Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Николай Николаевич Непомнящий Загадки и тайны истории

0|1|2|3|4|
<p>ББК 84 (2 Рос-Рус)6 К20

Автор-составитель Н.Н. Непомнящий

<p>Серийное оформление С. В. Баркова

Художник Ю.Д. Федичкин

К20 Загадки и тайны истории. – М.: ООО «Издательство ACT»; Олимп, 2000. – 384 с.: ил. – (Энциклопедия загадочного и неведомого).

<p>ISBN 5-17-002745-1 (ООО «Издательство ACT») ISBN 5-7390-1047-0 (Олимп)

Восходит ли род Романовых к XII столетию? Александра I похитили инопланетяне? Стреляла ли Каплан в Ленина? Гибель Машерова – случайность или… Высаживались ли американцы на Луне?

Тем, кто стремится разгадать вечные тайны Земли: тем, кому не безразлично, существуют ли привидения, феи и снежный Человек; тем, кто верит в гномов, домовых, оборотней и вампиров;,,тем, кто хочет знать правду о спиритизме и полтергейсте, предлагаем большое путешествие в мир загадок и тайн – энциклопедию загадочного и неведомого!

c Оформление.

<p>ООО «Издательство ACT», 2000 c"Олимп», 2000

ОТ АВТОРА-СОСТАВИТЕЛЯ

В конце 1970-х в первой своей зарубежной командировке мне довелось посмотреть «скандальный» фильм «Калигула», только что обошедший экраны мира и вызвавший много споров, а также публичных возгласов негодования и удивления. В далеко не приглядном свете были выставлены фигуры римских императоров Тиберия и Калигулы, главного героя картины. Помню, подумалось: неужели в самом деле властелины Рима были такими извращенными людьми, садистами, так ненавидели свой народ? Захотелось покопаться в книгах и найти что-то новое – подтверждающее или, наоборот, опровергающее идею фильма. Но найти ничего не удалось: тогда в нашей стране и фильм о Калигуле был запрещен, и подобная литература, мягко говоря, не приветствовалась. И только сегодня, когда эта картина в сравнении с тем, что мы смотрим по телевизору и на видео, кажется милой сказкой, в нашем распоряжении появились материалы о том времени. И выяснилось, что все было не так или, скажем, не совсем так, как говорится об этом в художественной литературе и кино.

<p>Так же обстояло дело и с другими вопросами, волновавшими меня с детства: как на самом деле разворачивались истории жизни Рихарда Зорге и Николая Кузнецова; действительно ли американцы летали на Луну или все было

подстроено; кто и за что убил Зою Федорову и Версаче; стоит ли искать Янтарную комнату и, главное, сколько их было, этих комнат; подстроена ли была катастрофа «Чайки» Машерова? Да мало ли еще вопросов, остающихся без ответов?

Эти и многие другие сюжеты собраны здесь.

Остается поблагодарить авторов и переводчиков, чьи материалы здесь использованы: И. Алчеева, Д. Арнаутова, И. Белова, Н. Варфоломееву, А. Волкова, К. Вольюза, Л. Вяткина, А. Деко, М. Зуева, Ю. Емельянова, А. Казакова, В. Калиниченко, С. Краюхина, Н. Кривцова, В. Кюнтцеля, О. Лаптеву, А. Литвина, Э. Макаревича, Ф. Морозова, М. Окуня, С. Первушина, А. Петухова, Ю. Савенкова, В. Скосырева, Б. .Сопельняка, Г. Старостину, С. Черных, А. Шубенцеву.

<p>ОРГИИ ИМПЕРАТОРА ТИБЕРИЯ

Порой наветы живут веками. Пример тому – легенда о Тиберии (42 г. до н. э. – 37 г. н. э.), пасынке и преемнике императора Августа. Не было недостатка в попытках изменить превратное мнение, сложившееся об этом выдающемся полководце и государственном деятеле, – науке это во многом удалось, но миллионы людей продолжают верить в россказни об извращенном развратнике. Питают их очень популярные, но явно устаревшие сообщения, дошедшие до нас со времен Римской империи, – в первую очередь отдельные описания острова Капри. Именно там, на этом чудесном итальянском острове, расположенном с южной стороны у входа в Неаполитанский залив, там, где ежегодно сотни тысяч туристов любуются знаменитым Голубым гротом и горой Тиберия (здесь сохранились остатки его дворца), там, как рассказывают, император дал полную волю своим порокам, доверив правление Римом другим. Шум императорских оргий, кажется, все еще доносится до слуха пораженных туристов и в наши дни, когда они бредут среди руин дворца, сложен ного из желтого неаполитанского туфа, – некогда величественной резиденции властителя с ее лестницами и уступами, с ее аркадами, террасами и коридорами, с ее массивными цилиндрическими сводами, служившими водосборниками. Да, доносится шум оргий, долетают отголоски жестоких деяний…

О таких вещах избегают говорить в открытую, на них лишь намекают – так принято не только на Капри. Достаточно полистать подшивки крупнейших газет, внимательно просмотреть многочисленные очерки и репортажи, посвященные этому знаменитому острову, как сразу поразишься: со времен Тиберия миновало две тысячи лет, и все равно невозможно написать статью о Капри, не намекнув на те старинные предания. И вот «внушительные развалины» на Сальто-ди-Тиберио напоминают об «императорских причудах, о его манере коварно сбрасывать со скалы рабов и рабынь, отрешаемых от службы». И не только рабов. Рассказывают, что Тиберий имел обыкновение –.разумеется, совсем не предосудительное – испытывать ученых мужей, не шарлатаны ли они, скрывающие свою личину. Для этого властитель приглашал гостя к себе на виллу: дорога же туда вела вдоль крутого обрыва. Стоило человеку не справиться с экзаменом, как по приказу Тиберия его на обратном пути сталкивали в.гморе. Вновь и вновь говорят о подземном ходе – т/ннеле, якобы связывавшем Голубой грот и императорскую виллу в местечке Дамекута (всего на Капри у Тиберия было двенадцать вилл). Туннель же принцепс использовал, когда хотел «поиграть» в гроте с мальчиками и девочками, которых потом душил.

Современные читатели привыкли к подобному, фальшивому, образу Тиберия, и немало тому способствовал современный английский поэт и прозаик Роберт Грейвс. Кстати, немецкие издатели, памятуя о родственных узах, связывавших писателя с Леопольдом фон Ранке, именуют его Робертом фон Ранке-Грейвсом. Итак, от немецкого классика исторической науки, строгого критика первоисточников, Грейвс унаследовал и имя, и дворянский титул, но вот принципы беспристрастной объективности, присущей ученому, он не усвоил. В своем нашумевшем романе «Я, Клавдий» писатель вдохнул новую жизнь в те исторические анекдоты об императоре, предающемся оргиям, которые пересказываются уже две тысячи лет. Правда, Грейвс упоминает о .них лишь вскользь, но этим только усугубляет дело. Он без обиняков говорит о Тиберии: что до его развлечений в часы досуга на Капри, то рассказ о них «даже историк не доверит бумаге».

Такого мнения придерживался не только один Грейвс – нет, наоборот, он оказался в очень приличной компании. Столетием раньше, в 1835 году, на Капри впервые побывал знаменитый французский романист Александр Дюма; он поведал о «Тибериадах», щедро рассыпая банальности о жестоком тиране. Человек, позднее написавший «Трех мушкетеров» и «Графа Монте-Кристо», полагал, что древние римляне не догадывались о Голубом гроте, иначе «Тиберии несомненно избрал бы его ареной для своих оргий». Увы, писатель не заметил множества следов каменных древнеримских строений.. Конечно же римляне и сам Тиберии знали о Голубом гроте. Просто о нем со временем забыли. Заново пе щеру открыли лишь за несколько лет до приезда на остров Дюма.

Ее обнаружил в 1826 году немецкий художник Август Копиш. Приехав на Капри, молодой живописец поселился в небольшой гостинице, которую содержал местный нотариус Джузеппе Пагано; онто и рассказал Копишу о гроте, а рыбак Анджело Ферраро отвел его туда. Позже Ферраро и Копиш оспаривали славу первооткрывателя. Ферраро уверял, что еще в 1822 году отыскал этот грот. На самом деле о нем узнали гораздо раньше. Так, он был обозначен на карте, выпущенной еще в 1696 году. Однако широкая публика услышала о нем лишь от Копиша, тогда же пещеру связали с именем Тиберия. Копиш/опубликовал в 1832 году статью о Голубом гроте, в нее был включен и рассказ о жестоком развратнике Тиберии. Копиш сообщил и о потайном ходе, проложенном от пещеры к императорской вилле в Дамекуте. Название Дамекута, считал художник, явно подсказывает, что сладострастный император прятал здесь неких дам.

Азарт открывателя не покидал Копиша, и он успел растрезвонить на весь свет истории, которыми потчевал его Пагано, хозяин гостиницы. Так полузабытый остров Капри обрел мировую известность. Что же до самого Пагано, прославившего и остров, и свое заведение, то легенды о Тиберии придумал вовсе не он. За полтора столетия до него ан^лийский поэт Мильтон в своей поэме «Возвращенный рай» (1671) поведал, что под старость Тиберии удалился на Капри, дабы там втайне предаваться– самым ужасным порокам. Еще за столетие до Мильтона итальянский священник, падре Серафино Мон торио, описывая Капри и гору Тиберия, заметил – и в словах его не было присущего пуританам негодования, – что здесь, на Капри, все мирские пороки сотворили себе райский уголок, а допустил их сюда Тиберии.

Впрочем, и падре Серафино, живший в эпоху Возрождения, лишь намекал на происходившее здесь, умалчивая о том, что латинские авторы (у которых он почерпнул сведения) описали очень подробно.

Собственно говоря, все эти намеки восходят к двум источникам: к римским историкам Светонию и Тациту. Их рассказы о Тиберии были записаны лишь через несколько десятилетий после смерти императора, однако их сообщения и поныне лежат в основе исторических схем, известных многим со школьной скамьи: Цезарь заложил основы Римской империи; Август придал государству четкие очертания и установил мир; Тиберии сохранил мир, удержал империю от внутренних смут и защитил от внешних врагов, но в то же время стал первым в череде свирепых деспотов, моральных уродов, наследовавших Августу.

Образ извращенного развратника восходит прежде всего к Светонию. Однако если внимательно перечитать все, что девятнадцать веков назад он рассказал о Тиберии, то немедленно поразишься: неужели люди и в наши дни верят примитивным фантазиям?

Светоний писал: «Но на Капри, оказавшись в уединении, он дошел до того, что завел особые постельные комнаты, гнезда потаенного разврата. Собранные отовсюду девушки и юноши – среди них были те изобретатели чудовищных сладострастии, ко торые он называл «спинтриями», – наперебой совокуплялись перед ним по трое, возбуждая этим зрелищем его угасающую похоть. Спальни, расположенные тут и там, он украсил картинами и статуями самого непристойного свойства… чтобы всякий о своих трудах имел под рукою предписанный образец. Даже в лесах и рощах он повсюду устроил Венерины местечки, где в гротах и между скал молодые люди обоего пола предо всеми изображали фавнов «и нимф…

Но он пылал еще более гнусным и постыдным пороком, об этом грешно даже слушать и говорить, но еще труднее этому поверить. Он завел мальчиков самого нежного возраста, которых называл своими рыбками и note 1. К похоти такого рода он был склонен и от природы и от старости. Поэтому отказанную ему по завещанию картину Паррасия, изображавшую, note 2 он не только принял, но и поставил в своей спальне, хоть ему и предлагалось на выбор получить вместо нее миллион note 3, если предмет картины его смутит.

Говорят, даже при жертвоприношении он однажды так распалился на прелесть мальчика, несшего кадильницу, что не мог устоять, но и после обряда чуть ли не тут же отвел его в сторону и растлил, а заодно и брата его, флейтиста; но когда они после этого стали попрекать друг друга бесчестием, он велел перебить».

Итак, это сообщал Гай Транквилл Светоний. Жил он примерно в 70-140 годах пашей эры и в течение нескольких лет занимал важный пост секретаря канцелярии при императоре Адриане. Даже поклонники Светония согласятся, что историческая правда его не очень интересовала, он более старался потешить своих читателей анекдотами, пикантными и романическими сюжетами. Он совсем не был историком, хотя его труд остается незаменимым историческим документом. Разумеется, «Жизнь двенадцати цезарей» всегда считали второстепенным источником, ярким, цветистым дополнением к трезвым трудам Тацита. Впрочем, рассказ о пороках Тиберия не вызывал нареканий, ведь Светоний перекликается здесь с Тацитом, в чьей правдивости долгое время не сомневался никто. Публий Корнелий Тацит (он старше Светония лет на двадцать) считается одним из крупнейших историографов Древнего Рима. Рассказ о Тиберии на страницах «Анналов» Тацит завершает следующей фразой: «Но под конец, следуя лишь своей природной склонности и не ведая более ни ужаса, ни стыда, он без разбора предавался пороку и совершал кровавые деяния».

Однако именно здесь коренится противоречие. Ведь Тацит отмечает и положительные черты Тиберия, называет его великим императором и достойным человеком; он говорит даже, что Тиберии был «удивительной личностью». Критически настроенные читатели не раз обращали внимание на это резкое различие в оценках и говорили, что история с оргиями не укладывается в психологический портрет Тиберия. Так, еще Вольтер указывал, что жиз неописание очень противоречиво. Историки прошлого столетия Леопольд фон Ранке и Теодор Моммзен также не скрывали своих сомнений.

Полвека назад шведский писатель, врач по профессии, Аксель Мунте объявил оргии Тиберия выдумкой, клеветой; он критиковал и Светония, и Тацита. В свое время Мунте был придворным врачом шведского короля, а после первой мировой войны поселился на Капри, на вилле Сан-Микеле, там, где некогда располагалась одна из двенадцати вилл Тиберия. «Книга о Сан-Микеле», написанная Мунте, столь же прославила Капри, как и легенда об оргиях. Она стала бестселлером, ее перевели на четыре десятка языков. Автор ее отмечает, что никто из современников Тиберия об оргиях не сообщал ничего. «Даже падкий на сплетни Ювенал говорит о «спокойной старости» императора, проведенной на острове в окружении друзей и звездочетов. Плутарх, строгий моралист, с уважением отзывается об уединенной жизни, которую старый император вел в последнее десятилетие своего земного пути… Тиберию было 68 лет, когда он удалился на Капри. Даже его злейшие враги никогда не сомневались, что он был человеком очень строгих нравов… Поселившись на острове, император жил в полном уединении – старик, властитель, уставший править неблагодарными подданными, разочарованный Идеалист, надломленный человек с сердцем, преисполненным горечи».

<p>Впрочем, всe это были одни лишь догадки, одни уверения; немало событий должно было произойти, прежде чем репутацию Тиберия удалось спасти. К тому же не в одних пороках и оргиях было дело;

немало рассказывалось и о жестоких деяниях принцепса, о его прямо-таки кровожадной натуре.

Светоний писал: «Дня не проходило без казни, будь то праздник или заповедный день: даже в Новый год был казнен человек. Со многими вместе обвинялись и осуждались их дети и дети их детей. Родственникам казненных запрещено было их оплакивать. Обвинителям, а часто и свидетелям назначались любые награды. Никакому доносу не отказывали в доверии. Всякое преступление note 4 даже несколько невинных слов…

Из тех, кого звали на суд, многие закалывали себя дома, уверенные в осуждении, избегая травли и позора, многие принимали яд в самой курии; но и тех, с перевязанными ранами, полуживых, еще трепещущих, волокли в темницу. Никто из казненных не миновал крюка и Гемоний: в один день двадцать человек были так сброшены в Тибр, среди них и женщины, и дети. Девственниц старинный обычай запрещал убивать удавкой – поэтому несовершеннолетних девочек перед казнью растлевал палач…

На Капри до сих пор показывают место этой бойни: отсюда осужденных после долгих и изощренных пыток сбрасывали в море у него на глазах, а внизу матросы подхватывали и дробили баграми и веслами трупы, чтобы ни в ком не осталось жизни. Он даже придумал новый способ пытки в числе других: с умыслом напоив людей допьяна чистым вином, им неожиданно перевязывали члены, и они изнемогали от режущей перевязки и от задержания мочи…»

<p>Это же подтверждал и Тацит. Вот так и вышло,

что историки веками вещали о терроре, развязанном Тиберием. Однако настало время тщательных разысканий; теперь обличительные тирады вызывают все больше сомнений. Выяснилось, что в эпоху Тиберия – а правил он двадцать три года – римский сенат выносил в среднем по два смертных приговора в год. Стоит ли говорить о кровожадной натуре принцепса? Дело, пожалуй, в другом: Эрнст Корнеман, немецкий историк античности, ученик Теодора Моммзена, писал об «искажении подлинной картины истории, подобного которому историческая наука вряд ли когда-либо знала». Корнеман десятилетиями исследовал жизнь Тиберия, и именно он стал одним из тех, кто решился восстановить доброе имя принцепса. Эрнст Корнеман умер в 1946 году; лишь через четырнадцать лет после его смерти была опубликована написанная им биография Тиберия: ученый развенчал легенду о жестоком, порочном тиране, эту намеренную клевету.

<p>Работа Эрнста Корнемана запоздала с выходом в свет, поэтому, как следствие, первым документом, оправдывавшим императора, стала другая книга. Годом раньше писатель Вильгельм Голлуб также выпустил труд, задавшись целью исправить искаженный образ властителя. Впрочем, и Голлуб был не первым, кто принялся отстаивать честь Тиберия. Итальянец Эдвин Церио в 1950 году опубликовал книгу «Капри. – Миниатюрный мировой тейтр в Средиземном море». Автор, сам настойчиво вступавшийся за Тиберия, сообщает об американском историке-любителе Томасе Спенсере Джероме и о его попытке обелить Тиберия. Томас Спенсер Джером жил на рубеже нынешнего века в Детройте и

был преуспевающим адвокатом. Прослышав о сказочной красоте Капри, он вместе со своим богатым приятелем приобрел на острове виллу Кастелло, в которой вскоре обосновался насовсем, дабы провести свои дни в покое. Но внезапно бывший судебный защитник почувствовал себя обязанным рассмотреть дело Тиберия.

Джером изучил римскую историю, прочитал все, что мог раздобыть; особое внимание уделял первоисточникам. Он удивился, что ни один из современников императора, наследовавшего Августу, ни единой строкой не упрекнул Тиберия; сплетни и инвективы появились лишь через восемьдесят лет после ею смерти. Прошло совсем немного времени, и руководство Римского университета обратило внимание на американца. Его почтили приглашением на преподавательскую работу. Джером стал вести семинар, посвященный недостоверности первоисточников.

Позднее американец решил установить на Капитолии в Риме мемориальную доску в память о Тиберии, по тут уже вмешались итальянские ученые. Они решительно воспротивились оправданию императора, некогда заклейменного исторической наукой.

<p>И все же Томас Спенсер Джером не намерен был быстро сдаваться. На свои средства он предложил общине острова Капри вывесить на стене кампанилы памятную табличку в честь Тиберия. Жители Капри не возражали. Джером добыл мрамор и придумал надпись. Но из этой затеи ничего не вышло. И причиной тому стала именно надпись. Против памятной таблички жители Капри не возражали, но

вот оправданный и потому «неинтересный» Тиберий им был вовсе не нужен. Им, чья жизнь зависела от приезда туристов, хотелось не исторической правды, а неувядающей легенды об оргиях. Дурная слава, преследовавшая императора, приносила им немалую выгоду, и отказываться от нее они вовсе не хотели.

Реальный Тиберий был совсем другим. Строго говоря, пишет Корнеман, он вовсе не был императором. Даже в этом немаловажном пункте реальность и легенда расходятся. Согласно закону, дарованному Римскому государству Августом, Тиберий был лишь принцепсом. Этот титул подразумевал ряд полномочий, возлагаемых на его обладателя сенатом. Он давал человеку почти диктаторскую власть, но – не в пример титулу «август», «отец отечества», – здесь не было и намека на обожествление. Впрочем, сенат не раз предлагал Тиберию именоваться и «августом», но он неизменно отказывался.

<p>В отличие от Цезаря и Августа, в отличие от своей матери, Ливии, Тиберий испытывал глубокое отвращение к подобным почестям – во всяком случае, когда речь заходила о нем самом. Август, считал он, заслуживал их. Что же до его матери, императрицы-вдовы, то сенат после смерти Августа, ссылаясь на завещание покойного, предложил ей титул «августы», «матери отечества», а город Гефейон задумал почтить ее как богиню. Тиберий не стал противиться этому, хотя и посоветовал матери быть умеренней. Он не любил несдержанные похвалы. Когда сенат предложил назвать один из месяцев его именем – по примеру Гая Юлия Цезаря и Августа, – то принцепс ответил насмешкой: «А что же

вам придется делать с тринадцатым по счету цезарем?»

Тиберий любил колкие замечания. Пусть он и не был (или именно потому, что не был) блестящим оратором, но вот записных краснословов разгадывал легко. Слишком он был умен и образован, чтобы дать себя ослепить риторам. Он был человеком объективным, трезвым, справедливым и явно не очень общительным, что принимали за надменность. Он был робок, мечтателен, замкнут, скептичен. Он не спешил отвечать на нападки противников. Хотя Тиберий был красив – это он унаследовал от матери, – но свое обаяние и радушие прекрасная Ливия передала не ему, а его младшему брату Друзу.

Август – или тогда еще Октавиан (титул «августа», то бишь человека, восстановившего и преумножившего государство, человека высочайшего авторитета (auctoritas), он получил позднее) – был женат уже второй раз, когда познакомился с Ливией Друзиллой и влюбился в нее. Ливия – она была из патрицианского рода Клавдиев – вышла замуж еще в шестнадцать лет. Когда она встретила Октавиана, Тиберию было уже три года, сама же она шестой месяц вынашивала Друза. Двадцатипятилетнего Октавиана не остановило ни это, ни то, что его жена Скрибония также ждала ребенка.

<p>После того как Скрибония даровала жизнь Юлии (впоследствии ей придется сыграть важную роль в императорской семье), Август развелся с женой и в 38 году до нашей эры женился на Ливии, тем временем также расторгшей свой брак. Через три месяца родился Друз. Обоих – и его, и Тиберия – Октавиан оставил отцу, первому мужу Ливии. Когда же по

прошествии пяти лет тот умер, сыновья возвратились к матери. Тиберию, которому исполнилось уже девять лет, с тех пор пришлось жить в тени своего брата, ибо Август (детей с Ливией он так и не прижил) предпочитал ему более добродушного, веселого Друза. Император то и дело сетовал на жесткую, строптивую натуру своего пасынка Тиберия.

Всю жизнь Августа заботило, кого же оставить наследником; Тиберия он не принимал в расчет – тот долго был то на вторых, то на третьих ролях, а порой занимал даже четвертое, пятое место в перечне претендентов на власть. Итак, Юлия осталась единственным ребенком Августа, поэтому он попытался устроить ее брак, решив, что наследником станет зять. Ей было четырнадцать, когда он отдал ее в жены своему племяннику Марку Клавдию Марцеллу, которого стали считать преемником императора. Но Марцелл рано умер, не дожив еще и до двадцати. Тогда Август выдал «наследницу» за своего старого друга и ближайшего сподвижника Марка Випсания Агриппу. Двоих внуков от этого брака, Гая Цезаря и Луция Цезаря, Август усыновил. Теперь в череде наследников и они опередили Тиберия, его отодвинули уже на пятое место. Опережали его также Агриппа и младший брат Друз.

Друз и Тиберий стали военачальниками и возглавили войска, сражавшиеся в Галлии и Альпах. Вдвоем они покорили земли, раскинувшиеся от Рейна до верховьев Дуная; управлять ими стали из Аугсбурга.

Тем временем Тиберий женился на Випсании, дочери Агриппы. Она уже ждала второго ребенка, когда вдруг Август повелел своему пасынку развес тись. Причиной тому была внезапная смерть Агриппы. Пятидесятилетний Август вновь задумался о наследнике. На этот раз он пожелал приблизить к себе Тиберия и потому женил его на вторично овдовевшей Юлии. Ради этого Тиберию пришлось пожертвовать Випсанией, а ведь с ней он был счастлив. Происшедшее сказалось на политической обстановке в Риме, но прежде всего роковым образом повлияло на жизнь Тиберия. Ему было тридцать «лет.

Теперь Тиберий со своим братом Друзом находился на рейнско-дунайской границе, готовясь завоевать Германию; Юлия осталась в Риме и вела очень независимую жизнь. Подобные же вольности она позволяла и когда ее мужем был Агриппа, человек гораздо старше ее. Полководец Агриппа тоже большую часть времени проводил за пределами столицы. Юлия, одна из самых обворожительных женщин своей эпохи, была красива, обаятельна, остроумна, образованна; она постоянно была окружена мужчинами. Весь мир удивлялся тому, что пятеро ее детей от брака с Агриппой были очень похожи на мужа. Когда ее спросили, как ей это удалось, последовал знаменитый ответ. Один из немецких ученых XIX века решился привести его лишь по-латыни: «Numquam enim nisi navi plena tollo vectorem» («Потому что я, словно корабль, лишь нагрузившись поклажей, беру к себе пассажира»). Ю^ия не собиралась менять свой образ жизни и тогда, когда вышла за Тиберия. Уже в третий раз отец выдал ее замуж по династическим соображениям, нисколько не считаясь с ее чувствами. Ей было двадцать восемь лет.

<p>Прошло три года с тех пор, как Август соединил

Юлию и Тиберия, но связь их так и не стала настоящим браком, обернулась неудачей, а в это время смерть снова перечеркнула планы императора. В 9 году до нашей эры, во время похода в Германию, Друз свалился с лошади и смертельно поранился. Тиберий поспешил к месту несчастья, а затем, когда тело брата повезли альпийскими перевалами в Италию, пешим сопровождал его. В память о безвременно умершем пасынке Август распорядился возвести в Риме триумфальную арку. Судя по такой необычайно высокой почести, император был потрясен смертью младшего приемного сына. До сих пор мрачному Тиберию он предпочитал радушного Друза. Тот не колеблясь шел ему навстречу. Тиберий же всегда выглядел замкнутым скептиком. В нем сказывалась кровь знатных Клавдиев, те издавна были насквозь пропитаны республиканским духом. Август же, усыновленный Цезарем, хотя и происходил из старинной фамилии, но к римской знати та не принадлежала; рядом с Тиберием Август был выскочкой. И этим тоже объяснялась напряженность в отношениях между Августом и его пасынком, хотя Тиберий и восхищался деятельной, решительной, порой даже безудержной натурой своего отчима.

После смерти брата Тиберий стал командовать войсками, находящимися р Германии. Он добился с ними заметных успехов, год от года его авторитет рос – все больше уважал его и Август. В 6 году до нашей эры император возвысил его, назначив своим соправителем. Итак, в конце концов Тиберий официально стал вторым лицом в империи, хотя все еще не был наследником. И тут он внезапно решился сложить с себя все обязанности. Совершен но неожиданно он попросил отпустить его; ему хотелось пожить спокойно и удалиться на Родос. Август не сразу ответил согласием, и тогда Тиберий отказался от пищи. Так он добился позволения императора, но пребывание на Родосе стало почти равнозначным изгнанию. Ему шел тридцать седьмой год.

Что же подвигло его на такое решение? По-видимому, сразу две причины. Прежде всего пробыв недолго соправителем, он понял, что всего лишь «заполняет лакуну». В то время как его загрузили работой и взвалили на него всю ответственность, в центре внимания и домочадцев Августа, и сенаторов пребывали внуки императора, считавшиеся наследниками. Особенно отвратительно Тиберию было раболепие, с которым сенаторы относились к этим августейшим юношам.

Но не только это выбило его из колеи. Несомненно, еще тяжелее он переносил поведение жены. Юлия флиртовала со всеми мужчинами. Быть может, так она пыталась выказать недовольство отцу и принятым им законам о супружеской неверности, которых сам император не придерживался. Во всяком случае, Тиберий однажды понял, что Юлия доступна любому мужчине. Сенека и Плиний сообщают, что напоследок она вела образ жизни уличной девки. :-'

<p>Ни ее отец, ни Ливия не догадывались об этом. Никто не доносил им, молчал и Тиберий. Этот благородный и в глубине души чувствительный человек всегда стремился к уединению, стоило ему разочароваться в чем-то или испытать к чему-то отвращение. Август узнал о проделках Юлии лишь .через

пару лет. Он отнесся к этому не как к семейной неурядице, а воспринял как событие государственной важности: Юлия предстала перед судом, и вместе с ней группа молодых людей. Почти всех отправили в изгнание. Юлия была выслана на остров Пандатерия, в Рим она больше не вернулась. Ее брак с Тиберием Август объявил расторгнутым. Впрочем, сам Тиберий в своих многочисленных письмах с Родоса просил его обойтись с Юлией милосердно.

Юлия была осуждена во 2 году до нашей эры. Тиберий оставался на Родосе, где вел жизнь сугубо частного человека. Он занимался историей, астрономией и астрологией. Тогда же он познакомился с греческим астрологом Фрасиллом, вольноотпущенником из Александрии; он сделал его своим советником. Во 2 году нашей эры Тиберий вернулся в Рим.

Семь лет он провел на Родосе. Тем временем оба наследника, Гай и Луций, выросли и занялись государственными делами. Однако в тот год, когда Тиберий вернулся в Рим (поначалу он и там жил как частное лицо), Луций заболел во время похода в Пиренеи и умер. Всего через год скончался и его брат Гай – причиной тому были раны, полученные во время войны в Армении.

Система наследования власти, введенная Августом, снова была расстроена; на этот раз положение мог спасти лишь Тиберий. Теперь Август усыновил его (между тем Тиберию исполнилось уже сорок шесть лет). Он получил должность трибуна, снова стал соправителем императора; ожидалось, что Август назначит его наследником.

<p>Однако и теперь Август не скрывал, что Тиберий

ему лишь временный помощник, и не более того. Вместе с ним он усыновил третьего сына Юлии от брака с Агриппой; мальчик родился вскоре после смерти Агриппы и был назван Агриппой Постумом. Тиберий же обязан был усыновить своего племянника Германика – сына Друза, умершего в Германии. Итак, собственный сын Тиберия, названный в честь дяди Друзом, был лишен надежды на власть. Август отчетливо дал понять, что восходит звезда Германика. Тот был очень похож на своего отца, Друза, – приветливый, обаятельный человек, покорявший сердца толпы.

Тиберий снова начальствует над северными территориями. Снова он умиротворяет провинции, снова делает необычайно много, чтобы закрепить над ними власть Рима, чтобы справедливо ими управлять. Задача была очень трудна и многое значила для будущих судеб Рима. В первую очередь надо было завоевать оставшуюся часть Германии и включить ее в состав империи. На это были брошены огромные силы, участвовал даже флот; сам Тиберий оказался искусным дипломатом и почти достиг цели. Однако укрепиться на новых землях он не успел – пришлось отправиться на Дунай, где подняли восстание германские племена маркоманов. Рим был немало напуган возникшей смутой.

Положение спасли военные способности/'Тиберия. Хотя восстание вылилось в опасную партизанскую войну (стране грозил голод, непомерное бремя расходов на армию несла казна), Тиберий все же его подавил, и Паннония (центральноевропeйские земли) сохранена в составе империи в виде одной из провинций. После этой смуты Тиберий полное тыо реформировал систему управления провинциями. Отныне он следил за тем, чтобы не допустить в них беспорядков, не изменил он этому правилу и позднее, став принцепсом. Он всегда стремился не порабощать новые земли, а присоединять их, то есть сотрудничать с их жителями. Благодарный Август отметил огромные заслуги Тиберия – особенно при усмирении придунайских земель. В его честь был назначен триумф, но проведение празднества пришлось отложить.

Пока Тиберий находился в Паннонии, в Германии разыгралась знаменитая трагедия, вновь пошатнувшая Рим. Судьба северных провинций оказалась под угрозой. Осенью 9 года нашей эры отряды германцев под предводительством вождя племени херусков Арминия, прошедшего военную выучку на службе у римлян, заманили в засаду в Тевтобургском лесу три легиона полководца Квентилия Вара и множество вспомогательных когорт, а затем уничтожили их. Немедля Тиберий принял командование над войсками в рейнских областях. Ему удалось отстоять границу, пролегавшую по Рейну и Дунаю, и укрепить ее: римляне опасались, что Арминий перейдет через Рейн и вторгнется в Галлию, тогда в других частях империи немедленно вспыхнут восстания. В Риме готовились к осадному положению.

<p>В последующие годы Тиберий осторожно, без поспешности снова покоряет земли по другую сторону Рейна. Теперь рядом с ним был усыновленный им юный Германик. Успехи обоих не слишком впечатляли. Тем не менее Август писал своему полководцу: «<a xlink:href="#FbAutId_5" type="note">note 5</a> мой Тиберий, я отлично понимаю, что среди стольких трудностей и [при таком

унынии, охватившем солдат,] невозможно действовать разумнее, чем ты действовал. Все, кто был с тобой, подтверждают, что о тебе можно сказать словами стиха [Энния:]

Тот, кто нам один неусыпностью выправил дело».

И вот в конце 12 года нашей эры Тиберий отпраздновал в Риме полагающийся ему триумф. С тех пор страной управлял фактически он. Августу было уже около семидесяти пяти, и император был нездоров. Он даже не мог прийти в сенат. 19 августа 14 года император Цезарь Август умер, прожив почти семьдесят семь лет. Около сорока пяти лет он правил Римской империей.

Тиберию было тогда пятьдесят пять лет. Чтобы закрепить первенство за ним, Август незадолго до смерти тайно распорядился убить Агриппу Постума, усыновленного им вместе с Тиберием, ибо тот тоже притязал на власть. Приказ был исполнен. Еще ребенком Агриппа Постум поражал всех своим властолюбием; его услали из Рима и впоследствии объявили психически больным; и вот теперь он был убит.

Убийство это сыграло неоднозначную роль в судьбе Тиберия. Подозревали, что это он и Ливия отдали приказ. Ведь Ливия приложила немало сил, чтобы сделать своего сына наследником. Теперь же ее осыпали наветами. Но вскоре молва улеглась, хотя уже тогда она повредила репутации Тиберия;. Стали ходить кривотолки.

Тиберий почитал свою мать, хотя ему совсем не нравилось, что она добилась от сената титула «августы». Что же касается его самого, то он, кажется, даже медлил принять власть. Он говорил, что слиш ком стар и править, как Август, ему одному не по силам. Сообщают, что Тиберий принял верховную власть лишь тогда, когда сенаторы опустились перед ним на колени и обещали, что в любую минуту смогут его отозвать.

Четыре недели длилось междуцарствие. Конечно, это промедление можно назвать лишь игрой, притворством, подобно тому как Август, не раз порывавшийся якобы вернуть власть сенату, на самом деле лишь соблюдал внешние правила игры. Однако последующие события опровергают это мнение: Тиберий снова и снова пытался сделать сенат действующим политическим институтом, тогда как при Августе он был лишь декоративным учреждением. Увы, сенат, этот пережиток республиканской эпохи, никак не отблагодарил Тиберия, ведь люди, его составлявшие, были приучены лишь к раболепию. А Тиберий не был искусным парламентером – робкий, стеснительный, он, как этого ни хотел, не мог отыскать правильный путь.

Тяжелое наследие взвалил на себя Тиберий. Позднейшие авторы, оценивая его историческую роль, делали вид, что при Августе все всегда было в порядке, все было устроено прямо-таки чудесно. Напротив, за полувековое правление первого императора в стране появилось множество недовольных. И вот войска, расквартированные на севере, н;e выдержали. Большинство солдат давно находилась на границе, жалованье не повышалось много лет, обещанную землю им никто не давал. Две армии подняли мятеж. Они пытались провозгласить принцепсом Германика. Но тот не соглашался. Ему удалось остановить взбунтовавшихся солдат и снова подчи нить их Тиберию; разумеется, дело не обошлось без пространных обещаний.

Тиберий высоко оценил заслуги своего племянника и приемного сына, управлявшего с 14 года всей Германией. Может быть, поэтому он предоставил ему более широкие полномочия, чем намеревался. Вообще говоря, Тиберий желал лишь удержать свою территорию, он не стремился к завоеваниям. После катастрофы в Тевтобургском лесу он убедил Августа, что лучше остановиться на берегах Рейна и Дуная. Однако Германик был молод, ему не было и тридцати, он мечтал о новых землях и новых победах.

<p>Германик отличился в сражениях, хотя и не завоевал ничего, во всяком случае ничего, что удалось бы надолго удержать. Он несколько раз переправлялся через Рейн и совершал походы в Германию. Однажды его призвал на помощь Сегест, тесть Арминия. Здесь и рождается та легенда, которая, как никакая другая, вновь и вновь оживала в разные эпохи немецкой истории. Особенно популярна она была в пору освободительной войны против Наполеона и в эпоху Бисмарка и Вильгельма II. Это легенда об Арминии и его тесте и противнике Сегесте, человеке, «предавшем свой народ». Однако она лишь плод националистического мировоззрения. На самом деле вождю херусков Арминию (впрочем, его ошибочно называли Херманом) противостоял вовсе не завистливый родич и предатель – нет, просто Сегест по-иному оценивал будущее германцев. Было бы ошибкой утверждать, что его политика примирения с римлянами была неверна. Однако и поныне Сегеста считают изменником, в то время как в

честь Арминия, «освободителя Германии от римского ига», в Гротенбурге близ Детмрльда возведен величественный монумент.

Позже, когда Сегест расставался с римскими войсками, помогавшими ему в борьбе с Арминием, он объяснил свой поступок так: действовал он не из ненависти к отечеству, а потому что понимал: «римлянам и германцам лучше жить в мире, чем вести друг с другом войну». Потому-то он просил помощи против Арминия у римлян – первый раз обращался еще к Вару, но тот не послушал его и отправился навстречу своей гибели; теперь же обратился к Германику. «Ведь Арминий, – молвил Сегест, – будет раз за разом мешать нашей с вами дружбе».

<p>Сегест добивался примирения, того же желал и Тиберий. Я верю, писал принцепс Германику, все еще мечтавшему о походах и битвах, что в Германии достаточно навоевались. Поражение Вара отмщено, а вести войну с германцами только лишь славы ради ненадобно. Вообще одним оружием в отношениях с ними вряд ли чего добьешься; лучше надеяться на внутренние распри, подтачивающие их. Итак, вместо новых войн Тиберий рассчитывал на мирное проникновение в Германию; ему хотелось, чтобы германцы стали постоянными союзниками

Рима.

<p>Тиберий стремился к этому давно, по крайней мере с той поры, когда был разбит Вар. Тепфь он настаивал на этом. Он отозвал Германика с берегов Рейна, почтил триумфом, признав его успехи, а затем отправил на Восток, назначив наместником и даровав ему самые широкие полномочия. Это была очень важная и почетная должность. Однако там,

на Востоке, будущий его преемник скоропостижно умер. Ему было всего тридцать четыре года. Сразу же стали подозревать, что в его смерти повинен Тиберий.

Вместе с Германиком принцепс послал на Восток и другого полководца – Гнея Кальпурния Пизона. Пизон, прежний наместник Сирии, и Германик вскоре повздорили; дело дошло до яростных ссор. Затем Германик внезапно заболел и умер; тогда его друзья и особенно жена, Випсания Агриппина, стали заявлять, что его отравил Пизон; против последнего было выдвинуто обвинение. В Риме начался судебный процесс. Пизон уверял, что невиновен, но, не дожидаясь решения суда, покончил с собой. Он оставил письмо, адресованное Тиберию, в котором клялся, что никакой вины его в смерти Германика нет.

Для Тиберия такой исход дела был крайне нежелателен. Поползли странные слухи. Об этом позаботилась Випсания Агриппина, вдова Германика. Ее матерью была Юлия, дочь Августа, умершая в изгнании. Випсания Агриппина положила начало той долгой череде наветов, благодаря которым в мрачном свете представал образ Тиберия. Однако если Випсания Агриппина лишь высказывала свои подозрения, то ее дочь Юлия Агриппина, мать будущего императора Нерона, записывала их. В своих воспоминаниях, которые хотя и не дошли до нас, но, очевидно, использовались Тацитом и другими историками, Агриппина не только говорила об убийстве, но и намекала на то, что убийство устроили Тиберий или Ливия (или же они вместе), подговорив Пизона.

В конце концов злопыхательство Випсании Агриппины достигло такого предела, что Тиберию пришлось что-то предпринимать. Ее предали суду и отправили в изгнание. Возбудил же судебное преследование не сам принцепс, а весьма могущественный в то время деятель – начальник императорской гвардии Сеян (процесс состоялся в 29 году нашей эры). Тиберий к тому времени уже удалился на Капри – усталый, разочарованный, оскорбленный.

<p>Тиберий был слишком тяжел на подъем, но зато очень чувствителен, раним, чтобы отмахнуться от подобного рода подозрений и злословии. Он искал справедливости, но вел себя как-то неестественно и становился все менее популярным. Его законы, направленные против морального упадка римских граждан и непомерной роскоши, дали ему лишь новых врагов. Его давнее отвращение к массовым зрелищам, нелюбовь к представлениям и цирковым скачкам возмущали чернь. Жизнь в столице стала казаться Тиберию невыносимой. Еще в 21-22 годах он уехал в Кампанию, чтобы править империей оттуда. Начиная с 26 года он жил на Капри. Ему было шестьдесят восемь лет, когда он удалился на

остров.

Впоследствии историки доказали, что Тиберий был оклеветан, что он не был повинен в смерти Германика, но в современную ему эпоху эти*» слухи необычайно повредили императору. Удалившись от общества, Тиберий лишь усугубил положение. Покоя принцепсу не было и на Капри, однако здесь, на острове, он мог уже не вникать во все подробности событий. Поэтому все большими полномочиями он наделял префекта претория Сеяна. Этому чрез вычайно честолюбивому человеку Тиберий безоговорочно доверял, что и явилось его роковой ошибкой.

С самого начала Сеян планомерно расширял свою власть – даже когда Тиберий еще находился в Риме. Принцепс ему доверял, ему подчинялась гвардия – в этом был залог могущества честолюбца. Создал гвардию Август. Но он размещал ее не в Риме, а за пределами, столицы, в небольших городках. В Риме же находилась лишь небольшая ее часть – отряд, несший службу во дворце. Сеян все изменил. Все части гвардии он перевел в столицу; так создавалась почва для военной диктатуры.

Тиберий не понял всей опасности этого человека, зато тайные намерения разгадал его сын, Друз (с 21 года он стал замещать своего отца). Однажды Друз, поспорив с Сеяном, ударил ег,о. Сеян жестоко отомстил. Вначале он ввел в искушение жену Друза, а потом уговорами склонил ее отравить мужа. Случилось это в 23 году. Однако раскрыли убийство гораздо позже. Сеян еще несколько лет пользовался полным доверием принцепса.– После смерти сына Тиберий даже позволял Сеяну править вместо себя, и, пока принцепс жил на Капри, начальник гвардии все более укреплял свое положение. Ему нужно было устранить приверженцев покойного Германика. Под нажимом Сеяна Випсания Агриппина была вызвана в суд, а два ее сына объявлены врагами империи.

<p>В конце концов Сеян, видимо, начал замышлять недоброе против самого принцепса, стремясь занять его место. Но теперь Тиберий стал недоверчив. В октябре 31 года он распорядился аресто 2 'Загадки и тайны истории ~"ч

вать Сеяна и судить его. Сенат приговорил его к смерти.

Измена Сеяна явилась самым большим разочарованием в жизни принцепса. Тиберий совсем обессилел. Девять месяцев он не покидал виллы Ио, самой большой на Капри; почти никого он не принимал у себя. В Риме правил сенат. Повсюду, стараясь угодить принцепсу, преследовали приверженцев Сеяна. А ведь Сеян выдвинул и назначил'На важные должности немало людей; теперь они опасались за свое положение. Одним из них был Понтий Пилат, римский прокуратор Иудеи. Из-за этого ставленника Сеяна, «спешившего умыть руки», процессы, проходившие в Риме, по-видимому, тесно переплелись с величайшим событием в истории христианского мира – распятием Иисуса Христа.

<p>Вероятно, когда пал Сеян и обстановка в империи изменилась, Понтий Пилат почувствовал неуверенность в своем будущем и потому уступил нажиму противников Иисуса Христа, требовавших осудить его на смерть. Расправиться с Иисусом желали ортодоксальные саддукеи – сторонники иерусалимской аристократии, служилая знать и в первую очередь влиятельные жрецы во главе с первосвященником Иудеи Каиафой. Он же при рассмотрении дела Иисуса председательствовал в синедрионе – высшем иудейском суде, обвинившем Иисуса в/оскорблении Бога. Когда Пилат, как описывают в^се четыре евангелиста, медлил, не решаясь подтвердить смертный приговор, вынесенный синедрионом, иудеи стали наседать на прокуратора: «Если отпустишь Его, ты не друг кесарю; всякий, делающий себя царем, противник кесарю». Так говорится в Евангелии от

Иоанна. И подобный шантаж подействовал: «Тогда наконец он предал Его на распятие». Впрочем, взаимосвязь между падением Сеяна (конец 31 года) и поведением Пилата можно предположить лишь при условии, что Иисус был распят в 33 году (3 апреля), а не в 31-м или даже в 30 году, – что также вероятно по некоторым причинам.

Итак, процесс против Иисуса (по крайней мере его политическая часть) вписывается в череду многочисленных процессов по делу об оскорблении величия, проводившихся в ту пору римским сенатом. Хотели того сенаторы или нет, но политику террора, начатую Сеяном, они не только не пресекли, но, наоборот, еще больше ужесточили.

Тиберий мог бы все изменить. После смерти Сеяна он в самом деле вернулся в столицу. Семидесятитрехлетний старец покинул Капри и перебрался на полуостров. К Риму он приближался очень медленно. Неожиданно он повернул и направился обратно на свой любимый скалистый остров. В 34 году Тиберий не прибыл в Рим даже на празднества, устроенные в честь двадцатой годовщины его правления. Вновь и вновь он заявлял, что хотел бы вернуться в Рим. Действительно, он не раз собирался в путь, по неизменно, не добравшись до столицы, возвращался на Капри. Последний раз, когда он снова отправился в Рим, его настигла смерть. 16 марта 37 года в возрасте семидесяти восьми лет Тиберий умер в Мизене, на западной оконечности Неаполитанского залива.

<p>Тацит сообщает, что принцепс умер насильственной смертью. Когда Тиберий лежал при смерти, его преемника, Калигулу, поспешившего в Мизен,

уже обступила толпа поздравлявших. Однако принцспсу стало лучше. Тогда префект претория Макрои приказал набросить на Тиберия одеяло и задушить его.

Светоний не поверил в приведенную здесь версию убийства. Ему были знакомы и другие. По одной из них Тиберий был медленно изведен отравой, однако сам он придерживался более вероятного сценария: его предложил Сенека, и историографы следовали ему: Тиберий умер естественной смертью в одиночестве.

Когда тело его доставили в Рим и выставили для торжественного прощания, толпа закричала: «Tiberius Tiberim!» («Тиберия в Тибр!») Подобное случалось в истории не раз. Так, когда несли гроб с телом короля Франции Людовика XIV – Короля-Солнца, то вслед за гробом летели проклятия и каменья. Когда умер король Фридрих Великий, то, как сообщает граф Мирабо, в прусской столице не был опечален никто; наоборот, все чувствовали облегчение.

<p>Говоря о-Тиберии, можно уверенно предположить, что в последние годы жизни его не то чтобы не любили, его прямо-таки ненавидели. Бессчетные доносы, преследования, процессы об оскорблении величия, проводимые сенатом и новым после падения Сеяна префектом претория, – все это творилось «именем Тиберия». ;«

Но не только поэтому Тиберий вошел в историю как тиран и развратник. Недостаточно объяснить подобное и злобными воспоминаниями, оставленными Юлией Агриппиной. Правда, известно, что Тацит черпал «сведения из этого источника, но вряд ли одно это заставило историка, хотя и сообщивше го о Тиберий немало положительного, все-таки изобразить его как лицемерного и жестокого тирана. Нет, не записки Юлии повлияли на Тацита, они просто пришлись ему весьма кстати.

Корнелий Тацит родился около 58 года нашей эры. Когда он начал писать – а он являлся автором «Анналов», рассказывающих о событиях от смерти Августа (14 год) до 68 года, автором «Истории», описывающей события 69-96 годов, и «Германии», – с эпохой принципата давно было покончено. Калигула, преемник Тиберия, – представлявший себя новым Цезарем, Александром и богом одновременно – был убит преторианцами. Его преемник, Клавдий, был отравлен своей женой, Юлией Агриппиной, желавшей передать власть своему сыну от первого супружества, Нерону. А Нерону, самому совершившему множество убийств, пришлось покончить с собой. Да, мрачные времена описывал Тацит. Предваряя «Анналы», он обещал писать «sine ira et studio» («без гнева и пристрастия»).

Не только для одного Тиберия, но и для всей историографии слова Тацита «sine ira et studio» стали роковыми – к ним очень долго относились без тени сомнения. Тацит ловко спрятался за своим обещанием, и люди столетиями верили, что он его сдержал.

На самом деле Тацит писал и с гневом, и с пристрастием. Будучи моралистом, а вовсе не стараясь быть объективным историком, он развернул картину своего века – страшна и ужасна была она. Две мрачные фигуры открывали ее: Тиберий, превращенный им в лицемера, тирана и распутника, и мать императора Ливия, интриганка и убийца. Они сто ял и у начала этой эпохи. Тацит-политик – в 97 году он был консулом, а позднее наместником провинции Азия – являлся противником принципата. Строго говоря, в написанной им истории уже сам Август, создатель этой политической системы, выглядит достаточно скверно.

Все изложенное Тацитом – это не история, а схема, призванная насторожить людей, встряхнуть их; она убеждала, что под властью принцепса граждане Рима потеряли свободу. Такой подход имеет мало общего с объективной исторической наукой. Лишь обширная, кропотливая работа исследователей позволила понять, насколько тенденциозен был Тацит.

<p>Впрочем, в клевете на Тиберия, в этом сгущении красок, повинен не он один. Сказалось веяние времени: всю культуру его эпохи пронизывал пессимизм. В поэзию подобные настроения начали проникать давно, еще во времена Августа. Когда Божественный пытался подвигнуть поэтов империи на сочинение поэм и стихов, возвеличивающих его и его деяния, то один за другим поэты стали хотя и учтиво, но отказываться. Правда, Вергилий в своей «Энеиде» прославил и его, и Рим; правда, Гораций в своей поэзии отдал императору дань уважения и признательности, но даже они, зависевшие от него материально, делали это нерешительно и завталированно. /

Поэты, жившие в век Августа, в эпоху мира, спокойствия и благоденствия, все равно остались скептиками. Пусть в настоящем богатство и могущество Рима достигли небывалой высоты, пусть из года в год все шло своим чередом, поэты не обольща лись – одно лишь безвременье видели, эпоху, потерявшую идеалы, лишенную свободы, эпоху упадка. Поэтому они не спешили прославлять миротворца Августа, спасителя Августа (даже так!) и объявлять годы его правления самыми прекрасными из всех времен. Нет, прежде в далеком прошлом люди были гораздо счастливее. То блаженное время поэты называли золотым веком.

Когда Тацит писал свои труды, подобная философия истории была не то что не изжита, а, наоборот, еще сильнее укоренилась в сознании людей: они верили, что живут не в лучшие, а в худшие времена. И самого Тацита, и все написанное им следует рассматривать в русле этого культурно-исторического пессимизма. Писатель обнажал политический и моральный упадок Рима. И для него гдето в далеком мифическом прошлом витал золотой век, с которым даже эпоха Августа не имела ничего общего.

Другие варвары, по мысли Тацита, наоборот, все еще жили в золотом веке: так. было с народом германцев. В своей книге «Германия» Тацит нарисовал идиллическую картину, укоряя ею свой собственный народ. Лишь одно огорчало его в германцах: они легко и часто напивались допьяна. В остальном же картина, нарисованная Тацитом, в последующие века неизменно восхищала немцев, которые охотно считали себя потомками германских племен. Кончилось все это тем, что Гитлер провозгласил ее идеалом, на который должна была равняться пресловутая расовая политика.

Тацит видел в германцах «самобытный, чистокровный народ», образцовую породу людей. Он хва лил в них все, чего недоставало римлянам. Например, их царям «не подобала власть неограниченная или самовольная». Его восхищало, что германцы считали позорным сдерживать рождаемость детей, что матери сами вскармливали младенцев, а не передавали их нянькам и служанкам, как принято было в Риме. Он превозносил целомудрие германских юношей и девушек. Но особое внимание соотечественников он обращал на строгое отношение германцев к семейной жизни. «Хотя народ этот и многочислен, прелюбодеяния для него редкость. Человеку, обесчестившему женщину, нет прощения. Женщине, нарушившей супружескую честь, более не обрести мужа, как бы она ни была.красива, молода или богата. Ведь пороки в этой стране никому не служат потехой, а уличать их или давать повод уличать в них себя отнюдь не считается «духом времени»…»

Итак, пессимист Тацит изображал германцев образцовыми, идеальными людьми, в то время как римлян рисовал людьми изнеженными, морально павшими. Для пущей убедительности он немало сгустил краски. Прелюбодеяния вызывали у римлян лишь улыбки – значит, следовало пустить в дело «тяжелую артиллерию», явить читателям более страшные грехи, дабы показать, как же низко пал Рим. В жертву этой философии истории и был принесен Тиберий. Философская схема потребовала, чт:обы у истоков современной эпохи высилась фигуру лицемерного тирана, окончившего свои дни в изощренном распутстве.

<p>Прошло почти две тысячи лет, прежде чем Тиберий был оправдан, прежде чем исторические кривотолки, собранные Тацитом, были изобличены и

жизнь Тиберия предстала трагедией человека, который из-за своего тяжелого, необщительного характера не был понят современниками и потому все более отдалялся от общества и провел последние годы жизни на Капри, добровольно избрав угрюмое затворничество. Однако если даже Тиберия удалось оправдать, люди по-прежнему будут вспоминать и другого Тиберия – героя зловещих легенд, любителя жутких оргий. В конце концов, ради этого персонажа, а не ради подлинного Тиберия на Капри приезжает все больше и больше туристов. Легенды о Тиберий и его оргиях наделили остров мрачной и притягательной славой.

<p>ОКЛЕВЕТАННЫЙ НЕРОН?

На мощеной дороге, совсем рядом, послышался дробный стук конских копыт. Нерон1 встал и едва слышно выговорил строчку из Гомера:

– «Коней, стремительно скачущих, топот мне слух поражает…»

Выхватив сразу два меча, с помощью своего советника по прошениям Эпафродита он вонзил себе в горло один из них.

Кавалькада приблизилась. Центурион, соскочив на землю, попытался остановить кровь, хлынувшую из раны Нерона, зажав ее плащом. Но император знал, что сенату, постановившему засечь его насмерть, он был нужен живым. Сквозь хрипы из его уст донеслось:

– Слишком поздно… ;«.

Голос его осекся, казалось, он собирался с/силами, чтобы вложить всю свою горечь в последние слова:

– Вот она, ваша верность…

<p>1 Нерон (37-68) – римский император с 54 года.

«И… – пишет Светоний, – note 6 испустил дух. Глаза его остановились и выкатились, на них было невыносимо смотреть».

Нерону было немногим более тридцати лет. Правил он тринадцать лет и восемь месяцев. О нем уже сложили легенду как о самом страшном из чудовищ, каких когда-либо носила земля. На протяжении веков легенда эта подкреплялась все более ужасающими подробностями. Во времена средневековья Нерона сделали сущим воплощением зла. В немецкой поэтической хронике XII века он представлен «самым жестоким из людей, которых когда-либо рождала мать».

Его имя предали позору еще римские писатели и историки – Тацит, Светоний, Кассий Дион. Средчневековые сочинители только «подлили масла в огонь». А популярный роман «Quo Vadis"1, не раз экранизированный, окончательно закрепил образ Нерона в сознании публики как личности в высшей степени презренной.

Разве не убил он свою родную мать? Разве не отравил он Британика, своего сводного брата? Разве потехи ради он не учинил в Риме страшный пожар? Не он ли обвинил в поджоге ни в чем не повинных христиан и обрек их на жесточайшие муки? Это всего лишь некоторые из преступлений, вменяемых в вину Нерону.

<p>Минуло два тысячелетия, но никто даже не подумал опровергнуть эти на первый взгляд бесспорные обвинения. И лишь недавно стали раздаваться

' «Quo Vadis» («Камо грядеши») – знаменитый исторический роман польского писателя Генрика Сенкевича (1846-1916) о преследованиях христиан при Нероне.

голоса, вносящие явный диссонанс в звучание согласного хора. Некоторые историки – и среди них прежде всего Жорж Ру и Жильбер Шарль Пикар – решились поставить неожиданный вопрос: а что, если Нерон был оклеветан?

Мессалина, жена императора Клавдия, родила ему сына. Счастливый Клавдий нарек его Британиком – в честь победы над Британией. Распутство Мессалины было – и осталось в истории – притчей во языцех. В довершение всего она, при живом-то Клавдии и даже не будучи разведенной с ним, умудрилась выйти замуж за своего любовника Силия. Она, видно, полагала, что император простит ей и это безумство. Но он не простил. В смятении Мессалина велела принести ей кинжал и уже приставила его острие к своей шее, когда мужество оставило императрицу. И в последнее мгновение кто-то из челяди отвел ее руку с кинжалом – в данном случае руку смерти.

В ту пору Клавдию было пятьдесят восемь лет. Он объявил своим войскам: «Увы, я всегда был несчастлив в браке, посему я даю обет безбрачия на всю оставшуюся жизнь. И ежели я нарушу обет сей, вы будете вправе низвергнуть меня».

<p>Не успели слова егб как следует запечатлеться в сознании воинов, он,,не тратя времени даром, обручился со своей племянницей Агриппиной. Однако не надо думать, что это юное создание, отдавшее себя похотливому старику, было воплощением чистоты и добродетели. Агриппина доводилась внучатой племянницей Тиберию. Она была изнасилована своим родным братом Калигулой, как, впрочем, и две другие ее сестры. После того как Тиберию

стало известно об этом, он разлучил сестер с братом и поспешил выдать их замуж. Агриппина стала женой Домниция Агенобарба, который был старше ее на двадцать пять лет. Отпрыск процветающего, патрицианского рода, известного, по свидетельствам современников, своей «крайней жестокостью», он стяжал себе славу самого последовательного его представителя: однажды убил своего вольноотпущенника только за то, что тот не хотел пить, сколько ему велели; одному римскому всаднику выбил глаз за его резкую брань; сознательно .задавил мальчика, оказавшегося на его пути; на скачках присваивал награды, полагавшиеся победителям; наконец, делил ложе со своей сестрой.

От Агенобарба у Агриппины родился сын – Нерон. Нерону было три года, когда Агенобарб скончался от водянки. Агриппина, осушив слезы, поспешила выйти замуж за богатого патриция Пассиена Криспа. Он разбрасывал золото направо и налево ради одной цели: чтобы видеть Агриппину самой восхитительной женщиной Рима. Однако сама Агриппина, выросшая и обретшая зрелость рядом с жестокими властителями, думала только о власти. После смерти Мессалины она прознала, что император Клавдий собирается жениться снова. Тут, как нельзя более кстати, ушел из жизни Пассиеы Крисп – молва утверждала, будто его отравила собственная жена. Правда это или нет, неизвестно, но путь к императорскому венцу для Агриппины был расчищен.

Брак Агриппины с Клавдием, рассказывает Тацит, «явился причиной решительных перемен в государстве: всеми делами Римской державы ста ла заправлять женщина; она держала узду крепко натянутой, как если бы та находилась в мужской руке».

Достигнув своей цели, Агриппина возжелала большего. Чего же? Она хотела, чтобы право престолонаследия перешло к ее сыну Нерону, а не к Британику, сыну Мессалины, Первым делом она попросила у Клавдия для Нерона руки его дочери Октавии. Потрясенный, Клавдий все же обручил

молодых людей. Дело в том, что Октавия уже была помолвлена. Однако Агриппина обвинила ее жениха Юния Силана в преступной кровосмесительной связи – она знала, что делала. После того как Силан предстал перед сенатом, он был вынужден покончить с собой. После его смерти была отпразднована помолвка-Нерона с Октавией. А их свадьба, принимая во внимание возраст жениха и невесты, состоялась лишь четыре года спустя – в 53 году. Так Н"рон стал пасынком и одновременно зятем императора. А поскольку по материнской линии он был прямым потомком Августа, то вполне мог претендовать на императорский престол. Но как же Британик, ведь он стоял «а пути Нерона? Агриппина никак не могла решиться умертвить родного сына Клавдия. Она поступила по-иному: Клавдию пришлось усыновить Нерона. Самый слабовольный из императоров во всем положился на будущее: пусть сама судьба решит, кто из двух его сыновей – законный или приемный – займет его место на троне.

<p>Судьбой этой стала Агриппина, Путем бесконечных интриг она сделала все, чтобы превознести Нерона. Ей хотелось, чтобы народ возлюбил его.. Все

случилось так, как она и задумала. Рим совсем забыл про Британика. У всех на устах был только один Нерон.

<p>Поначалу Клавдий смотрел на это сквозь пальцы. Казалось, он утратил любовь, которую питал прежде к своему сыну Британику. Но только казалось. В один прекрасный день его словно подменили. Безвольный Клавдий вдруг сделался решительным: большую часть времени он стал посвящать Британику и всякий раз, встречая Британика, обнимал и целовал его. От ближайшего окружения Агриппина узнала* что император собирается развестись с ней, облачить Британика в одноцветную тогу1 и провозгласить его своим наследником. Почуяв великую опасность, Агриппина решила 'действовать; она встретилась с Локустой, известной в Риме изобретательницей ядов, которая была, родом из Галлии. Локуста передала матери Нерона склянку с ядом, и та собственноручно подмешала отраву в грибы – излюбленное лакомство Клавдия. Едва Клавдий прикоснулся к блюду, как почувствовал себя плохо и потерял сознание. Императора унесли в его покои и уложили на ложе. Понемногу он пришел в себя, и у него началась обильная рвота. «К тому же, – пишет Тацит, – приступ поноса доставил ему видимое облегчение». Агриппина тотчас же велела кликнуть лекаря Ксенофонта. Тот, желая вызвать у Клавдия рвоту, как обычно поступали в подобных случаях, воспользовался гусиным пером. Однако прежде чем ввести перо в горло, он смочил

1 Тога, которую юноши носили но достижении шестнадцати лет, я влилась знаком возмужания.

его копчик в яде. Действие яда было мгновенным: у Клавдия разом ."отнялись язык и слух, и он скончался».

Склонить на свою сторону сенат и армию большого труда не составило. Однако за верность Нерону воины потребовали по пятнадцать тысяч сестерциев на человека. Для этого понадобилось собрать сумму, равную более чем двум миллионам франков. После того как армия получила все, что ей причиталось, солдаты, когда Нерон вышел к ним, приветствовали его:

– Да здравствует император Нерон! С помощью все того же средства – сестерциев – умилостивили и сенат – после долгих, вполне подобострастных речей Нерон был провозглашен императором. Сенаторы не постеснялись даже наречь его «отцом Нации». Однако по совету своего воспитателя философа и писателя Сенеки Нерон отклонил столь великую для себя честь, сославшись на то, что семнадцатилетнему юноше не пристало носить столь высокий титул. Его скромность произвела на сенат самое благоприятное впечатление.

Так осуществилась мечта Агриппины. Сын ее стал императором. Теперь она могла вершить судьбу империи. Она действительно встала у кормила влас^ ти. Но власть свою удерживала с помощью террора. Отныне всякого, кто был ей неугоден, Агрилпина предавала смерти, а начала она со' своей золовки Домиции, одно время воспитывавшей Нерона.

<p>А что же Нерон? Быть может, «чудовище» уже проснулось в нем? Нет, пока еще час его не^пробил. Ои заявлял, что его правление будет царствием мира и справедливости. И говорил это вполне

чистосердечно. Когда однажды Сенека дал ему на подпись указ о казни двух разбойников, Нерон в сильном волнении воскликнул: «О, если бы я не умел писать!»

Нерон с детства увлекался поэзией, живописью и театром, дружил с актерами и сочинял поэмы. Светоний рассказывал, что он «держал в руках таблички и тетрадки с самыми известными его стихами, начертанными его собственной рукой». Действительно ли эти стихи были написаны Нероном? «Видно было, – продолжает Светоний, – что они не переписаны с книг или с голоса, а писались тотчас; как придумывались и сочинялись, – столько в них помарок, поправок и вставок». Некоторые из этих стихов, пронизанных духом эллинизма, дошли до нас. Нерон боготворил Элладу. Он жил ее легендами и героями. Кроме того, он брал уроки пения и смело выносил на суд публики свои собственные вокальные сочинения. Как всякий профессиональный певец, он берег голос – избегал сквозняков и по нескольку раз на дню делал специальные полоскания. Нерон увлекался и архитектурой – его Золотой дворец в Риме приводил современников в восхищение. Слава о нем как о покровителе искусств пережила века.

Однажды Нерон собрал своих самых близких друзей, чтобы отметить праздник Сатурналий. Среди приглашенных был-и Британик. Каждому из гостей надлежало показать себя в каком-то определенном жанре – поэзии, пении или танце. И вот настал черед Британика. «Тот, – рассказывает Тацит, – твердым голосом начал песнь, полную иносказательных жалоб на то, что его лишили родительского на следил н верховной власти». Это был отрывок из Цицерона:

С рождения отвергнут я судьбою.

Известно ль вам, что я на трон был с детства наречен?

<p>Отныне ж я могущества, богатств и власти,

Как видите, Фортуною лишен…

<p>Нетрудно догадаться, какое впечатление эта песнь произвела на гостей, и в первую очередь на самого Нерона. Историки не единожды утверждали, что, заслышав ее, Нерон, охваченный слепой ненавистью, решил раз и навсегда свести счеты с Брйтаником. Следующие две недели юноши были неразлучны. Возможно ли, чтобы император, которому в ту пору исполнилось только лишь семнадцать лет, оказался способен столь искусно скрывать свои истинные, отнюдь не добрые намерения? В самом деле, все это время он всячески обласкивал Британика, но в особенной манере. Как говорит Тацит, «в течение нескольких дней перед умерщвлением брата Нерон неоднократно подвергал надругательствам его отроческое тело». Что было потом – хорошо известно: Нерон призвал на помощь Локусту, ставшую к тому времени «официальной» семейной отравительницей, и получил от нее сильный яд. На обеде, в присутствии Нерона, Агриппины и большого ,}числа приглашенных, Британику подали отравленное питье. «Так как его кушанья и напитки, – рассказывает Тацит, – отведывал выделенный для этого раб, то, чтобы не был нарушен установленный порядок или смерть их обоих не разоблачила злодейского умысла, была использована следующая уловка. .Еще

безвредное, но недостаточно Остуженное, уже отведанное питье передается Британику; отвергается им как чрезмерно горячее и разбавляется холодной водой с разведенным в ней ядом, который мгновенно проникает во все его члены, так что у него разом пресеклись и голос, и дыхание».

Однако, как всем было известно, Британик страдал падучей. И Нерон, когда отравленного уносили, успокоил гостей, сказав им, что у Британика, дескать, случился очередной припадок. Некоторое время спустя объявили, что Британик умер. Так Нерон совершил свое первое преступление. Одно из самых ужасных.

И все же тот факт, что Британик был отравлен, вызвал у Жоржа Ру сомнения. По его словам, «есть все основания полагать, что история убийства Британика – чистая выдумка». Чем же доказывается это утверждение?

<p>Историю эту поведали Светоний и Тацит, но описали они ее спустя пятьдесят лет после случившегося, когда Нерона уже клеймили все кому не лень. Современники же императора – Сенека, Петроний, Виндекс, Плутарх – не упоминают об этом вовсе. Да, они обвиняют Нерона в том, что он убил свою мать. Но об убийстве Британика не говорят ни слова. Если бы Нерон желал избавиться от Британика, зачем ему было это делать у всех на глазах? Он мог сослать его в отдаленную провинцию, поручив верным людям там его и убить. Если бы Нерон замыслил отравить Британика, почему он тогда не прибегнул к медленнодействующему яду, чтобы постепенное угасание брата больше походило на естественную смерть и уже вследствие одного этого было

предпочтительней? В самом деле, с такими замечаниями нельзя не согласиться. Но Жорж Ру не ограничивается только этим. Он приводит слова Тацита: «…едва Британик пригубил кубок, как у него разом пресеклись голос и дыхание». По Тациту выходит, что Британик упал замертво. Иными словами, для его умерщвления был использован «быстродействующий яд». Прошло уже двенадцать веков, но никто так и не поинтересовался, был .ли древним римлянам известен такой сильный яд? Этбт вопрос заинтересовал Жоржа Ру. Он проконсультировался со многими химиками и токсикологами. Их ответ был однозначным: «Римлянам был неизвестен яд, способный вызвать мгновенную смерть». Так считают доктор Раймон Мартен и профессор Кон-Абрэ. По мнению доктора Мартена, «мгновенная смерть Британика очень напоминает аневризму сердца, часто наблюдаемую во время эпилептических припадков».

<p>Как известно, среди обывателей бытует некоторое предубеждение против сильных мира сего, они порочны, вне сомнения. И убийство Британика его сводным братом восприняли как дело обычное и очевидное, тем более что в роду цезарей родственники умерщвляли друг друга с легкостью. Однако эта «очевидность» не выдерживает самой элементарной проверки логикой. /

Кто посмел бы оспаривать право Нерона н? римский престол? Ни у кого и в мыслях этого не было, тем более что римляне боготворили своего императора. Современные историки единодушно утверждают: в первую треть правления Нерона Рим процветал как никогда. Первым делом Нерон занялся улуч шением благосостояния своего народа. Он упразднил или сократил часть обременительных податей. Жителям Рима раздал огромную сумму денег – по четыреста сестерциев на человека. Обедневшим сенаторам и знати назначил пожизненное пособие. По наущению Сенеки и Бурра он внес значительные поправки в законодательство и систему управления.

' И вместе с тем трудно представить себе Нерона, прогуливающегося по городу и приветствующего по имени всех сенаторов, какие попадались ему навстречу. С юных лет он страдал ожирением, однако за всю жизнь болел только три раза. Но внешне он выглядел нездоровым: одутловатое лицо, толстая шея, живот,и маленькие, глубоко посаженные глаза, выражавшие тревогу и растерянность. А также полное безволие. Конечно, во внешнем облике Нерона, как в зеркале, отражалась главная его драма – этот безвольный человек сосредоточил в своих руках безграничную власть. Сам он оказался неспособен ограничить свои прихоти, тем более что никто не посмел бы заговорить об этом.

Пресытившись даже самой сильной из человеческих страстей – жаждой власти, он ударился во все грехи, какие только можно вообразить; – кровосмешение, гомосексуализм, скотоложство, садизм.

Ему недоставало смелости, как и воли, Как пишет Жильбер Шарль Пикар, Нерон дрожал по всякому поводу – сначала перед матерью, потом перед своими воспитателями, наконец, перед сенатом, народом, армией, зрителями в театре, судьями на состязаниях, рабами и женщинами. Легенда утвер ждает, будто Нерон убивал удовольствия ради. Но это неправда. Он убивал потому, что боялся. Он хотел отменить смертную казнь в армии, задумал изменить правила гладиаторских боев так, чтобы гладиаторы бились не насмерть. Но когда его охватывал страх, он убивал – яростно, точно загнанный, зверь. Он словно испытывал наваждение, от которого можно было избавиться, только убив другого человека.

<p>Именно в таком состоянии он решился на одно из самых ужасных преступлений – убил свою мать. По словам Тацита, для Агриппины злодейство, как таковое, давно уже было не в диковинку. Она отравила своего второго мужа. По ее приказу была зарезана ее соперница – Лоллия Паолина, она обрекла

^

на смерть свою золовку Домицию Лепиду, убила воспитателя Британика Сосибия, отравила своего третьего мужа – Клавдия, по ее велению был убит ближайший советник Клавдия Нарцисс.

Злодеяния матери повергали Нерона в ужас – он страшился ее и одновременно восхищался ею. Малопомалу он ограничил ее власть, которую она сама себе предоставляла. Но Агриппина не желала мириться с этим. Чтобы возвратить себе-былую власть – материнскую и императорскую, – она не остановилась даже перед тем, чтобы отдаться сыну. Это не могло остаться незамеченным, и вскоре весь Рим узнал об их противоестественной связи. В этом великом городе уже давно привыкли ничему не удивляться, но на сей раз изумление граждан переросло в гнев. Вольноотпущенница и наложница Нерона Акта сумела открыть ему глаза, и он, осознав глубину своего падения, проклял Агриппину. В кон це 55 года Нерон велел ей покинуть дворец и отправиться жить на роскошную виллу Антония. Однако он лишил ее охраны, так что Агриппина осталась под зашитой лишь нескольких преторианцев из императорской гвардии. Это означало, что она попала в немилость.

Покорность, как мы уже видели, не была свойственна Агриппине. Сойдясь с недругами сына, она вновь затеяла интриги и стала готовить заговор против императора. Но Нерон успел опередить ее. «В конце концов, – пишет Тацит, – сочтя, что она тяготит его, где бы ни находилась, он решает ее умертвить».

Первая попытка, однако, не удалась: галера, на которой она находилась, затонула, как и было задумано, но Агриппина хорошо плавала, и ей удалось добраться до берега. Позже убийцы, нанятые Нероном, проникли прямо в ее покои. Завидев их, она встала и, смерив взглядом предводителя, сказала:

– Если ты прибыл за вестями, можешь передать, что со мною все в порядке. Если же ты пришел, чтобы совершить злодеяние, знай, я не верю, что мой сын способен на это. Он не мог приказать тебе убить свою мать.

Ответом ей было молчание. Тягостное молчание. Один из убийц приблизился к Агриппине и ударил ее по голове тяжелой дубиной. Агриппина рухнула на пол и увидела, как центурион вытаскивает из ножен меч. Тогда она разорв'ала на себе тунику и, представ перед убийцей голой, проговорила:

– Поражай чрево! Там я носила цезаря!

Ее добили несколькими ударами меча.

На сей раз никто из историков не пытался оп равдать Нерона. Нисколько не умаляя его вину, они объясняли, что таковы были нравы того времени. А римляне, всегда сурово осуждавшие кровосмешение, ничуть не возмутились, узнав об убийстве Агриппины. Напротив, сенат даже поздравил Нерона с ее смертью.

К супруге своей, Октавии, вступить в брак с которой его принудила Агриппина, он не испытывал никакого другого чувства, кроме отвращения. Вероятно, потому, что она была глупа и безобразна. Он развелся с нею и взял в жены женщину, которую любил, – Поппею, а Октавию сослал на крохотный островок Пантеллерия, где ее вскоре настигла смерть. Нерон женился на Поппее через три недели после развода с Октавией, и спустя девять месяцев Поппея родила ему дочь. Радость Нерона была велика, но не меньшим было и его горе, когда, прожив всего четыре месяца, маленькая Агриппа умерла.

По причинам, вполне понятным для современных психоаналитиков, Нерон проникся лютой ненавистью к Поппее. Однажды, когда между ними вспыхнула бурная ссора – Поппея тогда вновь была беременна, – он убил ее, как говорят, ударом ноги , в живот.

<p>Что же произошло с Нероном, ведь в начале своего правления он отличался мягким и миррлюбивым характером? Казалось, он просто не 1^Ьдозревал^что существуют какие-то'пределы распутства. Его всегда окружали фигляры, готовые потакать самым гнусным его прихотям. Ненасытный н-своих страстях, он каждый день искал новых, все более изощренных развлечений.. Как-то раз один из его

приближенных бросил при нем фразу, вошедшую у римлян в поговорку;

– Когда умру, пускай земля огнем горит! Нерон тотчас же возразил ему:

– Нет, пока живу!

Если верить латинским авторам, однажды, пос-^ ле грандиозной попойки, он велел поджечь Рим с четырех сторон, а сам наслаждался «великим пламенем, напоминавшим крушение Трои». Вину за это преступление он без зазрения совести возложил на маленькую колонию христиан, проживавших в Риме. Тацит рассказывает, что «их распинали на крестах, обреченных на смерть в огне, поджигали с наступлением темноты ради ночного освещения». Потомки же были совершенно уверены: пожар в Риме устроил сам Нерон. Но им опять же возражают современные историки. Леон Гомо, Жерар Вальтер и Жорж Ру считают^ что вина Нерона в этом недоказуема.

В данном случае главным обвинителем выступает Тацит. Однако его свидетельство о гонениях на христиан дошло до нас в виде рукописи XI века. Профессор Ошар с филологического факультета Бордоского университета задался вопросом: а что, если в свое время правоверные монахи просто-напросто взяли и приписали к рассказу латинского историка о тех трагических событиях свою захватывающую версию. Ведь, как точно известно, в то время, когда разразился пожар, Нерона в Риме не было. Он находился на побережье, в Антни, что в пятидесяти километрах от Рима. Быть может, он отдал приказ о поджоге города неделей раньше? В таком случае, неужели ему не хотелось лично проследить за осуществле нием столь хитро задуманного плана? Тем более что утверждают, будто этим пожаром Нерои желал доставить себе эдакое изысканное эстетическое наслаждение. Выходит, Неронг страстный собиратель бесценных сокровищ, поджег город, лежавший– у подножия его дворца, рискуя, что загорится и его собственный дом, битком набитый всякими ценностями, как, впрочем, и.случилось?

Леон Гомо отмечает: «Ночь накануне пожара выдалась лунная – обстоятельство не очень-то благоприятное для осуществления замысла Нерона». В конечном счете все предположения на этот счет основаны на сообщении Плиния, утверждавшего, что в Риме были вековые деревья, которые «простояли допожара, случившегося при принцепее Нероне». И ничего более. Светоний, однако, уточняет; «Виновником бедствия был Нерон*. Но о самом Светонин профессор Вильгельм Голлаб отзывается так: «Он соглашается и со слухами, и с фактами… Ему совершенно несвойственен аналитический подход, которым должен обладать настоящий историк… К его свидетельствам следует относиться с крайней осторожностью».

<p>Однако бытует еще и мнение, что с помощью пожара Нерон хотел очистить Рим от трущоб. На самом же деле от огня больше всего пострадали самые красивые кварталы. А Трастевер, со всеми его нечистотами, остался совершенно нетронутым^ Пожар начался с построек, примыкавших к цирку. В этих постройках жили люди. Неужели они могли со спокойным сердцем взирать, как огонь пожирает их. жилища, не предпринимать никаких мер по его тушению и не требовать наказания виновного? «В этом

случае, – говорит Жорж Ру, – должен ?ыл возникнуть страшный переполох, люди узнали бы, кто это сделал, и непременно сообщили властям». Самым удивительным в этой истории кажется отношение римлян к происшедшему. После пожара они восторженно приветствовали Нерона, который после бедствия был сам не свой. Если бы население было убеждено в виновности императора; неужто оно стало бы его восхвалять?

Авторитетный историк Леон Гомо пришел к следующему заключению: «Виновность Нерона кажется невероятной».

Не менее спорным выглядит и обвинение, выдвинутое Нероном против христиан, и то, что они подверглись жестоким преследованиям. Ученые и специалисты опровергли свидетельства о характере казней, которым они 'были преданы, с чисто научной точки зрения. Дело в том, что распятые на крестах и подожженные человеческие тела не могли гореть, как факелы. Они должны были медленно обугливаться.

<p>После бедствия Рим был отстроен заново. Справедливости ради следует сказать, что возрождение Вечного города является примером величайших достижений в области градостроительства. Самый прекрасный в то время город возродился буквально из пепла. Подлинным архитектурным шедевром в нем был дом Нерона – Золотой дворец. Работы по восстановлению Рима способствовали процветанию всей империи: поднялась цена на землю, появилось множество новых ремесел, каждый житель империи был обеспечен работой. Тем не менее античные авторы, обвинявшие Нерона во всех смертных грехах,

старались обойти вниманием все то положительное, что имело место в его правление.

Как бы то ни было, в империи зрело недовольство – вместе с чернью роптали и патриции, которых особенно раздражали помпезные выступления Нерона в цирке и амфитеатре. Всякий раз, заканчивая читать поэмы собственного сочинения, Нерон «смиренно» преклонял колено перед толпой, якобы со страхом ожидая приговора современников. И приободрялся лишь после того, как начинали раздаваться овации. Первыми аплодировать ему начинали специально подобранные для этого лица. И горе было тому, кто был дерзок настолько, чтобы остаться равнодушным к его выступлению. Однажды во время одного такого представления, когда Нерон читал свои стихи, кто-то из зрителей заснул. Его грубо растолкали, еще немного – и он получил бы по заслугам, однако тут выяснилось, что зритель-то не простой гражданин, и только это и спасло его от неминуемой смерти. Его звали Веспасиан. В один прекрасный день судьба сделала его императором.

<p>Первый заговор, зачинщиком которого выступил Пизон, один из приближенных императора, был Нероном раскрыт. Карая заговорщиков, он пролил потоки крови. Среди несметного числа его жертв оказались Петроний, Трасей, Сенека, Оукан. Однако даже повальные казни не остановили врагов Нерона. .к

Пропретор Галлии Виндекс и наместник в Испании Гальба объявили о своем неподчинении императору. Вслед за этим события развивались .стремительно. Часть империи провозгласила императором Гальбу. На его сторону– встал сенат и претори анцы. Низложенный общим постановлением сената, всеми покинутый, Нерон бежал из Рима и скрылся во владениях своего вольноотпущенника Фаона. Однако Нерон знал, что его уже ищут и непременно найдут, чтобы казнить «по обычаю предков». Когда он спросил, что это за казнь, ему ответили, что «преступника раздевают донага, голову его зажимают колодкой, а тело секут розгами до смерти».

Узнав, что его ожидает, Нерон не стал дожидаться часа своего позора. Он велел вырыть для себя могилу, причем сам при этом присутствовал, то и дело повторяя:

– Какой великий артист погибает!

Когда всадники были уже совсем близко, он и вонзил себе в горло меч.

<p>САГА О «НОВЫХ РУССКИХ» ИЗ РОДА ИИГЛИНГОВ

В выпуске 2 (46) 1994 года «Летописи ИРО в Москве» историк Евгений Владимирович Пчелов приводит сведения о легендарном и начальном этапах происхождения Рюрикова племени. В составленных им таблицах отражена родословная Инглингов, одного из древнейших не только в Скандинавии, но и во всей Европе родов, давших многих королей (конунгов) средневековой Швеции и Норвегии. Согласно преданиям, сохранившимся в форме саг, Инглинги произошли от самого бога Одина, сына его Ингви и внука Ньорда, бога морей. По другому, более реальному варианту некий Ингьялд и его жена Герд стали основателями этого рода.

<p>В схеме, приведенной Пчеловым, от Одина до конунга Олава Щетконунга указано целых тридцать пять колен Инглингов, что, конечно, совершенно не вяжется со сведениями, содержащимися в Энциклопедическом словаре Брокгауза и Ефрона, где-рождение Ингьялда отодвигается приблизительно к началу VIII столетия. Однако легко допустить, что здесь

речь идет не об Ингви Фрейере, время рождения которого теряется в глубине веков, а о его далеком потомке Ингиальде, сыне конунга Энунда Дороги, пращура Харальда П-рекрасноволосого, реального короля Норвегии. Этот йнгнальд жил, очевидно, гдето на рубеже VII-VIII веков. Его же отец Энунд прославился тем, что вел интенсивное дорожное строительство в сложн-ых условиях застесениой и сил*' но пересеченной местности, какой была тогда почти вся Скандинавия. За эту деятельность энергичный конунг получил меткое прозвище – Дорога.

Теперь обратимся к другой ветви этого «раскидистого» родословного древа, давшей целую плеяду конунгов Швещи-и. Родоначальником обеих ветвей является конунг Ингварь, о коем следует упомянуть хотя бы потому, что его имя в русифицированной форме – Игорь – стало широко распространенным среди потомков Рюрика. В наши дни лица с этим именем встречаются не тол-ько в России, но и практически на дюбом континенте земного шара. Внук этого первого Ижгвар», Ратоард, был женат на Ауд Богатой. Возможно, после ранней смерти мужа Ауд выжла во второй раз замуж за Хрерика (Рюрика) Метателя Колец, предка Рюрика (Хрерика) Новгородского, от которого ведет свое начало многочисленное племя Рюриковичей.

<p>Рандвер, старший сын Ауд Богатой и Ратбарда, дал начало роду шведских Инглингов, но подлинная история Шведского государства начинается обычно не с него, а с его далекого потомка Эйрика (Эрика), сына Эймунда (Эмунда), ставшего королем шведским где-то около 850 года и умершего в 882 году. Ему наследовал сын Бьерн, передавший

власть сразу двум своим сыновьям – Олаву и Эйрику Сегерсвеллу (Победителю). Олав правил недолго, а Эйрик Победитель умер в 994 году, завещав королевство сыну-младенцу Олаву Щетконунгу. О беспокойной молодости этого короля говорит само его прозвание, которое часто переводят как «пола плаща», в котором мальчика носили его близкие, укрывая от возможных покушений на его жизнь.

Олав Щетконунг замечателен тем, что через четырнадцать лет после того, как стал королем и достиг совершеннолетия, в 1008 году, принял христианство. Это случилось на два десятка лет позднее крещения Руси его дальним родичем Владимиром Святославичем, получившим за то прозвание Святой.

Великий князь киевский Владимир, возможно имевший еще одно имя – Солнце или Красное Солнышко, как его обычно именуют в наших былинах, любил весело пожить. Это был просвещенный человек и крупный политический деятель. Однако и он не лишен был, с нашей,точки зрения, некоторых недостатков, к числу которых строгие блюстители нравов относили излишнее пристрастие князя к горячмтелшым напиткам и женщинам. Следствием явилось большое количество сыновей от разных жен, которым великий князь постарался передать уделы еще при своей жизни. « .

<p>Но жизнь его вскоре оборвалась при страЬсовой ситуации, когда Владимир собирался в поход на непокорный Новгород, где сидел на княжении один из его сыновей – Ярослав. Сразу же после кончины великого князя завязалась упорная борьба между наследниками, большая часть которых погибла от

рук своей же родни. Особенно упорной была война Ярослава Новгородского со Святополком Киевским, которого летопись именует Окаянным. Возможно, не без воли Ярослава пущен был слух о том, что Святополк не был сыном Владимира. Согласно этой версии, он был рожден от убитого варягами князя Ярополка, законного наследника престола в отличие от Владимира, сына наложницы Малуши.

Ярославу с его новгородцами было совсем непросто управиться с киевским князем, союзниками которого выступали поляки и печенеги. Тогда-то по совету своего родича, посадника новгородского Константина Добрынича, и обратился князь Ярослав за помощью к шведским «варягам», а значит, непосредственно к своему дальнему родственнику Олаву Эйриксону Щетконунгу.

О последствиях этого шага повествуют не только русские летописи, но и скандинавские, точнее, исландские саги. Наиболее полно события тех лет освещает одна из них, носящая название «Прядь, или Сага об Эймунде». Но прежде чем излагать ее содержание, необходимо выяснить, насколько надежна приводимая в ней информация и кем были создатели подобных историй?

<p>Сколько величайших творений человеческой цивилизации, прежде чем быть запечатленными на папирусе, пергаменте, бумаге или на глиняных табличках, дереве или камне, долгие столетия жили лишь в устном творчестве! К числу их относятся и гениальные поэмы слепого эллинского певца «Илиада» и «Одиссея», и древняя поэма о Гильгамеше, и индийская «Рамаяна», и даже Библия до того времени, когда ее записали, тщательно отредактиро 65

вав, неведомые курманские мудрецы. Та же судьба выпала на долю и скандинавских саг, с той лишь разницей, что древние песнотворцы, похожие на русского Бояна, увезли эти сказания далеко от прежней родины, на отдаленный остров в Северной Атлантике, где они, как бы в законсервированном виде, продолжали заучиваться людьми многих поколений.

Человека, которому выпала честь открыть для нас забытые на своей прародине сокровища, звали Сноррй Стурлсон. Это был выдающийся скальд – поэт и историк своего времени. Он родился1 в Исландии в 1178 и умер в 1241 году. Снорри принадлежал к древнему роду Стурлингов и занимал высокие государственные посты на своем острове. Однако в 1237 году он вынужден был эмигрировать в Норвегию, к знакомому, ему по прежним приездам герцогу Скули. Там он вынашивал планы захвата власти в Исландии. Но что-то не клеилось у него, и через два года, вопреки запрету норвежского короля Хакона, Снорри вернулся в Исландию, где вскоре был убит своим зятем Гизуром.

И хотя политическая деятельность этого человека была не вполне удачной, он все же оставался выдающимся историком и непревзойденным сказителем. В своем «Земном круге» Снорри воссоздал всю историю Инглингов, предшественников скандинавских конунгов, кончая Магнусом Эрлингссонож умершим в 1184 году. Не менее информативны и другие исландские саги, в том числе и та, о которой мы упоминали выше.

Ярослав Мудрый спешна отправил посольство в Швецию, но не наобум: он знал, что делает, и ус пех предпринятой им миссии оказался далеко не случайным. Именно тогда переплелась история двух государств.

Но что же представляла собой Швеция тех далеких времен? В начале XI века, когда еще был жив славный король Олав, это было далеко не централизованное государство. Не только с соседней Норвегией, где правили короли той же династии Инглингов, но даже с ближайшими областями Центральной Швеции Олав Щетконунг не мог разговаривать как со своими вассалами. Ему подвластна была лишь малая часть современной Швеции, носившая название Упланд. Она располагалась на относительно небольшом, полукруглом выступе у входа в Ботнический залив. Здесь, в древней Упсале, заложенной в нескольких десятках километров от тогда еще не существовавшего Стокгольма, и находилась столица короля Олава. Теперь Упсала уже давно потеряла прежнее значение, но созданный в ней когда-то университет'славится и поныне.

Именно сюда и прибыло новгородское посольство, снаряженное Ярославом. Оно было с большим почетом принято королем. Олав Щетконунг, посоветовавшись с тингом (советом старейшин), решил оказать поддержку новгородскому князю. Более того, уже, возможно, тогда велись переговоры о женитьбе Я^рослава на младшей дочери Олава, Инги герде.

<p>Следствием был отъезд большого варяжского отряда во главе с родичами короля Эймундом и Рагнаром. Летом 1016 года варяжская дружина прибыла в Новгород к Ярославу, и в том же году скандинавы приняли активное участие в походе на Киев. По

сведениям летописца, варягов насчитывалось околб тысячи, ,а все войско Ярослава достигало сорока тысяч воинов.

Святополк и не думал уступать брату Киев без боя, сильно надеясь на своих союзников – печенегов. Возле города Любеч произошла решительная битва, в которой победа досталась Ярославу, и он торжественно вступил в Киев. Однако борьба его со Святополком на этом не кончилась. Изгнанному князю помог его тесть, польский король Болеслав, без оснований прозывавшийся Храбрым. Война шла с переменным успехом: поначалу Болеславу со Святополком удалось разбить Ярослава на реке Буг и возвратить утраченный престол. Но поляки вели себя в Киеве как в завоеванном городе, что, естественно, вызвало возмущение киевлян. К заговору против поляков примкнул даже сам Святополк. Узнав об этом, Болеслав страшно разгневался на зятя, и увел свое войско в Польшу, предоставив великого князя его судьбе.

Вскоре в битве на реке Альте, в 1019 году, Ярослав Мудрый одержал окончательную победу и навсегда изгнал Святополка с Русской земли. В том же году состоялась его свадьба с дочерью Олава Щетконунга Ингигердой. Матерью молодой великой княгини была славянка-венeдка. Ингигерда приняла православную веру и получила новое имя – Ирина.

А какова же была судьба ее соотечественников Эймунда и Рагнара? Известно, что еще в 1017 году они возглавляли отряд из шестисот бойцов, защищавших Киев от печенегов. Кроме Того,, Эймунду сага приписывает убийство соперника Ярослава – князя Бурицлава, отождествляемого обычно со Свя тополком. Однако рассказ саги явно противоречит Несторовой «Повести временных лет», что дает пишу для ряда экстравагантных предположений. Не исключено, считают некоторые исследователи, что Бурицлав – это вовсе не Святополк, а любимый сын князя Владимира Борис, предательски убитый все на той же реке Альте. Не все так гладко шло в истории, как писали первые летописцы.

Закончилась братоубийственная война, и спустя некоторое время варяги-побратимы переходят от Ярослава к его родичу Вартилаву. Если верить саге, их уход не был мирным. Помогая мужу, Ингигерда хотела схватить опасных родичей, но те оказались бдительными, и она сама оказалась в плену у Эймунда. Ярослав вынужден был пойти на невыгодный для себя мир, а варяги переменили место службы. Хотя их нового князя большинство историков отождествляет с племянником Ярослава Брячиславом Изяславичем Полоцким, однако нельзя исключать возможность других атрибуций. Судя по тексту саги, гораздо вероятней, что варяги служили брату и последнему опасному сопернику Ярослава – Мстиславу Владимировичу Храброму. Это подтверждает и скоропостижная смерть князя Вартилава, после чего Эймунд опять возвращается к Ярославу и Ингигерде и получает от них крупный земельный надел, которым владел до самой смерти. За неимением других наследников владения Эймунда перешли к Рагнару.

Казалось, все уже ясно, но тут оказывается, что существует еще один исторический источник, с которым необходимо познакомиться, – странные рунические надписи, выбитые на каменных плитах над гробных памятников варяжских вождей и героев. Больше всего их было найдено в уже упоминавшемся нами Упланде и соседних с ним областях.

Обращаясь к руническим текстам из Упланда, мы вновь сталкиваемся с именами Эймунд и Рагнар. Одна из таких плит несет на себе текст, который датирован 1020-1060 годами. Вот содержание этой надписи на камне: «Энунд и Эйрик и Хакон и Ингвар установили… по Рагнару, своему брату. Бог да поможет его душе».

Из данного текста следует, что у некоего Рагнара, возможно тезки нашего героя, было четыре брата (запомним их имена), которые установили ему, неизвестно когда и где погибшему, памятник. Очевидно, этот Рагнар умер на чужбине не ранее 1020 года. Судя по записи, можно также допустить, что в то время не было в живых ни отца, ни матери братьев. В числе их один,– по-видимому младший, получил имя Ингвар «или в русской транскрипции Ингварь. Обилие рунических надписей повествует о судьбе этого человека, что.позволяет современным исследователям идентифицировать его с популярным по исландским сагам Ингваром-мореходом, или путешественником.

Известно, что этот Ингвар был из рода Инглингов. Значит, и его братья относились к тому же'роду, а погибший их старший брат, возможно, совершил поход в Гардарики вместе с Эймундом. Но не будем спешить: лучше внимательно прочтем вторую,надпись.

<p>Этот рунический памятник значится под"ј 88. Он также открыт в XVII веке, в церкви Хусбю-Мохундра и датирован 1020-1050 годами, но, скорей

всего, был сооружен до большого похода Ипгвара на Восток.

Текст памятника переводится-так: «Эйрик и Хакон и Ингвар и Рангхильд, они… Он умер в Греции. Да помогут Бог и Божья Матерь его душе». Здесь снова встречаемся мы со знакомыми лицами – братьями Эйриком, Хаконом и Ингваром, да еще с какой-то женщиной, вероятно, с их сестрой или вдовой покойного. Отсутствует лишь имя старшего из братьев – Энунд, Как полагает Е. А. Мельникова, знаток рунических текстов и древней истории Скандинавии^ памятник как раз и посвящен ему. Подобная версия правдоподобна: вслед за Рагнаром вдали от родины умирает и следующий за ним по старшинству, его брат Энунд.

Хотя в обоих текстах нет упоминания об Эймунде, установить его родство с этой семьей нетрудно. Имя'отца Ингвара-морехода названо как в посвященной ему саге, так и в рунической надписи за ј 45, найденной в Стрэнгнесе, как и предыдущие, в XVII столетии. Прочтем же и ее: «Эйрик велел высечь камень по Ингвару и Харальду, сыновьям Эймунда. Они умерли на юге, в Серкланде».

Становится ясно, что вся эта серия надписей сделана одной семьей некоего варяга Эймунда, умершего, как это часто бывало среди воинов, раньше своих детей. Эйрик3 как оставшийся за старшего, сооружает памятник своему брату Ингвару. Но откуда взялся еще один из их братьев – Харальд? Ведь прежде о нем не было никаких упоминаний!

Все удивительно просто. В рунической надписи Nё 32, найденной в Грипсхольме, в соседней с Упландом области Седерманленд, имеются интересу ющие нас сведения о брате Ингвара-морехода. Приведем эту надпись полностью: «Тола велела установить этот камень по своему сыну Харальду, брату Ингвара. Они отважно уехали далеко за золотом и на востоке кормили орлов. Умерли на юге в Серкланде».

Текст достаточно ясен. Тола, мать Харальда, но не его сводного брата Ингвара, поставила этот памятник в честь обоих. И снова упомянут загадочный Серкланд, где сложили головы братья. Нам же следует сделать вывод, что права Е. А. Мельникова, утверждавшая, что у отца Ингвара Эймунда было две семьи: одна в Упсале (основная) и другая в Седерманленде (побочная), , Харальд же – еще один из его сыновей.

Сейчас нам важно установить, был ли Эймунд Хрингссон действительно отцом Ингвара и его братьев? Сага не дает вразумительного ответа. Помирившийся в конце жизни с князем Ярославом Эймунд получил от великого князя какой-то значительный надел, правил там, потом заболел и умер, оставив наследником своего друга Рагнара. Быть может, этот варяг был бездетным в отличие от своего тезки?

Однако возможны и другие объяснения. Но прежде подумаем, где располагались владения Эймунда. В местах, достаточно чуждых варягам. Их должно было тянуть на север, к ландшафтам, близким их родине. Таким местом была Новгородская земля. Возможно, Ярослав Мудрый и назначил Эймунда, а потом Рагнара своими посадниками в Новгороде-. Такое было вполне возможно. Передача же владений старшему в роду соответствовала древнему закону.

Е. А. Мельникова, на которую мы здесь ссылаемся как на лицо, весьма компетентное в данных вопросах, считает, что Эймунд мог быть крупным хевдингом, владельцем многих земель в Упланде и других областях Швеции, человеком, близким королевскому роду. Она, конечно, права. Именно такой близостью объясняется тот факт, что сам Эймунд и его сыновья носили родовые имена Инглингов. О родстве Ингвара-морехода с домом Инглингов пишет и С. Д. Ковалевский. В комментариях к своей монографии Мельникова сообщает, что Ингвар был внуком Олава Щетконунга, а значит, Эймунд являлся двоюродным братом Ингигерды-Ирины, жены Ярослава Мудрого. Но возможно ли такое?

У короля Олава был сын ло имени Эймунд, прозывавшийся Злым или Старым. Он наследовал своему брату Энунду – Якобу Углежогу. Этот Эймунд умер в 1060 году, а значит, по возрасту никак не мог быть отцом Ингвара и его братьев. Значит, в роду Инглингов был еще один представитель с тем же именем. Но быть племянником короля Олава этот Эймунд мог только в том случае, если его мать, о которой нам ничего не известно, была дочерью конунга Эйрика Победителя. Может быть, недаром самого Эймунда сага часто именует конунгом? Если это так, то освещаются многие темные места в этой истории.

Наш рассказ был бы неполон, если бы мы не проследили некоторых других членов этой ветви Инглингов. Это относится к оставшимся в живых братьям Ингвара-морехода – Эйрику и Хакону.

<p>После смерти, возможно тоже насильственной,

своего последнего брата, Эйрика, Хакон завладел его наследством. Из «Киево-Печерского патерика» мы узнаем, что он сильно притеснял своих племянников и один из них, по имени Шимон, вынужден был, тайно от дяди, бежать на Русь, где был радушно принят великим князем Ярославом. Шимон служил в дружине младшего сына Ярослава Всеволода. Варяг Шимон принял православие и получил новое имя – Симон. Вместе с князем Всеволодом Ярославичем участвовал во многих походах и жарких сражениях, был одним из главных вкладчиков при строительстве нового храма в Печерском монастыре, за что и удостоился чести попасть в его патерик. Сын Симона Георгий, или Юрий Шимонович, верно служил внуку Ярослава Мудрого Владимиру Мономаху. В качестве советника его сына Юрия Долгие Руки Георгий уехал вместе с молодым княжичем в далекую Ростово-Суздальскую землю. Потомство этого боярина выдвинулось позднее в московские тысяцкие и породнилось с великими князьями московскими. Но это были уже другие времена.

Отношение клана Эймунда с Олавом Щетконунгом и другими шведскими королями складывались, очевидно, по-разному. Возможно, поэтому представители этого знатнейшего скандинавского рода оказывались так-легки на подъем и часто уходили в далекие и опасные походы. Где-то там, за синими морями, многие из них, вдали от дома, сложили свои головы. А родичи этих мореходов из рода Инглимгов, потомки варяга Шимона, навсегда обрели новую родину – Русскую землю и много вековчестно служили ей.

<p>РОД РОМАНОВЫХ – ИЗ XII СТОЛЕТИЯ?

Немало загадок таится в генеалогии многих боярских и дворянских родов, особенно когда исследуются их корни, уходящие & XIV и более поздние века. Не представляет в этом отношении исключения и царский род Романовых.

Доподлинно известно, что родоначальником бояр Захарьиных-Юрьевых, позднее Романовых, был ближний боярин великого князя московского и владимирского Симеона Иоанновича Гордого (13161353) по имени Андрей Кобыла. Ему доверил Симеон Гордый весьма ответственную миссию: вместе с другим знатным боярином, позже московским тысяцким"Алексеем Хвостом Босоволковым, послан был Андрей Кобыла в Тверь за новой, третьей по счету, невестой для великого князя, княжной Марией Александровной Тверской.

<p>Ее отец, князь Александр Михайлович Тверской, соблюдая семейную традицию, яростно боролся с князьями московскими за право владения великокняжеским престолом владимирским. Возглавив восстание в Твери против татарских баскаков, князь

Александр тем самым как бы подписал свой смертный приговор. Возможно, не без содействия своего давнего соперника Ивана Даниловича Калиты смег лый тверской князь принял мученическую смерть 29 октября 1339 года в БОЛЬШОЙ Орде.

Спустя же почти десятилетие сын Калиты Симеон посылал своих сватов в Тверь – вероятно, в надежде примирить два враждующих русских княжества. То, что Андрей Кобыла возглавил московское посольство, говорит о многом. Не случайно летописец поставил его на первое место, в обход другого представителя старомосковского боярства, Алексея Хвоста Босоволкова. Это свидетельствует о знатном происхождении Андрея, а возможно, и его родственных связях с великокняжеской семьей. Однако о дальнейшей его судьбе летописи молчат. Зато хорошо известны потомки Андрея Кобылы, особенно принадлежащие к ветви его младшего сына Федора Кошки.

Да, боярин Федор Андреевич Кошка не обойден вниманием летописцев своего времени. Особенно значительны некоторые эпизоды его биографии. Обе дочери Федора Кошки были удачно выданы за князей тверского дома: одна за Василия Михайловича Кашинского, давнего союзника Москвы, вторая, Анна, за князя Федора Микулинского. –Сын Федора Кошки, Федор Голтяй, был женат на Марье Васильевне Вильяминовой^ двоюродной сестре великого князя Дмитрия, а ее дочь стала женою князя Ярослава Владимировича Боровского, тоже близкого родича Дмитрия Донского.

Не менее знаменательно и то, что в 1380 году, отправляясь в поход на Мамая, великий князь Дмит рий поручает Федору Андреевичу Кошке править « Москве во время его отсутствия.

Все эти факты указывают на то, что род Андрея Кобылы занимал весьма высокое положение в Московском государстве и по нескольким линиям породнился с правящей династией. И в последующие века Захарьины-Юрьевы-Романовы входили в число знатнейших боярских родов Москвы.

Но каково же происхождение этого выдающегося рода? Очевидно, такой вопрос волновал не только современных генеалогов. На него пытались ответить уже в первой половине XVI века, когда возникла гипотеза о предке Захарьиных, некоем Гландале Камбиле Дивоновиче из прусско-самогитских князей или даже царей. В различных версиях эта фантастическая гипотеза дошла и до наших времен. Крупные историки и генеалоги обычно умалчивают о ней или же, говоря о нем, избегают оценки достоверности подобной легенды. .

Этот Камбила, или в других вариантах Камбилион, якобы владевший землями Самогитии и Судавии, вел свое происхождение от царя Пруса, мифического брата римского императора Октавиана Августа/Некоторые комментаторы находили явное сходство имен Камбилы и Кобылы, предполагая, что именно от первого получил свое лошадиное прозвище боярин Андрей.

О том, что подобное предание кочевало по Москве не позже середины XVI столетия, свидетельствует послание князя Андрея Михайловича Курбского царю Ивану. В нем недвусмысленно утверждалось, что погубленный род бояр «Колычевых, потомков Андрея Кобылы, вел свое Начало от княжат Решских.

Но можно ли доверять такому показанию? Вряд ли оправданно искать родоначальников дома Романовых в Прусско-Самогитских или Решских землях, а тем более связывать их генеалогическое .прошлое с Римской империей. Ведь у бояр Захарьиных-Юрьевых был прямой расчет выводить свой род от прусских державцев. Особенно это было важно в тот момент, когда дочь Романа Юрьевича Захарьина Анастасия сочеталась браком с великим князем всея Руси Иваном Васильевичем Грозным. Тогда-то, в середине 40-х годов XVI века, и возникла острая необходимость в царском или хотя бы княжеском происхождении невесты царя.

Имеется много доказательств, подтверждающих, что версия о Камбиле Дивоновиче не более чем вымысел, имеющий к тому же достаточно ясную мотивацию.

В родословной росписи бояр Шереметевых, потомков того же Андрея Кобылы, все начинается именно с него, а не с придуманного прусско-самогитского царя.

Еще более убедительным доказательством являются местнические дела бояр Захарьиных, в которых нет ни полслова об их княжеском происхождении, что было бы для них чрезвычайно важно. Ведь поражение в местническом споре неизбежно влекло к весьма печальным последствиям и больно сказывалось на социальном и материальном положении проигравшей стороны. Однако даже дед будущей царицы Анастасии, боярин Юрий Захарьевич, в своей тяжбе с именитым князем Даниилом Васильевичем Щеп ей из рода Гедимина литовского не привел такой весомый довод.

Но «если вариант с Камбилой Дивоновичем явно не проходит, а в чем-то он почти анекдотичен, то где же альтернативная гипотеза?

И оказывается, она тоже существует. Еще в конце XIX или в начале нынешнего века была предложена версия о новгородском происхождении Романовых. И хотя ее автор, скрывшийся под инициалами Г. С. Ш., был крайне осторожен в своих выводах и предпочитал высказываться полунамеками, его псевдоним был быстро расшифрован. Под Г. С. Ш. скрывался не кто иной, как граф Сергей Шереметев.

Сергей Дмитриевич Шереметев происходил из знатного боярского, а позже графского рода Шереметевых, дальних родичей царствующего дома. Он являлся одним из богатейших людей России, владельцем подмосковных усадеб Останкино и Кусково, а позже Остафьево. Но не происхождение или богатство прославили этого человека. Гораздо важней было то, что Сергей Дмитриевич был одаренным писателем, историком, генеалогом. Это он, очевидно, впервые предложил новую версию, и его мнение по данному вопросу представляется нам весьма авторитетным.

Согласно гипотезе Г. С. Ш., Андрей Кобыла и его потомство возвысились благодаря родству с московским великокняжеским домом. Отец Андрея Иван или Ивон, по Г.С Ш., которого тот относил к выходцам из Пруссии, получил от великого князя Дмитрия Александровича, сына Александра Невского, во владение ряд городов в Новгородской земле. Другой потомок Невского, внук его Афанасий Данилович, женился на дочери этого знатного новгородца, АН не. Вскоре она со своим братом Андреем Кобылой очутилась в Москве у своего деверя, великого князя Ивана Даниловича Калиты. Позже Андрей Кобыла стал ближним боярином сына Калиты, Симеона Гордого.

Подобная точка зрения не представляется нам абсурдной, тем более если учесть, какими источниками мог пользоваться граф Сергей Дмитриевич. Ве"дЪ помимо родословцев Шереметевых и других родственных им фамилий в его распоряжении могли оказаться и некоторые бумаги Николая Михайловича Карамзина, автора многотомной «Истории государства Российского». Дело в том, что женой графа была внучка близкого друга Пушкина, князя Петра Андреевича Вяземского. Ее отцом являлся известный в свое время писатель Павел Петрович Вяземский. В их усадьбе, подмосковном Остафьеве, долгое время жил и работал великий русский историограф, женатый на сестре владельца имения. В семье Вяземских, а позже Шереметевых, могли храниться предания или неизвестные нам документы из архива Карамзина или хозяев Остафьева.

Итак, слово промолвлено – боярин Андрей Кобыла через свою сестру Анну породнился с князем Афанасием Даниловичем, а через него с другими князьями московскими. Насколько оправданным может быть такое предположение? Из Новгородской первой летописи (наиболее основательного и непротиворечивого свода) известно, что князь Афанасий по меньшей мере дважды побывал в Новгороде, в качестве наместника старшего брата, Юрия Даниловича Московского. Первый приезд Афанасия Да ниловича приходится на 1314 год, когда он появился в Новгороде в свите брата Юрия.

На этот период выпадают годы самой ожесточенной борьбы Москвы с Тверью, причем на московскую сторону встал и Новгород, сильно не ладивший с великим князем Михаилом Ярославичем Тверским. 15 марта 1315 года, в Лазареву субботу, князь Юрий Данилович возвратился в Москву, оставив в Новгороде брата Афанасия с большими полномочиями. Вскоре Юрий был вызван ханом в Орду. Этим немедленно воспользовался его ярый противник – Михаил Тверской, двинув большое войско к пригороду Новгорода – Торжку. Тем самым он перекрыл основной торговый поток в Новгородскую землю с Востока.

Такого новгородцы стерпеть не могли и вместе с князем Афанасием Даниловичем двинулись к Торжку.

Счастье улыбнулось в те дни Михаилу Тверскому: новгородцы потерпели сокрушительное поражение. Немало их пало в этой злополучной битве. В числе погибших оказались сразу все три посадника, возглавлявшие новгородское воинство: Андрей Климович, Юрий Мишинич и Михаил Павшинич. Подобного не знала история Великого Новгорода.

С остатжами разбитого войска Афанасий Данилович поспешил укрыться в Торжке, но вскоре принужден был просить мира у победителей. Его вместе с прочими пленниками увезли в Тверь.

В Новгороде князь Афанасий вновь появился лишь в 1319 году, после мученической гибели в Орде великого князя Михаила Ярославича Тверского. Афанасий Данилович вновь является наместни ком своего старшего брата. Впрочем, Афанасий прожил здесь недолго и в 1322 году был похоронен в церкви святого Спаса в Рюриковом Городище под Новгородом.

Скорее всего, его брак с. дочерью новгородского боярина мог состояться в первый приезд князя и был обусловлен необходимостью тесных связей Москвы с Новгородом. Только если сопоставить даты жизни Андрея Кобылы и его отца Ивана, можно допустить, что жена Афанасия, Анна, была не сестрой, а скорее теткой Андрея.

Случаи выдачи замуж новгородских боярышень за князей дома Рюрика были в ту пору далеко не единичны. Например, в 1294 году дочь боярина Юрия –Михайловича, Оксинья, стала женой князя Ярослава Ярославича, отца Михаила Тверского. Иногда этого боярина отождествляют с посадником Юрием Мишиничем. Однако это маловероятно. Если бы дедом Михаила Ярославича Святого в самом деле был Юрий Мишинич, то трудно допустить, чтобы летописец прошел мимо такого трагического сюжета: ведь тогда получается, что храбрый воевода пал в битве с собственным внуком. Но летопись об этом молчит. Юрий Мишинич был представителем Неревского конца Новгорода. Известно, что его жители никогда не питали особой любви ни к Москве, ни к Твери. Они придерживались традиционной для большинства новгородцев сепаратистской позиции.

Поэтому гораздо более вероятно, что тестем Ярослава Ярославича был другой Юрий Михайлович, и хотя в летописи нет больше упоминаний о нем, нетрудно допустить его связь с Прусской улицей, по садники которой всегда поддерживали князей Северо-Восточной Руси. Братом этого Юрия вполне мог быть свергнутый в 1287 году посадник Семен Михайлович, долгое время правивший в Новгороде, а отцом – знаменитый посадник Михаил Федорович, ходивший в поход вместе с князем Ярославом и героически павший в 1268 году в битве при Раковоре. О том, что посадник Михаил был влиятельной фигурой в Новгороде, говорит тот факт, что он удостоился, наряду со своим предполагаемым двоюродным братом Стефаном Твердиславичем, быть погребенным в главном соборе Новгорода – церкви святой Софии. После него там не был похоронен ни один из многочисленных новгородских посадников. Что же касается его сына Семена Михайловича, то одной из причин свержения этого посадника могла быть принадлежность его к дому святого Александра Невского и того же Ярослава Ярославича. Против него восстал весь Новгород: посадник Семен вынужден был бежать и скрываться в Софийском соборе, где был погребен его отец. Там он пользовался защитой архиепископа новгородского Климента. Вскоре этот посадник умер, а на его место заступил посадник Андрей Климович, представитель той же Прусской улицы.

Однако пора вернуться к истории князя Афанасия. Как видим, не существовало препятствий к его браку с представительницей знатнейшей новгородской боярской семьи. В таком случае логично допустить, что жена князя Афанасия Даниловича была дочерью или внучкой одного из шести или.-семи новгородских посадников того времени. Скорее всего, –он мог проживать на Прусской улице в Софий ской стороне Новгорода. Именно посадники этою района постоянно поддерживали владимирских, а затем тверских и московских князей и являлись их надежной опорой. Более того, жители Прусской улицы и прилегающего к ней ЗагородскогО конца составляли главные эмиграционные потоки в Тверь и Москву.

Первая волна такой эмиграции имела место в начале 70-х годов XIII столетия, когда в Тверь вместе с князем Ярославом Ярославичем ушли бояре из рода Ратшиничей, позднее поступившие на службу к московским князьям. Вторая крупная волна наблюдалась после двукратного разгрома Прусской улицы в 1258 и 1287 годах. Тогда в Москву перебрались предки бояр Морозовых и Салтыковых.

Третья волна эмиграции коснулась рода Андрея Кобылы, переехавшего в Москву, вероятно, уже после смерти князя Афанасия Даниловича, в свите своей сестры княгини Анны.

Но кто же из новгородских посадников конца XIII – начала XIV века мог явиться родоначальником бояр семейства Андрея Кобылы? Наиболее известными были посадники Андрей и Семен Климовичи, Михаил Павшинич и Юрий Мишинич. Как уже было сказано, трое из них пали в битве при Торжке. Кроме упомянутой четверки в тот же период были еще по меньшей мере три посадника: Михаил Климентьевич (возможно, брат обоих Климовичей), Иван Дмитриевич и некий Борис, отчество которого не названо. Никто из этих посадников не занимал видного места в Новгороде, и ясно, что не на них делали ставку московские князья.

Четверо из названных первыми были выдающи мися людьми, каждый из них мог претендовать на роль тестя московского великого князя. Крупнейший знаток истории Новгорода В. Л. Янин обоснованно относит Юрия Мишинича к представителям Неревского конца. Это подтверждается и найденными здесь берестяными грамотами. Братья Климовичи, по Янину, жители Прусской улицы, а Михаил Павшинич относился к числу тех новгородцев, которыми в описываемое время осваивался новый конец на другой стороне Волхова. Значит, Михаил Павшинич представлял интересы прусско-плотницкого боярства.

Очень мала вероятность, что дедом Андрея Кобылы мог быть Юрий Мишинич, о чем уже говорилось выше. Зато шансы трех остальных можно считать почти равными: ведь все они имели владения на Прусской улице, с которой несомненно был связан князь Афанасий. Недаром во всех родословцах потомков Андрея Кобылы сказано, что род его приехал из Прусс. На примере бояр кустов Ратшинич-ей и Твердиславичей легко-установить, что так именовали москвитяне Прусскую улицу Новгорода.

<p>Однако все же трудно считать Андрея внуком Михаила Павшинича. Дед посадника Михаила, Ананья, обычно называемый без отчества, действительно жил на Прусской улице. Должно быть, не случайно великий князь Александр Невский называл Ананыо своим главным врагом в Новгороде, на то у него имелись веские основания: Ананья возглавил ту новгородскую партию, которая выступила, лротив Александра Невского и поддерживаемого им посадника Михалки Степановича – родоначальника бояр

Морозовых. Сын Ананьи, Павша, в борьбе сыновей Александра Невского за владимирский великокняжеский стол был на стороне князя Дмитрия Александровича против его брата Андрея. Павша Ананьевич умер в 1274 году; место посадника занял его сын Михаил.

<p>Хотя Михаил Павшинич в борьбе с Михаилом Тверским и принял сторону Москвы, вряд ли он придерживался промосковской ориентации, о чем можно судить по поведению его многочисленного потомства. Все они жили в основном в Плотницком конце, многие из них были посадниками, и не замечено никаких симпатий этого рода к Москве. Невозможно отыскать место в нем и для Андрея Кобылы,

Более вероятными кандидатами на роль пращуров Романовых можно считать двух братьев Климовичей, возглавлявших жителей Прусской улицы и прилегающих к ней концов. Из них Семен Климович не участвовал в сражении у Торжка; он оставался в те дни степенным посадником в Новгороде. Из его потомства, по данным Янина, трое сыновей тоже были посадниками. Отсюда видно: ни Семен Климович, ни его семья не выезжали из Новгорода до самого конца этой боярской республики. Связи же их с Москвой весьма проблематичны.

<p>Что же касается Андрея Климовича, павшего под Торжком, то, помимо его брата и племянников, нам не известен никто из членов семьи этого посадника. Довольно странно, что потомство Андрея Климовича, чаще других избиравшегося на такую ответственную должность, не удостоилось упоминания в летописи. Конечно, можно допустить, что

посадник Андрей мог быть и бездетным. Однако среди прочих кандидатура Андрея Климовича на роль деда Андрея Кобылы самая предпочтительная. Было бы естественным, если бы его дочь или внучка была выдана за князя Афанасия и позже переехала в Москву. Вместе с нею мог перебраться туда и ее брат или племянник Андрей, получивший свое имя в честь деда. В Новгороде со смертью посадника Андрея исчезает его потомство, но почти в то же время в Москве появляется новый знатный род бояр Кобылиных. Данный факт нельзя признать случайным.

Сам Андрей Кобыла получил, вероятно, свое имя, а возможно и прозвище, от посадника Андрея Климовича. Андреем же прозывался один из внуков Кобылы и другие члены его большого рода. Подобная традиция была типичной для Руси того времени.

Никак не мог быть Кобыла Камбилом Дивоновичем, о чем красноречиво свидетельствуют другие имена членов его семьи. Можно только удивляться, как много было среди них людей с «лошадиными» прозвищами. Впрочем, и это в духе времени. Родного брата Андрея звали Федором Шевлягой, что означало «кляча», «худая лошаденка». Старший сын Кобылы был Семен Жеребец. Возможно, имя он получил не случайно, а в честь своего родича – посадника Семена Климовича. Были еще Григорий Лодыга, Федор Колыч, Василий Лошак, Иван Коновница и другие, а сколько прозвищных имен осталось нам неведомыми!

Следовательно, предположение о возможном род стве новгородского посадника Андрея Климовича с московским большим, боярином Андреем Кобылой не противоречит логике и в достаточной мере, без какой-либо примеси фантазии, разрешает генеалогические загадки Романовых.

Однако тут же может возникнуть новый вопрос: откуда появился этот род новгородских Климовичей? Почему оба брата почти одновременно возникли на страницах летописи, как Климовичи сумели захватить первенство на аристократической Прусской улице и повести за собой весь Новгород? Ведь известно, что по крайней мере со второй половины XII века это первенство прочно удерживалось родом знаменитого новгородского деятеля Твердислава Михайловича, давшим с десяток посадников.

Все становится на свои места, если признать братьев Климовичей представителями того же боярского клана. Только в нем ведь не было боярина по имени Клим или Климент.

Да, действительно, это так, но зато в Великом Новгороде был всем известен архиепископ Климент, построивший и освятивший не один новгородский храм. Годы его жизни исторически увязываются с началом политической деятельности братьев Климовичей. Можно предположить, что и сам владыка Климент родился на Прусской улице и принадлежал к роду бояр Твердиславичей. Ряд косвенных свидетельств указывает на это.

Если выдвинутая гипотеза оправдается, то род царей Романовых может быть прослежен по меньшей мере до середины XII столетия, то есть может «состариться» более чем на двести лет.

Но и это не предел, ведь история древнейших новгородских боярских родов еще только разрабатывается.

Не стоит также огорчаться, что предание об Августе-императоре и решских либо прусско-самогитских князьях не более чем исторический миф. Место легендарного Камбилы Дивоновича занимает едва ли не самый знаменитый род Великого Новгорода, представители которого в бурные дни, не щадя своих жизней, стойко поддерживали святого великого князя Александра Ярославича Невского и его потомков.

0|1|2|3|4|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua