Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

И. Винокуров Николай Николаевич Непомнящий Кунсткамера аномалий

0|1|2|3|4|5|6|7|

Это было зрелище, воистину свидетельствующее о могуществе Британии на море. Длинным строем стояли на якоре линкоры и крейсеры Атлантического флота и флотилии королевского дома в бухте Уеймаут в Дороете. В их шеренге выделялся могучий корпус флагманского корабля «Дредноут», самого мощного линкора Коро– левской флотилии.

В тот февральский день 1910 года флагман был расцвечен флагами и гир– ляндами в честь визита абиссинских принцев, прибывших в Дорсет в сопровожде– нии высокопоставленного чиновника министерства иностранных дел и переводчика.

<p>Все шло строго по протоколу. Гостей пригласили на борт «Дредноута», где их встретили офицеры в головных уборах, сдвинутых набок, в парадной форме, и морское гостеприимство перевесило тот факт, что хозяева не знали флага и на– ционального гимна Абиссинии. Был поднят флаг Занзибара и сыгран занзибарский нацио

368

нальный гимн. Гости были слишком учтивы, чтобы возразить что-либо по этому поводу. Впрочем, они были так восхищены всем увиденным, что то и дело всплескивали руками и восклицали «бунга-бунга», в восторге от чудес современ– ной мореходной техники.

Только одно омрачало удачный визит. Адмирал отказался снабдить гостей циновками для вечерней молитвы. Хозяева вышли из затруднительного положения, решив не давать сигнала захода солнца, таким образом проигнорировав в тот день этот факт.

Наконец визит завершился, и толпы людей окружили станцию Уеймаут, от– куда гости намеревались отбыть в Лондон. Многие заметили, что главный принц отвернулся, когда махал рукой на прощание из окна своего вагона. Это случи– лось потому, что он чихнул и половина его замечательных усов отклеилась.

Это недоразумение чуть было не разоблачило самую потрясающую мистифи– кацию, спланированную и проведенную Уильямом Хоракеде де Вере Коулом, великим мошенником своего времени.

«Принцами» в развевающихся одеждах, которые осматривали корабль, были Энтони Бакстон, известный игрок к крикет; Дункан Грант, художник; Гай Ридли, сын судьи; Вирджиния Вульф, романистка, игравшая роль стройного принца, и ее брат Адриан, который был переводчиком у «иностранцев». Гербертом Чолмонделем – представителем министерства иностранных дел был сам Коул.

Коул, состоятельный джентльмен, был одарен изобретательностью и большими организаторскими способностями. Он использовал свои способности, ус– траивая немыслимые обманы, над которыми потешалась вся Европа.

Планируя визит на «Дредноут», он подумал, что «принцы» не в состоянии выучить амхарский язык – официальный язык Абиссинии. Поэтому приказал, чтобы визитные карточки были напечатаны на суахили, одном из самых распространенных языков в Восточной Африке, и велел своим соучастникам придумать свой собствен– ный язык.

<p>369

Коул убедил Уилли Кларксона, гримера великой актрисы Сары Бернар, по– мочь им в задуманном предприятии. Уилли предупредил его, однако, что грим бу– дет смазан, если они вздумают поесть, – это позже действительно создало неко– торые трудности.

Утром в день визита Коул надел свой утренний костюм и отправился в Паддингтон, отрекомендовавшись Гербертом Чолмонделем из министерства иностран– ных дел. Он потребовал специальный поезд, чтобы доставить в Уеймауг принцев и официальных представителей для их сопровождения.

Начальник станции сначала протестовал, но в конце концов согласился добавить особый вагон к составу, шедшему по расписанию. Затем он надел ци– линдр, собрал бригаду билетных контролеров и приветствовал темнокожих гостей на спешно уложенном красном ковре.

Тем временем другой конспиратор послал телеграмму от имени министер– ства адмиралу флота с распоряжением оказать особые почести высоким гостям.

Ддмирал был недоволен тем, что привычная жизнь судна будет нарушена, но все шло нормально, пока в кают-компанию «Дредноута» не подали чай.

Человек из министерства и переводчик с удовольствием принялись за чае– питие. Но принцы, помня о предупреждении гримера, отказались даже от кусочка печенья.

Когда офицеры спросили Коула, почему не едят гости, он объяснил, что абиссинцы строго соблюдают правило принимать пищу только два раза в день, а сегодня они ухе ели два раза.

В продолжение визита мошенники столкнулись еще с одной трудностью. Первый помощник капитана «Дредноута», ничего не знавший о гостях, случайно заглянул в кают-компанию и был поражен, услышав сильный немецкий акцент пере– водчика.

<p>Коул не на шутку испугался, так как первый помощник состоял в родстве с ним и с Вирджинией Г льф и конечно же знал их достаточно хорошо. Нобесп кой– ство оказалось напрасным: офицер был слишком

370

точен на мысли о том, что на судно, возможно, проник немецкий шпион, который выведает секреты могучего «Дредноута».

Старший помощник уже собирался сказать адмиралу о своих подозрениях, когда Коул спешно собрал свою команду и заявил, что абиссинцы сойдут для ве– черней молитвы на берег.

Коулу пришлось сделать несколько отступлений от задуманного плана. В поезде, на пути в Лондон, он объяснил официантам вагона-ресторана, что, по абиссинской традиции, принцы примут пищу только от человека, на руках которо– го будут серые лайковые перчатки. Когда поезд остановился в Ридинге, официан– та послали купить перчатки, и почетные гости смогли наконец отобедать.

<p>прдроаптЕЛЬнпид ЧЕЛОВЕКА

С того момента, когда Чарлз Дарвин издал в 1859 году свой труд «Проис– хождение видов», весь научный мир погрузился в поиски недостающего звена в до– казательстве его теории.

Дарвин страстно утверждал, что человек и обезьяна имеют общего предка. Если это так, возражали критики, почему до сих пор не найдено окаменелых ос– танков этого животного? Потому что недостаточно хорошо искали, отвечали сто– ронники теории.

На поиски потребовалось больше 50 лет, но в 1912 году дарвинисты тор– жествовали победу. В районе Пилтдаун Коммон в Восточном Сассексе были обнару– жены фрагменты черепа и зубов существа, напоминающего наполовину человека, на– половину обезьяну и населявшего Землю полмиллиона лет назад.

Обнаружил останки Чарльз Доусон, высокочтимый ^РИСТ, геолог-любитель и охотник за ископаемыми останками из Льюиса, главного города Восточного Сассек– са.

<p>Доусон отослал свои первые пилтдаунские наход^ – доисторические мета– тельные орудия, ископаемые

371

зубы и фрагмент необычно толстого человеческого черепа – своему знако– мому из Британского музея, палеонтологу доктору Артуру Смиту Вудворду. Вуд– ворд был так ошеломлен, что тут же приехал в Сассекс и присоединился к Доусо– ну в его раскопках. Это было началом одних из наиболее успешных раскопок в ис– тории археологии.

Когда неподалеку от того места, где был обнаружен череп, Доусон и Вуд– ворд откопали челюсть обезьяны, восторгу их не было предела. Зубы находки бы– ли сточены таким образом, как могло получиться только в результате враща– тельного движения человеческой челюсти. Здесь были в наличии все необходимые доказательства для недостающего звена существа с человеческим мозгом и способ– ностью использовать орудия, но с внешностью обезьяны.

Хорошо потрудившись, эксперты восстановили историю жизни пилтдаунско– го человека. Это был, точнее была, пилтдаунская женщина, более того, она была глухонемая – так как на черепе не обнаружили связок, которые удерживали бы ре– чевые мускулы. По способу стачивания зубов доктор Вудворд установил, что она была вегетарианкой.

Идея бессловесной женщины была неприемлема для суфражистски настроен– ной публики. «Дейли экспресс» Писала: «Она не могла готовить. Она не могла го– ворить. Она не могла стирать. Она не могла разжигать огонь».

Такого рода насмешки ничего не значили ддя Доусона, так как он намере– вался удостоиться величайшей почести в мире науки превосходящей по значимости даже Нобелевскую премию. Доктор Вудворд по согласованию с Британским музеем решил присвоить пилтдаунскому человеку имя первооткрывателя. Он вошел бы в ис– торию как Eoanthropus dawsony – первобытный человек Доусона.

<p>Доусону продолжала сопутствовать удача: через три года, в 1915 году, он нашел зубы и фрагменты «срепа второго пилтдаунского человека – на расстоя– нии двух миль от предыдущих раскопок. Все фрагменты были в

372

<p>невероятно испорченном виде, как и полагается предметам, пролежавшим в земле бессчетное число веков.

Доусон умер в 1916 году в возрасте 52 лет. Вудворд продолжал раскопки еще пять лет, но находок больше не последовало, и он бросил попытки.

Сомнения и споры возникли еще в 1913 году, когда Девид Уотерстон, про– фессор анатомии колледжа Кингс в Лондоне, заявил, что челюсть пилтдаунского человека практически идентична челюсти шимпанзе.

Американский палеонтолог Уильям Хоувеллс также скептически отнесся к находкам. Кроме того, рассказывали, что однажды кто-то зашел в кабинет Доусо– на без стука и застал его за окраской костей в тигле. Но большинство экспер– тов сошлись на том, что череп и челюсть подходят друг к другу; и кости отобра– ли у скептиков, которые пытались отскрести краску и исследовать их.

Только в 1949 году молодому геологу из Британского музея, доктору Кен– нету Оакли, разрешили взять пробы с костей и установить их возраст с использо– ванием нового химического метода. Лежащие в земле кости впитывают флюорид из подземной воды, и его количество может показать, как долго они пролежали в земле.

Тесты доктора Оакли засвидетельствовали, что череп и челюстные кости пролежали в земле не более 50 000 лет. Идея о недостающем звене, «жившем» в то же время, что и более развитый неандертальский человек, стала вызывать сомне– ния.

Одним из тех, кто серьезно принялся за разрешение этой загадки, был доктор Дж. С. Уейнер, антрополог из Оксфордского университета. Он попытался выделить все детали, наличие которых делает пилтдаунского человека неправдопо– добным: толстый человеческий череп и человеческие зубы в челюсти, сходной с обезьяньей, сточенные так, будто они спилены. Тут и крылась Разгадка!

<p>Взяв зуб шимпанзе, Уейнер обточил и покрасил его, получив почти точ– ную копию пилтдаунского зуба. Док^Р Оакли провел исследование костей пилтдаун– ского человека в 1953 году, и ему удалось доказать, что, хотя

373

череп был действительно ископаемым, челюсть была ловко сфабрикованной подделкой. Она принадлежала современному орангутангу, и зубы были сточены, а затем окрашены.

Мошенник, проделавший все это, так и не был публично разоблачен, но все сходилось на Доусонс. Он имел доступ к ископаемым находкам и обладал дос– таточными знаниями анатомии и химии, чтобы надлежащим образом обработать фраг– менты, найденные в Пилтдауне. После его смерти не было никаких находок. К то– му же Доусон – единственный, кто выигрывал от мошенничества. Ему не нужны бы– ли деньги, но пилтдаунский человек мог принести ему нечто большее – славу.

Или он просто начал с того, что попытался одурачить уважаемых экспер– тов Британского музея, а потом потерял самообладание, когда шутка принесла ему известность?

<p>ПГШЕНЗПЯ НА ПЕЧАТАНИЕ ЛЕНЕГ

Это было одно из самых невероятных мошенничеств в истории Португалии, да, пожалуй, и всей Европы. 200 тысяч поддельных банкнот, каждая по 500 эску– до (примерно 5 фунтов стерлингов) наводнили страну и были поистине безупречны.

Человеком, который спланировал и осуществил эту чудовищную махинацию, был Артур Виргилио Алвес Рейс, чиновник португальской колониальной службы. Рейс первый раз смошенничал, когда устраивался на работу инженером в Анголе. Тогда он представил диплом несуществующего «Оксфордского политехнического уни– верситета».

<p>В 1924 году он узнал, что некоторые банкноты португальского банка пе– чатаются британской фирмой «Ватерлоо и сыновья». Вдобавок он обнаружил, что не существует процедуры проверки на наличие дубликатов купюр, и тогда родился его план. Он выбрав трех сообщников – Карела Маранга ваН

Юсселвера, голландского торговца и дипломата, Жозе рандейру, брата португальского министра, и Густава Хенниса, немецкого бизнесмена. Маранга и Бандейру Рейс намеревался обдурить. Он сказал им, что имеет поручение взять кредит для Анголы, и показал официальный контракт. На контракте стояли под– дельные подписи верховного комиссара Анголы и министра финансов Португалии. Тех документ вполне удовлетво

Карел Маранг выехал в Лондон на переговоры о печатании банкнот с гла– вой фирмы Уильямом Ватерлоо. Он заключил с ним контракт, предварительно предъявив ему рекомендательное письмо от брата ЖозеБандейры. Маранг объяснил Уильяму Ватерлоо, что по. политическим мотивам печатание банкнот должно проис– ходить тайно. Сэр Уильям ответил, что он все понимает, но ему необходимо сог– ласие главы португальского банка. Маранг заверил его, что необходимые бумаги будут получены из Лиссабона незамедлительно.

В течение следующих нескольких недель документы прибыли в компанию «Ватерлоо и сыновья». Письмо управляющего португальским банком, контракты, подписанные Верховным комиссаром Анголы и известными португальскими банкирами, – все было блестяще подделано Рейсом.

В письме управляющего банком разъяснялось, что так как деньги будут обращаться только в Анголе, они должны быть отпечатаны с тех же форм, с теми же сериями и номерами, что и предыдущий выпуск. Сэру Уильяму сказали, что банк Анголы допечатает слово «Ангола» на новых банкнотах, чтобы избежать недоразу– мений.

Когда деньги были отпечатаны, Маранг доставил их в Лиссабон. С тамож– ней не возникло проблем, так как Маранг являлся также генеральным консулом Персии в Гааге, пользующимся дипломатической неприкосновенностью.

<p>Рейс открыл счета в филиалах крупных банков, а позднее снял деньги в других филиалах. Он обменял ^ЯДельные банкноты на иностранную валюту, скупил

374

<p>375

пакеты акций промышленных концернов и в течение нескольких месяцев превратился в финансового магната. В конце концов он смог открыть свой соб– ственный банк – Банк Анголы и Метрополии.

Но.к июню 1925 года появление в обращении дополнительных купюр дос– тоинством 500 эскудо вызвало слухи о подделке, и португальский банк начал рас– следование. Фальшивые банкноты прошли все тесты, но когда инспекторы провери– ли филиал Банка Анголы и Метрополии в Опорто, то обнаружили пачки новых бан– кнот с теми же номерами, что и предыдущая серия.

Афера была раскрыта, и Рейс был арестован. Но даже тогда он сфабрико– вал документы, из которых следовало, что за махинацию ответственны управляю– щий португальским банком и некоторые из его директоров, а он лишь стал жер– твой политического заговора. Эти подделки оказались настолько убедительны, что судебное разбирательство по делу об афере было отложено на пять лет.

Но в мае 1930 года Рейса все же признали виновным, он был вынужден во всем сознаться и его приговорили к 20 годам заключения. Бандейра был осужден на такой же срок. Хеннис уехал в Германию, где умер в 1936 году, а Маранга су– дили в Гааге и приговорили к II месяцам тюремного заключения за «укрыва– тельство.краденого».

Рейс вышел из тюрьмы в 1945 году. Он хотел уехать в Бразилию, но в этом ему было отказано, и он вернулся в Португалию. Он умер от сердечного приступа в (955 году в возрасте 55 лет – в такой нищете, что завещал похоро– нить себя завернутым в простыню, чтобы сын смог унаследовать его единственный костюм.

<p>ПРОФЕССОР-ШУТННК

Реджинальд Джоунс, профессор философии А)ердинского университета и научный советник британского правительства, был одним из самых изощренных

<p>376

ников своего времени. Его проделки варьировали от додшучивания над уважаемым философом, которого он убедил бросить телефонный аппарат в ведро с водой, до обмана пилотов немецких бомбардировщиков, которых он заманил на лож– ный курс.

Однажды, когда Джоунс был стипендиатом и занимался исследовательской работой в Оксфорде в 1930-х годах, он несколько раз позвонил по телефону из– вестному доктору философии и каждый раз вешал трубку, как только на звонок от– вечали. Потом он позвонил снова и на этот раз, представившись телефонным мас– тером, заявил, что на линии обнаружилась поломка. Когда профессор поверил, что это действительно так, «утечка в землю». Он убедил свою жертву проделать це– лую серию экспериментов – от ковыряния в телефоне авторучкой до постукивания трубки резинкой в положении стоя на одной ноге. Наконец Джоунс заговорил про– фессора до того, что тот согласился опустить телефон в ведро с водой.

Шутки профессора Джоунса никогда не были злобными, а иногда даже при– носили пользу, и немалую, его стране. Когда во время второй мировой войны он работал на разведывательное управление английского военного министерства, то обнаружил, что немцы используют радиосигналы, чтобы корректировать курс своих бомбардировщиков, направляя их на цели в Британии.

Менее находчивый ученый попросту бы заглушил сигналы радиопередатчика, но Джоунс продублировал ОДИН сигнал и послал его из Лондона немецким летчикам. Вражеские самолеты сбились с курса и сбросили бомбы на пустые поля.

<p>Другая шутка Джоунса времен войны касалась секРСТНОГО навигационного прибора, H2S, который помогал бомбардировщикам союзников обнаруживать в море немецкие подводные лодки. Немцы догадались, что у англичан появилась какая-то техническая новинки» но Джоунс сбил их со следа. Он «изобрел» инфра"Фасные лу– чи для обнаружения подлодок и сделал так, чтобы его «изобретение» дошло до противника. Все

377

немецкие поддодки были перекрашены специальной краской, чтобы стать незаметными для несушествую^ щих лучей.

<p>ЭТРУСК БЕЗ БОЛЬШОГО ПАЛЬЦА

Большая глиняная статуя этрусского воина была более семи футов высо– той и весила свыше тысячи фунтов. Она занимала почти всю комнату, в которой ее сотворили итальянские скульпторы.

Фигура была покрыта глазурью и краской, и наконец наступил тот момент, когда мастера убрали леса. Они отошли назад, любуясь своей работой, а затем толкнули статую так, что она упала на пол и разбилась.

То, что последовало дальше, было еще более удивительным. Они приня– лись собирать расколотые фрагменты воедино. То, что из этого получилось ста– туя этрусского воина, вся в трещинах и царапинах, – было куплено нью-йоркским музеем «Метрополитен» в 1918 году за огромную сумму – 40 000 долларов. И только через 40 лет дирекция музея узнала, что статуя была подделана мошенни– ками.

Дерзкий план был осуществлен братьями Пио и Альфонсо Риккарди и тремя из шести их сыновей.

Этруски были высокоцивилизованным народом, который жил на территории Италии и в V-III веках до н. э. был завоеван римлянами и присоединен к их им– перии. Произведения искусства этого народа находят до сих пор, и они высоко ценятся музеями и частными коллекционерами.

<p>Идея фальсификации принадлежала старшему сыну Пио – Риккардо, статуя была названа Большой Воин – и она была не первым шедевром предприимчивой се– мейки. Их карьера на поприще художественных подделок началась, когда их нанял римский агент по продаже произведений искусства Доменико Фучини, сначала что– бы изготовлять фрагменты «этрусской» керамики, а: потом и целые вазы. f Наб– равшись опыта, мошенники р

серьезную подделку – изготовление бронзовой колесницы. В декаде 1908 года в Британский музей поступило известие, что на месте поселения этрусков в Орвието найдена бига – колесница, в которую запрягались две лошади. Предполо– жительно она пролежала в земле 2500 лет инуждаласьв реставрации. Этой работой и занялись Риккарди.

Музей купил колесницу у Фучини, и она была официально выставлена в 1912 году. В том же году Риккарди переехали с окраины Рима в Орвието. Вскоре Пио умер.

Но Риккардо при помощи скульптора Альфреде Фиораванти скоро снова при– нялся за работу, на этот раз над статуей, которую назвали Старый Воин. Фигура была около семи футов высотой, на ней был шлем с пером, нагрудник и латы на ногах. Воин был обнажен от нагрудника до колен, у него отсутствовали правая рука и большой палец на левой руке. Мошенники так долго спорили относительно того, в каком положении до концов совсем отказались от нее.

Статуя была продана музею «Метрополитен», который также приобрел дру– гую их подделку – так называемую Огромную Голову – фрагмент почти пяти футов высотой от шеи до оконечности шлема. Эксперты, которые позже исследовали голо– ву, пришли к выводу, что она была частью фигуры, достигавшей в высоту 23 фута. Обе работы оценили всего лишь в несколько сотен долларов.

Следующей подделкой был Большой Воин, последний «шедевр» компании. Риккардо Риккарди упал с лошади и умер еще до завершения работы. Когда фигура была продана музею «Метрополитен», шайка распалась.

Музей выставил три произведения искусства в феврале 1933 года. Многие итальянские эксперты сомневались в их подлинности, но только в 1937 году, ког– да музей напечатал о них буклет, разгорелся скандал.

Даже после этого понадобилось еще 22 года, преж^ чем музей предпринял серьезное расследование. После пристрастного тестирования трех «шедевров»

выяснилось, что все они содержат марганец-краситель, неизвестный во времена этрусков – около 800 года до н. э.

И все же музейные авторитеты не хотели признавать что их надули. Дока– зательство фальсификации, которого так не хватало, было найдено год спустя, когда эксперты исследовали подлинные этрусские произведения. Они обнаружили, что этруски всегда изготавливали свои глиняные фигуры и обжигали их целиком, поэтому оставляли в статуях отверстия, чтобы вентилировать их во время обжига.

<p>Риккарди же изготовляли свои подделки по частям, без всяких отверстий – эта ошибка достоверно указыва-1 ла на фальсификацию. Х

Но только Альфреде Фиораванти, человек, который помогал Риккарди в их фальсификациях, поставил точку в этом деле. 5 января 1960 года скульптор, ко– торому i тому времени исполнилось уже 75 лет, отправился i американскому кон– сулу в Риме и подписал признание.

И в доказательство, что он говорит правду, досталД из кармана недос– тающий палец с левой руки Старого Воина – сувенир, который скульптор хранил более 401 лет.

<p>ЕШЕ ОПНА МОНА ПНЗА

Мона Лиза загадочно улыбается не только со стень^' парижского Лувра, но и со стены одной квартиры f Кенсингтоне, что в Лондоне. Последняя вовсе не ре-1 продукция, уверяет ее владелец доктор Генри Палицер, а другая версия, на– писанная самим мастером, Леонарды да Винчи.

В то время как существует более 60 изображений Моны Лизы, занесенных в каталоги по всему миру, доктор Палицер, изобретатель, ученый и ценител1 искус– ства, убежден в подлинности именно его Монь Лизы.

<p>Он утверждает, что Леонардо обычно делал по край ней мере две версии написанных им портретов. Натур

380

щицей для этой картины была Мона Лиза дельДжокондо, жена флорентийско– го дворянина.

В то время она скорбела по своей умершей маленькой дочери и носила прозрачную вуаль, когда позировала.

<p>Леонардо работал над портретом четыре года и, когда завершил его, ос– тавил в семье Джокондо. Потом незадолго до отъезда во Францию по приглашению Франциска 1, правителя Флоренции, Джулиано де Медичи попросил Леонардо напи– сать портрет его тогдашней любовницы Констанции д'Авалос. По странному совпа– дению Констанция не просто напоминала внешностью Мону Лизу, но также имела прозвище «Джоконда» – которо

Леонардо переписал вторую версию своей Моны Лизы дель Джокондо, при– дав портрету черты Констанции.

Но когда он закончил работу, Медичи оставил свою возлюбленную, пос– кольку зашла речь о выгодном браке, и не выкупил картину.

Этот второй портрет, говорит доктор Палицер, вместе с другими непро– данными работами Леонардо взял с собой в Париж. Именно эта версия – портрет Констанции – заявляет доктор Палицер, украшает стены Лувра.

Другой портрет – жены Джокондо, которая была на 19 лет моложе «Джокон– ды» – оставался в семье флорентийцев, пока не попал в Англию и не был куплен в начале этого века Уильямом Блейкером, собирателем произведений искусств и хра– нителем музея искусств Холберн Менстри, в Бете, а потом куплен швейцарским синдикатом, членом которого являлся доктор Палицер.

Доктор Палицер исследовал картину с помощью техники микроскопической фотографии и заявил, что отпечатки пальцев на холсте совпадают с отпечатками на подлинных работах Леонардо.

<p>Другое доказательство подлинности картины – набросок, сделанный рукой Рафаэля в то время, когда Леонардо работал над портретом в своей студии. На этом Сброске видны детали, например две колонны на

нем плане, которые мы наблюдаем на лондонской картине, но не на лув– рской.

К тому же юная девушка на лондонском портрете носит прекрасную проз– рачную траурную вуаль.

Одной из характерных черт Леонардо как живописца было то, что он рабо– тал левой рукой и иногда смазывал краску правой, чтобы добиться нужного эффек– та. Таким образом, на его полотнах отчетливо видны отпечатки его пальцев, ко– торые и служат свидетельством подлинности картин.

Эксперты сравнили отпечатки на портрете Моны Лизы, приобретенном швей– царским синдикатом и лондонским ученым доктором Палицером, с отпечатками на других работах Леонардо. Экспертиза показала, что эта работа действительно принадлежит кисти мастера. Портрет, который имеет сходство с находящимся в Лувре, написан с Моны Лизы дельДжокондо.

<p>Часть пятая

ВСЕ БЫЛО НЕ ТАК!

<p>«ЖЕЛЕЗНЫ» МУЖМК» НЗ XVI века

Письма никому не известного голландского купца Йохана Вема так, навер– ное, и остались бы лежать невостребованными в одном из отделов Национального архива Нидерландов, не найди в них двое молодых ученых настоящую сенсацию вре– мен Ивана Грозного. Сенсацию, которая способна перевернуть наши представления об истории появления и развитии робототехники.

Питер Дэнси – «чистый», так сказать, историк, интересующийся больше всего нравами и образом жизни людей разных эпох. Заинтересовавшись Россией, он попытался отыскать в архивах что-нибудь любопытное из нашей с вами истории. И наткнулся на письма, дневники и записки купца Йохана Вема, который, как свиде– тельствуют педантично проставленные даты, неоднократно бывал в России «гостем», то есть торговал с к Менее пытливый, чем Вем, человек скорее всего отложил бы все эти бумаги в сторону – купец слишком подробно подсчитывал (оче– видно, в назидание мотам-наследницам) результаты многочисленных торговых опе– раций с современниками и подданными царя, которого в пос^N^ время все чаще на– зывают и царем-просветителем.

<p>Другой отложил бы… А Дэнси листал и листал, пока ^ начал находить записи, имеющие интерес не для

одного лишь давным-давно в боэе почившего скопидома. Во-первых, моло– дой исследователь нащеп несколько разнесенных по времени в месяцы или даже го– ды дат о продаже царскому двору крупных партий книг. «А еще закуплено было книг рукописных и печатных и продано для царских хранилищ на 5 тысяч золотых гульденов».

Сумма по тем временам невероятная. Дэнси посчитал: целая флотилия тог– дашних торговых судов по г60– валась для доставки груза ко двору Грозного. «Дл того побиваемы были литовцы и открываемы русским.рем выходы к морям на почет– ных для него условиях завоеванного добрососедства"Г Ну туг, допустим, голлан– дец преувеличивал, не для покупки одних только запятых произведений культуры прорубали русские цари ок о науках Иван Васильевич задумывался ничуть не меньше, чем об усмирении «верноподданных чад своих».

А вот «железный мужик», на воспоминания о котором Дэнси наткнулся бук– вально через несколько вечеров занятий в архиве, – это новость. Сначала он принял словосочетание за обычную игру слов: «Побил железный мужик на потеху пировавшим царского медведя, и бежал медведь от него в ранах и ссадинах», «Же– лезный мужик на удивление всем подносил царю чашу с вином, кланялся гостям и что-то напевал на этом не никогда и не поддался».

<p>Жаль, что не поддался. Наверное, сейчас отыскались бы в ином случае гораздо более подробные {.писания «железного мужика» и его диковинных песен Однако и найденных строк хватило Дэнси для того, чтобы обратиться к своему другу, приятелю еще по колледжу, специалисту по робототехнике Стиву Леннарту. Вдвоем они не поленились перерыть Монбланы архивной пыли, найти и восстано– вить записи и письма совреме

Вот оно! «Железный мужик», или «железный человек», прислуживающий за столом или по дворцу не хуже, чем живой слуга, встретился в полуистлевших бу– магах еще двух купцов, которые регулярно торговали с Россией и были допущены к царскому двору. Один из

<p>386

авторов больше увлекался описанием российских диковинок, чем подсче– том рублей и гульденов.

«Железный мужик» прислуживает царю за столом, подает ему при ошелом– ленных этим зрелищем гостях кафтан, метет метлой двор. Когда царю возразили, что вещь эта – не искусством мастера сотворенная, царь сначала осерчал. Но вы– пив кубок мальвазии, кликнул трех людей мастерового вида, одетых по-боярски, и что-то им приказал. Те открыли спрятанные под одежей железного мужика крышки, внутри него оказалис и голову. Гости с перепугу протрезвели, а русский царь прихвастнул, будто такие слуги «были на Руси еще века два-три назад».

Интересно свидетельство о том, что «железный мужик» служил за царским столом только в жаркую солнечную погоду. Прочитав это у Вема с Леннартом, жур– налист обратился с комментарием к специалисту, кандидату технических наук, научному сотруднику Института металлов и металловедения Генриху Добровольскому.

– Думаю, Дэнси с Леннартом слегка фантазируют, приписывая дворцовым мастерам Грозного умение создавать чуть ли не солнечные батареи. Все, по-мое– му, проще. Если прикинуть уровень развития техники того времени и принять во внимание любовь богатых людей ко всяким заводным шкатулкам, механическим «му– зыкальным ящикам», то можно выстроить такую версию.

<p>«Железный мужик» приводился в действие механическим движителем, основ– ным элементом которого была биметаллическая пружина. Наука располагает доказа– тельствами того, что в принципе проблему биметаллических пластин решили на практике еще химики. На солнце пружина быстрее разогревалась, и этот несомнен– ный прообраз современного робота «не ленился» и «оборачивался быстрее. Как бы– ли запрограммированы коман

Этот вопрос намного сложнее. В общем-то, и сис^*У «управления на рас– стоянии» путем включения наоора определенных шестерней уровень тогдашней

<p>«Х 387

ки решить позволял. Куранты ведь, между прочим начали исправно отби– вать положенное время еще до Грозного.

Д. Ларину удалось разыскать свидетельства того что дальние потомки современного робота (музыкальный ящик сложной конструкции, механическая пиано– ла и т. д., работающие по абсолютно аналогичному принципу) создавались здесь, у нас, а не завозились издалека. Ныне иноземная блоха, подкованная Левшой, превратилась из легенды в факт истории. «Железный мужик» был скорее всего кон– струкцией сложной, но по он «пальцев на пять выше нормального человека и пово– рачивался резче, чем это делали бы мы».

Видели ли вы, кстати, как поворачиваются промышленные роботы стальные машины-руки, используемые, например, при сварочных работах или oiqpacKe авто– мобильных кузовов? Совершенно верно! Несколько резче, чем их создатели. На мой взглад, и эта запись из бумаг, найденных Дэнси и Леннартом, свидетельствует: древние русские мастера собрали фантастический для своего времени промышлен– ный робот со специфическ не нынешними источниками энергии… Тем выше заслуга умельцев.

<p>ЗЛОВЕШНЯ ПРОЦЕССМОН

Приведенный ниже рассказ безымянного автора напечатан в одном из номе– ров журнала «Ребус» за 1887 год. Он был опубликован под названием «Двойник им– ператрицы Анны Иоанновны». Вот какие события в нем описаны:

<p>«Императрица Анна Иоанновна' боялась покой пиков и верила в привиде– ния. Одним из первых своих указов государыня воспретила возить «покойников», «падаль» и «тому подобное» мимо дворца (сначала на острове у Тучкова моста, где ныне Пеньковый буян, потом с 1734

'Анна Иоанновна (1693-1740) – племянница Петра 1, Д» занятия престола в 1730 году – курляндская герцогиня.

<p>388

года мимо нынешнего Зимнего). Умиравших в самом дворце тихонько выво– зили ночью и хоронили из какогонибудь казенного дома или даже казарм. Понятно, что полиция строжайше следила за соблюдением указа, да и сами городские обыва– тели страшились его нарушить и никогда не нарушали.

Как-то в январе 1740 года, часу в третьем пополудни, ближе к сумеркам, императрица, уже недомогавшая, сидела у окна своей опочивальни, обращенного к площади. На дворе морозило, и жестокий восточный ветер крутил снежные вихри. Одна из многочисленных шутих государыни сидела у ее ног, нежно и плавно их поглаживая; две фрейлины стояли у дверей с недвижностыо статуй (им не дозволя– лось садиться в присутстви погружена не то в забытье, не то в дремоту, и тиши– на в комнате нарушалась только шуршаньем руки шутихи о штофное платье госуда– рыни. Вдруг Анна Иоанновна вздрогнула всем телом и, отпрянув от спинки кресел, устремила испуганные глаза на улицу.

– Господи Иисусе! – воскликнула она. – Что же это такое?! Ивановна, девки, смотрите!

Шутиха и фрейлины бросились к окну и слабо вскрикнули. Мимо дворца тя– нулось погребальное шествие, которое открывали несколько пар факельщиков с пы– лающими смоляными факелами в руках, за ними духовенство, там носильщики с гро– бом, одетым парчовым покровом.

Императрица в истерике закрыла лицо руками. – Кто осмелился? – крича– ла она, отворачиваясь от окна и топая ногами. – Я указом запретила возить их мимо дворца!.. Ивановна! беги к герцогу, зови его скорее…

Герцог Бирон имел для жилья во дворце свою половину; минут через пять он вбежал в государыне.

– Эрнст! – плача, обратилась она к нему по-немецки. – Что это за га– дости делают мне назло?! Сейчас… мимо окон… процессия! Бирон в недоумении пожал плечами. – Ивановна мне сказала! – отвечал он. – В это ^мое время и я стоял у окна, но ничего не видел!

– Стало, я вру? – вспыхнула императрица. – Мне приснилось? Как же они-то (указала на фрейлин и на шутиху) видели то же?

– Смею ли я сомневаться? – кротко возразил Бирон. – Но, чтобы успо– коить ваше величество, я разошлю во все концы верховых. Процессион ходил так? – обратился он по-русски к одной из фрейлин.

Боясь повторить слово «процессия», фрейлина показала жестом слева нап– раво.

Бирон что-то соображал, потом, поклонясь императрице, поспешно вышел из опочивальни, реши^ разыскать виновных во что бы то ни стало, хотя процес– сия была и дьявольским наваждением: герцогу и черт был не брат! Минут через десять несколько драгун скака, ю по направлению к Каменному мосту, к Возне– сенью, на Охту, на Волкове поле, в Ямскую, в Невскую Лавру, на Васильевский остров – одним словом, на все получен от причтов и от караульщиков один тот же ответ: покойники и покойницы были, но все похоронены в промежуток времени меж– ду полуднем и вторым часом; в третьем же часу по городу не могло идти похорон– ной процессии, тем более мимо дворца. Этими ответами герцо не удовольствовал– ся; сыщики обошли все приходские церкви для опроса священников; не отпевали ли кого II января 1740 года? Отпевали только двоих: купчиху – у Пантелеймона и отставного полковника у Спаса в Колтовской, первую похоронили на Охте, второ– го на кладбище при той же церкви. И этого показалось мало «пытливому» Бирону. Все те, у которых были покойники с 5-го по II января, были приглашены к Андрею Ивановичу Ушакову (начальнику застенка) для допросов (впрочем, без пыток) – и все эти розыски не привели ни к чему.

<p>Между тем молва о похоронной процессии мимо Зимнего дворца разнеслась по всему городу. Какой-то дуралей спьяну сказал по этому случаю: «Экое времеч– ко, и умирать-то не смей без спросу!» За это его постегали кнутом и сослали туда, куда Макар телят не гонял. Андрей Иванович Ушаков решил, что похоронная

390

цессия мимо дворца была кощунственным маскарадом, имевшим целью испу– гать императрицу. В этой глупой шутке заподозрили Артемия Петровича Волынско– го, когда начался его процесс… Тем дело и кончилось.

В сентябре 1740 года, вскоре по возвращении императрицы из Петергофа, ее летней резиденции, в Зимнем дворце были новые чудеса. В тронной зале истоп– ники, камер-лакеи и часовые видели двойника государыни: женскую фигуру ее рос– та, телосложения, как две капли воды на нее похожую, которая расхаживала по комнатам в короне и порфире. Об этом дворцовая прислуга и часовые говорили «под рукою», и до первых ч до государыни. На 8 октября часовой, стоявший в тронной зале, сообщил дежурному по караулу офицеру, что «собственными глазами» видел императрицу на троне во всех регалиях. Офицер пожелал удостовериться собственными глазами и в следующую смену, в определенный час, пошел в тронную залу… и точно: он там видел императрицу, сидящую на троне в полном облаче– нии. Этот призрак видели сотни глаз и, наконец, по распоряжению Бирона, в то самое время, когда его супруга, знаменитая Тротта, и сын его находились при императрице, солдаты стреляли по двойнику Анны Иоанновны, и пули, расплющи– ваясь, отскакивали от стены… Ни звуки выстрелов, ни молва о призраке не дош– ли до слуха больной Анны Иоанновны, скончавшейся через девять дней.

<p>Предания о призраках Анны Иоанновны сохранились в течение целого сто– летия; ими вдохновился и высокоталантливый поэт К. Ф. Рылеев, написавший думу «Видение Анны Иоанновны», в которой, несколько переделав рассказ о явлении двойника императрицы в тронной зале, заменил его явившеюся будто бы Анне Иоан– новне… головою Волынского но это уже вольность поэтическая, не имеющая ника– кой связи ни с историей, н

391

<p>потЕМкпнскпе ПЕРЕВИН

БЫЛИ ВОВСЕ НЕ НЗ КАРТОНА

Известно, что у лжи короткие ноги, что на лжи далеко не уедешь. Но это не так, это всего лишь миф. Вот знаменитое тому подтверждение: судьба князя Потемкина. Князь Григорий Александрович Потемкин, любовник и, возможно, даже законный супруг Екатерины II, российской императрицы, стал жертвой зависти, интриг, придворных пересудов. Впрочем, клевета эта сыграла злую шутку скорее не с ним самим, а с теми, а они встречаются и в наши дни!

Ведь удивительно получается: сегодня часто помнят не самого князя По– темкина, не мудрого государственного и военного деятеля, строителя Черномор– ского флота, основателя многих крупных городов, а «потемкинские деревни». Они стали синонимом обмана, очковтирательства, показного блеска. Эта идиома восхо– дит к рассказу о том, как князь Потемкин, губернатор южнорусских областей и Крыма, стремясь обмануть распорядился срочно возвести на ее пути мнимые дерев– ни, составляя их из одних лишь декораций и для видимости населяя людьми. С по– мощью таких «потемкинских деревень» князь убедил императрицу в том, что стра– на процветает, и этим скрыл от нее 01ромные растраты – им самим было присвое– но три миллиона рублей.

Эту ложь о «картонных деревнях» и «аферисте Потемкине» повторяют не только бесчисленные романы об энергичной, любившей все радости жизни императ– рице – но подобную же трактовку мы встречаем и на страницах вроде бы серьез– ных исторических повествований, и даже в наших справочниках. Разумеется, чаще всего авторы научных трудов добавляют словечки «якобы», «будто бы», «по утвер– ждению». А между тем уже деревнями» – ложь.

<p>Эти измышления появились вскоре после инспекцинной поездки императри– цы по южнорусским

392

циям, состоявшейся в 1787 году. Слухи быстро распространились по все– му свету. На Западе буквально пожирали любые новости, корреспонденцию и, ес– тественно, сплетни, сообщаемые из Петербурга и Москвы и связанные с именами любвеобильной императрицы и ее фаворитов. Сколь велик был интерес публики к Екатерине, показывают слова Вольтера, долгие годы находившегося в переписке с императрицей: «Счастлив п писать историю Екатерины II!»

<p>Историю Екатерины писали не только в грядущем, XIX столетии. Нет, биография императрицы была написана уже в 1797 году, всего через год после ее смерти. Автором стал немецкий писатель Иоганн Готфрвд Зейме, позднее просла– вившийся своим сочинением «Прогулка в Сиракузы»; книгой очерков, описывавших пешее путешествие из Германии в Сицилию. Жизнь Зейме была богата приключения– ми, и в ней век Екатерины и Фридриха II отразился своей отнюдь не парадной стороной. В бытность студентом (Зейме изучал богословие) он предпринял поез– дку из Лейпцига в Париж, но в пути был схвачен гессенскими вербовщиками, кото– рые насильно записали его в солдаты. Власти Гессена продали его, как и тысячи других солдат, анпшчанам, а из Англии всех их отправили в Америку сряжапься против американских колоний, боровшихся за свою независимость. По окончании войны Зейме вернулся в Бв в руки новых вербовщиков – теперь уже прусских. Однако на этот раз ему удалось освободиться – кто-то внес за него залог в 80 талеров. Зейме отправился в Лейпциг, стал преподавателем, позднее уехал в При– балтику, быд домашним учителем, секретарем у русского генерала и министра и вместе с ним переехал в Варшаву*. Его интересовала русская история и политика, и

«Зейме… в качестве секретаря в чине поручика состоит ^РИ генерале фон Игельстремс, комавдовавшем русскими ^исками в Польше» (История зарубежной литературы XIX ^а. Кн. 1. М.: Изд-во МГУ, 1979. С. 61).

потому он написал о Екатерине II, императрице, на службе у которой состоял в течение нескольких лет.

Когда в издательстве «Алтона» увидело свет сочинение Зейме «О жизни и характере российской императрицы Екатерины II», в Гамбурге была напечатана и биография князя Потемкина. Поначалу, щэазда, не отдельной книгой, а в виде се– рии статей, публиковавшихся в гамбургском журнале «Минерва», «Журнале истории и политики» (1797-1799). Эта биография один из первых образчиков того, что в наши дни называют «уби не было указано. Лишь впоследствии выяснилось, что им был саксонский дипломат по имени Гельбит'.

В 1808 году его стряпню перевели на французский язык^ в 1811-м-на ан– глийский, а позднее – и на ряд других языков; его измышления приобрели широ– кую популярность и стали основой для всей последующей клеветы на Потемкина; некоторые из россказней Гельбита не только дожили до наших дней, но и роковым образом повлияли на политику.

<p>Россказни были вовсе не безобидными; речь шла не только о растрачен– ных деньгах, не только о домах из картона, дворцах из гипса, миллионах несчас– тных крепостных, коих переодевали в поселян и вкупе со стадами скота спешно перегоняли из одной «потемкинской деревни» в другую. Нет, ложь была страшнее: когда спектакль, разыгранный ловким мошенником, завершился, сотни тысяч бед– ных жертв его, перегонявши обречены на голодную смерть. Всю эту ложь, поведан– ную саксонским дипломатом и явленную публике в той злополучной серии статей, превративших Григория Александровича Потемкина в лживого шарлатана, разобла– чил лишь российский ученый Георгий Соловейчик, автор

' «…Автор этой книги Гельбиг – саксонский резидент при дворе Екате– рины» (Ашукины М. Г. и И. С. Крылатые слоьа. М» Художественная литература, 1987. С. 276).

<p>394

первой критической биографии Потемкина. Произошло это спустя почти полтора века.

На самом деле Потемкин являлся одним из крупнейших европейских полити– ков XVIII столетия. На протяжении 17 лет он был самым могущественным госуа.ар– ственным деятелем екатерининской России. Многое из созданного им сохранилось и поныне, потому чго он занимался чем угодно, только не показной мишурой. Когда участники той самой инспекционной поездки, продолжавшейся не один месяц, прие– хали осматривать Сева всего за три года до этого, их встретили в порту 40 военных кораблей, салютовавших в честь императрицы. Когда же они осмотрели ук– репления, верфи, причалы, склады, а в самом городе – церкви, больницы и даже школы, все высокие гости были необычайно поражены. Иосиф II, император Священ– ной Римской империи, который инкогнито участвовал в этой поездке, дотошно все осматривавший и, как свидетельствуют его записки, настроенный очень трезво и критично, был прямо-таки напуган этой выросшей как из-под земли базой русско– го военного флота.

Между тем строительство Севастополя – лишь один факт в череде разнооб– разных, достойных уважения деяний, совершенных Потемкиным, а город этот – лишь один из целого перечня городов, основанных князем. Екатерина писала об украин– ском городе Херсоне: «Стараниями князя Потемкина этот край превратился в поис– тине цветущую страну, и там, где до заключения мира не сыскать было ни единой хижины, возник процвет то есть до 1774 года, когда окончилась русско-турецкая война). Согласно Кючук-Кайнарджийскому мирному договору, Россия получила вы– ход к Черному морю, представлявший собой, правда, узкий коридор, но через де– вять лет был присоединен Крым; колонизацией его занялся Потемкин.

<p>Минуло два года с тех пор, как Потемкин основал Севастополь; теперь князь приступил к строительству нового города. В честь императрицы он назван был

395

Екатеринославом. Этот город должен был явить собой нечто особенное: промышленный и университетский центр с консерваторией и музыкальной академией. В Екатеринославе-на-Днепре, ныне называемом Днепропетровском, князь собирался построить судебные учреждения, театры, торговый центр и собор, который, как писал Потемкин императрице, «будет схож с собором св. Петра в Риме». Потемкин уже пригласил рад профе в музыкальной академии, люди уже начали получать жало– ванье (хотя строительство зданий еще не было закончено). Построили фабрику по изготовлению шелковых чулков; за короткое время была налажена целая отрасль промышленности: занялись разведением шелковичного червя, шелкопрядением, кра– сильным делом. Восхищенный первыми успехами, Потемкин писал императрице, отсы– лая ей образцы первых шелковых тканей, полученных в Екатеринославе: «Вы пове– лели червям трудиться на благо людей. Итога Ваших стараний хватит на платье. Ежели молитвы будут услышаны и Господь дарует Вам долгую жизнь, тогда, кол^ Вы, милостивая матушка, навестите сии края, порученные моему призрению, доро– га Вам будет выстлана шелками».

<p>Естественно, не все из задуманного Потемкину удалось реализовать. Слишком обширны были его замыслы. И все же многое начатое им выдержало провер– ку временем. Свидетельством тому могут служить записки одной англичанки, неп– редвзятой наблюдательницы, посетившей в конце XVIII века Южную Россию и объез– дившей всю территорию, обустраиваемую Потемкиным. ,

Вот что, например. Мери Гатри, по роду занятий) учительница, писала о городе Николаеве всего через пять лет после того, как он был основан: «Улицы поразительно длинные, широкие и прямые. Восемь i. них пересекаются под прямым углом, и вместить они способны до 600 домов. Кроме того, имеется 200 х^жин, а также земляные постройки в пригородах, засел^ньь^ матросами, солдатами и т. д. Имеется также HCCI о

<p>396

прекрасных общественных зданий, таких, как адмиралтейство, с длинным рядом относящихся к нему магазинов, мастерских и т. д. Оно высится на берегу Ингула, и при нем располагаются речные и сухие доки. Короче говоря, все необ– ходимое для строительства, оснащения и снабжения провиантом военных кораблей – от самых крупных до шлюпок. Доказательством служит тот факт, что в прошлом го– ду со здешних стапелей сошел корабль, оснащенный 90 пушками. Упомянутые общес– твенные строения, так же как прелестная церковь и немалое число частных домов, сложены из изящного белого известнякового камня… Прочие дома деревянные… Количество жителей, в 10 000 человек».

Сегодня в Николаеве, городе, который соединяется с Черным морем кана– лом, проживает более полумиллиона человек; город располагает самой крупной верфью на всем побережье Черного моря. Херсон – также один из важных торговых и военных портов. Севастополь – не только популярный крымский курорт, но и главная база Черноморского флота. Уж это-то никак не «потемкинские деревни».

Почему же в эту историю с «картонными деревнями» поверили не только иностранцы, но и россияне, и даже придворные? Все объяснялось прежде всего тем положением, которое занимал Потемкин. У фаворитов императрицы никогда не было недостатка в завистниках. Образовывались целые партии их сторонников или про– тивников. В особенности это относилось к Потемкину, ведь он, как никто другой из длинной череды любов Недоброжелатели считали, что назначение в Крым – это своего рода опала для него, но когда убедились, что за несколько лет он проде– лал там невероятное и что его влияние и на Екатерину, и на политику страны все так же велико, тогда враги его с новой силой воспылали завистью к нему.

<p>От Екатерины не могли утаиться наветы на князя Потемкина. Она досадо– вала, но никак не руководство^^ь ими. По возвращении в Царское Село она писала

397

Потемкину: «Между Вами и мной, мой Друг, разговор короток. Вы мне слу– жите, я Вам благодарна. Вот и все. Что до Ваших врагов, то Вы Вашей преданнос– тью мне и Вашими трудами на благо Страны прижали их к ногтю».

<p>После той поездки на юг она написала ему много благодарственных писем. И Потемкин отвечал: «Как благодарен я Вам! Сколь часто я был Вами вознаграж– ден! И сколь велика Ваша милость, что простирается и на ближних моих! Но пуще всего я обязан Вам тем, что зависть и зложелательство вотще силились умалить меня в Ваших очах, и всяческие козни против меня не увенчались успехом. Тако– го на этом свете не встр

Это письмо было написано Потемкиным 17 июля 1787 года; тогда ему было 47 лет. Он пребывал на вершине карьеры, начавшейся 13 лет назад, когда Екате– рина выбрала его своим фаворитом. Впрочем, выделила она его задолго до этого, в тот решающий для нее день, 28 июля 1762 года, когда свергла своего мужа, им– ператора Петра III, и провозгласила себя «императрицей и самодержицей всея Ру– си» (низложенный импера было 23 года, он происходил из родовитой, но небога– той семьи. Он принял активное участие в дворцовом перевороте. Ведущую роль в этом предприятии играли братья Орловы, с которыми гвардейский унтер-офицер По– темкин был дружен. В день переворота Екатерина переоделась с офицерский мун– дир, и тут Потемкин, так впоследствии рассказывал он сам, заметил, что на ее сабле не оказалось темляка, тогда он предложил ей свою собственную саблю. Пле– мянник Потемкина, позднее писавший о нем, считал, что эта история вьщумана; он указывал на то, что Григорий Потемкин занимал 'огда слишком низкий чин, и его оружие не подошло бы императрице.

Было ли это или не было, но в тот день квартирмейстер Потемкин навер– няка чем-то снискал располоя ение Екатерины. Ведь его имя значилось в состав– ление Х ею списке тех 40 человек, которые поддержали ее во i )емя переворота. Первыми были названы братья Ор. вы.

<p>398

Один из них, Алексей Орлов, 6 июля 1762 года в Ропше, по-видимому, и убил низложенного императора. Потемкин также был в то время в Ропше, но вряд ли участвовал в убийстве. Во всяком случае о нем никогда не вспоминали в свя– зи с этим событием. Иначе бы непременно его наградили куда щедрее. В списке значилось лишь следующее: «Квартирмейстер Потемкин: два полковых чина и 10 QOO рублей». Это было немно раздарила в общей сложности более миллиона рублей. В честь коронации Потемкин получил серебряный сервиз и четыре сотни душ в Мос– ковской губернии.

Души, то есть крепостные, в те времена в России были не в цене. Стои– ли они дешево, и владельцы продавали, обменивали их, отдавали в залог так, словно это были неживые предметы. Объявления, помещавшиеся в петербургских и московских газетах, дают довольно точное представление об их стоимости. Ребен– ка можно было купить порой за десять копеек. Молодая служанка из крестьян стоила примерно 50 рублей. больше. Так, повар, например, стоил около 800 руб– лей. Музыкант обходился не менее дорого. Но даже эти крепостные, наделенные явными талантами, стоили куда меньше, чем породистая собака. Так, например, за молодую борзую в Петербурге давали в те времена 3000 рублей. Тогда как за 10 000 рублей можно было при случае приобрести в собственность 20 музыкантов.

Поскольку крепостные в России были столь дешевы, русский аристократ легко мог завести себе раз в пять больше слуг, нежели западный человек, зани– мавший то же положение. Со своими четырьмя сотнями душ Потемкинбыл, таким об– разом, вовсе не богачом. У людей богатых крепостные исчислялись тысячами, у некоторых вельмож одних только домашних слуг и лакеев насчитывалось до восьми– сот.

<p>Вскоре после коронации Екатерины Потемкин полу"^ звание камер-юнкера. Итак, он официально вошел ^ круг придворных. Этим он был обязан прежде всего братьям Орловым. Они протежировали ему. Он был их

399

хорошим приятелем, разговорчивым, остроумным, находчивым; легко умея имитировать других; был любителем выпить, завзятым игроком, легко и без сожа– ления делавшим долги. Что касалось их самих и их собственного будущего, то Орловы надеялись на то, что Екатерина выйдет замуж за одного из них – Григо– рия, человека очень привлекательного: на протяжении многих лет он являлся ее любовником, императрица роди были очень заинтересованы в смерти Петра: только овдовев, императрица могла вновь выйти замуж. И вот, вскоре после смерти Пет– ра, Григорий Орлов начал наступать на Екатерину.

Орловы – их было пятеро братьев – происходили не из родовитой семьи. Их дед был всего лишь простым солдатом; за особую храбрость его произвели в офицеры. Все пятеро братьев также слыли изрядными храбрецами, ухарями. Они бы– ли воплощением гвардейского духа. Григория обожали. Во время Семилетней войны в кровопролитной битве под Цорндорфом (против прусской армии Фридриха II) он, молодой лейтенант, бы своими солдатами. Тогда-то началось его восхождение. В ту пору, когда Потемкин только появился при дворе, Григорий Орлов считался, несомненно, самым могущественным – после правительницы – человеком в империи.

Он был уверен, что его власть и положение крепки. Однако когда он и его братья заметили, что императрице все больше нравится молодой Потемкин, когда до них дошел слух, передаваемый при дворе: говорили, что Потемкин как-то раз бросился Екатерине в ноги, поцеловал ее руки и пролепетал признание в люб– ви, – тогда они решили преподать дерзкому сопернику урок. Григорий и Алексей потребовали от него об Григория Орлова во дворце императрицы, вылился в дикую драку. По-видимому, тогда Потемкин тяжело повредил себе левый глаз (в ре– зультате он его лишился).

<p>Потемкин был глубоко уязвлен. Он удалился от двора. В течение полуто– ра лет жил анахоретом. Все это

400

время он много читал, в особенности его интересовали богословские тру– ды. Итак, разгульная жизнь внезапно сменилась вдумчивым уединением в тиши ра– бочего кабинета. Причина подобного поворота крылась не только в увечье, полу– ченном им, но и в самом характере этого человека. Потемкин любил бросаться из одной крайности в другую. В студенческую пору он выделялся успехами. Его даже отметили золотой медалью и в числе двенадцати лучших учеников Московского уни– верситета направили в Петербург, дабы представить императрице Елизавете. Но именно с того самого момента, когда он добивается наивысшего отличия, когда его успехи восхищают, он занятиями, и через пару лет «за леность и нехожение в классы» его изгоняют из университета.

Прошло полтора года после драки с Орловыми, и Потемкин вновь появился при дворе – не он этого хотел, за ним прислала Екатерина. Он был произведен в камергеры, и теперь его стали титуловать «Ваше превосходительство». Однако когда разразилась первая русско-турецкая война, Потемкин отправился в дей– ствующую армию.

Он не раз отличался в сражениях и потому быстро продвигался по службе, его наградили орденами св. Анны и св. Георгия. Его начальник, генерал Румян– цев, писал в рапорте императрице о том, что Потемкин «сражается, не щадя себя»: «Никем не побуждаемый, следуя одной своей воле, он использовал всякий повод, дабы участвовать в сражении».

<p>Это произвело большое впечатление на Екатерину. Когда Потемкин, полу– чив отпуск, прибыл в Петербург, императрица дала ему аудиенцию, а прощаясь, разрешила ему присылать письма лично ей. В письме от 4 декабря 1773 года она дала ему понять, что и впредь не хотела бы порывать с ним: «Поскольку со своей стороны я стремлюсь сберечь честолюбивого, мужественного, УМНОГО, толкового человека, прошу Вас не Вы, быть может, спросите, с какой целью оно было напи– сано. На это ^очу Вам ответствовать: дабы в Ваших руках был залог

401

моих мыслей о Вас, поелику всегда остаюсь безмерно благоволящая Вам Екатерина».

Потемкин увидел в этом – как пишет его биограф Соловейчик – «желанное приглашение» и тотчас помчался в Петербург; совершилась «революция в алькове».

Теперь ему незачем было страшиться нового столкновения с Орловыми. Григорий Орлов попал у императрицы в немилость, ибо однажды она сбнарух:яла, что он ей неверен. Тогда и Екатерина завела себе нсзого любовника. Им оказал– ся гвардейский офицер Александр Васильчиков, молодой, миловидный человек, но ничего выдающегося в нем не проглядывалось. Орлов – в ту пору его не было в Петербурге, – узнав о нов лишила его занимаемых должностей (впрочем, вслед за тем он поразительно быстро успокоился). Прошло немгого времени; теперь прид– ворные и иностранные дипломаты стали уделять все внимание лишь Потемкину, за– нявшему место невзрачного Васильчикова.

Послы, пребывавшие в Петербурге, известили о.смене фаворита все евро– пейские правительства. Ведь случившееся было не только частным делом россий– ской императрицы, но означало перемену в политическом руководстве, перемену, которая могла иметь важнейшие последствия. Даже слабый, ничтожный фаюрит все равно играл серьезную роль. Ведь как-никак ок был важным государственным са– новником. Он был старшим ф военных постов. Он жил во дворце императрицы. Его комнаты располагались прямо под ее личными покоями и соединялись с ними лес– тницей. Все его расходы с'плачивались из государственной казны, и, естествен– но, он получал жалованье.

Подобную систему ввела не Екатерина, а императрица Анна Иоанновна, дочь царя Ивана V; при содействии гвардии она была провозглашена импер. гри– цей в 1730 году, после смерти Петра II. С оим фаворитом и соправителем она сделала шталмей^ера курляндца Эрнста Иоганна Бирона. Преемницы Анны на рус– ском троне переняли традицию выбора фаворитов.

<p>402

Своего расцвета подобный принцип правления достиг, несомненно, при Екатерине. За 44 года у нее перебывал 21 любовник, и всякий раз появление но– вого фаворита приводило в тревогу послов иноземных дворов.

<p>4 марта 1774 года английский посол в Петербурге Роберт Ганнинг сооб– щал своему правительству в Лондон: «Новые события, с недавних пор происходя– щие здесь, заслуживают, по моему мнению, большего внимания, нежели все преж– ние, что случились с самого начала ее правления. Господин Васильчиков, чьи да– рования были слишком ограниченны, чтобы каким-то образом влиять на государ– ственные дела или завоевать который, как следует ожидать, наделен обоими эти– ми талантами сверх всякой меры… Речь идет о генерале Потемкине, прибывшем сюда около месяца назад; всю войну он пробыл в армии, где, как мне говорили, был всеми ненавидим. У него фигура исполина, пусть и неправильно сложенная; выражение лица его совершенно несимпатичное. Что касается его скрытых от взгляда качеств, то, как кажется, он является большим знатоком людей и умеет судить обо всем лучше, чем присуще его соотечественникам. В способности зате– вать интриги и искусно приноравливаться к обстановке он не уступит никому, и хотя о его порочном нраве не перестают говорить, он здесь единственный, кто поддерживает отношения с духовенством. В этих условиях, когда следует учиты– вать и известную бездеятельность тех, кто, возможно, хотел бы бороться против него, он, естественно, может тешить себя надеждой достичь тех высот, кои одни способны утолить его ненасытное честолюбие».

Английский посол в определенной мере правильно понял, что могло озна– чать выдвижение Потемкина. Он был прав, что и говорить, отмечая, что выраже– ние лица нового фаворита было «совершенно несимпатичным». Потеря левого глаза обезобразила его и без того грубое лицо. Да и вообще его тело нс выделялось красотой. Особенно в то время. Он располнел; его массивную ФИГУРУ увенчивала голова, напоминавшая соб носом. Его руки

<p>403

оставались неухоженными. Он имел дурную привычку грызть ногти.

Однако Екатерина находила его прекрасным. Она любила его. В начале ап– реля 1774 года он переехал на квартиру, расположенную в ее дворце. Потемкину было 34 года, Екатерине уже 44. Впервые в жизни она встретила в мужчине все то, что искала, в чем нуждалась. Она нашла в нем не только любовника, но и со– ратника, и к тому же умного человека. Разумеется, поначалу императрице более всего важна была любовь. Потемкин; часто она писала ему любовные письма, мно– гие из которых сохранились: «…можно ли еще кого-то любить с тех пор, как я познакомилась с Тобой? Я полагаю, что нет на свете никого, кто мог бы тя– гаться с Тобой. Тем паче, что сердце мое от природы любит постоянство…»

<p>Впрочем, именно подобным ее словам Потемкин не верил. Его часто одоле– вали приступы меланхолии и хандры и прежде всего – ревности. Он ревновал лю– бовников, перебывавших у Екатерины до него – по подсчетам Потемкина, их было пятнадцать. Но тут он преувеличивал. Она, соглашаясь с упреками, защищала се– бя в пространном письме, именованном ею «Чистосердечная исповедь». В нем она рассказывала Потемкину о «Исповеди» императрица писала: «Смею ли я надеяться после сего признания, что Ты отпустишь мне мои грехи? Тебе нужно признать, что не о пятнадцати идет речь, а лишь о трети этого числа. Сойтись с первым я бы– ла принуждена», – здесь она имела в виду своего мужа, – «четвертого взяла от отчаяния, и я не верю, что их обоих Ты можешь приписать моему легкомыслию. А что до трех ос– тальных, то сумей войти в мое положение. Бог видит, что не от распутства, к которому никакой склонности не имею, и если б я в участь получила с молода му– жа, которого бы любить могла, я бы вечно к нему не переменилась. Трудность лишь в том, что мое сердце

Ни часу… Но с тех пор, как она попала в Россию, ей пришлось прожить без любви долгие годы. Человеку,

<p>404'

которого она любила и который теперь нападал на нее, хотя без нее ос– тавался бы ничем, она говорила в свое оправдание, что ей пришлось столько лет прожить без любви, пришлось столько времени провести словно пленнице. И вот с появлением Потемкина она почувствовала себя такой счастливой, какой еще никог– да не была с тех пор, как приехала в Россию.

Ей не было еще пятнадцати, когда она, нежная, рано созревшая и безмер– но честолюбивая немецкая принцесса, прибыла в Россию, чтобы стать женой Петра III. Принц Петр приходился внуком Петру Великому. Матерью его была великая княгиня Анна Петровна, старшая дочь Петра Великого, вышедшая замуж за Кар– ла-Фридриха, герцога Гольштейн-Гогторпа. Когда в феврале 1744 года Екатерина приехала в Россию – в ту пору Фредерикой Августой Анхальт-Цербстской и невес– той Петра III, – в ней правила его тетка, прекрасная Елизавета, вторая дочь Петра Великого. За три года до этого Елизавета при содействии гвардейцев пу– тем бескровного дворцового переворота завладела троном – с тех пор, как в 1725 году умер ее отец, не раз разгоралась борьба за власть. В юности Елизавета бы– ла помолвлена с князем Карлом Августом из Гольштейн-Готторпа, однако свадьбу сыграть не удалось: в Петербурге князь умер от оспы. Елизавета осталась неза– мужней, но всю свою жизнь испытывала родственные чувства к членам Гольштей– нского дома. И когда она принялась искать невесту для своего племянника и нас– ледника,' великого князя Петра, то вспомнила именно об этом семействе. Сестра ее бывшего жениха, Иоанна, вышла замуж за князя Христиана Августа Анхальт-Цер– бстского. И именно ее Дочь, принцессу Софью, Елизавета выбрала невестой для великого князя.

<p>Хилый, невежественный, душевно неразвитый Петр (коему исполнилось уже шестнадцать лет) был вовсе не парой Софье. Она заметила это уже при первой встрече. Однако ддя молодой честолюбивой принцессы это замужество оставалось единственной возможностью порвать со скучной, косной жизнью при дворе одного из

405

хотных немецких княжеств. «Сердце нс предвещало мне большого счастья, – писала в своих «Записках» Екатерина (такое имя она приняла после обряда присоединения к православию), – одно честолюбие меня поддерживало; в глубине души у меня было что-то, что не позволяло мне сомневаться ни минуты в том, что рано или поздно мне самой по себе удастся стать самодержавной Рус– ской императрицей».

<p>Екатерина с головой окунулась в придворную жизнь, и-в то время, как в стране нарастал крепостной : ет, усиливались нищета и страдания русского наро– да – она демонстрировала и без того привыкшим к расточит –льной жизни россий– ским дворянам, что значит настою :цее мотовство^

Разумеется, началось это не с первого дня, а позднее, после того, как она выполнила свою задачу или, точнее, то, что считала ее задачей Елизавета: родила наследника престола. В этом вопросе Елизавета проявляла необычайное не– терпение. Всему виной был Иван VI, «мальчик-император», сын низложенной Елиза– ветойАнныЛеопольдовны, которая была все еще жива и, значит, могла притязать на власть. Допустим, есл А он был человеком болезненным. И потому Елизавета так спешила.

<p>21 августа 1745 года с редкостной пышностью была отпразднована свадьба Петра и Екатерины. Вечером, когда начался придворный бал, императрица позволи– ла молодым задержаться на нем лишь на час. Потом жениха и невесту повели в от– веденные им покои. Мадам Крузе, старшая камеристка Екатерины, которой, так сказать, надлежало проверить совершение таинства брака, не смогла сообщить Елизавете ничего утешительн ни она, ни ] Г"тр не знали, что же им, собственно говоря, следовало

«К концу жизни Елизаветы… она задолжала свыше псяумидлиона» (Ключев– ский В. О. Соч.: В 9 т. Т. 5. М.: Мысль, 1989. С. 17).

<p>406

делать. И очевидно, так продолжалось еще долго. Екатерина пишет, что Петр целыми днями устраивал военные учения со своими слугами или дрессировал собак, а по ночам больше всего любил играть в куклы.

Мадам Крузе, писала Екатерина, доставляла великому князю «игрушки, куклы и другие детские забавы, которые он любил до страсти: днем их прятали в мою кровать и под нее. Великий князь ложился первый после ужина, и как только мы были в постели, Крузе запирала дверь на ключ, и тогда великий князь играл до часу или двух ночи; волей-неволей я должна была принимать участие в этом прекрасном развлечении т но еще чаще это меня изводило и беспокоило, так как вся кровать была покрыта и полна куклами и игрушками, иногда очень тяжелыми».

Хотя Екатерина была женой наследника престола, долгое время она жила как в клетке. Ее камеристки, например мадам Крузе и мадам Чоглокова, да и вообще ее служанки напоминали скорее охрану, чем прислугу.

<p>Долгое время ей было запрещено писать письма или как-либо иначе изве– щать о своем самочувствии. В своих «Записках» Екатерина рассказывает, как од– нажды ее гость, кавалер Сакромозо, передал ей весточку от ее матери. «Он был нам представлен; целуя мою руку, Сакромозо сунул мне в руку очень маленькую записку и сказал очень тихо: «это от вашей матери». Я почти что остолбенела от страху перед тем, что о как бы кто-нибудь этого не заметил… Однако я взяла записку и сунула ее в перчатку; никто этого не заметил. Вернувшись к себе в комнату, в этой свернутой записке, в которой он говорил мне, что ждет ответа через одного итальянского музыканта, приходившего на концерты великого князя, я, действительно, нашла записку от матери, которая, будучи встревожена моим невольным молчанием, спрашивала меня об его причине и хотела знать, в каком положении я нахожусь. Я ответила матери и уведомила се о том, что она хотела знать; я сказала ей, что мне было запрещено писать ей и кому бы то ни было, под

407

предлогом, что русской великой княгине не подобает писать никаких дру– гих писем, кроме тех, которые составлялись в коллегии иностранных дел… Я свернула свою записку… и выждала с тревогой и нетерпением минуту, чтобы от нее отделаться. На первом концерте, который был у великого князя, я обошла ор– кестр и стала за стулом виолончелиста д'0лолио, того человека, на которого мне указали. Когда он увид вид, что вынимает из кармана свой носовой платок, и та– ким образом широко открыл карман; я сунула туда, как ни в чем ни бывало, свою записку и отправилась в другую сторону, и никто ни о чем не догадался…»

На протяжении всех этих лет, когда за каждым ее шагом следили, когда то и дело приходилось переезжать из Петербурга в Москву и наоборот, когда из залов, где проходили блестящие балы, нередко случалось попадать в убогие, пло– хо отапливаемые комнаты, кишевшие крысами и насекомыми (Екатерина, кстати, часто простужалась), и так на протяжении всех этих лет несвободы она все бо– лее развивала умение притво например, она стала украдкой пользоваться мужским седлом для верховой езды. Екатерина писала, с помощью какой хитрости ей уда– лось придумать такие седла, на которых она могла сидеть так, как ей нравится: «Они были с английским крючком, и можно было перекидывать ногу, чтобы сидеть по-мужски; кроме того, крючок отвинчивался, и другое стремя опускалось и под– нималось как угодно и смотря по тому, что я находила нужным. Когда спрашивали у берейтеров, как я езжу, они отвечали: «На дамском седле, согласно с волей императрицы»; они не лгали; я перекидывала ногу только тогда, когда была уве– рена, что меня не выдадут…»

<p>Когда наконец императрица Елизавета все же узнала, что Екатерина час– то ездит верхом по-мужски, то посчитала, что из-за этого она остается бесплод– ной, 0д1ахо когда императрица поделилась своим мнением с мглам Чоглоковой, то получила, как пишет Екатерина, со Хгршенно обескураживший ее ответ: «Что для того, 41 оы

иметь детей, тут нет вины, что дети не могут явиться без причины и что хотя Их Императорские Высочества живут в браке с 1745 года, а между тем причи– ны не было. Тогда Ее Императорское Величество стала бранить Чогдокову и сказа– ла, что она взыщет с нее за то, что она не старается усовестить на этот счет заинтересованные стороны…»

С тех пор мадам Чоглокова пыталась всеми возможными способами выпол– нить пожелание Елизаветы. Она отыскала хорошенькую вдову одного художника, ко– торой надлежало просветить великого князя – очевидно, не только теоретически. Так оно и случилось и, по-видимому, с некоторым успехом; во всяком случае ма– дам Чоглокова утверждала, что империя во многом обязана ей, уладившей деликат– ную незадачу. Однако вря относить на счет успехов предприимчивой мадам. Нет, к тому времени у Екатерины уже появился первый ее любовник.

Им был камергер Сергей Сатггыков, 26 лет, блестящий придворный и поко– ритель дамских сердец. В своих «Записках» Екатерина утверждает, что мадам Чог– локова сама предложила ей связаться с Салтыковым или с кем-либо еще. Она ска– зала ей: «Бывают иногда положения высшего порядка, которые вынуждают делать исключения из правила. Я дала ей высказать все, что она хотела, не прерывая, вовсе не ведая, куда она была ли это ловушка, которую она мне ставит, или она говорит искренно. Пока я внутренне так размышляла, она мне сказала: «Вы увиди– те, как я люблю свое отечество и насколько я искренна; я не сомневаюсь, чтобы вы кому-нибудь не отдали предпочтения: предоставляю вам выбрать между Сергеем Салтыковым и Львом Нарышкиным. Если не ошибаюсь, то избранник ваш последний». На это я воскликнула: «Нет, нет, отнюдь нет». Тогда она мне сказала: «Ну, ес– ли это не он, так другой наверно».

<p>И точно, это был Салтыков. Долгое время Екатерина была близка с ним, и, кстати, Петр порой публично насмехался над этой близостью. В декабре 1752 года у нее был выкидыш; через полгода – другой, после чего

в течение двух недель жизнь ее находилась в см дельной опасности. Пос– ле этого Екатерина хворала еще шесть недель, все это время она не в силах бы– ла встать с постели. Впрочем, потом она довольно быстро оправилась и снова погрузилась в придворную жизнь, в балы маскарады, мелкие интриги, снова сбли– зилась с Салтыковым. Наконец 20 сентября 1754 года она родила столь желанного для императрицы Елизаветы почти наверняка можно сказать – в царские времена это, правда, всячески затушевывалось, – что отцом его был не великий князь Петр, а Сергей Салтыков.

Но это было неважно. Для самой Екатерины – по крайней мере в тот мо– мент – это тоже было неважно. Главное, что появился наследник престола. Сразу после родов ребенка отняли от матери. Своего сына Екатерина впервые увидела лишь через сорок дней!

Эти недели и месяцы, последовавшие за рождением наследника, когда на нее саму не обращали почти никакого внимания, стали для нее одним из самых сильных потрясений. Но она справилась и с этим. Ей было тогда 26 лет, и она твердо решилась впредь держаться смелее и не играть уже, как в предыдущие одиннадцать лет, скромную, подчиненную роль. Она сознавала, что все зависело от нее одной, помощи ждать б ее мужа, становилась все глубже. Отношения с Сал– тыковым изменились, наступило охлаждение. Он все более и более манкировал ею, а во время поездки в Стокгольм он, что особенно обидело ее, позволил себе бес– тактно обмолвиться об их отношениях.

Но Екатерина уже не хотела жить без любви. И она завела себе нового любовника, польского графа Станислава Понятовского, пребывавшего в Петербурге в качестве секретаря британского посланника – позднее Екатерина сделает его королем Польши. Весной 1757 года она снова забеременела, и как-то Петр в кру– гу друзей заявил: «Бог знает, откуда моя жена берет свою беременность, я не слишком-то знаю, мой ли это счет».

Когда один из друзей Петра, Лев Нарышкин, передал эти слова Екатерине, та сказала ему: «Вы все ветреники; потребуйте от него клятвы, что он не спал со своей женой, и скажите, что если он даст эту клятву, то вы сообщите об этом Александру Шувалову, как великому инквизитору империи». Лев Нарышкин пошел действительно к Его Императорскому Высочеству и потребовал у нею этой клятвы, на что получил в ответ: мне больше об этом».

Теперь Екатерина держалась все увереннее и смелее. Она обдумала, ка– кой же путь ей избрать в дальнейшем. Она решила завоевать расположение общес– тва, «наблюдая… в обществе мои интересы так, чтобы оно видело во мне, при случае, спасителя государства».

Итак, она хотела стать спасительницей государства, спасительницей Рос– сии. Теперь этими соображениями определялись все ее поступки, в том числе и выбор любовников. Понятовского, от которого она родила дочь, сменил Григорий Орлов. Опираясь на него и его братьев, Екатерина хотела привлечь на свою сто– рону гвардию. Она внимательно изучила русскую историю и хорошо знала, что пос– ле смерти Петра Великого гвардия, где заводилами являлись братья Орловы.

Когда Екатерина познакомилась с Григорием Орловым, здоровье императри– цы быстро слабело. Елизавета чахла, она перенесла уже несколько апоплексичес– ких ударов. Но предстоящее царствование Петра III внушало Екатерине тревогу. Теперь Петр относился к ней так неприязненно, что она ожидала: ее отошлют на– зад в Германию. Тем не менее она ничего не предпринимала в свою защиту. Она положилась на Григория Орл На Рождество 1761 года скончалась императрица Ели– завета, и новым правителем был провозглашен Петр III. Прошло восемнадцать лет с тех пор, как Екатерина прибыла в Россию.

<p>Целых шесть недель гроб с телом покойной императрицы был выставлен для торжественного прощания. Каждый день по многу часов подряд перед гробом, ^ преклонив колени, стояла Екатерина – воплощенный

образ смиренного благоговения и святости, поэтому как сообщил своему правительству французский посол она «все более и более завоевывала сердца рус– ских». А Петр становился с каждым днем все непопулярнее особенно среди гвар– дейских офицеров, с которыми он обращался как с рекрутами. Одним из первых его политических шагов стало заключение мира с Пруссией (мирный договор был рати– фицирован 24 апреля 1762 года. Этот пакт спас Фридриха Великого от крушения. Одновременно Петр заключил союз с прусским монархом, чьим страстным поклонни– ком он был.

Его политика находилась в разительном противоречии с внешней полити– кой Елизаветы, но проистекало это не только из слепого преклонения перед прус– ским королем, но и вследствие тесных связей со своей немецкой родиной, Гольштейном. Петр искал во Фридрихе союзника для войны с Данией: ему хотелось силой оружия утвердить свои притязания на Шлезвиг. О России при этом он не ду– мал, о России он никогда не думал. Часто он признавался Екатерине, – так писа– ла она в своих «Записках», что «он чувствует, что не рожден для России; что ни он не подходит вовсе для русских, ни русские для него и что он убежден, что погибнет в России». Ро для него; его сердце осталось привязанным к его крохот– ному герцогству Гольштейн. И ради маленького Гольштейна он решил ввергнуть ве– ликую Россию в войну с Данией.

<p>Фридрих настоятельно просил его одуматься, по крайней мере дождаться своей коронации – этим он укрепит свое положение. Однако Петр отдал приказ от– правляться в поход; уже авангард русской армии вступил в Шведскую Померанию, а в первые дни июля черед идти на войну ждал и гвардейцев. И тут братья Орловы стали действовать. 28 июня гвардия объявила Екатерину II «самодержицей» и при– сягнула ей. Петр был а от всех прав на престол. Он просил Екатерину дозволить ему вернуться в Гольштейн. Она не согласилась на его просьбу, да иначе и ^ыть

412

не могло, ведь тогда Петр представлял бы постоянную угрозу и для нее, и для России. Даже будучи под арестом, он был опасен. Впрочем, длилось это не– долго. Вечером 6 июля из Ропши, где удерживали Петра, курьер спешно доставил императрице письмо от Алексея Орлова. Автор был, очевидно, очень напуган и пи– сал государыне следующее: «Матушка! Милостивая Императрица! Как мне сказать о случившемся? Не повериш как перед ликом Господним. Матушка, умру, не пойму, как беда приключилась. Пропали мы, если Ты не помилуешь. Матушка!.. Его больше нет. Но никто это не замышлял; как можно помыслить поднять руку на императора. Но, Государыня, беда приключилась. Поспорил он за столом с князем Федором, и не успели мы разнять, а его уже и не стало. Сами не помним, что делали; и все мы виновны, и всех наказывать надо, но, помилуй меня, брата ради! Мне моя ви– на ведома – прости или прикажи немедля расстаться с жизнью. Мне свет не мил. Мы Тебя разгневали, и наши души на вечную гибель осуждены».

Матушка Екатерина, милостивая императрица, хотя и ужаснулась – ведь она никак не хотела начинать свое царствование с убийства, – но простила. И скрыла убийство. Она заявила, что Петр умер «по воле Господа» от прежестокой геморроидальной колики.

Десять лет спустя Петр III еще раз заставил о себе говорить: авантю– рист с берегов Дона, казак Емельян Пугачев, возглавил мощное восстание каза– ков и крестьян, объявив себя царем Петром III, чудесным образом спасшимся из темницы.

<p>Восстание это стало самым серьезным внутриполитическим кризисом за все время правления Екатерины. Лишь ценой огромных усилий все-таки удалось раз– бить бунтовщиков. Пугачев был пленен и в январе 1775 года казнен в Москве. Чтобы ничто не напоминало о нем, Деревню, где он родился, велено было сров– нять с земХ^й, а дома отстроить на другом месте, сменив также Название поселе– ния. Теперь это местечко было

413

в честь Григория Александровича Потемкина – так как он необычайно от– личился при усмирении восставших.

В это время Потемкин – уже десять месяцев он был фаворитом Екатерины постепенно забирал бразды правления в свои руки. Оставаться одним лишь любов– ником государыни было ему мало, хотя и без того ему жилось славно. Он занимал очень высокие посты, был членом Тайного совета, вице-президентом Военной ака– демии в ранге генерала. Он был возведен в графское достоинство. Екатерина наг– радила его высшими росси о том, чтобы иностранные правительства также отмети– ли его. Так, из Пруссии он получил «Черного орла», из Польши – «Белого орла» и «Святого Станислава», из Швеции «Святого Серафима» и из Дании – «Белого слона».

Итак, Потемкин был почтен самыми высокими наградами, хотя Франция и отказалась удостоить его «орденом Святого Духа», а императрица Мария-Терезия, которая не могла терпеть «эту бабу» Екатерину, не захотела произвести Потемки– на в «рыцари Золотого руна». Версаль и Вена отделались вполне резонными объяс– нениями: подобных знаков удостаиваются-де последователи Римской католической церкви.

<p>Однако совсем иначе было с немецким княжеским титулом, который высоко ценили в России. Екатерина просила Иосифа II даровать Потемкину этот титул. Мария-Терезия вновь была против, но Иосиф стал возражать своей матери и в кон– це концов-добился ее согласия: в марте 1776 года Григорий Александрович Потем– кин получил титул князя Священной Римской империи. С тех пор он был «князем», «Светлейшим», «Его све

Ежемесячное жалованье его составляло по приказанию императрицы 12 000 рублей. При этом все его расходы покрывались за счет государственной казны; время от времени Екатерина преподносила ему щедрые денежные подарки. Одарива– ла она его и ценными в( щами, например шубами, драгоценностями, сервизами. За– ботилась она не только о нем самом, но и о его

родственниках. Его мать переехала в Петербург, за ней последовали его братья, племянницы и племянники. Все они получали чины и должности.

Чего еще не хватало ему? Он не получил орден Подвязки. КорольАнглии, Георг III, отклонил просьбу и даже, более того, как сообщал из Лондона в Пе– тербург российский посланник, «не только отказал, но и счел сие дело возмути– тельным…». А чего недоставало ему еще? Его биограф Соловейчик уверен, что с конца 1774 года Потемкин перестал быть любовником Екатерины и стал ее закон– ным супругом. Его, человека, истово верующего, уязвляла незаконность их отно– ше-' ний, и потому «бывшая принцесса Софья Фредерика Августа Анхальт-Цер– бстская, ныне ее величество императрица российская Екатерина II, вдова покой– ного императорского величества царя Петра III по своей собственной доброй во– ле вышла замуж за Григория Александровича Потемкина всего через несколько ме– сяцев после того, как он стал ее фаворитом».

Действительно ли состоялась свадьба, нельзя сказать наверняка. Соло– вейчик убежден в этом. Так же считают еще два русских историка. Но лишь на ос– новании косвенных свидетельств. Доказательств нет. К свидетельствам относятся многочисленные любовные письма, в которых Екатерина именует Потемкина своим «супругом» или «мужем», а себя называет «супругой». Наиболее значимо из этих писем следующее, цитируе сперва хочу сказать о том, что меня больше всего вол– нует. Почему Ты печалишься? Почему доверяешь больше Твоей больной фантазии, чем осязаемым фактам, кои все лишь подтверждают слова Твоей жены? Разве два года назад не связала она себя священными узами с Тобой? Разве с тех пор я пе– ременила отношение к Тебе? Может ли статься, что я Тебя разлюбила? Доверься моим словам. Я люблю Тебя и связана с Тобой всеми возможными узами…»

Очевидно, Потемкин усомнился в любви Екатерииы, и тогда она написала ему это письмо. По-видимому, он постоянно сомневался в ее любви.

<p>415

менному человеку трудно понять, почему он так был настроен. Ведь Ека– терина буквально осыпала его любовными письмами. Порой она писала ему записки по нескольку раз в день, часто адресовала ему пространные послания, в которых вновь и вновь признавалась в любви, хвалила его, восторгалась им, придумывала для него самые необычные ласкательные имена.

Долгое время она была совершенно без ума от него. «Нет ни клетки в моем теле, коя не чувствует симпатии к Тебе», – писала она. И еще: «У меня не хватает слов, чтобы сказать Тебе, как я Тебя люблю…» Или вот наспех набро– санная записка, относящаяся к самому началу их романа: «Доброе утро, мой го– лубчик. Мой милый, мой сладенький, как мне охота знать, хорошо ли Ты спал и любишь ли Ты меня так же сильно, как люблю ТеСя я».

Мы не знаем, часто ли ей отвечал ее «голубчик», что он писал в ответ. Сохранилось лишь несколько п^сем, написанных им, ибо Екатерина имела обыкнове– ние почти сразу же уничтожать их. Он же, наоборот, привык складывать большинство записок и писем в карманы своего шлафрока и постоянно носил их с собой. Шлафрок был его любимым родом одежды. Часто Потемкин, накинув на голое тело один лишь халат, появлялся поутру в комнатах императрицы, не обращая ни– какого внимания на присутствующих там придворных, посетителей и министров. И императрица, пишет Соловейчик, «которая, несмотря на свой образ жизни, была в некотором отношении чопорным человеком и очень дорожила придворным этикетом, смирилась с его лалатом».

Через полвека халат, или шлафрок, станет в Рсии символом мироощущения: в романе Гончарова « чзломов» халат явится воплощением мертвящей, убивающей всё скуки. Однако в век Просвещения верили в прогресс, реформы, в дея– тельность, исполненную смысла. И даже монархи в то время избегали праздности. Фридрих Великий, Мария-Терезия, Иосиф II и сама] атерина трудились не покла– дая рук.

<p>Если принять во внимание любовные письма ператрицы, адресованные По– темкину (их публикует

416

вейчик), если вспомнить о многочисленных ее письмах кВольтеру, Дидро, Д'Аламберу, князю Линю-размах ее переписки впечатляет. Излюбленным корреспон– дентом Екатерины был немецкий барон Мельхиор Гримм, галломан, издатель шумно– го литературного журнала «Correspondance Literaire» («Литературная корреспон– денция»), снискавшего немалую популярность при всех европейских дворах. Кроме того, Екатерина переписы королем, многочисленными государственными деятелями, с учеными, дипломатами, со своими генералами и губернаторами. Вдобавок она со– чиняла пьесы, писала мемуары, составляла конспекты многочисленных книг и, прежде всего, подготавлива множество реформ, занималась рядом научных пред– приятий – и все это помимо своих основных государственных занятий. Чтобы спра– виться с таким громадным объемом работы, требовались не только огромное приле– жание и жизненная энергия, присущие ей, но еще и пунктуальная педантичность и строгая дисциплина. Ее рабочий день был долог и тщательно спланирован. Каждое утро она вставала в шесть утра. И когда небритый Потемкин, закутавшись в шлаф– рок, загладывал в ее комнату, она успевала провести за работой уже несколько часов.

Он, человек русский, был куда менее педантичен. В нем уже таились не– которые черты Обломова. Нередко целыми днями напролет он валялся в халате на диване, грыз ногти и предавался мечтам, порой им овладевали приступы беспри– чинного страха, и он страдал словно бесноватый. Впрочем, когда хандра проходи– ла, Потемкин выказывал не меньшую энергию, чем Екатерина, И не менее ее жаж– дал власти. Из-за этого между ними Все чаще возникали трения. В конце концов, они решили жить порознь. Для него это был вопрос исключи^ьной важности: он не хотел полностью зависеть от нее, ему нужна была самостоятельность.

<p>Расставание произошло уже в 1776 году. На первый ^"ляд казалось, что милость императрицы отвернулась ^т Потемкина. Иностранные дипломаты наперебой из^"^и свои правительства об изменившейся ситуации,

^ ^""камера аномалий 417

враги Потемкина ликовали – у фаворита, вознесшегося наверх с быстро– той метеора, было много врагов. Но все они обманулись. Хотя Потемкин уехал из столицы и поначалу проводил время в разъездах, власть его ничуть не умалилась. Как и прежде, он влиял на все важнейшие решения, принимаемые императрицей.

<p>Он только не был теперь ее любовником. Зато он, и лишь он один, опре– делял, кому быть у нее в любовниках– и Екатерина соглашалась с ним; среди пят– надцати фаворитов, появившихся у нее после Потемкина, лишь одного, последнего (ей было тогда уже 60), она завела против его воли. Потемкин все время подыс– кивал ей таких мужчин, которые были куда менее честолюбивы, чем он сам, и по– тому он мог их не опасать

В остальном отношения между ним и Екатериной остались неизменными. Когда он не ездил с проверками по губерниям, то пребывал в Петербурге, только уже не во дворце императрицы, а в своем собственном доме, подаренном ею. Зани– мался он прежде всего обустройством и укреплением территорий, отвоеванных у турок. В 1783 году Екатерина аннексировала Крым, через год Османская Порта признала власть России над Таманским полуостровом и Кубанью, и теперь русские корабли могли беспрепятственно плавать по Черному морю и проходить Дарданеллы. После этого Потемкин, проявляя удивительную энергию, занялся умиротворен', ием и колонизацией этих лет здесь выросли города, возведенные им. К тому времени он был президентом Военного совета, начальником конной гвардии, фельдмаршалом. Эти должности явились знаком признания успешно проведенной им военной реформы: он изменил принципы вооружения и организации российской армии, а также всю ее структуру.

<p>Затем, после того как Потемкин всего за несплько лет проделал огром– ную работу по освоению HOISX земель, Екатерина испросила у него разрешения пс ет.^ь новороссийские земли. Она не просто хотела посмотреть результаты его трудов. Нет, поездка Екатерины ^ юг, – по замыслу Потемкина, – должна была

418

<p>MOI утрировать всему миру могущество российской императрицы и одновре– менно доказать неввданный подъем, наступивший в России.

18 января 1787 года императрица выехала в Царское Село. Ехала она на огромных санях, похожих скорее на небольшой дом, запряженных тридцатью ло– шадьми. Вслед за ней мчались еще 150 саней. Ее сопровождали не только придвор– ные, но и иностранные дипломаты, и многочисленные гости. Процессия двигалась быстро. Потемкин все организовал великолепно. Повсюду на станциях их поджида– ли сотни отдохнувших лошадей; были готовы мастерские, где кузнецы, шорники, плотники проворно починяли все, что требовалось. Но в первую очередь Потемкин заботился о местах отдыха путешественников: их поджидали многочисленные дере– вянные дворцы, построенны

Сам Потемкин дожидался Екатерину в Киеве, древней столице Руси, куда императорский поезд прибыл после трехнедельного путешествия. Там гости собира– лись пересесть на корабли. Но Днепр замерз – зима выдалась очень холодной, и лед сошел только в мае, – поэтому в Киеве пришлось остановиться на несколько недель. Время коротали, устраивая различные празднества и приемы, в которых, впрочем, сам Потемкин, р время он проводил в старинном монастыре.

В мае началось путешествие по Днепру. Потемкин распорядился построить семь громадных, скопированных с римских, галер, оборудованных со всей мысли– мой роскошью. Князь де Линь, австрийский офицер, участвовавший в поездке, наз– вал эти галеры и 73 следовавших за ними корабля «флотом Клеопатры». Флот этот медленно скользил по реке под залпы фейерверков в обрамлении триумфальных арок.

<p>Под Каневом к путешественникам присоединился Станислав Понятовский, бывший фаворит Екатерины, теперешний польский король. Ему тоже надлежало вос– хититься могуществом России. Поэтому Потемкин и пригласил его. Он же уговорил участвовать в путешествии и Иосифа II. Иосиф примкнул к остальному

14»

ству в Кайдаке. В Екатеринославе Иосиф и Екатерина вместе приняли участие в освящении того самого собора, который Потемкин был намерен возвести по образцу собора св. Петра. Через несколько дней они были уже в Херсоне, го– роде, также основанном Потемкиным, где были устроены военные парады, оперные представления, был показан спуск на воду кораблей.

<p>Однако больше всего поразил путешественников Крым. Уже наступили жар– кие летние дни, все в-круг пышно цвело. Здесь, в древнем Бахчисарае, еще не– давно правил хан. Теперь в его сказочном дворце жили Екатерина и Иосиф. Потом общество переехало в Инкерман, где по приказанию Потемкина был возведен вели– колепный замок; гости могли любоваться отсюда Черным морем и видеть четыре де– сятка только что построе осмотром Севастополя, это и стало ее кульминацией

Успехи Потемкина глубоко поразили не только Екатерину, но и Иосифа II. Французский посланник, граф Сегюр, писал после посещения Севастополя: «Кажет– ся непостижимым, каким образом Потемкин, попав в этот только что завоеванный край, на 800 мильудаленный от столицы, всего за два года сумел добиться столь многого: возвести город, построить флот, соорудить крепости и собрать такое множество людей. Это яви

Потемкин достиг своей цели. Он показал европейцам, что Россия стала великой державой. На обратном пути, желая подчеркнуть силу своей страны и на– помнить исторические корни нынешних успехов, Потемкин привез участников вояжа в Полтаву, туда, где в 1709 году Петр Великий наголову разбил армию короля шведского Карла XII, вторгшуюся в Россию. По распоряжению 1 Потемкина 50 000 солдат на глазах Екатерин «Это к-.пиколепное зрелище, – писал Сегюр, – достой– но уличало поездку, которая была столь же романтична, ско.гь и исторически знаменательна».

<p>Потемкин, которого императрица наградила ти г.лзм «князя Таврического», произвел впечатление не i ;.яко

на европейцев, но и на турок. Однако те усмотрели в происходящем вы– зов, и уже в октябре 1787 года, всего через несколько месяцев после поездки Екатерины, военные действия возобновились. Во время этой русскотурецкой войны укрепления, возведенные Потемкиным, и черноморский флот зарекомендовали себя с самой лучшей стороны. Напрасно клеветники говорили, что корабли построены из гнилого дерева, что о

Однако люди скорее готовы были верить не очевидным успехам, достигну– тым Потемкиным, а сплетне о «потемкинских деревнях». Сообщение о них впервые было опубликовано в Германии, а затем облетело весь свет. Европейцы жадно об– сасывали эту небылицу. И дело было не столько в Потемкине, сколько в России: в «потемкинские деревни» верили, потому что не хотели признавать тот факт, что Россия стала великой д это клише нависло над всей страной. Во многом из-за этой легевды Запад постоянно недооценивал Россию. Первым, кто сполна заплатил за это, стал Наполеон. Старый граф Сегюр, глубоко пораженный успехами Потемки– на, увещевал своего императора отказаться от войны с Россией – но безуспешно.

Через 129 лет, летом 1941 года, политики снова вспомнили давние рос– сказни о «потемкинских деревнях», только теперь их подновили. На смену картон– ным селениям пришли советские танки, изготовленные, естественно, из картона. Немецкие средства пропаганды вовсю говорили о том, что русская армия в сентяб– ре 1939 года была вооружена муляжами танков – картонными машинами. Когда не– мецкие солдаты убедились, не картон – было слишком поздно.

<p>Представление о «потемкинских деревнях», символизирующее извечную при– вычку недооценивать Россию, укоренилось чересчур глубоко. После второй миР^й войны оно вновь расцвело пышным, диковинным Светом. Когда 4 октября 1957 года Советский Союз ^^Р^ым сумел запустить искусственный спутник на

421

<p>лоземную орбиту, многие западные специалисты и обозреватели серьезно усомнились в правдивости этого сообщения: вполне возможно, полагали они, что «спутник» – чистейшей воды выдумка, гениальный пропагандистский трюк, своего рода «потемкинский» спутник, а эти сигналы поступают вовсе не из космоса, а откуда-то с территории Советского Союза. Однако именно «Спутник-1» нанес смер– тельный удар по этим роко Отметим, кстати, что ложь, пущенная в оборот немец– ким дипломатом, до сих пор приносила нам одни лишь дивиденды.

А что же Потемкин, жертва той клеветы? Что случилось с ним? Война с турками подорвала его здоровье, и он подхватил малярию в Крыму. Екатерина сно– ва осыпала его орденами и знаками отличия, но прежде всего деньгами, которых, впрочем, у него никогда не оказывалось в достатке, потому что он щедро разда– вал их. Когда война закончилась, Потемкин еще раз побывал в Петербурге, одна– ко перед обратной дорогой решил, что надо непременно побывать в Николаеве – он сам основал этот город, очень его любил и считал, что тамошний морской воздух исцелит. 4 октября Потемкин тронулся в путь. Прежде чем выехать, как ни труд– но ему было, написал еще одну весточку Екатерине: «Моя любимая, моя всемогу– щая Императрица. У меня уже нет сил выдерживать мои страдания. Остается одно лишь спасение: покинуть этот город, и я отдал приказ доставить ^еня в Нико– лаев. Не знаю, что будет со мною». 5 октября 1791 года, на второй день пути, Григорий Александрович Потемкин умер. Ему было 52 года.

Через пять лет, 6 ноября 1796 года, скончалась и Екатерина II, его им– ператрица и, возможно, жена. После нее на престол вступил ее сын, Павел. О» ощущал себя сыном Петра III и хотел реабилитировать отца. В день смерти мате– ри Павел пришел к грс-бУ своего отца, упрятанному в подвальный свод Алек– санДро-Невской лавры, и возложил на гроб российскую императорскую корону. Так он короновал своего покои'

<p>422

ного отца, ведь 34 года назад того убили до коронации. ?1а следующий день Павел велел известить о кончине Петра III и Екатерины, как будто его отец только что умер. Затем он распорядился похоронить и отца, и мать в Петропав– ловском соборе. В траурной процессии, направившейся туда, впереди везли гроб Петра.

И вот еще что выдумал Павел: во главе процессии он заставил идти гра– фа Алексея Орлова – тот вес корону убитого императора. Да, именно тот самый Орлов, который некогда известил Екатерину об убийстве низложенного правителя и умолял ее смилостивиться. Да, тот самый Орлов, который, вероятно, и умертвил Петра III.

Вот таким странным образом новый император, Павел, восстановил поря– док и иерархию в своей семье. Пройдет всего несколько месяцев, и появится тот самый пасквиль о «потемкинских деревнях», рассказ о них облетит весь свет…

<p>ШТУРМА БАСТНЛНп НЕ БЫЛО

Порой, если бы не легенды, сложенные вокруг того или иного события, о нем, быть может, давно бы забыли. Так обстояло дело и с одним из самых извес– тных событий новейшей истории – «штурмом Бастилии» 14 июля 1789 года. С него началась Великая французская революция, которая завершила эпоху деспотизма и возвестила людям Свободу, Равенство, Братство. Каждый год в этот день, 14 ию– ля, французы выходят на у падения ненавистной «цитадели деспотизма».

<p>Представьте себе человека, решившего разузнать, почему же в день свое– го национального праздника люди танцуют на улицах. Ему расскажут о 15 пушках БасТ11ЛИИ, непрерывно паливших по толпам парижан, о ^огочисленных жертвах. Он узнает из книг о том, что «°^^6ло около 100 человек, что раненых было тоже не ^"ьше сотни, что полтора десятка из них скончались. « прочитает об ожесточен– ной перестрелке,

423

шейся много часов, о бреши, пробитой в стене, о людях, ворвавшихся сквозь нее в ненавистную тюрьму, чтобы освободить узников, изнывавших в казе– матах, о невинных жертвах тирании, «мучениках королевского деспотизма», кото– рых позже с триумфом провели по парижским улицам. Естественно, он прочтет о героях, победителях или – впоследствии это стало официальным титулом – «учас– тниках штурма Бастилии». 8 титул, а кроме того, каждого из них наградили по– четной пенсией. Некоторым из них ее выплачивали долгие годы, вплоть до глубо– кой старости. Так, в бюджете Франции на 1874 год говорится о людях, получаю– щих жалованье за «взятие Бастилии».

Все это написано черным по белому. И однако в тот день, 14 июля 1789 года, все происходило совсем, подругому. На самом деле штурма Бастилии не бы– ло. Вот что говорит один из самых знаменитых участников «штурма», офицер Эли из полка «королевы»: «Бастплию не брали приступом; она капитулировала до того, как на нее напали…» Эли и уроженец Швейцарии Юлен первыми вошли в крепость во время ее так называ один из защитников Бастилии, также сообщает, «что Бас– тилию никогда не брали штурмом». И это – не единственные свидетельства.

<p>Впоследствии же об этом было сложено множество легенд – не только о «штурме», но и о самой Бастилии. Она якобы была «зловещей темницей», веками от упоминания о ней дрожали в страхе и ужасе жители Парижа такое нередко повто– ряют и поныне. Однако на самом деле к концу XVIII века Бастилия почти уже ут– ратила свое значение – даже как тюрьма. Правительство долго раздумывало, не стоит ли вообще ее снести. вп^ачизать жалованье не только коменданту Бастилии начальнику внутреннего двора, майору и адъютанту составлявшим офицерский кор– пус крепости (ECSI им полагалось быть кавалерами ордена святого Люя.01'ка), но еще и врачу, хирургу, брившему и подстригав.ему

424

заключенных, аптекарю, капеллану, духовнику, младшему капеллану, четы– рем надзирателям, четырем поварам и повивальной бабке; все они были служащими Бастилии. Сюда добавлялись еще и расходы по содержанию отряда инвалидов с офи– церами и унтер-офицерами.

По сравнению с количеством заключенных эти расходы были огромными. Так, в 1782 году здесь содержали 10 узников; в мае 1788-го – 27, в декабре 1788-го и феврале 1789-го – по 9 человек и, наконец, 14 июля 1789-го – семе– рых. Долгие годы большинство камер пустовало. Уже давно были подготовлены де– тальные планы, составлены докладные записки, в которых обсуждалось, каким об– разом лучше всего снести Ба Делонэ, последний комендант крепости, зверски уби– тый толпой 14 июля.

Поначалу Бастилия была вовсе не тюрьмой. Она являлась составной час– тью укреплений, возведенных в XIV веке для защиты Парижа от англичан. Фунда– мент ее был заложен в 1370 году, примерно в середине Столетней войны. Сперва построили две башни, между собой они были соединены стенами; стены связывали их и с другими, уже имевшимися укреплениями. Позднее добавились еще две башни, а в 1383 году Карл IV их было уже восемь, их соединяли высокие стены, внутри же образовался просторный двор. Высота стен крепости составляла примерно 23 метра.

В Столетней войне Бастилия сыграла важнейшую РОЛЬ. Владевший этой кре– постью владел Францией. В 1418 году ее захватили англичане; они удерживали ее 18 лет. Впоследствии, при Людовике XI и Франциске 1, в Бастилии устраивались пышные празднества.

<p>Тюрьмой же крепость стала лишь в XVII веке, во времена кардинала Ри– шелье. Содержали здесь знатных особ: Бастилия была своего рода привилегирован– ной тюрьмой, предназначалась она для представителей высшего общества. Здесь заточали герцогов, князей, маршалов, членов королевской семьи, высокопостав– ленных

425

офN ров. Никаких цепей или мрачных подземслий. Никаких камер. Заклю– ченные жили в комнатах и могли свободно передвигаться по всему зданию. При них были слуги, они навещали друг друга; нередко их даже выпускали в город. Лишь на ночь водворяли в комнаты.

Стать узником Бастилии никогда не считалось зазорным. Ведь сидели там не закоренелые преступники, а люди знатные, вина которых зачастую заключалась в «галантных прегрешениях». Среди них были те, кто не платили долги, убили ко– го-либо на дуэли или неуважительно отозвались о какой-либо из высших особ го– сударства, допустили политические проступки.

На содержание каждого узника правительство выделяло определенную сум– му, которая, разумеется, весьма зависела от чина и состояния человека, от сос– ловия, к которому он принадлежал. Так, принцу крови полагалось 50 ливров в день. Маршалу Франции комендант выдавал 36 ливров, генерал-лейтенанту – 24 ливра, парламентскому советнику – 15, знатному горожанину – 5 ливров. Позднее в Бастилию стали заточать и сословий приходилось довольствоваться небольшой денежной суммой. Король ассигновывал им лишь по 2,5 ливра в день.

Своим денежным содержанием арестанты могли распоряжаться довольно сво– бодно. Люди бережливые откладывали деньги. Случалось даже, что узники просили продлить им срок заключения, дабы побольше накопить денег. Подобные прошения удовлетворялись.

Если выяснялось, что кто-то был заточен в Ба( илию безо всякой вины, ему возмещали ущерб, ипорою^нь щедро. Так, известно, что некоему адвокату вып пяи целых 3000 ливров, когда – на 18-й день после ц лаобнаружилась его неви– новность.

<p>Вольтер, в молодости просидевший в Бастилии почти год (в 1717-1718 го– дах), также был вознагражден деньгами. Вина его заключалась в следующем: пи– са.еля посчитали автором манифеста, в котором содер.ка^ись резкие нападки на регента, но доказать авторство 8-:.льтера так и не удалось. Во время своего заточен ил

426

нающий философ (в Бастилии ему исполнилось 23 года) пользовался до– вольно большой свободой. Он беспрепятственно мог работать над эпической поэ– мой «Генриада» и трагедией «Эдип».

<p>Перечень знаменитых узников Бастилии очень велик, мы упомянем здесь лишь некоторых из них. Пожалуй, самым знаменитым был «человек в железной мас– ке». О нем сложено немало легенд, написано немало романов. Ученых также неот– ступно занимала судьба неизвестного, доставленного в Бастилию в 1689 году и умершего там в 1703-м. Не был ли он братом или сыном Людовика XIV? В докумен– тах Бастилии о нем ничего не сказано, поэтому оставалось строить самые разные догадки, кто мог скрываться под таинственной маской. Установлено лишь, что маска, которую он носил (что и поныне дает пищу для всевозможных домыслов), была не из железа, а из ба

Другим знаменитым узником был маршал Бассомпьер, которого бросили в Бастилию по приказанию кардинала Ришелье. Впрочем, слово «бросили» почти всег– да неточно передает случившееся. По обычаю, обвиняемому лицу присылали на дом письменное уведомление с требованием явиться в Бастилию. Бассомпьер, попавший туда по политическим причинам, оставался в тюрьме вплоть до смерти самого Ри– шелье (1642). За годы с дипломат написал очень любопытные мемуары.

<p>Не раз водворяли в Бастилию и герцога Ришелье, внучатого племянника кардинала и первого министра Людовика XIV. Впервые герцог был арестован 20 лет от роду; виной всему было одно галантное приключение с герцогиней Бургундской. Как явствует из педантично составленных протоколов Бастилии, его взяли с по– личным; на нем не было даже сорочки. Через пять лет, в 1716 году, герцог Ри– шелье, впоследствии ставши был Арестован во второй раз. Теперь из-за того, что был лишком болтлив, чересчур откровенно рассказывал подробности оргии, ус– троенной у мадам де Матиньон, Фафини де Гласе; участники ее вели себя так бес– стыдно,

427

что графиня в конце концов пошла по рукам не только своих гостей, но и их лакеев. Узнав об этом, супруг графини вызвал герцога на дуэль и погиб во время поединка. Герцог угодил в тюрьму.

Весьма разорительным для казны явилось содержание в Бастилии кардина– ла Роана, епископа Страсбурга (он стал одним из самых дорогих узников в ее ис– тории). Его арестовали за несколько лет до начала революции; он был замешан в так называемой «истории с ожерельем"'.

Обвиняемого содержали в одной из роскошных камер, издавна предназна– чавшихся для важных особ. Король Людовик XVI распорядился сделать его пребыва– ние там как можно более приятным. Каждый день комендант Бастилии выдавал цер– ковному сановнику 120 ливров.

Вместе с кардиналом Ровном в Бастилию был заключен и один из самых знаменитых людей XVIII столетия, Алессандро, граф Калиостро, пресловутый аван– тюрист, чья судьба легла в основу таких известных литературных произведений, как «Духовидец» Шиллера (1789) и «Великий Кофта» Гете (1791). Калиостро был заклинателем духов, магнетизером, алхимиком; он жил магией и махинациями, а порой не гнушался и «сдава и изобретал эликсиры красоты. Облачившись в унифор– му прусского офицера, продавал лотерейные таблицы. В Англии вступил в ложу вольных каменщиков, где вскорости стал очень влиятельной персоной. В Лионе ос– новал «Ложу победительной мудрости». Он говорил, что родился в Египте, что случилось это три сотни лет назад и что его молодой жене исполнилось уже 70 лет.

<p>Многие верили ему во всем. В том числе и кардинал Роан, он привез Ка– лиостро в Париж, стал его покровителем, ввел в придворные круги. Теперь же из-за истории с ожерельем подозрение пало и на Калиостро. i рпф находился в Бастилии до тех пор, пока по завери-енни

' См. статью «Роковое ожерелье» (разд. «Обманы, м ничества, мистифика– ции») в этой книге.

<p>428

суда его не оправдали. Тем временем выяснилось его прошлое. Тут-то весь свет узнал, что графу Калиостро вовсе не триста лет, что титул графа и имя Калиостро он носил незаконно. На самом деле звали его Джузеппе Бальзамо; родом он был из бедной палермской семьи.

Стоит перечитать записи Гете, включенные в его «Итальянское путешес– твие» и датированные «13и 14 апреля 1787 года, Палермо», чтобы понять, как же живо люди в ту пору интересовались этими сенсационными разоблачениями. Гете описывает, как в Палермо его известили о подлинной родине Калиостро и как он посетил жившую там семью: мать Калиостро, его сестру, племянника и других род– ных. Прошло пять лет, и Г прозвищу Калиостро, родословная. Известия о его семье, все еще проживающей в Палермо».

Незадолго до Калиостро и кардинала Роана в Бастилию попал и маркиз де Сад. Скандально известный писатель (слова «садизм» и «садист» производные от его имени) часто сиживал в тюрьмах – всего он провел за решеткой 27 лет. Сна– чала его ограждали от общества за сексуальные преступления, потом стали нака– зывать за его шокирующие сочинения. Кстати, маркиз вполне мог оказаться среди тех, кого освободили 14 лишь после ряда проступков – в июне он с кулаками наб– росился на часового; в начале июля, схватив переговорную трубу, обрушил на ко– менданта Делонэ поток площадной брани (происходящее собрало у стен Бастилии толпу зевак) – 4 июля 1789 года маркиза решили перевести в дом для умалишен– ных. Вот поэтому Саду и не удалось пройти в триумфальном шествии, устроенном вечером 14 июля 1789 года рядом с освобожденными «жертвами деспотизма», рядом с героями «взятия Бастилии».

Впрочем, героев Бастилии это не опечалило. Им ^^Ще не было дела до уз– ников. Поначалу их даже не интересовала сама Бастилия. Подлинную подоплеку со^Щя быстро позабыли. Прежде всего будущих победителей интересовало оружие, а оно хранилось также и ^ крепости.

<p>429

Вооружаться парижане начали еще 12 июля. Люди нервничали. Они чувство– вали, что их предали. Король, твердила молва, стягивает к Парижу войска. Неу– жели королевские войска нападут на народ?» I i июля Людовик XVI уволил своего министра финансов Неккера, человека, пытавшегося дать французам конституцию по английскому образцу.

Жак Неккер, сын немца, родился в Женеве. В предыдущую зиму разразился голод, но Неккер обеспечил людей хлебом. Вообще зима 1788/89 года была самой холодной за последние 80 лет – вдобавок летом, накануне ее, случился неурожай. Тысячи людей стекались в Париж, надеясь добыть там хлеб. Тогда Неккер одолжил правительству два миллиона ливров из собственных средств, на них надлежало ку– пить пшеницу. Хотя он процентов), он все равно рисковал. Пытаясь помочь наро– ду, он отказался от своего жалованья в 220 000 ливров. Итак, народ любил Жака Неккера.

<p>Но народ слишком многого ждал от него, и это сыграло роковую роль. Этот разбогатевший на спекуляциях, самонадеянный, честолюбивый банкир своей рискованной политикой займов серьезно подорвал доверие к короне. Франция уже давно могла стать неплатежеспособным государством, и Неккер немало тому спо– собствовал; при нем опасность государственного банкротства существенно возрос– ла. Долг Франции достиг уж Неккера – генеральные контролеры (министры) финан– сов Тюрго и Калонн – не справлялись с ситуацией. Разумеется, виноваты были не столько министры, сколько король, ведь он так и не отважился одобрять предло– женные ими реформы. Так, после назначения Тюрго Вольтер восторженно предрекал француза\ блаженные времена, и министр действительно предложил налоговую ре– форму: он решил ввести единый поземельный налог, невзирая на привилегию дво– рян и лиц духовного звания, до сих пор освобожденных от налогов. Из трех сос– ловий – духовенства, дворянства и буржуазии – налоги приходилось платить лишь предел

430

лям третьего сословия, то есть купцам и торговцам, крестьянам, ремес– ленникам. Зато дворяне, владевшие огромными имениями и имуществом, приносивши– ми немалую ренту, были избавлены от налогов.

Тюрго подумывал и о других реформах; он хотел, например, отменить бар– щину. Его идеи живо обсуждались в стране. В конце концов Тюрго нажил себе мно– жество врагов, которые и добились его падения. Это случилось в 1776 году, и Вольтер, получив известие об отставке Тюрго, написал: «Франция была бы счас– тлива. Что теперь с нами станется? Я раздавлен, я в отчаянии».

Реакции Вольтера не стоит удивляться. Он, вождь Просвещения, равно как и другие французские литераторы, мечтал о «la belle revolution» (прекрасной революции); им хотелось не крушения государства, а революции в умах правите– лей. «Революция сверху» не удалась, хотя у Французского королевства, быть мо– жет, был шанс ее совершить.

В последующие годы финансовое положение страны ухудшалось и наконец стало безвыходным. В 1786 году генеральный контролер финансов Каллон предло– жил радикально изменить систему управления государством, но король сместил и его. Между тем Каллон собирался учредить финансовый совет, высший контрольный орган, призванный следить за соблюдением бюджета. Но это затрагивало абсолют– ную власть короля. Абсол на все более резкую критику, коренившуюся в идеях фи– лософии Просвещения и в событиях, разворачивавшихся на севере Америки, где ан– глийские колонии в 1776 году отделились от своей метрополии и после семилет– ней войны завоевали суверенитет.

<p>Именно в Америке во время Войны за независимость, а не в Европе в го– ды французской революции, как нередко ошибочно пишут, родился принцип свободы и равенства всех людей; там же, в Америке, он впервые был закреплен в консти– туции. Государственная система, созданная французской революцией, явилась лишь отражением результатов американской Войны за независимость. Так впервые Соеди– ненные Штаты

431

верной Америки решающим образом повлияли на судьбы Европы.

<p>За несколько лет до начала революции генерал Жозеф Лафайет, участник Войны за независимость американских штатов, заявил, что новый порядок взима– ния налогов следует обсудить с представителями нации. Не только среди буржуа– зии, но и в среде духовенства и в низших слоях дворянства все чаще считали, что надо посоветоваться с народом. Клерикалы указали на последнее средство, способное избавить страну от неминуемой беды: это – Генеральные штаты, собра– ние представителей трех сословий, только оно вправе одобрить налоги. В конце концов и правительство решилось созвать Генеральные штаты. 8 августа 1788 го– да король объявил, что де

«Так абсолютная монархия капитулировала перед привилегированными сила– ми старого государства, – пишет Рихард Нюрнберге?. – Правительство продемон стрировало всю свою беспомощность и отсутствие четко1 программы, заявив, что намерено дождаться созыва Генеральных штатов королевства, прежде чем начинать необходимые реформы».

Депутатов сословий не созывали уже 175 лет. Поэтому прежде всего сле– довало уяснить ряд вопросов. Касались они выборов депутатов, их состава, фор– мы голосования. Решено было удвоить количество депутатов от третьего сословия; поэтому у них оказалось столько же голосов, сколько у дворянства и духовен– ства, вместе взятых. На «двойном представительстве» этого сословия настоял Неккер. Ему хотелось сделат он слишком нерешительно, и задуманное не удалось. Когда Генеральные штаты собрались и Неккер выступил перед ними с речью, обри– совывая финансовые трудности, выя нилось, что никакой четко очерченной прог– раммы у него не было. Кроме того, по-прежнему было непоняно, чем будут зани– маться Генеральные штаты и как пр аодить их заседания: совместно или каждое сословие отдельно.

<p>432

Поскольку правительство не сумело проявить инициативу (после выступле– ния Неккера король закрыл заседание, поэтому даже обсудить бедственное положе– ние дел не удалось), то ее захватило третье сословие. 17 июня 1789 года его депутаты провозгласили себя Национальным собранием, то есть единственным пред– ставителем нации. Это было началом революции. Граф Мирабо, избранный депута– том от третьего сословия, п собрание превыше монархии, но все было напрасно.

Правительство тоже было бессильно; два других сословия (их депутатов призвали войти в Национальное собрание) никак не воспротивились решению третьего сословия. Но вот 20 июня (события происходили в Версале) депутаты На– ционального собрания обнаружили, что зал заседаний заперт. Тогда они перешли в соседний Зал для игры в мяч и произнесли знаменитую клятву: не расходиться, пока у Франции не появится конституция. Большая часть духовенства и часть дво– рян примкнули к ним. Наконец король решил, что другого выхода у него не ос– тается и Национальное собрание надо признать. 27 июня он обратился к ос– тальным депутатам от духовенства и дворянства и рекомендовал им поддержать На– циональное собрание.

Так Людовик XVI отказался от абсолютной власти. Путь к конституцион– ной монархии был открыт. И тут король допустил решающую ошибку: он не стал участвовать в совещаниях – он удалился, отправился на охоту, всеми поступками выказывая, что происходящее неинтересно ему. Тем временем в окрестности Пари– жа и Версаля по приказу монарха стягивались войска; горожане стали подозре– вать, что король готовит го когда II июля Людовик уволил Неккера в отставку, обвинив его в том, что события приняли столь неприятный оборот; Дело его пере– дали в руки реакционеров, противников перемен.

<p>Лафайет – впоследствии по его предложению была принята «Декларация прав человека и гражданина» – и «которые другие депутаты решили восстановить в

ности Неккера; в их глазах он был гарантом конституции. Они стали фор– мировать народные батальоны, набирали в них солдат, так рождалась гражданская милиция. На следующий день, 13 июля, чтобы вооружить добровольцев, захватили Дом инвалидов, где хранились 28 000 винтовок и несколько пушек. Тем временем Национальное собрание решило направить депутацию к Неккеру с выражением свое– го сожаления по поводу ег

<p>Между тем Неккер, повинуясь приказу короля, покинул Париж еще вечером II июля, покинул тайком, чтобы никто ничего не заметил. В воскресенье, 12 ию– ля, он встретился в Брюсселе со своей женой. Туда же прибыли его дочь (поз– днее она прославится под именем мадам де Сталь) и ее муж, барон де Сталь-Гольштейн, посланник шведского короля в Париже. Оттуда Неккер и барон де Сталь сломя голову помчались в Баз

В пути они не догадывались о событиях, происходивших в Париже, коим было суждено еще раз изменить их жизнь. В то время мадам Неккер заботило сов– сем другое: она обдумывала некий удивительный план (вскоре она запишет все его детали); ее интересовало, нельзя ли и после смерти как-либо сохранить свое те– ло, чтобы не разлучаться с мужем. Уже лет десять она раздумывала над этим, расспрашивало ученых, пы себя. И вот теперь, по дороге в Швейцарию, в дни, последовавшие за первой отставкой мужа, она окончательно завершила план – поз– днее все было выполнено так, как она хотела: в швейцарском имении Неккеров был построен мавзолей с огромным каменным бассейном, в котором поместились бы он и она – и бассейн был заполнен спиртом, защищающим тела от тления. Госпожа Нек– кер (.'ыла уверена, что умрет первой, и потому наказала ^"жу почаще ее наве– щать. А после смерти супруга мавзолей следовало замуровать навсегда.

<p>Итак, пока мадам Неккер размышляла о своей грядущей кончине, парижане взялись за дело. Сперва они устроили шествие, по улицам города пронесли бюст

434

Неккера: пусть хотя бы символически он взирает на народ, требующий его возвращения, на народ, берущийся за оружие. Вечером 13 июля все принятые в Па– риже решения были переданы в «Избирательный комитет». Президентом его стал бургомистр столицы де флессель, но прав у него теперь оказалось меньше, чем прежде, когда он был градоначальником.

Утром 14 июля Избирательный комитет направил в Бастилию депутацию, так как обнаружилось, что в ночь на 13 июля в крепость из соседнего с ней цейхгау– за был переправлен весь запас пороха и патронов.

Незадолго до этого гарнизон Бастилии, состоявший из 82 инвалидов, по– полнили 32 швейцарца. Еще раньше комендант занялся ремонтом подъемных мостов и приказал переоборудовать некоторые бойницы для стрельбы из артиллерийских ору– дий.

Значит, в крепости подумывали о сражении? Едва ли. По крайней мере, в то время к нему не готовились. Иначе бы гарнизон Бастилии снабдили провиантом. Пока же всего продовольствия было два мешка муки да немного риса. В крепости даже не запаслись водой. Вода поступала снаружи, и ее легко можно было перек– рыть.

Конечно, все эти подробности выяснились задним числом; в тот момент парижане ничего не знали об этом. Люди вправе были не доверять коменданту. Когда парижане стали вооружаться, комендант крепости Делонэ, как сообщает один из современников, тоже приказал своим подчиненным «взяться за оружие». Такая команда была отдана в ночь на 13 июля. Ворота закрыли, и солдаты укрылись внутри Бастилии, хотя их На башни и стены были высланы двенадцать часовых, у ворот стояли невооруженные часовые.

0|1|2|3|4|5|6|7|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua