осаду с форта Самтер, то есть для начала снабдить его гарнизон провиантом. Он направил туда флотилию, настаивая на том, что снабжение хлебом «храбрых голодающих парней», засевших в крепости, отнюдь не военная акция. До сих пор остается открытым вопрос, действительно ли Линкольн был настроен действовать мирно, невоенным путем, или же прибегнул к хитрости, чтобы спровоцировать своих противников на какие-либо насильственные акции.

<p>Как бы то ни было, прежде чем флотилия добралась до места назначения, войска конфедератов напали на форт Самтер. 12 апреля в предутренних сумерках звездный стяг был обстрелян. На следующий

день гарнизон форта капитулировал. И это неудивительно: гарнизон флота насчитывал всего семьдесят четыре солдата и девять офицеров, которые противостояли семитысячной армии конфедератов.

Нередко в литературе можно встретить утверждение, 'что война началась именно из-за этого нападения, до глубины души потрясшего и ужаснувшего Линкольна, ибо случилось самое страшное: американец поднял оружие на американца. Однако на самом деле с занятием форта Самтер все могло быть закончено, а его гарнизон можно было бы эвакуировать по всем воинским правилам. Но, судя по всему, Линкольн решился начать войну. Он вел себя фактически как диктатор. Не дожидаясь согласия конгресса, распорядился начать блокаду гаваней южных штатов и одновременно призвал в армию семьдесят пять тысяч новобранцев, а также мобилизовал регулярные воинские части. Эти его самовольные действия побудили ряд штатов Верхнего Юга, до сих пор остававшихся в составе Союза, также присоединиться к Конфедерации. В нее вступили Северная Каролина, Арканзас, Теннесси, а также Виргиния – штат, давший Америке выдающихся государственных деятелей, первого и третьего президентов США Вашингтона и Джефферсона.

<p>Тем не менее Конфедерация оставалась слабее Севера: общая численность ее населения – пятьшесть миллионов белых и три с половиной миллиона рабов – была наполовину меньше, чем у северян. Но самое главное – почти вся промышленность находилась на Севере. Поэтому открытое выступление конфедератов было их стратегической ошибкой; южане просчитались, полагая, что могут

завоевать северные штаты, хотя поначалу они добились определенных успехов.

Однако для северян самым страшным фактом явились не эти поражения, а очевидная незаинтересованность Англии и Франции в восстановлении Союза; уже в мае 1861 года обе эти державы – неожиданно для федерального правительства – признали за Конфедерацией статус воюющей страны. Им не нужен был сильный Союз, не требовался хлопок. Когда из-за войны прекратились поставки хлопка, европейские государства стали склоняться к интервенции, к открытой поддержке американского Юга.

Чтобы предотвратить эту угрозу (осуществись она, и Соединенные Штаты навеки остались бы расколотыми), Линкольн 22 сентября 1862 года – перед этим на протяжении нескольких недель он колебался – опубликовал знаменитую Прокламацию об освобождении рабов. В ней он «в силу своих полномочий президента Соединенных Штатов» и данных ему военных полномочий объявил рабов южных штатов с 1 января 1863 года свободными. Правда, рабам этот документ почти не помог, но на международном уровне именно он стал поворотным пунктом. Теперь по моральным соображениям европейские державы уже не могли начать интервенцию и открыто поддержать Юг, боровшийся за сохранение рабства.

Позднее возникла легенда (очень популярная и поныне), гласившая, что Линкольн всю войну, с самого ее начала, боролся за освобождение рабов. На самом деле освобождение негров было лишь средством выиграть войну. Главной же целью Линкольна оставалось объединение страны.

Всего за несколько месяцев до того, как Линкольн издал свою прокламацию, он заявлял, что конгресс не имеет права освобождать рабов в какомлибо из штатов. Когда 9 мая 1862 года генерал северян Хантер объявил всех рабов Джорджии, Флориды и Южной Каролины свободными, Линкольн дезавуировал этот акт. Хорейс Грили, издатель газеты «НьюЙорк трибюн», в открытом письме «Вялость» упрекал президента за позицию, занятую им по вопросу о рабстве. Линкольн отвечал: «Высшая моя цель – спасение Союза, а не уничтожение или сохранение рабства. Если бы я мог спасти Союз, не освободив ни единого раба, я бы сделал это. А если бы я мог спасти Союз, освободив одних и велев освободить других, то я бы сделал и это».

.После появления Прокламации об освобождении рабов война продолжалась еще полтора года и от месяца к месяцу становилась все более жестокой и кровавой. Это была первая война современного типа. Применялись ручные гранаты, ракеты, мины, а также пулеметы; использовались торпеды, морские мины, броненосцы, бронепоезда, аэростаты. Противники использовали фугасные снаряды, огнеметы, пытались создать «наступательный газ удушающего действия». В Алабаме построили даже подводную лодку почти шестиметровой длины, она участвовала в боевых действиях и в феврале 1864 года потопила возле Чарлстона неприятельский корабль; впрочем, и сама лодка затонула вместе с ним.

<p>Поскольку тактика и приемы ведения войны полностью изменились, не оставалось более моральных ограничений. С моральной точки зрения эта война являла собой возврат к варварству; особенно ярым

сторонником этой линии ведения войны был генерал северян Уильям Т. Шерман. Он воевал не только против вооруженных сил противника, но с не меньшей жестокостью – против мирного населения. Основной чертой, присущей его стилю ведения войны, был террор. Во время восьминедельного «марша к морю» его армия, не зная пощады, прошла через Джорджию, уничтожая все на своем пути. Вслед за армией, которую он называл «орудием Господней справедливости», тянулись тысячи мародеров и чернокожих поджигателей и воров. «Мы боремся не только против враждебной армии, но и против враждебного народа. Надо, чтобы каждый – будь он стар или млад, богат или беден – почувствовал-суровую руку войны», – заявлял Шерман. После того как он опустошил Джорджию, настал черед Северной и Южной Каролины. Впрочем, все эти расправы, учиненные Шерманом, мало сказались на ходе военной кампании.

<p>9 апреля 1865 года генерал Ли капитулировал при Аппоматтоксе (Виргиния); война подошла к концу, Север победил; «Конфедеративных Штатов Америки» более не существовало. Однако большая часть страны была разорена; людские потери превзошли суммарный урон, который понесет Америка в двух будущих мировых войнах. После этого ужасного исторического события, породившего у обеих враждовавших сторон .ненависть друг к другу, Линкольн решил радикально изменить политический курс. Ненависть следовало погасить. Президент умолял своих министров не относиться к южным штатам как к территории завоеванной страны. Он хотел видеть в жителях южных штатов сограждан. «По окончании

войны не нужно никаких преследований, никаких кровавых дел!» – настаивал Линкольн. «Никто не вправе рассчитывать, что я приму участие в казнях и повешениях этих людей, пусть даже худших из них… – заявлял президент на заседании кабинета министров. – Мы должны положить конец всем упрекам и обвинениям, если хотим сотрудничать и хотим восстановить Союз. Некоторые из наших друзей слишком жаждут стать полными хозяевами положения; они стремятся без оглядки помыкать южанами к не считают их за сограждан. Они нисколько не хотят уважать их права. Подобные чувства я не разделяю».

В этом заседании участвовал генерал Грант, перед которым всего за несколько дней до этого капитулировал главнокомандующий силами южных штатов. Когда Гранту задали вопрос, какие условия капитуляции он предъявил солдатам побежденной армии Конфедерации, он ответил: «Я отпустил их домой к их семьям и сказал, что их никак не накажут, если впредь они не будут ничего предпринимать». Однако не все люди в окружении Линкольна поддерживали его, как генерал Грант. Так, военный министр Эдвин М. Стэнтон был совсем иного мнения. Он требовал оккупировать Юг, разместить там войска и проводить политику возмездия.

Заседание кабинета, на котором Линкольн говорил о примирении, состоялось утром 14 апреля 1865 года. Вечером того же дня Линкольн был застрелен. Фанатичный приверженец южан убил человека, который лучше кто-либо мог бы отстаивать права Юга!

<p>Именно тут, несомненно, кроется противоречие,

нелепица: неужели в тех условиях какой-нибудь южанин мог быть заинтересован в убийстве Линкольна? Собственно говоря, нет, хотя можно, конечно, предположить, что Бутс не знал ничего о политике примирения, которую собирался проводить Линкольн, или не верил в нее. Джон Уилкс Бутс, «самый красивый мужчина в Вашингтоне», происходил не из южных штатов, а из Мэриленда. Вопрос об отмене рабства его нисколько не интересовал – ни с экономической точки зрения, ни с эмоциональной. Он родился в актерской семье; его отец, Джуниуе Брутус Бутс, долгое время считался крупнейшим актером Америки. Джон Уилкс Бутс был не так известен. Однако, по-видимому, он всеми силами старался заставить о себе говорить. В начале войны, когда южане обстреляли форт Самтер, он прямо во время спектакля крикнул со сцены в зрительный зал, что этот обстрел – одно из самых героических деяний в истории. Он выкрикнул это не на Юге, а в Олбани, штат Нью-Йорк, за что был выслан из города.

Через два года Бутс вступил в подпольное движение конфедератов. Будучи актером и выступая в разных городах и штатах, он имел возможность секретно поддерживать связи с другими агентами южан. Итак, убийца Авраама Линкольна был вовсе не безответственным безумцем, а являлся тайным агентом, участвовавшим в разветвленном заговоре и имевшим немало сообщников.

Не следует представлять это подпольное движение чем-то вроде организации со строгой дисциплиной, и все же она могла бы помочь Бутсу осуществить его прямо-таки фантастический план: похи тить президента и увезти его в Виргинию. Трижды Бутс готовился совершить похищение – первый раз 18 января 1865 года. На президента надо было напасть в театре «Форд», связать его, затем спустить на веревке из ложи, где он сидел, на сцену и, скрывшись за кулисами, через запасный выход доставить в поджидавший снаружи экипаж. Согласно другому плану, на Линкольна нужно было напасть во время его прогулки по лесной тропинке в окрестностях Вашингтона. Но ни один из этих планов не был осуществлен, поскольку президент в самый последний момент менял свой распорядок дня. В конце концов Бутс (вероятно, после того, как Юг капитулировал) отказался от плана похищения и решился на убийство. Вопрос только в том, сам ли он задумал убийство.

Вот еще один загадочный момент в «деле Линкольна»: 14 апреля пополудни президент, как отметил впоследствии служащий охраны Белого дома, собираясь вечером посетить театр, попросил военного министра Стэнтона назначить ему в качестве телохранителя одного из своих адъютантов, майора Эккарта, человека надежного и физически очень сильного. Стэнтон отклонил просьбу: в этот вечер Эккарт якобы был нужен в другом месте. Министр солгал: Эккарт был свободен от службы. Вместо него Стэнтон выставил перед дверью ложи, как уже упоминалось, пьянчугу Паркера, вскоре покинувшего свой пост, и тогда-то убийца смог беспрепятственно пройти в президентскую ложу…

<p>Но вернемся к беглецам. На другом берегу Анакостии Харольд настиг Бутса, и в ночь на 15 апреля они мчались по заранее намеченному пути. Однако

сломанная нога сильно болела, и Бутс решил навестить врана, доктора Сэмюеля Мадда, жившего в Брайантауне. В четыре утра беглецы подъехали к его дому и кликнули спавшего доктора. Бутс закутал лицо шалью, оставив открытыми лишь глаза. Харольд и Мадд сняли его с лошади и отнесли в дом. Там врач разрезал ему сапог и наложил на ногу бандаж. Лишь поздно утром Харольд и Бутс снова тронулись в путь. Перед этим доктор еще раз осмотрел поврежденную ногу и смастерил два сносных костыля.

Позднее доктор Мадд перед судом скажет, что пациент все время отворачивал лицо, поэтому он не смог его разглядеть. Однако суд не поверит ему. Судьи даже посчитают, что именно доктор Мадд порекомендовал беглецам поехать к некоему полковнику Коксу, дабы тот переправил их через Потомак, через границу, открывавшую путь в Виргинию. Доктор Мадд будет осужден к пожизненному заключению в каторжной тюрьме.

Впрочем, по пути к полковнику Коксу Бутс и Харольд заблудились и попали к нему слишком поздно; он уже не отважился переправиться с ними через Потомак. Кокс спрятал их среди болот в трех километрах от своего дома. Там Бутс начал вести дневник.

Тем временем в Вашингтоне удалось схватить Льюиса Пейна, совершившего покушение на госсекретаря Сьюарда, а также Джорджа Этцеродта, которому надлежало убить вице-президента Джонсона. Кроме того, полиция обратила внимание на пансион некоей госпожи Сарратт, куда часто захаживал Бутс. Арестовали саму хозяйку и трех подозрительных лиц.

Правда, одного из, вероятно, главных заговорщиков – Джона X. Сарратта, сына хозяйки пансиона, схватить не удалось. Всех их доставили на военный корабль «Саугус», стоявший на якоре на Потомаке; там заковали в кандалы. По приказанию Стэнтона на головы узников надели парусиновые мешки, затянув их на горле и-проделав лишь крохотные отверстия для дыхания; видеть, слышать или разговаривать заключенные не могли.

Тем временем продолжали искать Бутса и Харольда. Стэнтон объявил, что каждого, кто им поможет или предоставит убежище, ждет казнь. Вскоре следы их обнаружились. Вначале вышли на доктора Мадда, затем на Кокса, однако преступники успели покинуть его владения: им все же удалось переправиться через Потомак. За голову Бутса назначили награду сто тьгсяч долларов, за Харольда – двадцать пять тысяч.

Беглецов нашли в ста двадцати пяти километрах к югу от Вашингтона, близ Порт-Ройяла, где они остановились в одной фермерской семье, выдав себя за солдат Конфедерации, возвращающихся домой. Когда во вторник 25 апреля в окрестностях фермы появились войска, Бутс и Харольд спрятались в сарае. Там в ночь на среду их выследили.

Согласно приказу, Бутса и Харольда следовало взять живыми. Солдаты окружили сарай и потребовали, чтобы заговорщики вышли. Не услышав ответа, пригрозили поджечь сарай. Возле стены сарая разложили хворост и дали беглецам пять минут на раздумье. Харольд вышел и сдался, Бутс остался в сарае. Солдаты подожгли хворост. Пламя тотчас перекинулось на постройку, и сквозь частокол солда ты увидели Бутса, ковылявшего на костылях по горящему сараю и не находившего выход. Затем раздался выстрел, стрелял кто-то из солдат. Смертельно раненный Бутс рухнул наземь. Его вытащили из сарая; к утру убийца Линкольна испустил дух.

Главный участник заговора был мертв. Однако при нем нашли дневник, начатый несколько дней назад. Его передали в военное министерство. Странно, но во время суда над заговорщиками на дневник Бутса не обратили никакого внимания, хотя он, несомненно, был важной уликой. О нем вообще не вспоминали. Лишь через несколько лет бригадный генерал Лафайет К. Бейкер (во время Гражданской войны он был шефом полиции) сказал, выступая перед следственной комиссией конгресса, что отдал дневник Бутса военному министру Стэнтону, своему непосредственному начальнику, а когда получил его назад, там недоставало нескольких страниц. Стэнтон заявил, что этих страниц не было уже тогда, когда Бейкер передавал ему дневник. Всего было вырвано восемнадцать страниц – из той части дневника, где описывались события дней, предшествовавших убийству Линкольна.

Процесс против участвовавших в заговоре Бутса и их пособников начался 9 мая 1865 года в вашингтонской военной тюрьме. Арестованные предстали перед чрезвычайной военной комиссией. Дело должно было рассматриваться военным судом, поскольку Линкольн являлся верховным главнокомандующим. Одним из девяти судей был генерал-майор Льюис Уоллас (через несколько лет он напишет роман «БенГур», который и сегодня все еще входит в число мировых бестселлеров). Основной идеей этого «ро мана из эпохи Христа» является возмездие. И возмездие было основным мотивом на процессе против участников заговора. Судьи были суровы. Из восьми обвиняемых четверых приговорили к казни через повешение: Нейна, Харольда, Этцеродта, а также Мери Сарратт. 7 июля 1865 года приговоры были приведены в исполнение, хотя Мери Сарратт вообще ни в чем не была уличена. Позднее случай с ней назовут судебным убийством. Она умерла, можно сказать, вместо своего сына, Джона Сарратта, входившего в число заговорщиков, но бежавшего в Канаду. Уже упоминавшийся историк Теодор Роско полагает, что «нельзя ни в малейшей степени сомневаться в том, что Стэнтон умышленно позволил ему уйти».

<p>Когда через четыре месяца после убийства Линкольна американский консул в Лондоне сообщил в Вашингтон, что Сарратта видели в Англии, ему ответили, что после консультации с военным министром признано нецелесообразным что-либо предпринимать. Позднее Сарратт объявился в Италии. Но и тут Стэнтон ничего не предпринял; напрасно государственный секретарь Сыоард побуждал военного министра похлопотать об аресте заговорщика. Стэнтон вообще не реагировал. Однако Сьюард не сдавался и с помощью морского министра в конце концов добился желаемого. В декабре 1866 года в Египет был послан корвет для поимки бежавшего туда Сарратта. Однако когда тот предстал наконец перед Фемидой, ни к какому решению суд не пришел. Второй судебный процесс против него был прекращен за давностью лет. Роско убежден, что с самого начала и при поимке Сарратта, и при организации

процесса были намеренно допущены серьезные проволочки.

Когда речь заходит о загадочных моментах в деле об убийстве Линкольна, постоянно всплывает имя военного министра Стэнтона. Спустя почти сто лет после описываемых событий, в 1961 году, была сделана примечательная находка, подкрепившая предположения о возможной причастности Стэнтона к покушению на убийство президента. В букинистическом магазине в Филадельфии обнаружилась книга, принадлежавшая некогда бригадному генералу Лафайету К. Бейкеру, бывшему начальнику тайной полиции северян. На переплетной крышке книги Бейкер, к .тому времени рассорившийся со Стэнтоном, оставил любопытную запись, сделанную 2 мая 1868 года. Начинается она так: «Меня постоянно преследуют. Это профессионалы. Мне от них не уйти».

Затем в форме аллегории Бейкер ведет речь об убийстве Линкольна: «Жили в Новом Риме три человека: Иуда, Брут и Шпион. Когда поверженный умирал, явился Иуда и почтил того, кого ненавидел. И когда он увидел его кончину, то сказал: «Теперь ему уготована вечность. А нация – мне!»

Последние слова можно воспринять как парафраз слов, сказанных Стэнтоном после кончины Линкольна: «Теперь он принадлежит вечности». В конце заметки говорится: «Если кто-либо спросит, что сталось со Шпионом, – это был я. Лафайет К. Бейкер, 2.5.68». Через несколько месяцев Бейкер был мертв. Уже тогда заподозрили, что бывшего генерала отравили.

<p>И судьба самого Лафайета К. Бейкера, и надпись, оставленная им, до сих пор остаются окутаны тайной. Ряд других событий, связанных с «делом

Линкольна», также не удастся прояснить. Цепочку улик из них можно свить, но никоим образом нельзя назвать ее прочной. Но пусть эти загадки и не решены, они дают право усомниться в том, что в «деле Линкольна» все на самом деле так ясно* как казалось на протяжении почти целого столетия.

И вот еще интересное замечание: через много лет после кончины Линкольна его сын, Роберт, сжег некоторые бумаги, оставшиеся от отца. Он сказал, что в интересах общества лучше уничтожить документы; они содержат доказательство того, что один из членов кабинета министров Линкольна в свое время совершил государственную измену.

Теперь уже нельзя установить, не намекал ли Роберт Линкольн, быть может, на Стэнтона, человека, которого бывший бригадный генерал Бейкер изобразил в своей аллегории под именем Иуды (возможно, намекая именно на государственную измену). Впрочем, бумаги могли указывать и на другого человека. «Вероятно,» миротворец Линкольн слишком многим был не по нраву» – так через столетие после убийства Линкольна писал немецкий исследователь Вальтер Герлиц. Он пришел к следующему выводу: «Можно с уверенностью предположить, что за этим убийством стояли некоторые персоны, которые до сих пор неизвестны нам».

<p>В любом случае победили те, кто вместо политики примирения, к которой стремился Линкольн, жаждали добиться возмездия, – не важно, были ли эти люди замешаны в убийстве, или же так далеко они не зашли. Это продемонстрировал судебный процесс. Уже тогда родилась та роковая фраза, которую не раз повторял общественный обвинитель и

которая являлась одним из грубейших нарушений судебного права: «Гражданская война, ради которой был устроен этот заговор и совершено это государственное преступление, сама была преступным заговором и гигантским убийством».

На основании этой правовой фальсификации можно было осудить практически всех граждан южных штатов. За голову Джефферсона Девиса, бывшего президента Конфедерации, была назначена награда сто тысяч долларов – в вину ему вменялось соучастие в убийстве Линкольна. Политический фанатизм взял верх и привел совсем к иному, чего желал Линкольн. В результате южные штаты на десятилетия впали в нищету, тогда как Север быстро восстановился. Что же касается негритянского вопроса, ставшего одним из ключевых вопросов в программе Линкольна, то его решение затянулось на долгие десятилетия.

<p>II

Спустя девяносто семь лет после убийства Линкольна вопросы, так и не нашедшие разрешения и касавшиеся обстоятельств преступления, снова стали темой дискуссии – на этот раз как своего рода параллель другому убийству – Джона Фицджералда Кеннеди, тридцать пятого президента Соединенных Штатов Америки. Джон Ф. Кеннеди был застрелен 22 ноября 1963 года в двенадцать тридцать дня, когда проезжал в автомобиле по улице Далласа, штат Техас. Один за другим раздались два выстрела, одним из них был ранен Джон Б. Коннэли, губернатор Техаса, сидевший в автомобиле рядом с президентом. Обе пули были выпушены с шестого этажа здания

книжного склада, расположенного в шестидесяти трех метрах от дороги, по которой следовал президентский кортеж.

По сообщению комиссии Уоррена, свидетели заметили, откуда раздались выстрелы. Монтер Говард Л. Бреннан и пятнадцатилетний школьник видели также самого стрелявшего. Через пятнадцать минут после убийства описание преступника было передано всем полицейским патрульным машинам, а затем прозвучало по радио и телевидению: «Белый муж чина, в возрасте около тридцати лет, стройного телосложения, рост 1,78 м, вес 75 кг».

Прошло сорок пять минут после убийства президента, и на одной из далласских улиц неизвестным мужчиной был застрелен сотрудник полиции Дж. Д. Типпит. Здесь тоже нашлись очевидцы. Они описали преступника следующим образом: «Белый мужчина в возрасте около тридцати лет, рост 1,73 м, брюнет, стройный, в белой куртке, белой рубашке и темных брюках». Видели также, как убегал преступник: он промчался по парковочной стоянке, где позднее нашли его куртку, затем вдоль улицы и, не покупая входного билета, юркнул в кинотеатр. Там он и был задержан полицейскими, причем пытался защититься с помощью револьвера, но безуспешно. Этим мужчиной оказался Ли Харви Освальд двадцати четырех лет.

Последующая экспертиза показала, что револьвер, отобранный полицейскими у Освальда, был тем самым оружием, из которого был застрелен полицейский Типпит. Куртка, найденная на парковочной стоянке, принадлежала Освальду.

Когда Освальда доставили в полицейское управление, оттуда как раз собирались выслать наряд сотрудников в пансион, где проживал Освальд, чтобы немедленно задержать его или обыскать его комнату. Причина была следующей: Освальд работал в том самом складском здании (Texas School Book Depository Building), из которого стреляли в президента, и, когда через несколько минут после покушения началась проверка рабочих и служащих, Освальда нигде не удалось обнаружить, хотя сразу после покушения его видели на работе.

В полиции его допрашивали на протяжении двенадцати часов; Освальд упорно отрицал какую-либо причастность к гибели Типпита. Тем не менее в начале восьмого вечера ему предъявили обвинение в убийстве полицейского.

<p>Убийство президента Кеннеди до сих пор ему не вменяли в вину. После девятнадцати часов Освальда представили журналистам, и один из репортеров спросил его, не он ли убил президента. Освальд

ответил: «Нет. Меня в этом не обвиняли. В самом деле, мне этого пок-а еще никто не говорил. Я услышал об этом лишь здесь, когда журналисты в зале задали мне этот вопрос». А перед этим он заметил: «Я действительно не знаю, о чем идет речь. Мне никто ни о чем не говорил, кроме того, что я обвинен в убийстве полицейского. Обо всем остальном я ничего не знаю».

Около полуночи капитан Фриц подписал обвинительное заключение, согласно которому Освальду вменялось в вину убийство президента Кеннеди. Через тридцать шесть часов после этого, в воскресенье 24 ноября, в одиннадцать часов двадцать одну минуту, Освальд, которого собирались доставить в окружную тюрьму, на глазах у миллионов телезрителей и в присутствии множества журналистов был застрелен пятидесятидвухлетним владельцем бара Джеком Руби. Руби выстрелил из кольта тридцать восьмого калибра и попал Освальду в нижнюю часть живота. Освальд упал и, как говорилось в сообщении Уоррена, «быстро потерял сознание. Через семь минут Освальд очутился в больнице Паркленда, где, не приходя в сознание, умер в 13.07».

Джек Руби был арестован, обвинен в убийстве Ли Харви Освальда и 14 марта 1964 года признан виновным и приговорен к смертной казни. Он говорил – и ничего иного доказать не удалось, – что застрелил Освальда в приступе депрессии, возмущенный убийством президента.'

<p>Смерть предполагаемого (во всяком случае, тогда он лишь подозревался) убийцы президента, породила многочисленные кривотолки; люди гадали о том, кто стоял за убийством видного политика. К

тому же свидетельства очевидцев покушения противоречили друг другу: например, некоторые утверждали, что выстрелы раздались совсем с противоположной стороны; по-разному говорили и о характере ранений.

Лишь после вскрытия, проведенного в Национальном военно-морском медицинском центре (Бетесда, штат Мэриленд), было установлено, что президент Кеннеди получил огнестрельное ранение в голову: пуля, войдя в затылок, пробила мозг и на выходе раздробила черепную коробку. Врачи в Далласе, к которым президент был доставлен, по-видимому, еще живым, сделали разрез трахеи, чтобы облегчить ему дыхание, и попытались стимулировать кровообращение, но не отважились перевернуть смертельно раненного и потому не обследовали тыльную сторону тела. По этой причине выводы, сделанные ими о характере ранений Кеннеди, были опровергнуты в результате вскрытия.

<p>Убийство президента США всколыхнуло весь мир; повсюду строились предположения о причинах и подоплеке трагедии. Было известно, что Джон Кеннеди, мягко говоря, не пользовался популярностью на юге Соединенных Штатов; многие попросту ненавидели его за выступления в поддержку равноправия цветного населения. В 1960 году в Далласе голосовали не за Кеннеди. Утром 22 ноября 1963 года, то есть в день убийства, целая полоса газеты «Даллас морнинг ньюс» была обведена черной рамкой: здесь, под заголовком «Мистер Кеннеди, добро пожаловать в Даллас!», был напечатан ряд издевательских материалов, адресованных президенту. Эта публикация, происхождение которой позднее было

выяснено, существенно укрепила подозрение, что Освальд был лишь орудием в руках группы заговорщиков.

Что это за «группа заговорщиков», откуда она взялась – об этом строились самые разные догадки. Одни считали преступников фанатичными расистами и полагали, что далласская полиция была заодно с ними и с Освальдом. Другие говорили о коммунистах или сторонниках Фиделя Кастро, главы Кубы. Возникали и более сложные версии. Например, такая: Федеральное бюро расследований использовало Освальда как своего агента, но позднее он был «перевербован» советской спецслужбой и получил приказ убить президента США, чтобы положить конец попыткам Кеннеди прийти к соглашению с советским премьер-министром Хрущевым. Или другая: президента устранили американские спецслужбы, действовавшие в сговоре с представителями армии и американскими нефтяными магнатами. Этим и другим версиям противостояло мнение, отстаивавшееся полицией Далласа, что Освальд действовал в одиночку, на свой страх и риск.

Через неделю после убийства Кеннеди его преемник президент Линдон Б. Джонсон назначил комиссию, которая должна была расследовать обстоятельства этого события. Председателем ее он выбрал семидесятитрехлетнего главу верховного суда Соединенных Штатов, бывшего губернатора и генерального прокурора Калифорнии Эрла Уоррена. Ввиду многочисленных слухов и кривотолков президент и официальные федеральные власти, а также руководители штата посчитали нецелесообразным поручить рас следование следователям штата Техас или большому жюри округа Даллас. Требовался орган, которому бы народ доверял.

Членами комиссии Джонсон назначил сенаторов Ричарда Б. Рассела (демократ от штата Джорджия, член сенатского комитета по вооруженным силам) и Джона Шермана Купера (сенатор-республиканец от штата Кентукки), членов палаты представителей Хейла Боггса (депутат-демократ от штата Луизиана, глава фракции) и Джеральда Р. Форда (впоследствии он станет тридцать восьмым президентом США, а в то время он был депутатом-республиканцем от штата Мичиган и председателем ассоциации в палате представителей); в комиссию также вошли два юриста: Аллен У. Даллес (бывший директор Центрального разведывательного управления США) и Джон Д. Макклой (бывший президент Международного банка реконструкции и развития, в прошлом верховный комиссар США по делам Германии, а в годы второй мировой войны помощник государственного секретаря по делам военного министерства).

Эта комиссия, состоявшая из семи человек и названная общественностью «комиссией Уоррена», носила официальное наименование «Президентская комиссия по вопросам, связанным с убийством президента Кеннеди». По поводу поставленных перед ней задач комиссия позднее выразилась в предисловии к своему отчету следующим образом: «Комиссия видела свою задачу вовсе не в том, чтобы действовать в качестве судебного органа, пред которым предстают конфликтующие стороны, или чтобы выступить в качестве обвинителя. Скорее она считала себя обязанной действовать как орган, который при зван устанавливать факты, служащие выяснению истины».

Комиссия получила от конгресса очень широкие полномочия и набрала штат сотрудников. В конце сентября 1964 года был готов отчет. До этого в сотрудничестве с Федеральным бюро расследований и службой безопасности было проведено более двадцати семи тысяч допросов; показания опрошенных внимательно проверялись, причем прежде всего комиссия расследовала всевозможные догадки и предположения. В оригинальном варианте отчет содержит почти девятьсот страниц. Этот обширный том дополнили двадцать шесть томов «Приложений», включавших документы следствия, схемы и фотографии, результаты проверки слухов, а также биографии Освальда и Руби.

Публикация отчета вызвала международный резонанс. Первые отклики появились тогда, когда стал известен лишь главный результат деятельности комиссии, а сам отчет еще не был опубликован (вначале его представили президенту Джонсону). А результат был таков: Освальд является убийцей-одиночкой; президент Кеннеди убит им одним, кроме того, Освальд застрелил полицейского Типпита; ни о каком сговоре между Освальдом и Руби не может идти речь, так же как не может идти речь ни о каком заговоре, организованном Освальдом и какими-либо другими лицами или властными группировками с целью убийства президента.

Еще до публикации и проверки отчета выводы, сделанные в нем, были тотчас и безоговорочно приняты большей частью международной прессы. С исторической точки зрения это вовсе не такой уж не значительный факт. Хотя подобная реакция ничуть не должна удивлять, а, наоборот, является – если оставить без внимания подоплеку – вполне понятной. Убийство молодого американского президента, которого миллионы американцев считали гарантом свободного мира, породило страх и неуверенность. В том числе и в Восточном блоке. И прежде всего на Кубе. Люди боялись, что, если будет открыт политический заговор, последствия могут оказаться такими же тяжелыми, как у знаменитого политического убийства, потрясшего весь мир в 1914 году.

Хотя через десять месяцев после убийства Кеннеди непосредственная опасность казалась уже не столь велика, как в .ноябре 1963-го, однако чувство неуверенности было еще сильно, поэтому к выводам, сформулированным комиссией Уоррена, отнеслись с благоговением, их приняли без всякой критики. Место неуверенности теперь заступила твердая убежденность в том, что это преступление, каким бы жутким оно ни было, уже дело прошлого, ни к каким роковым последствиям оно не привело. Пребывая под таким впечатлением, американские представители еще в конце сентября 1964 года направили экземпляры отчета комиссии Уоррена премьер-министру СССР Хрущеву и другим ведущим советским функционерам.

<p>Подобно тому как многие политики и обозреватели – ввиду желанных для них выводов, сделанных в документе, – безоговорочно признали отчет еще до того, как прочитали его, так и критики, придерживавшиеся иной точки зрения, вынесли свой вердикт, даже не удосужившись проверить отчет. Так поступил, например, английский философ Бертран

Рассел. Согласно достоверным сведениям, он, даже не читая отчет, назвал его «жалким и негодным» и заклеймил как «постыдную махинацию». Он прислушивался лишь к мнению нью-йоркского адвоката Марка Лейна, который считал Освальда невиновным и по просьбе матери Освальда пытался доказать это.

В июне 1964 года по инициативе девяностодвухлетнего философа и противника атомного оружия Рассела в Англии был образован комитет, получивший название «Кто убил Кеннеди?». В этот комитет вошли ведущие интеллектуалы Великобритании, такие, как писатель Джон Пристли, Майкл Фут, член парламента Джон Арден, Виктор Голланч и лондонский театральный критик Кеннет Тинан. В декабре 1964 года в популярной английской воскресной газете «Санди тайме» появилась статья, написанная в поддержку комитета и принадлежавшая перу профессора новейшей истории Оксфордского университета Хью Тревора-Ропера.

Тревор-Ропер сомневался в достоверности отчета, подготовленного комиссией Уоррена; он указывал на ряд противоречий и несообразностей. Однако он позволял себе не считаться с фактами, приведенными в отчете, и произвольно искажал их. Например, он утверждал, что полиция уничтожила бумажный пакет, изготовленный Освальдом, – завернув винтовку в этот пакет, Освальд пронес ее в здание склада школьных учебников; позднее полицейские собственноручно изготовили пакет, его стали считать важнейшей уликой и предъявлять свидетелям для последующего опознания. Однако ТреворРопер заблуждался. Впрочем, полицейским действи тельно пришлось изготовить новый пакет, поскольку подлинный пакет после проведения различных лабораторных тестов вылинял и потому предлагать его для опознания свидетелям событий было уже невозможно. Однако подлинный пакет, на котором полиция обнаружила отпечатки пальцев Освальда, вовсе не был уничтожен.

Еще одно предположение Тревора-Ропера касалось допроса подозреваемого. Освальда допрашивали в общей сложности двенадцать часов. Однако никаких записей не сохранилось (не говоря уже о магнитофонных записях). Поэтому Тревор-Ропер писал: «Если в распоряжение комиссии не удалось предоставить никакого протокола, То случившемуся можно дать лишь одно объяснение: протокол уничтожен ФБР или полицией, а комиссия Уоррена, проявляя преступную халатность, даже не потрудилась расспросить о причинах его отсутствия». Тревор-Ропер полагал, что американская полиция «даже в самых тривиальны* случаях автоматически фиксирует протокол допроса», однако задним числом он узнал, что американские полицейские очень редко составляют протоколы допросов, занимаясь этим, лишь когда дело доходит до признаний подозреваемого или уличающих свидетельств.

<p>Профессор Тревор-Ропер позволил себе подправить еще один факт – он исказил мнение одного из оперировавших врачей о характере ранений президента, поэтому критическую статью, написанную оксфордским историком, сочли необоснованной. И более того, раз уж в «сочинении легенд» уличили известного профессора, то отмести возражения прочих критиков, оспаривавших выводы комиссии, было

значительно легче. Всех прочих критиков можно было счесть «неисправимыми скептиками», или даже «левыми или правыми радикалами.», или же коммунистами, и уж конечно все они были «бессовестными журналистами, любителями сенсаций».

Вот еще штрих, дополняющий картину трагедии: дискуссия об обстоятельствах преступления и его подоплеке велась с вопиющей необъективностью. Это относится прежде всего к сторонникам отчета, которые .объявляли – в лучшем случае – фантазером любого, кто осмеливался усомниться хотя бы в том, что в цепочке улик не было никаких пробелов.

Вот что писал в своем предисловии издатель и комментатор полного немецкого издания отчета доктор Роберт М. В. Кемпнер, бывший заместитель главного американского обвинителя на Нюрнбергском процессе: «Так называемые «тайны» остались лишь для тех персон, которым по каким-либо личным, политическим или иным соображениям нужна завеса таинственности вокруг убийства. Каждый объективный наблюдатель современной истории, будь то политик, юрист, «простой человек с улицы» или азартный читатель криминальных историй, обязан считать… результат расследования доказанным». Конечно, эти или подобные им утверждения нелепы, ведь они с самого начала исключают любое возражение или же объявляют его несостоятельным, ведь они прямо-таки стремятся наложить запрет на любое сомнение.

Тот, кто объявляет доказанным результат – «приговор», который сформулировала комиссия Уоррена, – заходит слишком далеко. Так, английский юрист лорд Девлин, однозначно отстаивавший вы воды комиссии, принял участие в дискуссии, задавшись вопросом: «Был ли виновен Освальд?» Вот какое примечательное заключение он сделал: «Если бы Освальд был заочно приговорен к. смертной казни, то следовало бы сказать лишь одно: он осужден на основании улик, которые кажутся неопровержимыми».

Разумеется, лорд Девлин считает, что любой адвокат оказался бы в отчаянном положении, решись он истолковать в пользу Освальда те факты, которые были выдвинуты против него. Однако можно полагать, что защитник, выступая перед судом, не стал бы просто соглашаться с фактами и свидетельствами очевидцев, собранными в отчете комиссии Уоррена. Он мог бы оспаривать их и, естественно, попытался бы опровергнуть достоверность высказывания того или иного свидетеля обвинения.

Вопрос о достоверности свидетельских показаний ставился и комиссией, впрочем, ставился не всегда, а преимущественно в тех случаях, когда высказывания свидетелей давали почву для каких-либо предположений, которые не согласовывались с выводами, сделанными еще полицейскими, задержавшими Освальда!

Так, на допросе Освальд сказал, что в момент убийства президента он обедал в служебной столовой; затем, взяв бутылку кока-колы, вышел на улицу и, – так написано в отчете комиссии Уоррена – поговорив минут пять – десять со старшим рабочим Биллом Шелли, пошел домой. Освальд заявил, что ушел с работы, потому что Билл Шелли сказал ему, что в этом здании сегодня работать уже никто не будет. Далее в отчете имеется лишь следующее примечание:

«Шелли отрицал, что видел Освальда после 12 часов; он вообще не видел его после покушения».

Вопрос о том, насколько показания Шелли достовернее утверждений Освальда, вообще не ставится. Вряд ли нужно удивляться тому, что полиция не поинтересовалась этим, но комиссия обязана была задуматься над подобным вопросом и дать на него ответ. Полицейские с самого начала считали Освальда убийцей и все его показания в свою пользу объявляли недостоверными. Члены комиссии поддержали мнение полицейских и написали в отчете: «Поскольку из независимых источников явствовало, что Освальд не раз открыто лгал полиции, комиссия не придавала большого значения тому, что он отрицает свою вину».

Здесь мы затрагиваем определенный фактор, на который указывал в своей критике и Тревор-Ропер (и за зто оксфордского профессора уже нельзя упрекнуть). Это принципиальный и решающий вопрос о методе расследования. Тревор-Ропер порицает комиссию за то, что она недостаточно критично отнеслась к сведениям, представленным далласской полицией. Действительно, изучая отчет комиссии, не всегда можно понять, почему члены комиссии с такой уверенностью используют информацию, добытую полицией Далласа, и, хотя поясняют, что проверили показания полицейских, не доказывают это.

Отсюда вытекает другой принципиальный вопрос: можно ли верить комиссии, если она заявляет, но не доказывает? Если отвечать утвердительно, то следует отказаться от отчета, представленного комиссией, и довольствоваться – это многие на практике и делали – одним лишь результатом работы комис сии. Но можно ответить на этот вопрос и отрицательно, хотя бы уже потому, что комиссия могла что-либо просмотреть или что она, в конце концов, проверила не все, что было проделано полицией или другими ведомствами.

Особенно характерно отношение к результатам проведенных полицейскими допросов. Как уже говорилось, Освальда допрашивали в общей сложности двенадцать часов. Однако никаких записей не сохранилось. Конечно, комиссия была уведомлена о допросах. И все же в этом объемистом отчете поразительно мало информации о допросах: всего семь страниц. Это уже не объяснишь одним отсутствием протоколов. Ведь в памяти тех, кто на протяжении двенадцати часов допрашивал человека, с самого начала подозревавшегося в убийстве президента Соединенных Штатов, должно было сохраниться всетаки побольше информации. Кроме того, допросы проходили в присутствии сотрудников уголовной полиции, детективов из ФБР и представителей службы безопасности. Следовательно, можно было спросить немалое количество людей и, может быть, разузнать немало любопытных подробностей.

Теперь же читатель узнает лишь отдельные детали происшедшего, а в целом будет вынужден довольствоваться очень общими фразами: «Во время допроса Освальд мало что рассказал. Однако ему то и дело приводили факты, которые он никак не мог объяснить, и потому прибегал к заведомо ложным высказываниям».

<p>В другом месте цитируются слова капитана Фрица, руководившего допросом: «Вы знаете, мне было с ним совсем не тяжело. Когда мы спокойно с ним

разговаривали, как сейчас с вами, все шло гладко, пока я не задавал ему какой-нибудь существенный вопрос; всякий раз, когда я задавал ему существенный вопрос, он тотчас заявлял, что не собирается пускаться в разъяснения. И он, кажется, догадывался, о чем его хотели спросить».

Специальный агент Джеймс У. Бокхут, представлявший на большинстве допросов интересы ФБР, сказал: «В принципе можно сказать, что он всякий раз отказывался отвечать, когда ему задавали вопрос, имевший немаловажное значение для следствия». Это замечание кажется чересчур общим, чтобы комиссии стоило им довольствоваться. Следовало бы по крайней мере привести какие-то примеры, чтобы подкрепить это высказывание.

Один из четырех директоров Bertrand Russell Peace Foundation (Фонда мира Бертрана Рассела), Ральф Шенман, американец, живущий в Англии, совершенно справедливо писал: «В действительности при выяснении многочисленных факторов и причин комиссия… зависела от секретной службы, от ЦРУ, ФБР н далласской полиции… Однако все названные ведомства сами были втянуты в происходящее, и обстоятельства убийства имели важное значение для них, ведь этим ведомствам не удалось предотвратить гибель президента, и они несут ответственность за арест Освальда, за сделанные им признания и за то, что он, в свою очередь, был убит. Можно ли их назвать независимыми и беспристрастными?»

<p>Шенман даже дает отвод комиссии: ее тоже нельзя назвать беспристрастным органом; ведь ее члены слишком тесно связаны с «правительственной верхушкой». Конечно, не стоит думать, что подобная

I

комиссия не станет действовать в интересах страны. Однако в этой связи Шенман указывает на «отчет Робертса», появившийся после нападения японцев на Пeрл-Харбор 7 декабря 1941 года.

Тогда президент Рузвельт поручил выяснить обстоятельства трагедии специальной следственной комиссии под председательством Оуэна Ф. Робертса, члена верховного суда США. На основании «подробных расследований и расспросов» появился обширный отчет, получивший тогда же очень высокую оценку и полностью соответствовавший политической линии правительства. Сегодня нет никакого сомнения в том, что в «отчете Робертса» были скрыты существенные факты, касавшиеся событий, предшествовавших бомбардировке Пeрл-Харбора, и известные комиссии. Об этом на страницах «НьюЙорк тайме» писал.профессор Дональд Г. Браунлоу: «В то время общественность была заинтересована скорее в том, чтобы найти козлов отпущения, а не отыскать истину. Судья Оуэн Р. Роберте поддался этим желаниям».

Естественно, нельзя автоматически делать вывод о том, что с «отчетом Уоррена» все обстояло так же, как и с «отчетом Робертса». Шенман и не делает такой вывод. Однако он напоминает, как Эрл Уоррен уже в начале работы комиссии заявил на пресс-конференции: «По-видимому, обвинительный материал так и не будет опубликован при вашей жизни; я говорю об этом совершенно серьезно». А на последовавшие вопросы он заявил: «Это – дело национальной безопасности».

Защитники «отчета Уоррена» говорили, что смешно и абсурдно утверждать, будто бы комиссия со знателыю скрывала какую-либо важную информацию, и вообще такую возможность вряд ли стоит рассматривать даже теоретически – скрыть какиелибо факты было бы чрезвычайно трудно, поскольку о них известно чересчур многим людям, представлявшим самые разные ведомства. Однако этот аргумент не выдерживает критики. Пусть сокрытие фактов можно считать делом невероятным, но невозможным считать его нельзя. К тому же речь могла бы идти не о «сокрытии фактов», а лишь о возможности кое-что утаить.

Действительно, комиссию упрекали в этом. 12 октября 1964 года в американской газете «Нью лидер» появилась статья двух молодых социологов Джорджа и Патриции Нэш; статья называлась «Другие свидетели». В ней говорилось, что комиссия не учла показания многих очевидцев убийства Типпита. Один из этих свидетелей, разысканный социологами, утверждает, что видел, как преступник, совершив убийство, подбежал к оставленному поблизости автомобилю – небольшому старому «плимуту» серого цвета-и уехал на нем. Очевидно, что этот мужчина не мог быть Освальдом, поскольку Освальд не умел водить автомобиль.

Однако подобным свидетельствам не стоит чересчур доверять, как, например, поступил журналист Иоахим Йестен, автор обстоятельной статьи, напечатанной в швейцарской «Вельтвохе». Йестен, опираясь на целый ряд подобных свидетельств, а также обращаясь к сведениям, добытым комиссией Уоррена, сложил из них, как из камешков мозаики, совершенно иную картину. Он говорит о лже-Освальде, заявляет, что президента застрелил не Ли X. Ос вальд, а некий другой человек, выдававший себя за Освальда и даже внешне похожий на настоящего – ни в чем не повинного, ни о чем не подозревавшего – Освальда. Этот неизвестный преступник действовал по поручению группы заговорщиков и уже за несколько дней до покушения начал вполне сознательно «оставлять» улики, надеясь – и надежды его оправдались, – что подозрение падет на подлинного Освальда.

Разумеется, гипотеза Йестена, разыгравшего в декорациях, созданных комиссией Уоррена, действо совсем иного содержания, вызывает еще больше вопросов, нежели сам отчет. Многие детали здесь насильственно подогнаны, многое выглядит очевидной натяжкой, о многом автор умолчал. Когда Йестен говорит, что сам «отчет Уоррена» доказывает невиновность Освальда («как ни гротескно это звучит, это все-таки верно: отчет Уоррена раскрыл всю правду об убийстве Кеннеди и в результате возвестил совершенно противоположное»), тогда как, по сути дела, он выходит далеко за пределы возможного.

Впрочем, можно констатировать, что в «отчете Уоррена» все-таки есть пробелы, хотя сторонники Комиссии считают совсем иначе, да и на первый взгляд все выглядит по-другому. Конечно, следует признать, что собрано и обработано прямо-таки колоссальное количество материала, однако противоречия остались, и комиссия не пыталась их объяснить. При этом нельзя забывать, что комиссия располагала в своей работе огромными средствами и полномочиями.

Невыясненными оказались расхождения в описании преступника. Рональд Фишер, один из свиде телей, находившихся на улице и видевших мужчину в том самом окне складского здания, откуда раздались выстрелы в президента, говорил, что «ему была видна верхняя часть тела мужчины – от середины труди до макушки, – и в тот момент, когда он поглядел на окно, мужчина находился в правой нижней части окна и, казалось, сидел, наклонившись вперед. Мужчина был одет в светлую рубашку, оставлявшую шею открытой, это была либо спортивная рубашка, либо фуфайка: у него были каштановые волосы, узкое лицо со светлой кожей; по-видимому, ему было 22-24 года. Человек, стоявший у окна, был белым…».

Свидетель наблюдал за мужчиной в течение десяти – пятнадцати секунд, прежде чем появился кортеж президента. Вскоре после убийства, примерно через две – две с половиной минуты, Освальда видели на втором этаже складского здания; заметила его одна из служащих, миссис Рейд; она сказала, что Освальд был в фуфайке. На фотографиях Освальда, сделанных в далласской полиции, видно, что он одет в белую фуфайку с круглым вырезом ворота .я короткими рукавами.

<p>Примерно через семь-восемь минут после того, как миссис Рейд видела Освальда, он вошел в автобус. В автобусе его узнала Мери Блэдсоу, пожилая женщина, у которой он за шесть недель до этого в течение нескольких дней снимал комнату. Она описывала Освальда так: «Рукава у него были выпущены… Рубашка у него была неряшливой… Там виднелась дырка, и рубашка была грязной, и я не стала на него глазеть. Я не хотела показывать, что заметила его…' У него было такое злое лицо, и все оно

было перекошено… Дырка у него на рукаве, прямо здесь».

Далее в отчете говорится: «С этими словами г-жа Блэдсоу показала на свой правый локоть. Когда Освальда задержали в кинотеатре «Техас», на нем была коричневая спортивная рубашка; на еe правом рукаве, возле локтя, имелась дырка. Г-жа Блэдсоу идентифицировала эту рубашку как ту самую, которую носил Освальд…»

На фотографиях, сделанных сразу после задержания Освальда, он одет в спортивную рубашку, которая, как сказано в отчете, состояла «из темносиних, серо-черных и красновато-желтых хлопчатобумажных волокон». Это – как и слова г-жи Блэдсоу – противоречит высказываниям Фишера и миссис Рейд: по их словам, Освальд носил фуфайку или светлую рубашку.

Комиссия не пыталась разрешить это противоречие, а, наоборот, постаралась его устранить. Вообще комиссия придавала большую роль утверждению, что Освальд был одет в коричневую рубашку не только при задержании, но и во время покушения. Объясняется это очень просто. Коричневая рубашка, объявленная комиссией «вещественным доказательством ј 150», собственно говоря, призвана не только доказать, что Освальд ехал в автобусе, но и – что гораздо важнее – служит аргументом в пользу принадлежности Освальду винтовки, найденной сразу же после покушения в здании склада школьных учебников и послужившую орудием убийства президента.

<p>В отчете, озаглавленном «Волокна на винтовке», говорится следующее: «В щели между гранью приклада винтовки и деревянным ложем находился

клок из многочисленных хлопчатобумажных, волокон темно-синего, серо-черного и красновато-желтого оттенков. 23 ноября 1963 года эти волокна были исследованы Полом Стомбо, специальным агентом, работающим в лаборатории ФБР и занимающимся идентификацией волос и волокон. Он сравнивал их с волокнами рубашки, которая была надета на Освальде в момент его задержания в кинотеатре «Техас». В этой рубашке тоже имелись темно-синие, серо-черные и красновато-желтые хлопчатобумажные волокна. Стомбо удостоверил, что волокна, свалявшиеся в комок и обнаруженные впоследствии экспертизой на винтовке, по цвету, оттенкам и материалу совпадали с волокнами, обнаруженными на рубашке Освальда.

Стомбо пояснил, что – в отличие от идентификации отпечатков пальцев и огнестрельного оружия – при анализе волокон нельзя абсолютно точно утверждать, что данный небольшой фрагмент волокон принадлежит такой-то определенной детали одежды – микроскопические характеристики волокон не позволяют этого сделать, – поэтому исключить другие предположения нельзя. Можно говорить лишь с той или иной степенью вероятности, что зависит от характера и количества совпадений. Эксперт подвел итог: «Я не сомневаюсь, что эти волокна могли принадлежать этой рубашке. Однако нельзя исключить возможность того, что эти волокна были вырваны из другой, аналогичной рубашки».

После того как комиссия выслушала Стомбо, она пришла к выводу, что волокна, найденные на винтовке, по всей вероятности, принадлежали рубашке, которая была на Освальде в момент его задержа ния и что утром в день покушения Освальд надел именно эту рубашку. Жена Освальда Марина Освальд засвидетельствовала следующее: она полагает, что ее муж, отправляясь на работу, надел эту рубашку. Однако что касается лиц, видевших Освальда после убийства, то их показания относительно цвета рубашки неубедительны; правда, как уже говорилось, Мери Блэдсоу, опознала его рубашку, причем убедила ее в этом дырка на правом локте. Кроме того, в момент задержания Освальда в его сумке все еще лежал билет на пересадку, полученный им при выходе из автобуса. Хотя после убийства Освальд вернулся в пансион, где снимал комнату, и, как он заявил полиции во время допроса, поменял рубашку, материалы, собранные следствием, указывали на то, что на нем по-прежнему была надета та же самая рубашка, которую он надел утром и в которой был в момент задержания. В связи с этим комиссия Стомбо дополнительно рассмотрела вопрос, как давно волокна попали в щель приклада винтовки. Хотя Стомбо не сумел это определить, он все же отметил, что волокна «были чистыми, имели яркую окраску, следы жира на них отсутствовали, волокна не были истрепаны. Они выглядели так, словно только что были отделены от одежды». Итак, вид волокон был довольно свежим, это убеждало, что ,они попали на винтовку утром в день убийства или накануне вечером. Ведь Освальд в течение десяти дней не появлялся в доме Рут Пейнс (Ирвинг, Техас), где хранилась винтовка, и побывал там лишь накануне убийства.

Кроме того, по мнению комиссии, отсутствовали какие-либо надежные аргументы, доказываю щие, что Освальд пользовался винтовкой в период с 23 сентября – дня, когда он привез ее из Нового Орлеана, – по 22 ноября. Поскольку утром в день убийства Освальд надел ту самую рубашку, волокна которой, по всей вероятности, пристали к винтовке, и поскольку волокна были довольно свежими, это доказывало, что они попали сюда именно в этот день.

Но с другой стороны, Стомбо указал на то, что волокна могут сохранить свежий вид, если после того, как они попали на винтовку, никто «не брал ее в руки». Винтовка, использованная для убийства, вероятно, в течение восьми недель – вплоть до 22 ноября – лежала завернутая в чехле. Поскольку этим можно объяснить относительно свежий вид волокон, комиссия была не в состоянии сделать какой-либо точный вывод и сказать, когда конкретно волокна попали в винтовку. Однако комиссия смогла заключить, что волокна, по всей вероятности, принадлежали рубашке Освальда. Этот факт подкрепляет уверенность комиссии в том, что оружие, примененное при покушении, принадлежало Освальду и он пользовался им».

Все здесь сказанное заимствовано из четвертой главы отчета и демонстрирует – как, впрочем, и любое другое место из отчета – стиль, в котором он составлен и делает очевидным метод, взятый на вооружение членами комиссии. Имеет смысл еще раз повнимательнее проанализировать это место отчета.

<p>Итак, на винтовке были найдены волокна.' Специалист из ФБР сравнивает их с волокнами той самой рубашки, «которая была на Освальде в момент

его задержания в кинотеатре», и делает вывод: «Я не сомневаюсь, что эти волокна могли бы принадлежать этой рубашке».

После того как комиссия оценила ответ эксперта – ничего более конкретного не сообщается, – она уже с большей уверенностью, нежели специалист, заявила, «что волокна, по всей вероятности, принадлежали рубашке Освальда».

Здесь возникает вопрос, была ли эта рубашка на Освальде в момент покушения на президента. Комиссия настаивает, что да, опираясь на свидетельство жены Освальда: «Марина Освальд сказала следующее: она полагает, что ее муж, отправляясь на работу, надел эту рубашку».

Но поскольку она лмшь «полагает», это все же мало о чем говорит; к тому же в другом фрагменте отчета сообщается, что Марина Освальд еще лежала в постели, когда ее муж утром 22 ноября пошел на работу, и она не видела его и не разговаривала с ним. Строго говоря, комиссия должна была бы объяснить, на чем в данном случае основывается предположение Марины Освальд.

Вместо этого комиссия довольствуется тем, что дезавуирует показания всех свидетелей, утверждавших, что Освальд носил «светлую» или «белую» рубашку или фуфайку: «Однако что касается лиц, видевших Освальда после убийства, то их показания относительно цвета его рубашки неубедительны».

<p>Этот поразительный вывод ни в коей мере не обоснован. Между тем к числу лиц, видевших Освальда после убийства, относится и миссис Рейд, а ее свидетельствам авторы отчета придавали большое значение. Очевидцы, видевшие Освальда сразу после

убийства Типпита (их показания, кстати, были сочтены очень важными), тоже говорили о белой рубашке. А как же с показаниями того самого Рональда Фишера, который видел Освальда в окне всего за несколько минут до покушения? Его признания тоже считаются очень весомыми – исключая лишь (безо всякого основания) сведения о том, какую рубашку носил Освальд.

Конечно, комиссия могла бы разъяснить это противоречие. Тем более что имелись два свидетеля, видевших Освальда непосредственно после покушения, причем видевших, можно сказать, в упор: речь идет о Рое Трули, управляющем зданием, и о полицейском Мэррионе Л. Бейкере. Полицейский Бейкер был одним из тех мотоциклистов, которые сопровождали президентский кортеж. Когда раздались выстрелы, Бейкер увидел стайку голубей, взлетающих с крыши склада, почему и заключил, что стреляли, очевидно, из этого здания. Он тотчас поехал туда, вошел внутрь и встретил управляющего, вместе с которым они взбежали вверх по лестнице, – все лифты находились наверху.

<p>На втором этаже они столкнулись с Освальдом, который намеревался пройти в столовую, где сразу после этой встречи (во время которой, кстати, он держался спокойно и не выказывал почти никакого изумления) он купил бутылку кока-колы. Бейкер нацелил на него пистолет и спросил управляющего, знает ли он этого человека. Когда Трули ответил, что Освальд работает на складе, Бейкер оставил его. Позднее Трули заявил, что Бейкер фактически приставил пистолет к телу Освальда. Итак, Бейкер и Трули могли бы, наверное, сказать, была

ли в тот момент – всего через пару минут после того, как раздались выстрелы, – на Освальде коричневая спортивная рубашка? Однако комиссия, очевидно, не поинтересовалась этим.

Комиссия опиралась в первую очередь на показания Мери Блэдсоу, узнавшей Освальда в автобусе. Когда во время допроса тот заявил, что поменял дома рубашку, члены комиссии этому не поверили. Буквально несколькими фразами ниже говорится, что «в день убийства на Освальде была именно эта рубашка», – это звучит как «неоспоримый факт».

Подобное превращение возможности в вероятность, а затем в «твердо установленный факт» граничит с фальсификацией. Ведь из всего вышесказанного можно лишь с определенной степенью вероятности заключить, что Освальд еще утром надел ту-самую рубашку.

Хотя окончательный вывод, который комиссия делает на основании этого (как она считает) «факта» – волокон, обнаруженных на винтовке, – по всей видимости, не очень весом (так как лишь «подкрепляет» уже сложившуюся у комиссии уверенность), но все же и он служит дополнительным доказательством виновности. В случае, если бы были опровергнуты какие-либо другие факты, свидетельствовавшие о том, что Освальд пользовался этой винтовкой, – например, факт ее покупки им; отпечатки пальцев на стволе; фотографии, на которых он был запечатлен с подобной винтовкой, – то ведь оставалась такая улика, как волокна его рубашки.

Конечно, можно возразить, что эта улика все же довольно второстепенная. Но она со всей очевидностью демонстрирует метод, использованный ко миссией. Именно так комиссия действовала во многих случаях. Так, например, она выстроила цепочку улик – впрочем, вместо улик в отчете всегда говорится о «доказательствах», – которые кажутся возможными или, во всяком случае, вероятными и которые свидетельствуют о том, что в апреле 1963 года в Далласе Освальд пытался застрелить отставного генерал-майора Эдвина А. Уокера. Однако комиссия превращает это возможное событие в твердо установленный факт. А «факт» оценивает как «доказательство» способности или готовности Освальда застрелить, в конце концов, и самого президента. И готовность эта, так сказать, заменяет недостающий мотив преступления.

<p>Для метода или – поскольку это слово слишком явно предполагает умысел – для стиля «отчета комиссии Уоррена» характерно обилие второстепенных, третьестепенных и совершенно малозначительных фактов. Так, например, указано точное время, когда капитан Фриц подписал обвинительное заключение: 22 ноября «в начале восьмого вечера» обвинение в убийстве Типпита и «в 23.26» – в убийстве президента Кеннеди.– Подобные точные сведения производят впечатление выверенной, педантичной аккуратности. Однако именно такие точные Данные здесь попросту не нужны, поскольку они никак не связаны с другой, более существенной информацией. Конечно, небезынтересно знать, когда были подписаны упомянутые документы, но сами по себе эти сведения – всего лишь простой росчерк пера; они стали бы важны, если бы свидетельствовали, что полиции в тот момент, собственно говоря, уже было известно нечто важное, на чем основывалось

обвинение. Но именно об этом комиссия не говорит ничего.

Она предоставляет читателю самому выискивать в этом пространном отчете ответы на подобные важные вопросы. Но читатель сделать это не сможет. Ведь в других частях отчета время событий не указывается. Не сообщается, когда были даны те или иные многочисленные свидетельские показания, когда проводились те или иные лабораторные исследования и тесты, наконец, когда были получены их результаты. Между тем их разделяют дни, недели, а порой даже месяцы. И вот тут выявляется один серьезный недостаток метода: его не всегда удается проконтролировать!

Недостатки метода, неряшливость стиля и пробелы в цепи доказательств вовсе не дают право объявить отчет Уоррена целиком и полностью фальшивым. Ведь все могло происходить именно так, как описывает комиссия: в двенадцать тридцать Освальд мог произвести выстрелы из комнаты, расположенной на шестом этаже склада школьных учебников, затем мог спрятать среди картонок винтовку «маннлихер-каркано» калибром шесть с половиной мил-« лиметров, снабженную оптическим прицелом; далее он спустился по лестнице; непосредственно перед входом в столовую (второй этаж) был ненадолго остановлен полицейским и управляющим зданием Трули; затем вошел в столовую, где взял в автомате бутылку кока-колы; служащая, миссис Рейд, видела, как он (с бутылкой в руке) пошел, очевидно, к парадной лестнице; далее он вышел из здания склада незадолго до того, как здание оцепили полицейские; направился к автобусной остановке, располо жепной неподалеку (следовало миновать несколько зданий), проехал немного на автобусе, причем Мери Блэдсоу узнала его, вскоре вновь вышел, сел в такси и доехал до пансиона, где ему навстречу попалась домовладелица, затем накинул» куртку, снова вышел из дома и через пятнадцать минут– ровно через сорок пять минут после покушения на Кеннеди – застрелил на улице полицейского Типпита, окликнувшего его из своего полосатого автомобиля-. Так могло быть. Комиссия располагает множеством улик – и это возбуждает подозрения. Вполне может быть, что Освальд действовал в одиночку, на свой страх и риск, и что Руби – он еще в 1964 году был приговорен к смертной казни, а в январе 1967-го умер в Далласе от рака легких – действовал в одиночку, на свой страх и риск. Однако комиссия не приводит окончательного доказательства. Отчет доказывает лишь одно – что Освальд мог совершить убийство, но не убеждает, что он его совершил.

<p>Убийства Линкольна и Кеннеди не только свидетельствует, как трудно бывает установить истину, но и наглядно показывают, как легко и скоро могут возникать легенды. Политические убийства непременно порождают кривотолки – в особенности когда их обстоятельства не удается до конца прояснить. Вопросы, оставшиеся неразрешенными, служат отправными точками для все новых домыслов. Это очень характерно и для случая с покушением на Кеннеди. И тому имеется немало причин. В основе домыслов лежит следующий факт: у Ли X. Освальда не было никакого убедительного мотива, чтобы убивать президента Соединенных Штатов Америки. Этот

вол рос. комиссии Уоррена также не удалось разрешить. Поначалу считалось, что Освальд, человек необщительный, то и дело терпевший в жизни неудачи, хотел заставить говорить о себе, хотел стать знаменитым. Но это не слишком вяжется с его упорным стремлением отрицать свою причастность к происшедшему. Вплоть до последних минут жизни Освальд решительно отвергал обвинения в убийствах президента Кеннеди и полицейского Типпита.

За годы, прошедшие после опубликования отчета комиссии Уоррена, очень широко укоренились сомнения в его достоверности – и особенно в самих Соединенных Штатах. Иоахим Йестен попытался подкрепить свою теорию заговора, в котором замешан лже-Освальд. В своей книге «Правда сб убийстве Кеннеди» он приводит слова одной американской журналистки, утверждавшей, что «по крайней мере тринадцать человек, так или иначе случайно заглянувших за кулисы далласской трагедии, умерли насильственной смертью или же расстались с жизнью при загадочных обстоятельствах».

К такому же мнению, как Йестен, приходит Ричард Хопкин, профессор философского факультета Университета Сан-Диего (Калифорния): Освальд не был настоящим убийцей Кеннеди; группа заговорщиков создала впечатление, что он единственный убийца. Эту теорию, заявляет Хопкин, подтверждают результаты, несомненно, очень тщательного исследования, проведенного американским политологом Эдвардом Джеем Эпстайном: «Многое говорит за то, что Освальд не мог действовать в одиночку».

<p>Главным аргументом Эпстайна является пленка, отснятая фотографом-любителем по имени Запрудер

во время покушения; на ней видно происходящее в президентском автомобиле. Запечатленное на пленке – очередность выстрелов и интервалы между ними – не совсем соответствует описанию характера ранений президента в отчете о вскрытии. Вывод Эпстайна: комиссия выполнила свою работу крайне поверхностно. Кроме того, комиссия находилась в страшном цейтноте, поскольку правительство все время торопило ее.

Это же является и главным аргументом, приводимым в книге «Приговоренный наспех», написанной нью-йоркским адвокатом Марком Лейном. Лейн показывает, как из-за этой неподобающей спешки, в которой работала комиссия, членам ее пришлось счесть более достоверными те свидетельские показания, которые подтверждали официальные обвинения в отношении Освальда. Сильван Фоке, некоторое время служивший начальником полиции НьюЙорка, а впоследствии ставший редактором газеты «Нью-Йорк тайме» и издавший книгу «Загадка смерти Кеннеди», также считает, что преступление Освальда в лучшем случае не доказано. Фоке тщательно, страницу за страницей, анализирует отчет комиссии Уоррена, не задаваясь вопросом, что могло послужить подоплекой этих событий и как они протекали. Вывод, сделанный Фоксом: мы «все еще не знаем, что случилось 22 ноября 1963 года».

<p>Среди многочисленных книг, посвященных убийству в Далласе – только в США их вышло уже более пятидесяти, – наибольший интерес во всем мире вызвала книга Уильяма Манчестера «Смерть президента». Причина в том, что автор записал на магнитофонную пленку десятичасовое интервью со вдовой

президента (комиссии Уоррена удалось поговорить с Жаклин Кеннеди в течение всего лишь десяти минут). Поэтому с самого начала книга прослыла сенсационной. Любопытство еще более возросло из-за того, что между автором книги и вдовой Кеннеди разгорелся конфликт из-за некоторых якобы слишком интимных подробностей. Крупнейшие американские журналы «Лайф» и «Лук» соревновались за право перепечатать эти материалы; в конце концов, «Лук» приобрел их за небывалую сумму – около трех миллионов долларов. Книга Манчестера, перепечатанная в Германии журналом «Штерн», стала политическим событием, поскольку преемник Кеннеди, Линдон Б. Джонсон, подвергся на ее страницах резкой критике и изображен как грубый, одержимый властью мужлан.

По поводу самого убийства книга не сообщает ничего нового. Предложенная автором скрупулезная (как поначалу кажется) хроника событий, происшедших в тот день, в целом, оказывается, соответствует данным, приведенным в отчете Уоррена. Автор соглашается с мнением комиссии (вызвавшим, кстати, широкую критику), утверждая, что Освальд стрелял всего лишь два раза, причем первым выстрелом он поразил сзади шею президента Кеннеди, затем пуля, пройдя навылет, попала в спину сидевшего перед президентом губернатора Конелли, пробила его запястье и наконец, ничуть не расплющившись, застряла в бедре Конелли; вторая пуля попала в голову президента и убила его. Стиль Манчестера и его якобы чисто документальную книгу хорошо характеризует следующее описание: речь идет о том, как Освальд, за которым наблюдает случайный очеви дец, производит второй выстрел: «Свидетель Говард Бреннан, стоя на обочине дороги, в растерянности, с раскрытым от удивления ртом, наблюдал за тем, как Освальд, неторопливо целясь, готовился к последнему выстрелу. Рука, согнутая в локте; палец на спусковом крючке. С необычайной отчетливостью в перекрестье оптического прицела вырисовалась голова Кеннеди…»

Как вырисовалась голова президента в оптическом прицеле Освальда, да и вообще, увидел ли он ее в прицеле винтовки, об этом мог поведать, пожалуй, лишь сам Освальд. Уильям Манчестер же может это лишь предполагать.

<p>Профессор философии Джозиа Томпсон высказал сомнение в том, что стрелял один Освальд. В своей тщательно подготовленной книге «Шесть мгнонений в Далласе» Томпсон отстаивает следующее мнение: в президента выстрелили четыре раза, причем стрелявших было по меньшей мере трое и стреляли они с трех разных точек. Подобное, как уже было сказано, считал возможным и политолог Эпстайн, который опирался на любительский фильм, снятый во время покушения одним из свидетелей, Запрудером. На эту же «пленку Запрудера» и дополнительные показания очевидцев опирался Джим Гаррисон, окружной адвокат Ново'го Орлеана, штат Луизиана, выступивший весной 1969 года перед судом присяжных Нового Орлеана: Гаррисон был намерен доказать, что Джон Ф. Кеннеди стал жертвой крупного, хорошо организованного заговора, ведущую роль в котором играло ЦРУ. В течение двух лет адвокат готовился к этому выступлению, но на суде показания его главных свидетелей были признаны

малозначительными, и потому обвинение Гаррисона рухнуло.

Однако сама теория, утверждавшая, что в Кеннеди стреляли несколько снайперов, расположившихся в разных точках маршрута, и президент находился под перекрестным огнем, отнюдь не была опровергнута. По-прежнему ряд очевидцев настаивает на том, что в Кеннеди стреляли спереди. К тому же президент после первого выстрела откинулся назад, хотя защитники «отчета Уоррена» объясняют это тем, что в тот самый момент водитель президентской машины резко нажал на газ. Свидетели, представленные Гаррисоном, опровергают это; скорость автомобиля не увеличилась, а, наоборот, он продолжал ехать так же медленно, даже «чуть ли не остановился».

Хотя Гаррисону не удалось доказать свою правоту перед судом, однако, как тогда же писал журнал «Шпигель», он впервые перед лицом американского суда засвидетельствовал сомнение в «отчете Уоррена». И Иоахим Йестен по праву назвал «прямотаки классическим ложным выводом» заявление, сделанное многими людьми, уверовавшими по окончании новоорлеанскогр процесса в непогрешимость «отчета Уоррена»: «…ведь непредвзятый наблюдатель все-таки должен осознать, что оправдательный приговор, вынесенный обвиняемому в участии в заговоре, вовсе не означает, что не могут найтись другие заговорщики, другие виновные».

После проигранного процесса адвокат Гаррисон изложил свою версию убийства Кеннеди в книге, озаглавленной им «Наследие каменного века». На ее страницах он говорит о том, что «практика госу дарственных переворотов, в которых главу государства убивают члены его собственного правительства, столь же стара, как и власть правительств, как и борьба людей за власть». А в «деле Кеннеди» речь идет, по его словам, именно о государственном перевороте, о перевороте, организованном Пентагоном и ЦРУ, поскольку политика, которую решил проводить во Вьетнаме Кеннеди, показалась группе рьяных сторонников войны «предательством нации». И Гаррисон был не одинок в своем мнении.

Действительно, незадолго до своей гибели Кеннеди дал понять, что собирается сократить численность американской армии во Вьетнаме. Его преемник Линдон Б. Джонсон тотчас пресек попытки начать вывод войск из Вьетнама. Десять лет спустя американские историки Франц Шурман и Реджинальд Зельник писали: «Проклятие злодеяния в том, что оно порождает зло. Убийство президента Кеннеди открыло одну из самых роковых эпох в американской истории. Слепые фанатики, веровавшие, что наша страна «была спасена» в'Далласе, на самом деле ввергли ее в бесконечную череду бед. Наша молодежь была принесена в жертву, наши деньги обесценились, репутация нашей страны была подорвана. Между тем с» появлением «отчета Уоррена» зародилась политика искусной лжи, надолго уничтожившая доверие к обоим преемникам Кеннеди. Поэтому можно сказать, что трагедия в Далласе и «уотергейтское дело» тесно связаны друг с другом…»

<p>«Уотергейтский скандал», приведший к падению президента Никсона в 1974 году, показал, что ив свободной стране, даже в «самой свободной стране мира», за кулисами политики могут скрываться –

такое нельзя было и представить прежде – политические преступления, коррупция и, наконец, планы убийств. «Уотергейт» показал, что в подобных делах могут быть замешаны чиновники высокого и даже самого высокого ранга и что демократическое государственное устройство само по себе неспособно защитить от преступных деяний. «Уотергейт» превратил людей в скептиков. И скепсис их обрушился на «дело Кеннеди» и «отчет Уоррена». Внезапно стало понятно, что и тогда все могло быть совсем подругому, не так, как пыталось представить правительство.

Еще более возросло число тех, кто считает, что «отчет Уоррена» не до конца исчерпывает случившееся. К ним относится даже бывший шеф полиции Далласа, Джесс Э.Карри, руководивший после убийства действиями техасских детективов. Он обратил внимание на то, что показания свидетелей, видевших Освальда в здании склада школьных учебников (откуда якобы он должен был стрелять), полностью противоречат друг другу. Члены комиссии, принимавшие участие в подготовке «отчета Уоррена», также стали теперь критиковать этот отчет (и прежде всего то, как он был составлен). На вопрос, следовали ли члены комиссии при составлении данного документа каким-либо директивам, один из сотрудников сказал: «Хотели, насколько это было возможно, предотвратить раскол страны на два лагеря. Даже многие сторонники Кеннеди выступали тогда за то, чтобы успокоить американскую общественность. Поэтому от нас не скрывали, что будут рады, если наш отчет подтвердит официальную версию».

Данное признание усиливает подозрения, что из всего собранного материала отвергались как «несущественные» или «недостоверные» те сведения, которые противоречили версии о преступнике-одиночке Освальде. На вопрос, неужели в течение всего расследования ни разу не возникла иная гипотеза кроме той, что Освальд – преступник, действовавший в одиночку, тот же самый сотрудник ответил: «Наш штаб стоял перед дилеммой. Если бы мы принялись проверять 500 других версий, то расследование приняло бы такие масштабы, что нам не хватило бы ни времени, ни финансовых средств. Наша деятельность поглотила бы миллионы долларов и растянулась, быть может, на несколько лет. Но президент Джонсон хотел покончить со всем этим скандальным делом еще к ноябрьским выборам 1964 года и настаивал на скорейшем результате. Поскольку Освальд ничего уже не мог опровергнуть, он был идеальным козлом отпущения».

<p>В конце 1975 года несколько бывших сотрудников комиссии Уоррена обратились к президенту Форду, который тоже, кстати, входил в комиссию, предлагая еще раз расследовать «дело Кеннеди», поскольку в связи с «уотергейтским скандалом», а также убийством баптистского пастора и борца за гражданские права Мартина Лютера Кинга (4 апреля 1968 года) в «деле Кеннеди» обнаружились новые аспекты. Расследование убийства Кинга зародило у сенаторов подозрение, что ФБР имеет какое-то отношение к случившемуся; по крайней мере; сложилось впечатление, что оно препятствует выяснению обстоятельств убийства и его причин. При расследовании «дела Кеннеди», как признавались теперь бывшие члены <br/><br/><a href="nepomn_zagadki_i_tayni_istorii0.htm">0</a>|1|<a href="nepomn_zagadki_i_tayni_istorii2.htm">2</a>|<a href="nepomn_zagadki_i_tayni_istorii3.htm">3</a>|<a href="nepomn_zagadki_i_tayni_istorii4.htm">4</a>|<br/> <center> <!--begin of Rambler's Top100 code --> <a href="http://top100.rambler.ru/top100/" target="_blank"> <img src="http://counter.rambler.ru/top100.cnt?1253144" alt="" width="1" height="1" border="0"/></a> <!--end of Top100 code--> <!--begin of Top100 logo--> <a href="http://top100.rambler.ru/top100/" target="_blank"> <img src="http://top100-images.rambler.ru/top100/banner-88x31-rambler-gray2.gif" alt="Rambler's Top100" width="88" height="31" border="0"/></a> <!--end of Top100 logo --> <!--LiveInternet counter--><script type="text/javascript"><!-- document.write("<a href='http://www.liveinternet.ru/click' "+ "target=_blank><img src='http://counter.yadro.ru/hit?t52.6;r"+ escape(document.referrer)+((typeof(screen)=="undefined")?"": ";s"+screen.width+"*"+screen.height+"*"+(screen.colorDepth? screen.colorDepth:screen.pixelDepth))+";u"+escape(document.URL)+ ";"+Math.random()+ "' alt='' title='LiveInternet: показано число просмотров и"+ " посетителей за 24 часа' "+ "border=0 width=88 height=31><\/a>")//--></script><!--/LiveInternet--> <a href="http://www.yandex.ru/cy?base=0&host=www.smoliy.ru" target="_blank"><img src="http://www.yandex.ru/cycounter?www.smoliy.ru" width="88" height="31" alt="Яндекс цитирования" border="0"/></a> <!--Rating@Mail.ru counter--> <a target="_top" href="http://top.mail.ru/jump?from=570687" target="_blank"> <img src="http://d5.cb.b8.a0.top.mail.ru/counter?id=570687;t=56" border="0" height="31" width="88" alt="Рейтинг@Mail.ru" /></a> <!--// Rating@Mail.ru counter--> <a href="http://click.hotlog.ru/?134111" target="_blank"> <img src="http://hit6.hotlog.ru/cgi-bin/hotlog/count?s=134111&im=103" border="0" width="88" height="31" alt="HotLog"/></a><!-- PR CY informer by webmasta.org begin --> <a href="http://webmasta.org" target="_blank" title="Посетить webmasta.org"><img border="0" src="http://webmasta.org/informer-images/3/image-1410.tif" alt="informer pr cy"></a> <!-- PR CY informer by webmasta.org end --> <a href="http://ufoseti.org.ua/katalog.php?site=smoliy.ru" target="_blank" title="smoliy.ru зарегистрирован в UFOSETI"><img src="http://ufodos.do.am/seti.gif" alt="http://ufoseti.org.ua" width="88" height="31" border="0"></a> </center> </body> </html>