Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Николай Николаевич Непомнящий Экзотическая зоология

0|1|2|3|4|5|6|

Николай Непомнящий

ЭКЗОТИЧЕСКАЯ ЗООЛОГИЯ

(Энциклопедия загадочного и неведомого)

М., «Олимп-ACT», 1997 г.

-

Русалки, василиски, единороги… Старинные книги полны рассказов о встречах с этими мифическими созданиями. А были ли они в действительности? Оказывался ли кто-нибудь в объятиях морской девы? Правда ли, что существуют «снежный человек» и лох-несское чудовище? Есть ли в Африке динозавры? Можно ли встретиться с птеродактилем на острове Барса-Кельмес?

Об этом и еще о многом другом вы узнаете, прочитав книгу «Экзотическая зоология» серии «Энциклопедия загадочного и неведомого».

-

Майе Быковой,

нашедшей своего «снежного человека»,

и Валерию Орлову,

вечному певцу белого кречета,

посвящаю эту книгу

ОТ АВТОРА

Однажды в Африке со мной приключилась такая история. Дело было в Мозамбике, в Богом забытой провинции, куда наша геологическая группа была направлена для подсчета запасов пегматитового месторождения и его оценки. На ночь все расположились возле большого озера, вернее болота, и старик из местного племени вызвался за небольшую плату продуктами (здесь голодали) побыть с нами ночью — чтобы чего не случилось. Надо ли говорить, что до рассвета мы не сомкнули глаз: один рассказ африканца сменялся другим, и конца им не было.

Уже под утро, когда туман стал рассеиваться и мы смогли различать берег и редкие растения на нем, старик повел нас к воде.

— Смотрите, — указал он на явственные следы на мокрой глине, — это он! Тот, о ком я рассказывал вам этой ночью.

Друзья-геологи уставились на крупные, по виду лягушачьи отпечатки. Они не были похожи ни на какие из известных нам следов местных животных. А между ними кто-то будто протащил огромную дубину величиной с телеграфный столб.

— Так это хвост! — воскликнул самый догадливый из нас. — Значит, рептилия?

— А почему не земноводное? — парировал другой. — Но не крокодил и не черепаха — точно.

Тогда кто?

Из рассказа старого африканца мы узнали, что местные жители давно заприметили в болоте какое-то крупное неведомое им животное, которое по ночам издавало громкие крики и шипение и вылезало из воды на берег. Они назвали его Духом озера и обожествили.

— Увидеть его можно только ночью, — говорил старик, — потому что днем оно уходит по протокам в самую чащу и отлеживается в ямах и пещерах. Размерами, наверное, с гиппопотама. Голова маленькая, на длинной шее, тело похоже на бочку, лапы скорее напоминают рыбьи плавники…

Для чего я все это рассказываю? Мысль о выживании древних животных захватила меня на всю жизнь. Я стал собирать всевозможные сведения о загадочных существах, открытых и забытых наукой, и тех, что до сих пор прячутся в непроходимых лесах, горах, глубоких морях и океанах планеты. Познакомился с людьми, которые отдавали жизни поискам сокровенных зверей и птиц. Многих из них, к сожалению, уже нет среди нас. Им я и посвящаю эту книгу.

-

Часть первая

ЖИВОТНЫЕ МИФИЧЕСКИЕ

ВАСИЛИСК

В античные времена василиском называли маленькую змею с белой меткой на голове, живущую в Ливийской пустыне и известную своим смертоносным ядом и способностью передвигаться с поднятой головой. Изображения василиска украшали головные уборы египетских фараонов и изваяний богов. В «Иероглифике» Гораполло мы находим любопытный отрывок, касающийся отношения древних египтян к этому удивительному существу: «Когда они хотят изобразить слово «вечность», они рисуют змею, хвост которой спрятан за ее телом. У египтян эта змея зовется Урайон, а у греков — Василиск… Если она дохнёт на любое другое животное, даже не кусая его, жертва умирает. Поскольку эта змея обладает властью над жизнью и смертью, они помещают ее на головы своих богов».

В греческом языке «василиск» означает «маленький царь». Как и его имя, наше представление о василиске пришло из Греции. Для греков василиск был одним из чудес «заморской пустыни», однако до нашего времени греческие литературные источники о василиске не дошли. Статья о василиске содержится в «Естественной истории» римского писателя Плиния Старшего (I век н. э.), в том числе написанной и на основе трудов греческих историков и хронистов.

Вот описание Плиния: «Василиск обладает удивительной способностью: кто видит его — сразу умирает. Он живет в Киренаике. (На его голове — белое пятно, напоминающее диадему. Его длина — не больше 30 сантиметров.) Он обращает других змей в бегство своим шипением и передвигается не изгибаясь всем телом, а приподнимая свою среднюю часть. Не только от прикосновения, но и от дыхания василиска кусты и трава засыхают, а камни воспламеняются. Его действие на других животных и людей ужасно: рассказывают, что однажды всадник поразил василиска своим копьем и яд, поднявшийся через копье, убил не только человека, но и лошадь. Однако даже для этой удивительной змеи укус ласки смертелен — таков закон природы: никто не остался без достойного соперника… Волхвы приносят кровь василиска в жертву небесам. На солнце она густеет, как смола, и напоминает смолу по цвету. Если кровь василиска растворить в воде, она становится краснее, чем киноварь».

Таков «настоящий» василиск. Главная его черта, закрепленная в имени, — царственность. Возможно, она связана с особой отметиной на голове василиска или с его способностью передвигаться не опуская головы (этот аспект, видимо, был очень значим для древних египтян). Заслуживает внимания и тот факт, что невероятная губительная сила заключена в таком небольшом существе. Слово «василиск» можно в определенном контексте перевести и как «маленький тиран». Неудивительно, что василиск несет в себе в основном негативные качества «царственного существа».

Василиск практически не упоминается в литературе древности. Исключение составляют только пара отрывков из Ветхого завета и поэма грека Полиодора «Эфиопика», в которой существование «злого глаза» подтверждается тем, что «василиск одним лишь взглядом и дыханием убивает все, что попадается ему на пути». В «Деяниях» Аммиана Марцеллина (IV век н. э.) один из персонажей сравнивается с василиском, «который опасен даже на расстоянии». В «Фарсалии» Лукана описывается битва армии Катона со змеями. Василиск обращает змей в бегство и в одиночку противостоит армии. Солдат поражает василиска и избегает участи всадника, описанного Плинием, только благодаря тому, что отрубает себе руку, державшую копье.

В каждом из этих отрывков василиск заслужил упоминание не своей «короной» или поднятой головой, а своим ядом. Сообщение Плиния о свойствах его крови указывает на издревле существовавший интерес к возможному применению свойств василиска в медицине и других областях. Согласно поверью, шкуру василиска вешали в храмах, чтобы отпугивать змей и скорпионов. Один из авторов говорит о том, что, если натереть серебро пеплом василиска, оно приобретает все свойства золота. Такие представления были собраны и систематизированы в средневековых бестиариях (сочинениях о реальных и фантастических животных) и алхимических трактатах эпохи Возрождения. О вражде между василиском и лаской впервые сообщается в труде III века до н. э., приписываемом Демокриту. В средние века появляются и другие средства борьбы с василиском: противоядием его убийственному яду и дыханию служат яд и запах ласки; шипение василиска смертельно, но и сам он погибает от крика петуха, а его смертоносный взгляд может быть обращен против него самого при помощи обычного зеркала.

После падения Римской империи Европа надолго потеряла связь с Африкой, которая вследствие этого стала еще более загадочным континентом. В средневековой Европе василиск представлялся настоящим чудовищем. Интересно, что, приобретая все новые и новые зловещие качества, василиск становился все менее экзотическим существом. Он рассматривался уже не как житель далекой Африки, а как нечто, на что можно с непоправимыми последствиями наступить прямо за порогом собственного дома. По одной из версий, Англия некогда просто кишела василисками.

Превращение василиска в сказочное чудовище обусловлено самой историей его рождения. В греческом переводе библейской Книги пророка Исайи читаем: «Кто поест яиц их — умрет, а если раздавит — выползет василиск». В христианских комментариях василиск воспринимается как воплощение самого дьявола, который даже перед низвержением в ад гордо держит голову. Псалом 90 выражает веру во всемогущество Бога: «На аспида и василиска наступишь». Дьявольская природа василиска, определенная в Священном писании, и отсутствие его четкого описания послужили благодатной почвой для многих последующих вымыслов.

Мысль о том, что упомянутое Исайей яйцо — птичье, происходит, видимо, из истории об ибисе. В «Деяниях» Аммиана Марцеллина рассказ о василиске следует непосредственно за упоминанием о том, что ибис контролирует численность змей в Египте, питаясь их яйцами. Кроме того, согласно Аммиану, ибис откладывает свои яйца через клюв (возможно, он неправильно интерпретировал образ ибиса со змеиным яйцом в клюве). В Египте существовало поверье, что ибис, поедающий змей, сам иногда откладывает змеиные яйца. Современник Аммиана, знаток Египта Кассиан категорически утверждает, что «нет сомнения в том, что василиски рождаются из яиц птицы, которую в Египте зовут ибисом».

Хотя идея о противостоянии василиска и петуха (видимо, как отражение того факта, что нечистая сила боится петушиного крика) известна со II века н.э., неясно только, в какое время с петухом стали связывать и легенду о рождении василиска. В бестиарии Пьера де Бове (1218) рассказывается о том, что яйцо василиска начинает формироваться в теле старого петуха. Петух откладывает его в укромном месте на кучу навоза, где его насиживает жаба. Из яйца вылупляется петух с длинным змеиным хвостом, который и есть самый настоящий василиск. Де Бове также описывает сцену охоты на василиска с зеркалом, свидетелем которой он, по его словам, был сам. Поверье о том, что ядовитый взгляд может быть обращен на самого василиска, видимо, восходит к мифу о Медузе, которая погибла от собственного отражения на щите Персея. Это тем более вероятно, если вспомнить, что Лукан считал василиска одним из чудовищ, родившихся из крови Медузы.

В позднем средневековье слово «василиск» нередко встречается в алхимических трактатах в качестве «философского камня». А Альбрехт Магнус в труде «О животных» отвергает истории о крылатом василиске, рожденном из петушиного яйца, как выдумки.

С расцветом естественных наук в эпоху Возрождения упоминания о василиске становятся редкими. Последний раз василиска «видели» в Варшаве в 1587 году. Двумя десятилетиями ранее швейцарский естествоиспытатель Конрад Геснер высказал в своей «Истории животных» скептическое мнение относительно существования василиска. Эдвард Топселл в «Истории змей» говорит о том, что петух со змеиным хвостом, возможно, существует (отрицать этот факт означало идти против церковных догм), но, во всяком случае, он не имеет ничего общего с василиском. Браун в 1646 году идет еще дальше: «Это существо — не только не василиск, но и вообще не существует в природе».

Удивительно то, что, как только миф о василиске-петухе был отвергнут, африканский василиск тоже был забыт. В эпоху Возрождения было создано немало «чучел» василиска, составленных из частей морских скатов и других рыб, часто с раскрашенными глазами. Такие чучела можно и сегодня увидеть в музеях Венеции и Вероны. Большинство изображений василиска, относящихся к XVI—XVII векам, основаны именно на таких муляжах.

Существуют многочисленные изображения василиска на церковных барельефах, медальонах и гербах. В средневековых геральдических книгах василиск имеет голову и лапы петуха, птичье тело, покрытое чешуей, и змеиный хвост; трудно определить, чем покрыты его крылья — перьями или чешуей. Изображения василиска эпохи Возрождения отличаются чрезвычайным разнообразием. Нечто напоминающее василиска изображено на фресках Джотто в часовне Скровенджи в Падуе.

Интерес вызывает и полотно Карпаччо «Святой Трифоний, повергающий василиска». По легенде, святой изгнал дьявола, поэтому на картине василиск изображен таким, каким, по мнению живописца, должен быть дьявол: у него четыре лапы, тело льва и голова мула. Забавно, что, хотя для Карпаччо василиск — не мифологическое существо, а именно дьявол, название сыграло свою роль и картина повлияла на дальнейшее представление о василиске.

Василиск довольно часто упоминается в литературе, хотя никогда не бывает главным героем. Помимо многочисленных комментариев к Библии и бестиариев, однозначно именующих василиска воплощением дьявола и порока, его образ нередко встречается в английских и французских романах. Во времена Шекспира василисками называли проституток, однако английский драматург использовал это слово не только в современном ему значении, но и обращаясь к образу ядовитого существа. В трагедии «Ричард III» невеста Ричарда леди Энн желает стать василиском, существом ядовитым, но в то же время царственным, как и полагается будущей королеве.

В поэзии XIX века христианский образ василиска-дьявола начинает тускнеть. У Китса, Колриджа и Шелли василиск — скорее благородный египетский символ, чем средневековое чудовище. В «Оде к Неаполю» Шелли призывает город: «Будь, как имперский василиск, сражай врагов невидимым оружьем».

Василиск не пользуется большой популярностью в наши дни. Он не имеет особого символического значения, как единорог или русалка. Место в мифологии, которое могло стать определенной нишей для василиска, прочно занято драконом, чья история древнее и обширнее. Многие из нас, встретив изображение василиска, легко спутают его с драконом. Возможно, есть доля истины в поверье, что тот, кто видел василиска впервые, не погибает от его взгляда. Так или иначе, сегодня мы можем смотреть на изображение василиска на барельефе или фасаде здания не только не подвергая свою жизнь опасности, но даже и не замечая его.

ГАРПИИ

В современной английской песенке о гарпии она предстает перед нами как веселое поющее существо, находящее прелесть в шумных вечеринках:

Пришел я с арфой к гарпии,

И стали мы петь и играть,

Никто не может, как гарпия,

На арфе так славно бренчать.

В этой песенке не осталось ничего от тех древних существ — обычно их бывало трое, — которые устремлялись вниз с небес, хватали пищу когтями или длинными лапами и принимались низвергать ее на тех, кому посчастливилось трапезничать неподалеку. Сегодня, когда слово «гарпия» используется в уничижительном смысле, природа такого «антиобщественного поведения» гарпий, похоже, позабыта.

Гарпии изначально прославились не из-за их категорического неприятия правил приличия. Само это слово происходит от греческого harpazein — «схватить». В древней мифологии гарпии ассоциировались со штормовыми ветрами, которые уносили тех, кому было суждено исчезнуть. Гомер в «Илиаде» называет только одну из них по имени — Подаргу, мать лошадей Ахиллеса, родившую от Зефира, производящего ветер. Древнегреческий поэт Гесиод в «Теогонии» упоминает двух: «белокурую» Аэлло и Окипету, которая «дружит с ветрами и птицами, и ее быстрые крылья возносят ее высоко над землей». Гарпии обычно изображаются в виде хищных птиц с головой и грудью женщины; наиболее часто встречающиеся их имена — Келено, Нико-теон и Тиелла.

«Отец трагедии» Эсхил (ок. 525 — 456 до н. э.), наверное, был одним из первых, кто заметил, что гарпии уродливы (Eumenides). Более полное описание их импульсивного поведения и повадок появляется в эпическом цикле об аргонавтах. В поисках золотого руна аргонавты встретили Финея, который был наказан слепотой и преждевременной старостью за злоупотребление даром пророка. Финей голодал из-за гарпий: «Гарпии всегда наблюдают за моей едой. Я устал и не знаю, как мне избавиться от них; они тотчас налетают черным облаком. Еще издалека по шуму крыльев я слышу, что приближается Келено. Они прилетают и уносят всю мою пищу, опрокидывают и оскверняют чаши. Распространяется такое зловоние и начинается ужасная бойня, ибо эти монстры так же голодны, как и я».

В благодарность за пророчества Финея, которые помогли аргонавтам в их странствиях, Зет и Калаид побеждают гарпий и уводят их на Строфадские острова в Эгейском море, и те обещают никогда больше не досаждать Финею. Там гарпии дожидались Энея, который спасся из горящей Трои и приготовил угощенье для своих голодных друзей.

Герой «Энеиды» Вергилия (I век до н. э.) так позже опишет этот эпизод королеве Дидо: «Нет никого ужаснее гарпий, ни чума, ни гнев богов не может сравниться с ними, взмывающими со Стигианских вод. Это птицы с лицами юных дев. Ужасный смрад исходит из их желудков, у них когти на лапах, и они всегда бледны от голода… Внезапно они соскальзывают с гор на нас, громко хлопая крыльями, хватают пищу своими грязными лапами, делая ее несъедобной, распространяя ужасное зловоние, оглушительно крича». Наконец гарпии исчезают, и одна из них, Келено, усаживается на скалу и проклинает Энея. Он не построит обетованный город в Италии, говорит Келено, и она из-за голода будет вынуждена глодать собственные стопы.

Обжорство традиционно приписывалось гарпиям еще во времена Горация (I век до н. э.). Гораздо раньше гарпии начали восприниматься аллегорически. У греческого философа Гераклита гарпии, которые лишали Финея пищи, были высокоценимыми проститутками, которые пожирали выделения молодых мужчин. Эта идея повторяется у Евстафия и других философов. Во времена Евстафия, когда аллегория становится широко распространенной в религии и широко используются мифологические толкования, Третий Ватиканский толкователь мифов объединяет фурий и гарпий и объясняет, что их нападению подвергаются скупцы. В XV веке Джованни Беллини наделяет гарпий похожими функциями. В серии аллегорических панно, иллюстрирующих семь смертных грехов, художник изобразил гарпию в виде аллегорической фигуры, олицетворяющей алчность, водрузив ее на два золотых шара. Шары символизировали ссору гарпий с Гесперидами, дочерями Атласа, съевшими яблоки, которые они сторожили. Все это укрепляло «репутацию» гарпий как жадных существ. В XVI веке итальянский собиратель мифов Натале Конти заявил, что внешний облик гарпий дает представление, какими могут быть души скупцов.

Так как гарпии хорошо подходили для дидактических целей, средневековые моралисты и авторы «книг символов» эпохи Возрождения стали практически использовать легенду о них, делая акцент на чувстве их вины. Вот что записано в одной из них: «Гарпия имеет подобие человека и жаждет убить первого встретившегося, но когда она приближается к воде и смотрит на свое отражение, то видит, что убила себе подобного, и глубоко сожалеет, что повстречала человека. Это символизирует душу, которая убила Христа за ее грех, и она похожа на него, потому что создана по его подобию. И когда вспоминает, как умер Иисус за наши грехи, гарпия впадает в великую скорбь и печаль».

Винсент де Бове пересказал эту легенду в своей энциклопедической работе, а в редких случаях, когда гарпию включают в бестиарии, она изображается как раскаивающаяся убийца. В одном бестиарии крылатый монстр с человеческой головой и львиными лапами стоит над трупом, похожим на сирену; а как сказано в бестиарии Пьера де Бове, гарпия-убийца похожа и на лошадь, и на человека, у нее туловище льва, крылья змеи, лошадиный хвост. По одной версии, гарпия испытывает столь сильные угрызения совести, что кончает жизнь самоубийством.

С этой любопытной историей, вероятно, связано описание гарпий у Данте в седьмом круге ада. Его гарпии едят на листьях колючего кустарника, в которые воплотились после смерти души самоубийц. Только страдая от кровоточащих ран, причиняемых этими тварями, которые оскверняют все, к чему прикасаются, грешники могут получить искупление своих поступков.

Хотя и не часто, гарпии появляются в образе убийц во времена Ренессанса в иллюстрированных книгах нравоучительных стихов, написанных в классической традиции и известных как «книги символов». Под влиянием трактата «Homicidia sui ipsius Ultor» («Убийца мстит сам себе») Лаврентий Эктаний и Яков де Зеттер рассказывают о гарпии, которая вонзает зубы в кишки человека. Но пиршество длится недолго, так как когда гарпия видит в воде свое отражение таким, какой она предстанет после смерти, печаль увлекает ее в пучину вод, и гарпия погибает. Стих заканчивается призывом к злодеям раскаяться в своих преступлениях. Хотя упоминается только одна гарпия, на гравюре изображены три. А известный писатель-символист Рейснер называет гарпий не иначе как Tria Animi Monstra, три монстра разума. Английский современник этих писателей Генри Пичем перемещает гарпий на королевский двор и сопровождает свой стих удивительными гравюрами, на которых изображены птицы с головой женщины, с большой грудью и волосами до плеч. Принцы на гравюрах выступают в роли Финея, они слепы и их терзают три гарпии — лгунья, льстица и тунеядка.

К этому времени уже были установлены основные характеристики гарпий. Действительно, зоолог Конрад Геснер (1516 — 1565), отмечая, что ученые отождествляют гарпий с крылатыми демонами, смерчами и голодными псами, скептически относится к их утверждениям. Неутомимый энциклопедист Альдрованди, обобщивший классические и средневековые истории о гарпиях, выделил следующие рубрики-характеристики: жадность, ненасытность, нечистоплотность. Согласно его описаниям, гарпии имеют туловища хищных птиц, уши медведя, оперенные лапы, человеческие ноги, огромные когти и белую женскую грудь; их считали злыми божествами, демонами, символами смерча. Их также называли canes Jovis (псами Юпитера), так как они были фуриями, подручными-мстительницами Зевса. Они не в состоянии удерживать пищу, и, как результат, все, к чему прикасаются, оскверняется нечистотами, извергаемыми из их кишечников. Альдрованди говорит, что у человека такое состояние доктора называют «собачьим аппетитом».

В шекспировской «Буре» Просперо советует Ариэлю обратиться гарпией, чтобы все угощенья исчезли до того, как их начали есть. Бенедикт из «Много шума из ничего» заявляет, что касается Беатрис, то он лучше пойдет на край земли, чем «перекинется тремя словами с этой гарпией». В «Перикле» Шекспира такая реплика: «Ты как гарпия, — говорит Клеон своей злобной жене, — которая предает; ты, с твоим ангельским личиком, впиваешься орлиными когтями».

А вот какие символы в геральдике приписывал гарпиям поздний фаворит английской королевы Елизаветы I Джон Гуиллим (XVI век). Он считал гарпий особенными животными и выделял две их геральдические разновидности. Одна выглядит так: женское лицо, туловище, крылья и когти хищной птицы; у другой — женское лицо и туловище и птичьи крылья и когти. Гуиллим говорит о первом типе: «Гарпия представляется лазурной с расправленными крыльями и развевающимися волосами. Или закованной в броню. Такая броня есть в церкви Хантингтона. Вергилий описывает их так:

Из всех чудовищ — ужасней нет; оно порожденье

Великого гнева, что Бог наслал на род людской

Из адских пучин; с лицом юной девы это творенье,

Ненасытное чрево, когтистые лапы — вот облик какой».

Второй тип, пишет Гуиллим, использован в гербе Нюрнберга, и далее, ссылаясь на Аптона, заявляет, что «гарпий следует выдавать людям по окончании страшной битвы, чтобы они, глядя на свои знамена, могли раскаяться в глупости своего нападения».

В момент выхода книги Гуиллима по геральдике в южном нефе университетской церкви Христа-спасителя в Южном Лондоне был установлен памятник, в котором гарпии ассоциировались с лошадьми. Надпись на нем, по краям которой была выгравирована пара гарпий, гласила, что памятник воздвигнут в честь Джона Бингема, шорника Елизаветы I и Якова I. Такая ассоциация, однако, была явлением исключительным, а не слишком лестное высказывание Аптона относительно гарпий, казалось бы, призвано было отбить желание использовать их изображения в геральдике. К концу XIX века, по свидетельству Уильяма Нормана, гарпии в геральдике стали менее популярными. Они даже стали предметом насмешек. «Это существо, — свидетельствует Р. X. Эдгар, — наполовину женщина, наполовину птица, наверх посмотришь — красавица, вниз посмотришь — птаха». На иллюстрации, сопровождающей текст Р. X. Эдгара, молодая женщина с туловищем птицы курит сигарету и держит в правой лапе стакан с вином.

Вплоть до нашего века жадность продолжала рассматриваться как неотъемлемая черта характера гарпий. Одно из определений, вошедшее в Оксфордский словарь, было таким: «Гарпия — хищное жадное существо, нападающее на людей и грабящее их».

Несомненно, именно эти качества имеются в виду, например, в высказывании преподобного Э. Кобхема Бруера (1900): «Он как гарпия, разумею под этим: тот, кто хочет поживиться на чужом; тот, кто без угрызений совести живет за чужой счет».

Однако гораздо чаще слово «гарпия» означает скорее сварливость, чем жадность, и употребляется по отношению к женщине. Такой пример мы находим ранее у Теккерея: «Неужели это моя свекровь, жадная, гнусная, распутная, бесстыдная гарпия?!» — восклицает леди Мария, когда узнает, что кто-то раскрыл тайну ее возраста.

Черты облика гарпии нетрудно объяснить с точки зрения психологии: крылья и птичье туловище символизируют женщину-мать, когти — разрушительный инстинкт, сохранившийся с детства, который превращает женщину-мать в жестокую хищницу. Поэтому почти все знаменитые мифологические матери-богини наделены внешностью птиц. Гораполло описывает египетскую мать-богиню как хищную птицу. Она обладает чертами, иногда приписываемыми гарпиям, — она забеременела от ветра и наделена даром пророчества, она приносит смерть и пожирает трупы. Говоря о гарпиях, греческие и римские писатели придают большое значение их негативной роли как губительниц живого и объекта мужского страха и ненависти.

Тем не менее упоминания о развевающихся волосах, целомудренных лицах гарпий, так же как и изображение тугих грудей и плавных птичьих изгибов туловища гарпий, свидетельствуют о большом значении символа женщины-матери еще в глубокой древности. Например, так называемый памятник гарпии, перевезенный в Британский музей с руин Ксантоса, древней столицы Ликии в Малой Азии, изображает летящую гарпию, которая держит ребенка у груди, вцепившись в его ноги когтями.

Все это говорит о том, что вариаций внешнего облика гарпий очень много и они возникли задолго до упоминаний о них в классической литературе. Птицы с человеческими головами фигурировали в древнем искусстве Индии, Персии, Средней Азии и т. д. Гарпии наряду со сфинксами были популярны в средневековом исламском искусстве — на гобеленах, манускриптах, настенных росписях, в архитектуре, керамике и даже в росписи утвари. Они безошибочно угадываются в стилизованных фигурах на плафонах фатимидских люстр (Северная Африка, X—XII века н. э.). Эти фигуры имеют темные волосы на голове, зачесанные за уши, четко выраженные крылья, туловище и когти хищной птицы. Они тоже «дьявольские гарпии, предсказывающие несчастья».

ГРИФОН

«Грифон представляет собой млекопитающее о четырех ногах с крыльями. Эта разновидность диких животных зародилась где-то в северных широтах либо в горах. Телом грифон похож на льва, а крыльями и головой — на орла. С исключительной неприязнью относится к лошадям. Может грифон расправиться и с человеком, коль скоро их дорогам будет суждено пересечься». Так описывается в средневековом бестиарии одно из самых загадочных созданий из царства вымышленных животных. Будучи по природе своей существом весьма противоречивым, грифон соединяет в себе качества птицы и зверя, небеса и землю, добро и зло. Он с равным успехом может быть агрессором и жертвой, мародером и верным стражем.

Грифон (иногда его называют «гриффин») впервые «объявился» где-то на Ближнем Востоке около пяти тысяч лет назад. Задолго до того как упоминания о нем появились в письменных источниках, облик грифона уже был неоднократно запечатлен на слоновой кости, камне, шелке, войлоке, бронзе, серебре и золоте. Найти эти изображения можно было повсюду: на вазах и стенах дворцов, мозаичных полах и надгробьях. С караванами торговцев, армиями завоевателей и кочевыми племенами грифон «добрался» от иранских высокогорий до Гималаев и Китая на востоке и до побережья Ирландии — на западе. В средние века он все чаще и чаще встречается на гербах, стенах соборов и страницах манускриптов. Большинство людей были абсолютно уверены в реальном физическом существовании грифона. Но вот пришел XVI век, грянула интеллектуальная революция, посеявшая зерна сомнения: а были ли они на самом деле, эти сказочные существа, которые, по преданиям, обитали где-то в отдаленных уголках древнего мира? К концу XVII столетия считалось уже доказанным фактом, что никаких грифонов и в помине никогда не было. Но тем не менее и после этого грифоны, как и прежде, занимали человеческое воображение.

Сам облик грифона и его нрав заметно различаются в разных культурах и во многом отображают сложившиеся в том или ином обществе представления и системы ценностей. Чаще всего задняя часть туловища у него выглядит как львиная, хотя встречаются изображения, где у грифона, к примеру, лапы пантеры (вариант — собаки), он может иметь хвост, как у дракона или змеи. Когда грифон изображен с открытым клювом, то вполне можно разглядеть язык и зубы. На голове красуется павлиний хохолок или бараньи рога, королевская корона или же просто некая декоративная выпуклость (особенно часто это встречается на греческих изображениях). Хотя грифона относят к птицам, его нередко изображают с ушами, что, по всей видимости, должно свидетельствовать о наличии отменного слуха. Скифские грифоны увенчаны рогами антилоп — символом расторопности. Шея может быть украшена рядом шипов (этрусские грифоны), нередко гривой льва или лошади. Под клювом иногда имеется пучок птичьих перьев, смахивающий на бородку.

Необычная разновидность грифона встречается в английской геральдике. У него нет крыльев, зато из его тела выступают острые отростки, сгруппированные по три. Один из таких грифонов поддерживает гербовый щит Анны Болейн, супруги Генриха VIII, судьба которой, как известно, была печальна.

Хотя грифоны и являются злейшими врагами лошадей, тем не менее они имеют общего потомка. Называется он гиппогриф. Голова, крылья и передние конечности гиппогрифа в точности как у грифона, а спина и задние конечности достались ему явно от лошади. Совершенно неизвестный в античные времена, этот монстр не что иное, как творение воображения поэтов позднего средневековья. Будучи одной из разновидностей летающей лошади, гиппогриф в этом смысле приходится родственником крылатому Пегасу из Греции, восьминогому Слипниру, принадлежавшему скандинавскому богу Одину, серебряному коню, которого Магомет получил от архангела Гавриила.

Немецкий ученый X. Принц предпринял попытку классифицировать все известные разновидности грифона и разделил их на три основные группы: грифон-птица, грифон-змея и грифон-лев. Некоторые специалисты оспаривают правомерность подобного подхода. Ведь грифон-змея и грифон-лев, обосновывают они свою точку зрения, не более чем разновидность дракона, поскольку и тот и другой обычно изображаются с туловищем, покрытым чешуйками, — как у рептилий. И лишь грифон-птица, животное с птичьей головой и львиным туловищем, может с полным правом называться «собственно грифоном», неважно, изображается ли он при этом с крыльями или без них. Возможно, такая категоричность несколько чрезмерна. Скажем, некоторые драконы на китайских рисунках очень сильно смахивают на грифонов, а в средневековых текстах не всегда проводится четкое различие между грифонами и драконами; в иных случаях сами эти названия оказываются взаимозаменяемыми. Будучи образом собирательным, грифон имеет отношение и к сфинксу, и к химере, и к гарпиям и прочим подобным монстрам, которые появились примерно в одно и то же время и в одном и том же регионе в западной части Азии.

Нрав грифона вполне под стать его свирепому облику. Это хищное создание всегда настороже, оно вечно выясняет с кем-то отношения. Лучше стража не найти; в качестве мстителя он будет преследовать злодея, не ведая пощады. Все это во многом объясняет, почему грифон использовался в качестве эмблемы начиная с древнейших времен. Соединяя в себе мощь античных героев и величие богов, грифон прекрасно подходил на роль геральдического животного. Этот царственный зверь всегда ассоциировался в представлении людей с правителями неба и земли: от фараонов и критских царей до Александра Македонского и самого Господа. Появившись на царских печатях и монетах в древние времена, грифон пришелся очень кстати и в христианскую эпоху. Его охотно изображали на оружии рыцари, которые, вполне возможно, во время крестовых походов переняли подобную традицию у арабов. Один из самых ранних геральдических грифонов появился на щите Ричарда де Риверса, графа Экзетерского в 1167 году. Изображение грифонов или голов грифонов было чрезвычайно популярно в XV — XVII веках.

Явным господством грифона в геральдике, возможно, объясняется и то, что многие распространенные ныне фамилии произошли от названия этого сказочного существа. Возьмем, к примеру, фамилии Гриффорд, Гриффен или еще более популярную Гриффин. В любом американском или английском телефонном справочнике люди, носящие подобные фамилии, занимают не одну и не две колонки. Немецкая разновидность «грифоновой фамилии» — многочисленные вариации с корнем «грайф» — чрезвычайно распространена в странах Центральной Европы. В латинизированном варианте «грайф» звучит как «грифиус», именно такой вариант предпочел в свое время известный немецкий поэт эпохи барокко Андреас Грифиус (1616—1664). Кроме того, в Германии, Австрии и Швейцарии есть немало мест, чьи названия опять-таки восходят к грифону: Грайфсвальд, Грайфенберг, Грайфенхаген, Грайфензее и многие другие.

Само слово «грифон» или «гриффин» происходит от греческого grops (латинское gryphos). Вполне вероятно, что grops как-то связано с другим греческим словом grupos, что значит «кривой», «изогнутый». Братья Гримм высказывали предположение, что греческое grups было позаимствовано из восточных языков — например, есть ассирийское k'rub, то есть «фантастическое крылатое существо», или еврейское kerub, «крылатый ангел». Возможно, кстати, что существует определенная связь между немецким словом greifen, что значит «хватать», и созвучным ему английским grip, имеющим то же значение. В немецком языке сохранилось также понятие greifvogel, которым обозначаются все хищные птицы: орлы, ястребы, соколы, грифы. Было бы логично предположить, что эти птицы в свое время и послужили прототипами мифического грифона, а львиные его атрибуты — уже более поздние «наслоения».

Сказочные птицы были непременными действующими лицами древних мифологий. Складывается впечатление, что для первобытных племен во всех уголках солнце и небеса, перед которыми они преклонялись, олицетворялись в виде огромной птицы. Развитые цивилизации соединили несколько божественных атрибутов в единый «собирательный образ».

Один из них — индийская райская птица Гаруда, полуорел-получеловек, символ скорости и мощи, дитя небес и король всех птиц. Как гласят ведические тексты, Гаруда даже старше, чем Вишну.

В персидском и турецком фольклоре тоже встречается древняя птица божественного происхождения — Сенмурв или Симург. Иногда Симург изображается с человеческим лицом — может быть, потому, что мусульмане верили в его способность мыслить и говорить. По преданию, Симург живет две тысячи лет. Размерами птица столь огромна, что размах ее крыльев заслоняет свет солнца, силы ее хватит, чтобы поднять в воздух верблюда или слона. Этой своей способностью Симург схож с Гарудой и легендарной гигантской птицей Рух, нередко упоминаемой в арабских сказках. Отголоски этих легенд слышны и в еврейских источниках — в талмудистских упоминаниях о зиз, гигантском создании, похожем на уже упоминавшихся мифических птиц. Любопытно, что грифон «обитает» лишь в Азии, Африке и Европе — в культуре американских туземцев присутствуют крылатые змеи и прочие монстры, но только не грифоны.

Одни ученые, полагающие, что человек и динозавры «пересеклись» на каком-то участке исторического пути, полагают, что представление о грифоне восходит к «коллективной памяти» человечества о древнейших летающих рептилиях вроде птеродактиля или доисторических птицах типа археоптерикса. По мнению других, лишь одна птица более или менее полно соответствует древним описаниям грифона. Это — бородач-ягнятник. У себя на родине, в горах Южной Европы, Центральной Азии и некоторых районах Африки, эта крупная старинная хищная птица имела на подбородке хохолок из длинных жестких волос, столь же жесткая щетина скрывала ноздри. В верхней части туловища она имела черно-серую — или рыжевато-коричневую светлого оттенка — окраску. Белая «шапочка» окаймлена черным. Длина ее составляла от сорока до сорока шести дюймов, а размах крыльев — около десяти футов. Сохранились рассказы о том, как бородачи-ягнятники уносили ягнят (отчего они и получили свое название) или маленьких детей, но зоологи заявляют, что для подобных утверждений нет никаких реальных оснований. Но в любом случае это злобное и поражающее воображение создание вполне могло стать прообразом мифического грифона. С подобной точкой зрения можно соглашаться или не соглашаться, но очевидно, что в представлении доисторических людей гигантские хищные птицы могли олицетворять божественные или же, напротив, демонические силы.

Первое письменное упоминание о грифонах мы находим у древнегреческого автора Аристея из Прокон-неса, жившего в VII веке до н. э. Он совершил путешествие в глубь Центральной Азии в поисках гиперборейцев и их святилища Аполлона, который почитался в этих краях как повелитель света и тьмы. В своих странствиях Аристей повстречал племя иммедонийцев, поведавших ему о том, что к северу от их земель находится горная цепь — обитель холодных ветров. Греческий путешественник решил, что это были Кавказские горы, хотя современные ученые больше склоняются к мнению, что это был скорее Урал или даже Алтай. Еще говорили, что есть там золотоносные реки и что обитающие в тех местах одноглазые люди — аримас-пы — то и дело похищают это золото у быстрых и злобных монстров, стерегущих его. Неизвестно, как называли этих монстров сами иммедонийцы, но Аристей именует их «грифонами» — тогдашним грекам это название было понятно. Ведь к тому времени в греческом искусстве уже сложилось определенное представление о грифоне, и более поздние авторы приняли предложенное Аристеем обозначение монстров, стоящих на страже золотых россыпей.

Геродот, живший два столетия спустя после Аристея, повторил рассказ о грифонах в своей «Истории». Ктесий из Книдоса, греческий врач, который был чуть младше Геродота, написал целый научный труд, посвященный Индии. В течение многих веков этот труд считался источником достовернейших фактов. Среди прочих чудес Ктесий дает детальнейшее описание грифона: «Это порода четвероногих птиц, размерами не уступающих волкам, лапами и когтями напоминающих львов, все их туловище покрыто черными перьями — только на груди они красные».

Такое оперение вполне «подходит» бородачу-ягнятнику, сам же образ четвероногой птицы мог быть знаком Ктесию по росписям царского дворца в Персеполе, где он жил довольно долгое время. Кстати, Ктесий утверждал, что единственный, кто «в состоянии справиться с грифоном, это лев или слон». Римский автор Клавдий Элиан, живший несколькими столетиями позже Ктесия, утверждает в своей книге «К характеристике животных», что у грифонов белые крылья и разноцветные шеи, «как бы отделанные темно-синими перьями».

Более поздние авторы полагались прежде всего на Аристея и Геродота (как на очевидцев того, о чем они писали), как, к примеру, Плиний Старший, в 77 году н. э. завершивший свою «Естественную историю». В дальнейшем, правда, сведения становились все более запутанными и порой противоречивыми. Но и в средние века люди по-прежнему верили в подлинность свидетельств древних о существовании грифонов, и это притом, что тот же Аристей нигде не утверждает, будто ему довелось собственными глазами видеть этих загадочных существ. Грифоны представлены в бесчисленных бестиариях среди прочих животных, как реально существовавших, так и вымышленных. Как отмечает один специалист, «не имело особого значения, было ли на самом деле то или иное существо или нет. Важнее другое: что оно обозначало или символизировало». Все животные подразделялись на «добрых» и «злых». Грифона чаще относили ко второй группе, хотя некоторые авторы наделяли его всевозможными достоинствами. По утверждению одного из них, «грифон был символом знания», поскольку ему было известно, как отыскать золото. В целом же он предстает как персонаж весьма противоречивый.

Марко Поло, совершивший в XIII веке грандиозное путешествие и добравшийся аж до Китая, предпринял попытку отыскать хотя бы какие-то реальные подтверждения существованию грифонов. Услышав, к примеру, о гигантских птицах, обитающих на Мадагаскаре, он решил, что это и есть грифоны. Увы, его ждало разочарование: это действительно были птицы, «по строению напоминающие орлов, но только колоссального размера». Как должны выглядеть «настоящие грифоны», Поло прекрасно знал по изображениям на стенах собора святого Марка в Венеции и из многочисленных иллюстрированных манускриптов. Собственные впечатления путешественника нередко расходились с традиционными представлениями. В целом же его записки явно не оправдали ожидания современников.

Куда более привлекательными оказались «Скитания Мандевилля». Точно установить их автора сейчас не представляется возможным. В книге описываются путешествия по Африке и Азии, обитающие там всевозможные расы и этнические группы людей и виды животных. Грифон, по словам автора, «размером и силой равен восьми львам… и сильнее и крупнее сотни орлов. Рассказывают, что один грифон как-то поднял в свое гнездо огромную лошадь».

Согласно средневековым представлениям о мире, существование различных сказочных существ считалось доказанным фактом, а различным частям их тела приписывалась чудодейственная сила. Грифон не исключение. По преданию, если из его когтя сделать кубок, то стоит недоброжелателю подмешать в питье яд, как сосуд тут же меняет свой цвет. Понятно, что заполучить такой коготь было очень непросто. Он мог достаться в качестве награды только человеку, сумевшему излечить грифона от тяжкой хвори. В средние века было известно несколько таких «когтей» — на самом деле это были рога различных животных, отделанные золотом и драгоценными камнями. Утверждали, что слепые прозревали, если перед их глазами поводить пером грифона. А в некоторых ранних германских книгах по медицине говорилось, что если грифона положить на грудь женщине, страдающей от бесплодия, то она чудесным образом исцелится от своего недуга.

В XVII веке появилось несколько объемистых трудов, авторы которых попытались разобраться, где кончается правда и начинается откровенный вымысел в бесчисленных описаниях невероятных существ. В 1646 году сэр Томас Браун заявил, что грифон представляет собой не что иное, как сугубо символическое животное. На смену освященным веками представлениям шли эмпирические знания, легшие в основу новой научной картины мира. И довольно скоро грифон — заодно с некоторыми своими сказочными собратьями — «удалился» туда, откуда он некогда и прибыл, — в мир искусства и поэзии.

Самое древнее из известных сегодня изображений грифона было обнаружено возле города Шуша (на территории современного Ирана). Он был запечатлен на сделанной около 3000 года до н. э. печати. Похожее клеймо с грифоном было изготовлено чуть позже в Библосе — в нескольких сотнях миль от Шуши.

Грифоны были издавна известны и в Египте. Во времена Пятой династии сам фараон изображался в виде грифона, повергающего наземь врага, что символизировало мощь правителя. Согласно некоторым теориям, изображение грифона могло иметь и иное значение, символизируя союз бога солнца (изображавшегося с головой сокола) и богини ночи и неба (с туловищем кошки). В одном папирусе грифон был провозглашен самым могущественным среди всех живых существ, поскольку у него был «клюв сокола, глаза человека, туловище льва, ушные отверстия рыбы и хвост змеи» — то есть атрибуты представителей всех основных видов животного мира. А если учесть, что «еще один» египетский грифон, который, впрочем, претерпел со временем некоторые изменения, ассоциировался с Сетом, врагом Гора — бога солнца, то неудивительно, что эта птица стала своего рода посредником между светом и тьмой, добром и злом.

Египетское влияние заметно в минойской культуре, которая, в свою очередь, повлияла на многие другие цивилизации древности. Многочисленные изображения грифона были обнаружены на острове Крит на стенах тронного зала царского дворца в Кноссе, на надгробиях и в святилищах. За полторы тысячи лет до нашей эры подобные изображения все чаще и чаще появляются в западной части Азии.

Приблизительно с 1400 года до н. э. грифон «прижился» и в Греции. Там он ассоциировался прежде всего с Аполлоном, Дионисом и Немезидой. Аполлон нередко изображался верхом на грифоне или же едущим в колеснице, запряженной грифонами. Влияние Греции распространилось на Александрию, где грифон стал практически неизменным спутником Немезиды. Ведь оба отличались свирепым нравом и оба немилосердно карали злодеев.

Со временем грифоны «проникли» во все земли, находившиеся под греческим влиянием: вслед за Александром Великим они попали в Индию; их «приняли» этруски и римляне; но особенно широкое признание они встретили среди скифов и сарматов. Влияние (точнее, взаимовлияние) различных культур — процесс довольно сложный, и поэтому не всегда можно с уверенностью сказать, были ли сказочные птицы Индии или Персии предшественниками скифских грифонов или же наоборот.

Ясно лишь, что влияние кочевых племен заметно усилилось с падением Римской империи. Оно продолжалось и после того, как варвары приняли христианство и перешли к оседлому образу жизни. Грифон благополучно «перекочевал» в христианскую иконографию, где его изображение имело самое разное значение, зачастую прямо противоположное. Он с равным успехом мог быть и символом сатаны, и инкарнацией (воплощением) Христа. Одно время на стенах церквей и монастырей Европы от Италии до Ирландии были во множестве представлены изображения грифонов. Постепенно они стали исчезать — вполне возможно, под влиянием идей теолога Бернара Клервосского (1090—1153), — сохранившись лишь в геральдике. С возрождением греко-римского искусства в эпоху Ренессанса и раннего барокко интерес к загадочным существам возродился было вновь, но это был лишь слабый отблеск их былой славы. Иногда они встречаются еще на полотнах и гравюрах великих мастеров (к примеру, Дюрера). Золотых дел мастера порой изготавливают изумительные чаши в виде грифонов. Но сами они уже не более чем аллегория. Никто уже не связывает этих полульвов-полуптиц со сверхъестественными силами. Впрочем, грифону было суждено возродиться еще раз. Произошло это в самом начале прошлого века: Наполеон Бонапарт заметно обогатил неоклассицизм помпейскими и египетскими мотивами, которые призваны были восславить его империю. Но и на этот раз сфинксы и грифоны появляются только на предметах обстановки — как элемент декорации, и не более того. В наше время художники время от времени вспоминают о грифонах. В основном когда создают очередной логотип или иллюстрируют фантастические произведения.

Начиная со времен Древней Греции, литературные страницы не раз становились гостеприимным обиталищем для грифонов. Они упоминаются в «Прикованном Прометее» Эсхила, считающегося, как известно, «отцом трагедии». Нередко историческая правда и поэтический вымысел пересекались, как это произошло, например, в написанном приблизительно в 400 году до н. э. «Романе об Александре», ставшем необычайно популярным и дошедшем в различных переложениях до средних веков. Достигнув конца известного в его эпоху мира, Александр вздумал покорить небеса. Для этого была сделана специальная колесница, в которую запрягли четырех грифонов. Александр поднялся очень высоко, но, прежде чем он смог достичь небес, Бог заставил грифонов спуститься обратно на землю. Здесь, правда, как и во многих более поздних литературных произведениях, остается неясным, имелся ли в виду классический грифон, или же этим словом авторы обозначали гигантских размеров хищных птиц.

Во многих произведениях средневековья, например в «Герцоге Эрнсте» (1180), грифоны описываются как необычайно злобные и сильные создания, которым вполне под силу понять в воздух взрослого человека.

В поэме X века «Шахнаме» Фирдоуси юный принц был взращен Симургом и на прощание получил от него в дар волшебное перо, которое должен был сжечь, если ему понадобится помощь.

В итальянской поэзии грифон — немаловажный символ, к примеру, в «Божественной комедии» Данте он олицетворяет самого Иисуса Христа. Близкая к нему «символическая птица» гиппогриф описывается в поэме «Неистовый Роланд» Лудовико Ариосто. Считается, что своего гиппогрифа Ариосто «сотворил», вдохновленный строкой из Вергилия.

Добавим, что грифон нередко встречается и в европейском фольклоре. Например, в немецком варианте сюжета о красавице и чудовище именно грифон переносит заколдованного принца и его невесту через Красное море.

После XVI века грифон в соответствии с новыми веяниями все больше и больше превращается в «стилистическую фигуру». Упоминания о нем можно найти в «Потерянном рае» Мильтона и в «Фаусте» Гете.

После «Фауста», законченного в 1831 году, литература не часто вспоминала о грифонах. По большей части это были произведения для детей вроде «Алисы в стране чудес» Льюиса Кэрролла или «Грифона и младшего каноника» Френка Стоктона (впервые опубликована в 70-е годы прошлого века).

Иногда грифона можно встретить в современных фантастических романах для взрослых; к примеру, у Пирса Энтони и Клиффорда Саймака.

Грифон был частью западной цивилизации со времен ее зарождения. Он был разным. Он был повсюду. И он не утратил своей власти над нами, сколько бы люди ни пытались демистифицировать его образ. Ведь это сказочное существо — отражение самой человеческой натуры, такой двойственной и противоречивой.

ДРАКОН

Из всех вымышленных существ дракон наиболее известен во всем мире. С глубокой древности до нашего времени, на востоке и на западе, в народном эпосе и фантастических произведениях дракон был олицетворением чудовищной сверхчеловеческой силы. В сказаниях многих народов мира драконы — извечные могучие противники героев. В каждой из легенд победа над драконом имеет огромное символическое, а подчас и практическое значение. Герои ближневосточных преданий таким образом спасали свои народы от различных бедствий. Победив дракона, мифологические греческие воины обретали бессмертие, а средневековые рыцари — несметные сокровища, прекрасных невест и королевские короны. В современных фантастических романах судьба цивилизаций многих планет зависит порой от исхода битвы с драконом, власть которого распространяется на всю Вселенную. Где бы ни появился дракон, ему всегда находился отважный соперник. Их борьба — главный сюжет мифов всех народов мира.

Впрочем, дракон далеко не всегда считался таким уж чудовищем. Современный дракон имеет довольно мало общего со своим средневековым предком и еще меньше — с драконами из древних мифов и легенд, которым зачастую была совершенно несвойственна чудовищная кровожадность.

Слово «дракон» греческого происхождения, однако и в Древней Греции, и во многих европейских странах дракона часто называли иначе. С другой стороны, драконами нередко называли змей и других животных, которые, строго говоря, таковыми не являлись. Проблема состоит еще и в том, что более или менее точно представления о том, кого следует называть драконом, никогда не было. Из бесформенного чудовища древних восточных легенд дракон превращается в плод современной фантастики — существо, наделенное вполне определенными размерами, внешним видом, цветом и другими чертами. Однако мы не должны забывать о том, что дракон — вымышленное существо и поэтому его описание просто не может быть таким же четким, как описание чего-то реально существующего в природе. Возможно, именно поэтому дракон и встречается в столь многих культурах. Он — воплощение общечеловеческого страха перед змеями. Но это еще одна причина, по которой следует разделить похожие, но все же различающиеся понятия дракона и змеи.

В плане решения проблемы мы поговорим о существах, которые, во-первых, носят это имя (как греческий «дракон», римский «драко» или древнеирландский «драук») и, во-вторых, обладают основными свойствами дракона — змееподобные существа огромных размеров с крыльями, когтями, хвостом, извергающие огонь или яд, охраняющие сокровища, живущие в труднодоступных местах и противостоящие героическим воинам. Этот круг довольно широк, но, с другой стороны, в него не вошли многие существа, которых иногда именуют драконами: чудовища из египетских, вавилонских и древнеиндийских сказаний, миролюбивые восточные драконы, а также крылатые змеи, описанные древними и средневековыми учеными, чья агрессивность не была направлена исключительно на героев.

Образ дракона собирался по крупицам и принял окончательный вид только в средневековье. Корень слова «дракон» обозначает «взгляд», в то время как слова, обозначающие змею, в европейских языках происходят обычно от ее свойства передвигаться без помощи конечностей — ползти, изгибаться, «змеиться». Видимо, дракон был назван так за свою зоркость или за блестящие глаза. Это свойство еще в древности предопределило основную функцию дракона — охранять сокровища. Если добавить к этому еще и враждебную натуру дракона, унаследованную от змей, получим повторяющийся в легендах многих народов сюжет: дракон охраняет нечто ценное; некто пытается завладеть этим; дракон сопротивляется; начинается битва; дракон убит; победитель получает то, чего хотел. Этот сюжет можно рассматривать как подчеркивание свойства, отличающего дракона от змеи и закрепленного в его имени: он — страж.

Многие ученые, занимавшиеся изучением мифологического дракона, пытались определить источник, из которого возник этот образ. Попытки велись по трем направлениям: этимологическое, когда во глазу угла ставится первоначальный смысл слова «дракон» и к которому мы обращались выше; натуралистическое — поиск дракона среди животного мира или динозавров; и, наконец, мифологическое — попытки отыскать связь дракона с более древними змееподобными персонажами. В то время как первое из направлений неплохо объясняет происхождение слова «дракон», два других гораздо ближе подходят к возможному источнику появления самого образа.

Естественный страх человека перед змеями привел к созданию образа вымышленного существа, в котором змеиные свойства были сильно преувеличены. Возможно, причиной появления сказаний о драконах были случайные находки костей динозавров древними людьми. В пользу этого предположения говорит и интерес к драконам, возникший в конце XIX века после обнаружения в Европе останков динозавров.

Ученые, предпочитающие мифологический подход, считают, что дракон представляет собой воплощение подземной жизни, которая из-за своей неизвестности воспринималась древними людьми как враждебная сила. Враждебность богам — основная черта драконов ближневосточных мифов, где божественные герои сражаются с чудовищем, чтобы спасти мир от хаоса. Мифологи утверждают, что собранный из различных более древних элементов образ дракона появился в Египте, а затем перекочевал в Индию, где дракон из просто живущего в воде существа превратился в божественного «покровителя вод». В дальневосточной мифологии дракон — великодушный защитник людей, распределяющий жизненно необходимую воду, символ плодородия и удачи. В европейском представлении, развившемся преимущественно на основе греческих мифов, дракон, напротив, является противником бога солнца. Так возникло фундаментальное различие между драконами Запада и Востока.

Как ни привлекательна эта идея, стоит, возможно, отказаться от поисков «первоначального дракона» и принять идею о том, что каждая культура испытывала необходимость в создании драконоподобного существа и что дракон придумывался народами всего мира независимо друг от друга.

Индийская «Ригведа» описывает сражение между небесным богом Индрой и подземным демоном Витрой, который обвинялся в похищении дождевых облаков и захвате земных источников воды. Витра описывается как драконоподобное существо. Божественные наги, существа с человеческими лицами и змеиными хвостами, населяют подземное озеро Патала. В зависимости от своего предназначения наги подразделяются на четыре типа: небесные — охраняющие дворцы, священные — дающие дождь, земные — осушающие реки и скрытые — оберегающие сокровища. В бирманской мифологии наги, соединяющие в себе образы дракона, змеи и крокодила, одаряют героев рубинами и, кроме того, покровительствуют некоторым королям.

Как и наги, китайские драконы лунги также подразделяются на четыре вида. Драконы, охраняющие императорский дворец, имеют в отличие от других не четыре, а пять когтей. Восточный дракон вообще чаще всего ассоциируется с королевской или императорской властью. Первый китайский император Фу Си, по преданию, имел драконий хвост. Его наследник Шен Нун был воспитан опять-таки драконом. Император Хуан Ти был доставлен на небо в колеснице из слоновой кости, запряженной шестью крылатыми драконами.

Рыба-дракон Ю-лунг, превратившаяся из карпа в крылатое существо и улетевшая на небо, перепрыгнув через водопад Ворота Дракона на реке Янцзы, является символом некоторых китайских философских школ, считается, что прохождение трудных экзаменов сродни прыжкам через водопад.

Греция дала Европе не только философию, науку, медицину и политику, но и самого известного монстра. Дракон оставил свой след в греческой истории, мифологии и естественных науках. Мегасфен упоминает о маленьких крылатых змеях, обитающих в Индии. Геродот пишет в своей «Истории» о «разноцветных крылатых змейках, охраняющих в Аравии деревья, на которых растут пряности». Однако европейское представление о драконе базируется скорее на греческих мифах, чем на науке.

Прежде всего стоит отметить то, что греческие драконы нередко имели по нескольку голов и состояли из частей разных животных. В «Одиссее» и «Илиаде» описывается Химера — существо, составленное из частей змеи, льва, козла и человека, которое извергает пламя. Гесиод в «Теогонии» говорит о змееподобных чудовищах, посланцах первобытного хаоса — Ехидне, Химере и Цифее. Ехидна — полудева-полузмея с пятнистой шкурой, существо, которое не умирает и на стареет, — живет в труднодоступной пещере и питается сырой человеческой плотью. От ее союза с Цифеем, врагом Зевса, родилась Химера, которая, согласно Гомеру, дышит пламенем и имеет три головы: змеиную, козлиную и драконью. Это чудовище было побеждено Персеем. Если Химера трехголовая, то ее отец Цифей — стоглавый дракон, глаза которого извергают огонь. Зевс побеждает Цифея в битве, от которой дрожали земля и небо.

Образ дракона, стерегущего сокровища, был широко распространен у греков. Аполлон, победивший зловонное, извивающееся чудовище, построил на добытое богатство знаменитый храм в Дельфах. Место, где произошла битва, было названо Пито («зловоние»), отсюда название «питон».

В «Аргонавтике» Аполлония Родосского Ясон находит золотое руно в зубах огромного дракона с огненными глазами, «величиной превосходящего корабль с пятьюдесятью гребцами», живущего в священной роще в Колхиде. С помощью Медеи, дочери царя Колхиды, усыпившей дракона своим пением, Ясон убивает его и овладевает золотым руном. Из зубов дракона, посеянных на поле, которое Ясон вспахал на специально для этой цели укрощенном свирепом быке бога Ареса, вырастают вооруженные воины, с которыми Ясон также вынужден вступить в битву. После убийства своих детей Медея спасается бегством из Коринфа в Дельфы на колеснице, запряженной крылатыми драконами.

Подвиг Ясона повторяет Кадм, который побеждает эонийского дракона. По легенде, Кадм, желая принести в жертву Афине корову, посылает своих людей за водой к роднику Ареса, но дракон, стороживший родник, убивает посланцев. Кадм побеждает дракона и по совету Афины сеет его зубы, из которых также вырастают воины. В качестве расплаты за смерть дракона Кадм служит Аресу в течение восьми лет.

Однако, возможно, самый известный дракон — Ладон из сада Гесперид, охраняющий золотые яблоки, подаренные Зевсом своей невесте Гере. Согласно Аполлодору, Ладон — потомок Цифея и Ехидны, бессмертный дракон с сотней голов, говорящих разными голосами. Геракл, убивший Ладона, чтобы завладеть яблоками, тоже становится бессмертным.

Известно, что римская мифология практически целиком заимствована из греческой. Это особенно верно в отношении римского представления о драконе. Овидий в «Метаморфозах» пересказывает греческие мифы о сражениях Ясона, Кадма и Геракла с драконами. В его версии истории об аргонавтах дракон с золотыми клыками и тремя языками стережет золотое дерево, на котором висит руно. Однако Ясон усыпляет дракона не пением, а соком специально подобранных трав. В результате, как пишет Овидий, «глаза, не ведавшие прежде сна, сомкнулись в дремоте», что позволило Ясону взять руно.

Одиннадцатый подвиг Геракла упоминается Овидием лишь вскользь, но там также имеется указание на «недремлющее око» дракона. В то же время, в легенде о Кадме описанию дракона уделено немалое внимание: здесь он представлен как существо с золотой шкурой, тремя языками и тремя рядами зубов в пасти; извивающееся кольцами тело дракона наполнено ядом, а из его глаз вырывается пламя. Кадм поражает его копьем.

Вергилий в «Энеиде» описывает дракона, стерегущего золотые яблоки в саду Гесперид, и двух драконов, вышедших из моря и убивших жреца Лаокоона и его двоих сыновей. Хотя история последних двух драконов восходит, видимо, к догреческому образу дракона — морского чудовища, их описание целиком укладывается в греческую традицию: у них бесконечной длины хвосты, кроваво-красные панцири и пышущие огнем кровавые глаза.

В легенде, описанной Элианом, принца Пинда, подружившегося с драконом в пустыне, из зависти убивают братья. Поскольку дракон, по словам Элиана, «слышит и видит много лучше любого из живущих», он приходит отомстить за смерть друга и душит братьев своим хвостом, а затем сторожит тело Пинда до погребения. Этот не совсем обычный пример поведения дракона, в котором его функции хранителя трансформируются в покровительство, не единичен. Изображения дракона-покровителя нередко встречаются на боевых щитах и знаменах у римлян и кельтов, а викинги часто украшали носы своих кораблей фигурами драконов.

В басне Федра лиса прорывает нору в подземную темницу, где дракон стережет клад. На вопрос лисицы, какая польза в подземном бодрствовании дракона, он отвечает, что это — судьба, назначенная ему Юпитером. В заключении басни Федор осуждает скупцов, которым богатство не приносит удовольствий.

Плиний в своем труде о медицинских средствах описывает различия между эффектами укусов ужей, василисков, змей, гадюк, саламандр и драконов, рекомендуя для исцеления от них различные противоядия. Тело дракона, по его мнению, не содержит ядов и его различные части могут служить хорошими лекарствами и снадобьями: голова дракона, зарытая перед порогом, приносит в дом счастье; мазь из глаз дракона избавляет от ночных кошмаров; его зубы и позвонки являются отличными амулетами. Кроме того, Плиний пересказывает историю спасения юноши прирученным им драконом. Однако дракон Плиния мало похож на гигантское мифологическое чудовище. Скорее всего, он называл драконом определенный вид змей.

Плиний также упоминает о сорокаметровом драконе, убитом Регулом во время первой Пунической войны, клыки и шкура которого выставлялись в Риме на всеобщее обозрение в течение нескольких лет, и о поединке дракона со слоном, в котором оба погибают: задушенный кольцами драконьего хвоста слон раздавливает его своей массой.

Творчество греческих и римских мифотворцев, писателей свидетельствует о большом интересе к драконам в античные времена. Этот интерес был унаследован европейским средневековьем.

Обширную информацию о драконах содержат средневековые бестиарии — псевдонаучные трактаты, в которых описания существующих и вымышленных зверей, птиц и даже камней были призваны подтвердить христианские догмы. Вот выдержки из статьи о драконе из бестиария XII века, которую можно назвать типичной: «Дракон — величайший из всех змей и всего живущего на земле. Когда дракон выходит из своей пещеры и устремляется к небу, воздух вокруг него воспламеняется. У него небольшой рот и длинная тонкая шея, а на спине — гребень». Кроме того, сообщается, что дракон — служитель дьявола и, без всякого сомнения, после смерти попадает в ад.

Однако главный источник средневекового знания о драконах, безусловно, Библия. Если сведения о драконе пришли в Китай вместе с индийским буддизмом, то Европу с ними познакомило христианство. Можно сказать, что Библия заполнена драконами от начала и до конца. В Откровении святого Иоанна Богослова (Апокалипсисе) читаем: «И увидел я Ангела, сходящего с неба, который имел ключ от бездны и большую цепь в руке своей. Он взял дракона, змия древнего, который есть диавол и сатана, и сковал его на тысячу лет. И низверг его в бездну, и заключил его, и положил над ним печать, дабы не прельщал уже народы, доколе не пройдет тысяча лет». Вот еще один отрывок, отождествляющий дракона с сатаной и описывающий его низвержение в ад: «…большой красный дракон с семью головами и десятью рогами… Хвост его увлек с неба треть звезд и поверг их на землю. Дракон сей стал пред женою, которой надлежало родить, дабы, когда она родит, пожрать ее младенца… И произошла на небе война: Михаил и ангелы его воевали против дракона, и дракон и ангелы его воевали против них. И низвержен был великий дракон, древний змий, называемый диавол ом и сатаною, обольщающий всю вселенную, низвержен на землю…» Сатана, в обличье змея искушавший Еву отведать запретный плод, низвержен в ад и в начале священной истории, и в легенде о конце света.

Упоминания о драконе далеко не ограничиваются Апокалипсисом и Книгой бытия. В то время как описание дракона в Апокалипсисе несомненно совпадает с его греческим мифологическим образом, ветхозаветный дракон связан с более древней ближневосточной традицией, в которой распространен сюжет о божестве, убивающем чудовище, чтобы дать начало жизни на Земле. При переводе Ветхого завета с древнееврейского языка на греческий произошла путаница, в результате драконом в Библии зачастую называют то, что в еврейском оригинале им не было, и наоборот.

Так, ошибка переводчиков, назвавших драконом шакала, породила широко распространенное в средневековье мнение о том, что среда обитания дракона — пустыня. С другой стороны, явными чертами дракона обладает Левиафан — огнедышащее чудовище с блестящими глазами, из ноздрей которого вырывается пар.

В средневековой литературе дракон выступает в качестве символа различных бедствий и человеческой алчности. Подобное описание дракона содержится в древнем англосаксонском эпосе «Беовульфе». У него гладкая шкура «отвратительного цвета», он летает, дышит огнем, его мясо ядовито. Он живет в пещере в скале на берегу моря, где в течение 300 лет охраняет сокровище, на которое наложено проклятие. После того как грабитель пытается завладеть кладом, дракон свирепеет и начинает набеги на окрестные земли. Король Беовульф вызывается освободить страну от чудовища. Его битва с драконом нелегка. Дракон практически неуязвим: Беовульф не может поразить его кожу мечом, а потом и вовсе разбивает его о голову дракона. Только с помощью своего оруженосца Беовульф поражает дракона в его единственное уязвимое место — небольшое пятнышко на шее. Дракон побежден, но истощенный битвой Беовульф ненадолго переживает своего врага.

Дракон — нередкий персонаж норвежских саг. В них присутствует не встречающаяся больше нигде деталь: многие драконы начинают свою жизнь людьми, но позже, из-за неумеренной жадности, превращаются в чудовищ, стерегущих свои богатства. Таков дракон Фафнир, убитый героем Сигурдом. Перед смертью дракон предсказывает Сигурду всю его последующую жизнь, в том числе и смерть, как результат исполнения проклятия, наложенного на его сокровища. Другой известный скандинавский дракон — Нидхогр, который пожирает корни Древа жизни. Сын верховного бога Одина — Тор убивает дракона, но и сам погибает от полученных в сражении ран. Нидхогр иногда изображается и как хранитель мира людей от первобытного хаоса — дракон, держащий хвост во рту и опоясывающий Землю своим телом. Эта функция дракона-стража широко используется в боевых орнаментах викингов и в оформлении их кораблей.

Однако самый известный драконоборец средневековья — святой Георгий. Легенда о святом Георгии вкратце такова: страну, которой правит старый, беспомощный король, опустошает ужасный дракон, требующий себе в пищу юношей и девушек; после того как жребий падает на королевскую дочь, является герой, который убивает монстра, женится на принцессе и наследует корону; жители королевства принимают христианство. Интересно, что ни римские, ни раннехристианские источники не упоминают о сражении Георгия с драконом, а концентрируют внимание на его мученической смерти. Изображения святого Георгия, поражающего дракона, появились только в XII веке, когда с ним начали связывать более древнюю легенду. По разным версиям, Георгий либо убивает дракона сразу (в том числе и крестным знамением), либо пленяет его и, связав поясом принцессы, приводит в город, обещая убить его только после того, как определенное число жителей обратится в христианство.

Впрочем, победа над драконом не всегда дается Георгию легко. В книге XVII века «Семь поборников христианства» описывается его ожесточенная битва с чудовищем «блестящим, как серебро, золотым животом, чья шкура тверже, чем латунь». Вырвавшийся из своего логова дракон повергает святого на землю, а копье, брошенное Георгием, разлетается на тысячу осколков. Собравшись с силами, Георгий поражает дракона мечом в живот. Из раны на святого вырывается поток яда, лишающего его на некоторое время сознания. Придя в себя под апельсиновым деревом, Георгий возобновляет битву, прежде взглянув на небо и получив благословение. Он вонзает меч по самую рукоятку под крыло дракона, где шкура не так прочна, так что меч Аскалон проходит через «сердце, печень, кости и кровь» дракона. От крови дракона вся трава в округе становится красной. Святой Георгий обезглавливает чудовище и благодарит Всемогущего Бога за помощь.

Георгий, безусловно, не единственный христианский святой, победивший дракона. Этот подвиг приписывается святому Филиппу, Леонарду, Матвею, Сильвестру и многим другим. Драконы, противостоящие святым, представляются ужасными чудовищами, однако победа над ними достигается, как правило, легко, что является аллегорией христианского учения о том, что благочестие легко побеждает порок. Так, святой Донат убивает дракона, плюнув ему в рот, а древненорвежский святой Гутмунд повергает врага молитвой и святой водой.

Битвы с драконами неоднократно описываются в легендах о приключениях короля Артура и его рыцарей. Сэр Тристан, убивший дракона и принесший в качестве трофея его язык королю Корнуолла Марку, получает в жены Изольду. Дракон, с которым сражается сэр Ланселот, появляется из-за надгробия, на котором начертано предсказание о битве с драконом и победе Ланселота. Сам Артур видит в своих вещих снах битву драконов разных цветов, символизирующих реальных противников. А сэр Утер становится королем при помощи дракона, спустившегося с небес.

С началом эпохи Возрождения дракон практически исчезает из литературы. Хотя в своих произведениях о нем упоминают Шекспир, Мильтон, Браунинг и другие, дракон на несколько столетий перестает быть одним из главных литературных персонажей. В словаре Сэмюэла Джонсона, изданном в 1755 году, читаем: «Дракон — вид крылатой змеи, возможно, вымышленный, часто фигурирует в средневековых романах». Слово «возможно» подтверждает тот факт, что в XVIII веке попытки обнаружить дракона среди животного мира все еще не прекращались, однако за ним уже прочно закрепился ярлык «атрибута средневековья».

Дракон снова становится популярным только в XIX столетии, в основном вследствие возросшего интереса к народным сказкам и мифам. О драконах пишут английский поэт Теннисон и немецкие писатели-сказочники братья Гримм. К этому же времени относятся и первые попытки изучения образа дракона в старинных европейских преданиях и легендах.

В детской литературе XX века появляются новые черты дракона — он часто предстает совершенно неагрессивным. Типичным примером нового дракона можно назвать вежливого и дружелюбного Ленивого Дракона из одноименной книжки Кеннета Грэма. Несмотря на то что он наделен всеми основными чертами классического дракона — когтями, длинным хвостом и огнем, извергающимся из его пасти, он добродушен и совсем не напоминает «посланца хаоса». Он любит рассказывать истории, сочинять стихи и вспоминать о «старых добрых временах, когда драконы водились в изобилии и вообще жизнь была лучше». Святой Георгий вступает с ним в шуточную битву, в которой никто не получает ран. Заканчивается история тем, что Георгий, дракон и жители близлежащего города собираются на праздничный ужин, на котором дракон ведет себя чрезвычайно учтиво и становится душой компании. В сказке Ирвина Шапиро «Джонатан и дракон» жители города долго и безуспешно пытаются различными способами прогнать дракона. Это продолжается до тех пор, пока мальчик Джонатан не залезает ему на спину и шепчет на ухо: «Мистер Дракон, будьте так добры уйти отсюда».

Гораздо больший интерес представляют драконы Дж. Р. Р. Толкиена. Описание дракона Смауга и его смерти в «Хоббите» напоминают классические сцены из «Беовульфа» и норвежских «Эдд». Смауг обладает не только острым зрением, но и превосходными слухом и обонянием. Карлики решают захватить клад дракона и убивают его стрелой, попавшей в его единственное уязвимое место — под крылом. Мертвый дракон тонет в водах озера Эсгарот. Толкиен остается верен древнеанглийской традиции: на сокровища дракона налагается проклятие, и они приносят несчастье карликам и людям, которые овладевают ими из жадности. В «Сильмариллионе» Толкиен развивает собственную мифологию драконов. «Огненные драконы» Урулоки были сотворены Морготом для борьбы со своими врагами — карликами и людьми.

Драконы оставили след и в искусстве. Устрашающие изображения драконов наносились на щиты древнегреческих воинов. Скульптуры драконов-стражей можно видеть и в буддийских храмах, и в христианских церквях. Дракон, свернувшийся кольцом, — распространенный элемент кельтских и скандинавских орнаментов. Победа святого Георгия над драконом — излюбленный сюжет икон и росписей средневековья. Как символ силы и отваги дракон нередко использовался в гербах знатных феодалов и королевских семей.

Дракон не остался без внимания и в наши дни. В 1981 году компания Уолта Диснея выпустила видеоигру «Борец с драконом». Драконы появляются в киноверсиях «Конана-Варвара» и «Легенд о короле Артуре». Ими заполнены фантастические романы. Что же заставляет человечество в конце XX века снова обращаться к древнейшему из вымышленных образов? Ответ на этот вопрос, возможно, довольно прост: фантазия и мифотворчество — единственная необходимость человеческого существования. Если это верно, то дракону суждена еще долгая жизнь.

ЕДИНОРОГ

Легенда о единороге была известна на Западе, по крайней мере, за четыре века до рождения Христа, а на Востоке появилась и того раньше. Исключая дракона, ни одно другое животное не пользовалось такой необычайно широкой славой. Возможно, такая популярность объясняется загадочностью и необыкновенными способностями единорога: полагали, что он самое удивительное существо, живущее в удаленных от мест обитания человека районах, что он силен и благороден, что становится кротким и покорным в присутствии девственницы, а его рог обладает многими чудесными свойствами. Относительно внешнего вида единорога люди не пришли к общему мнению. С единорогом связано много самых разных символов и аллегорий.

Тема единорога привлекала многих исследователей: Оделл Шепард «Учение о единороге (1930), Ричард Эт-тиндаузен «Единорог» (1950), Роберт Ридигер Бир «Единорог: миф и реальность» (1972), Юрген Эйнхорн «Дух единорога» («Spiritalis Unicornus») (1976), Маргарет Б. Фримен «Гобелены с изображением единорога» (1976) и другие. В некоторых из названных книг тема освещается поверхностно, но есть среди них и серьезные труды, например, книги Эйнхорна и Фримен.

Большинство людей наделяют единорога телом лошади. На Западе единорога изображали как существо, похожее на лошадь или козла (или на того и другого сразу: тело лошади и борода козла). На Востоке существовали свои традиции. В Китае насчитывалось несколько видов мифологического единорога, из них самый популярный — ки-лин; его описания весьма противоречивы. В Японии известны два вида: кирин, схожий с ки-лином, и син-ю, похожий на льва. В мусульманском мире единорога называют какаданн; у него внешность быка, оленя, лошади, антилопы или другого животного, а иногда он имеет даже крылья. Самый необычный единорог персидский — в виде трехногого белого осла с шестью глазами, девятью ртами и золотым рогом.

Считалось, что единороги живут как на суше, так и в море, поскольку существовало поверье, что каждому сухопутному животному должен соответствовать его водяной аналог. Последний мог иметь тело большой рыбы или кита.

Многообразие видов единорога хорошо передал в своем триптихе «Сад земных наслаждений» (ок. 1500) Иероним Босх. В левой части триптиха три единорога: белый с телом лошади, с раздвоенными копытами, прямым рогом со спиральными извивами на голове; другой — бурый, похожий на оленя, на его голове изогнутый рог с округлыми узлами; третий — водяной единорог с туловищем рыбы, головой лошади и бородой козла, плавающий в пруду. По крайней мере, четыре единорога видны среди людей и зверей вокруг пруда. Один в виде белой лошади, его рог усеян короткими острыми шипами; у другого туловище оленя, на голове длинные торчащие уши, козлиная борода и огромный рог. Третий парнокопытный, с лошадиным туловищем и головой и рогом, расходящимся на два отростка. Босх в чем-то отражает традиционные представления различных народов о единороге, но также и привносит в его облик свое.

Многие ученые-натуралисты утверждали, что единорог — не плод воображения людей, а происходит от реальных животных. Большинство считало, что единорог — потомок однорогого азиатского носорога. Хотя внешним видом они явно различаются, сходство между ними все же есть, например в поведении. Подвергшийся нападению единорог очень свиреп, его трудно победить. Его рог, по легенде, обладает целебными свойствами. То же говорили и о носороге.

Происхождение единорога связывали также с антилопами и другими двурогими животными. Из них наиболее вероятным его предком считалась антилопа-бейза, или сернобык; антилопа-орикс — крупное животное с белыми пятнами на туловище и длинными, практически прямыми рогами, — согласимся, такой образ гораздо больше подходит для единорога. Аристотель уверял, что у антилопы один рог: когда животное стоит боком, действительно создается такое впечатление. Кроме того, животное вполне могло родиться однорогим или потерять рог в схватке.

Еще одно существо, родственное единорогу, — нарвал — небольшой кит, обитающий в арктических водах. Из его верхней челюсти растет белый зуб, или бивень, со спиральными извивами.

Существует еще одна гипотеза, объясняющая происхождение единорога. Однорогое животное могло быть получено искусственно, с помощью операции. В 1933 году биолог из университета штата Мэн (США), У. Франклин Дав произвел такую операцию новорожденному йоркширскому теленку. Описывая результаты эксперимента, Дав объяснял, что рога жвачных животных растут не прямо из черепа, а из рогового нароста, или роговой ткани, расположенной над лобными костями. Дав пересадил два роговых нароста в центр лба теленка, совместив их. В результате получилось животное с длинным прямым рогом. Дав свидетельствовал, что взрослое прооперированное животное демонстрировало необыкновенную силу, сходную с той, какую приписывают единорогу: рог придал ему уверенности в себе, поскольку он мог его использовать с большим эффектом. Дав писал, что секрет трансплантации роговых наростов был известен в древнем мире. Например, римский писатель Плиний Старший в одиннадцатой книге своей «Естественной истории» описывает подобный случай; правда, была произведена обратная операция: из одного рога получили четыре, но это свидетельствует и о возможности противоположного.

Родиной единорога считается Индия, хотя это и не бесспорно. Древние писатели упоминают как его возможную родину Африку; существует также мнение, что единорог происходит из Китая.

Первое упоминание об однорогом животном на Западе относится к 400-м годам до н. э. Появилось оно в книге грека Ктесия, прослужившего около 17 лет лекарем при персидском дворе. По возвращении в Грецию он написал две книги — о Персии и об Индии. В последней Ктесий упоминает о больших диких ослах с темно-красными головами, голубыми глазами и голубым туловищем, с рогом на лбу. Если кто-то из такого рога выпьет вина или воды, его не возьмет ни одна болезнь. Ктесий также говорит, что этих ослов крайне трудно поймать живыми, охотники ловят их, только когда они находятся с детенышами, которых не могут бросить.

Трудно сказать, какое животное описал Ктесий. Он никогда не был в Индии и не видел так называемого осла. Кроме того, дикие ослы безрогие, и автор должен был знать это, так как они встречались и в Персии.

Следующее упоминание о единороге находим у Аристотеля. Он писал: «Мы не видели ни одного непарнокопытного животного с парой рогов. Но некоторые, например индийский осел, имеют один рог и являются непарнокопытными. У антилопы один рог и раздвоенные копыта» (История животных. 2.1). Хотя приведенная цитата мало что прибавляет к уже сказанному выше, однако ввиду авторитетности источника мы сочли нужным сослаться на него.

Юлий Цезарь описывает необычного вида однорогое животное, которое якобы обитало в Херкинианском лесу в Германии: «Этот бык похож очертаниями на оленя, из середины лба торчит один рог, больше и прямее, чем все известные до этого. Из его вершины распространяются ветви, подобно раскрытой руке». (Галльская война. 6.26).

Римский писатель Клавдий Элиан, родившийся около 170 года н. э., в книге «Пестрые рассказы» упоминает о трех разновидностях единорога. Первые два схожи с тем, которого описывает Ктесий, а третий представляет собой однорогое животное, которое зовется картазоном и обитает в Индии. Оно «размером со взрослую лошадь, рыжего окраса, имеет гриву лошади и очень быстрое». Между глазами растет черный рог с кольцами, или спиралями. Картазоны не агрессивны по отношению к другим животным, но нетерпимы друг к другу: самцы бьются между собой, нападают даже на самок. В период спаривания нрав самцов смягчается, но с появлением у самок детенышей они снова свирепеют.

Указанные авторы, несомненно, внесли вклад в создание легенды о единороге как о неукротимого нрава, сильном и быстром животном с чудодейственным рогом.

Теперь обратимся к Китаю. Первое упоминание о единорогах в китайских источниках относится к 2697 году до н. э. Исследовавший их Чарльз Гоудд насчитывает по крайней мере 6 видов этих животных: ки-лин, кинг, киох тван, пох, хиаи чаи, ту джон шу. Самый популярный — ки-лин обычно имеет туловище оленя, иногда лошади, голова может быть львиной или оленьей, хвост бычьим или другого животного, тело может быть чешуйчатым. У ки-лин один либо два рога телесного цвета, иногда окрашен только кончик рога. Ки-лин соединяет в себе мужское (ки) и женское (лин) начала. Существо это нежное, оно даже не в состоянии наступить на острую траву; предпочитает уединенные места. Наряду с драконом, птицей феникс и черепахой ки-лин считался разумным существом.

О единороге имеются упоминания в Библии. Точнее, о животном, которое называлось в Иудее rе'еm. В большинстве современных переводов его называют зубром или bos primigenius — большим свирепым диким буйволом, который вымер несколько веков назад. В II — III веках н. э, когда Ветхий завет переводили с иудейского на греческий, переводчики, не зная значения слова rе'еm, написали monoceros (однорогий). Познее, в IV веке н. э. rе'еm переводилось как носорог (rhinoceros) и иногда как единорог. Так упоминания о единороге появились в Библии.

Сведения о единороге содержатся также в «Физио-логусе» — аллегорическом бестиарии, написанном предположительно между II и IV веками н. э. Переведенный на многие языки, «Физиологус» был очень популярен в разных странах и оказал большое влияние на европейскую литературу и искусство средневековья. Именно в этой книге помещена одна из первых историй о единороге и девственнице.

«Физиологус» описывает единорога как небольшого размера существо, напоминающее молодого козла, с рогом посередине головы. Он очень силен, и охотники его поймать были бессильны, пока не нашли способ справиться с ним. Они приводили девственницу в то место, где обычно появлялись единороги. Единорог тут же становился кротким и клал голову девушке на колени, тут его ловили и отводили во дворец королю. Затем в «Физиологусе» следует аллегорическое толкование истории. Единорог символизирует Христа, рог — его силу и единство Отца и Сына, девственница — Деву Марию, а когда единорог припадает к ее коленям, этот акт сравнивается с зачатием Девой Марией и обретением Христом человеческой плоти. Небольшие размеры единорога говорят о смирении Христа. Священники первых лет нашей эры также сравнивали Христа с единорогом.

В средние века большинство людей, бесспорно, верили в реальное существование единорога, что доказывалось и в Библии, «Физиологусе» и других книгах. Вера укрепилась после того, как европейцы по возвращении из путешествия на Восток рассказали, что своими глазами видели единорога. Одним из таких путешественников был Марко Поло, который наблюдал «единорогов» на Суматре. Это, по его словам, были огромные и уродливые звери, которые любили валяться в грязи и едва ли подпустили бы к себе невинную девушку, да и никакая девушка не согласилась бы приблизиться к подобным тварям. Очевидно, что на самом деле Марко Поло описал носорогов.

Вера в единорога оставалась непоколебимой и в эпоху Возрождения. Объявилось множество очевидцев, описания единорогов были включены в трактаты по зоологии. Но некоторые писатели уже тогда выражали сомнение по поводу волшебной силы его рога. Скептицизм по этому поводу возрастал в XVII — XVIII веках. Хотя некоторые люди еще в XIX веке считали существование единорога реальностью. Но ученые уже успешно боролись с невеждами. Самый убедительный аргумент против существования единорога высказал французский натуралист Жорж Кювье в 1827 году, доказавший, что ни одно парнокопытное не может иметь один рог, поскольку такое животное имеет разделенные лобные кости и рог не может естественным образом вырасти на месте разделения. Кювье был прав: носорог действительно не является исключением среди парнокопытных и его рог не прикреплен к костям черепа.

В легендах о единороге много символики. И даже если он давно уже не воспринимается как реальное существо, ему продолжают приписывать аллегорическое значение, что, видимо, удовлетворяет давнюю потребность человека прикоснуться к загадочному и мистическому.

Главное, что надо заметить, это то, что на Западе единорог рождает одновременно положительные и негативные ассоциации. Он символизирует храбрость, благородство, мудрость, но вместе с тем гордыню, ярость и разрушительную силу. Он символ Христа и Дьявола, непобедимой силы Христа и губительной силы Дьявола.

Китайская мифология приписывает ки-лину только положительные качества. Он символизирует мудрость, справедливость и честность. Он появляется только во времена справедливого правителя, а его появление знаменует рождение или смерть мудреца.

Единорог — символ чистоты и непорочности ввиду магической целительной силы, приписываемой его рогу, и ассоциацией с Христом и Девой Марией. В легенде о девственнице он безошибочно распознает ее целомудрие и, если девушка порочна, пронзает ее рогом.

Однако единорог также символ вожделения. И это нетрудно объяснить. Как сильное и могучее животное он ассоциируется с силой самца, его рог — фаллический символ. В «Физиологусе» ничего не говорится о сексуальных действиях девушки, но все же легенда рождает и такую интерпретацию: только существо женского пола может покорить единорога, он кладет голову ей на колени, и она ласкает его. Его покорность похожа на покорность любовника. Арабская версия «Фи-зиологуса» отличается от стандартной, она содержит довольно эротическую историю: девушка в ней тоже непорочна, но лишена скромности, которую можно было бы ожидать от девственницы. Единорог подходит к ней, и она предлагает ему свои груди, которые он начинает сосать. Потом она берет его рукой за рог.

Умерщвление единорога, по христианской легенде, также имеет аллегорическое значение. Охотники — враги Христа, гибель единорога символизирует его мучения и смерть.

Единорогу долгое время приписывали такое качество, как царственность. Элиан упоминает, что молодых единорогов приводили к королю и выставляли на публичное обозрение; в «Физиологусе» плененное животное тоже отводят во дворец к королю. Европейские путешественники рассказывали о единорогах, которые принадлежали правителям Востока. В свете этого понятно, почему изображение единорога часто использовалось в геральдике. Наиболее известен герб британской королевской армии, на котором единорог и лев изображены как союзники.

Единорогу приписывали и символ воздержания, монашеской жизни из-за его стремления к уединению. Наконец, он символизирует силу и здоровье.

Что же касается самой знаменитой легенды о единороге, о которой мы часто упоминали, то тут надо заметить следующее: многие люди верили, что в основе этого мифа лежит достоверная история. К примеру, единорога привлекает особый сладострастный запах, исходящий от девственницы. Девушка могла очаровать его и другим способом — взглядом или прикосновением к рогу.

Существует еще одна легенда о единороге, согласно которой он обладает способностью очищать воду своим рогом. Такое его свойство описано в греческой версии «Физиологуса»: вода в озере была отравлена змеей и стала ядовитой. Единорог начертал рогом на воде крест, и после этого животные смогли ее пить. Здесь также налицо сопоставление единорога с Христом, который очищает от греха (яда), вызванного Дьяволом (змеей). Единорогу приписывали и способность распознавать рогом яд. Рог покрывался капельками пота при приближении к отраве или ядовитая жидкость закипала, когда в нее опускали рог. Вот почему такой популярностью пользовались кубки и чаши из рога или измельченный рог.

Считалось, что рог обладал чудодейственной силой. Он будто бы излечивал от эпилепсии, лихорадки, других болезней, продлевал молодость и укреплял потенцию. Неудивительно, что стоил он дорого. Во времена Ренессанса торговля рогом велась в широких масштабах. Даже небольшой его кусочек оценивался в целое состояние, рог целиком был поистине бесценным. К 1600 году в Европе насчитывалось по крайней мере 12 рогов.

Врагом единорога издавна считался слон. Они всегда вступали в борьбу, и обычно кончалось тем, что единорог пропарывал слону брюхо. Со львом у единорога тоже были трудные отношения. Но лев мог заманить единорога в ловушку: спасаясь от погони, он устремлялся к дереву и в самый последний момент отскакивал в сторону, единорог же вонзался рогом в дерево, и лев мог легко расправиться с ним. Льва называют царем зверей, но претендовать на это звание вполне может также и единорог.

Говорили, что единорог обитал в Эдеме и был на Ноевом ковчеге. Но некоторые утверждали, что единорог со своей самкой отказался ступить на ковчег, а по другой легенде самец и самка единороги были настолько неуправляемыми, что Ной сам прогнал их. В некоторых источниках сообщалось, что единорог утонул во время потопа, другие же, наоборот, считали, что он спасся вплавь.

Единорог оставил заметный след в литературе и в искусстве средневековья и эпохи Возрождения. Упоминания о нем встречаются в книгах, его изображают на иллюстрациях, картинах, гобеленах, на предметах культа, шкатулках, медальонах. Пика культ единорога достиг в XV веке. Со второй половины XVI века интерес к нему затухает, но в XX веке он возрождается снова.

Тема единорога, в особенности сюжет о единороге и девственнице, активно развивалась в изобразительном искусстве. Наиболее известные работы — две серии гобеленов конца XV века «Девушка и единорог» и «Охота на единорога». Первая, хранящаяся в музее Клюни в Париже, состоит из шести гобеленов, пять из которых символизируют чувства человека. На нежно-красном фоне на гобеленах изображены цветы, деревья, птицы, обезьяны, другие животные, лев и единорог, единорог и девушка. Другая серия, «Охота на единорога» (музей Клойстерс в Нью-Йорке), включает семь гобеленов. На них изображены охота, убийство, воскрешение единорога и его пленение.

Тема единорога находит воплощение и в литературе. Иногда единорог является центральной фигурой повествования, например в современной фантастике и детской литературе. Единороги в мифах связаны с волшебством и магией, поэтому они часто обитают в сказочных местах и королевствах.

Иногда единорога представляют вовсе не волшебным животным. Так, у Рабле Пантагрюэль видит 32 единорога в Атласной стране, где все птицы и звери изображены на гобелене. В книге Л. Кэрролла «В Зазеркалье» единорог и лев борются за корону.

Шекспир упоминает о единорогах в романтической драме «Буря». Уильям Батлер Йетс в книге «Единорог со звезд» (1908) связывает с единорогом разрушительную силу, которая приносит обновление и перерождение. Поэма Райнера Марии Рильке «Сонеты к Орфею» (1923) написана под впечатлением от гобелена «Девушка и единорог». Хотя Рильке и не верит в существование единорога, его отображение в искусстве как бы дарует ему духовную жизнь, которая подчас кажется реальнее физической.

В пьесе Т. Уильямса «Стеклянный зверинец» (1945) единорог символизирует одиночество и уязвимость главной героини. В книге К. С. Льюиса «Последняя битва» (1954) единорог борется против сил зла и вместе с другими животными приглашен в рай. В произведении Т. X. Уайта «Король раз и навсегда» четыре мальчика заставляют кухарку выступить в роли приманки для единорога. И хотя вначале они намеревались оставить единорога в живых, потом жестоко расправляются с ним.

О единороге говорят и пишут и сегодня. Продаются фигурки единорога, различные сувениры с его изображениями. Он частый персонаж художественных произведений и живописных полотен. С ним связано множество символов и аллегорий, и поэтому можно с уверенностью утверждать, что ему предстоит еще долгая жизнь в искусстве и сознании людей.

КЕНТАВР

Классический кентавр — существо с туловищем и ногами лошади и человеческими головой и руками. Однако существует немало вариаций его внешнего вида. Кентавр мог быть и крылатым. Во всех этих случаях он оставался человеком-лошадью. В средние века появились онокентавр (комбинация человека и осла), букентавр (человек-буйвол) и леонтокентавр (человек-лев). В индийском искусстве известно изображение человека с ногами буйвола (или лошади) и хвостом рыбы. Для обозначения существ, не схожих внешне с лошадью, но сохраняющих черты кентавра, в научной литературе используется термин «кентавроиды».

Образ кентавра, видимо, возник в Вавилоне во 2-м тысячелетии до н. э. Кочевники касситы, пришедшие в Месопотамию из Ирана около 1750 года до н. э., вели ожесточенную борьбу с Египтом и Ассирией за владычество на Ближнем Востоке. По границам своей империи касситы воздвигали огромные каменные изваяния богов-хранителей, среди них — кентавров. Одно из них изображало крылатое существо с лошадиным туловищем, двумя лицами — человеческим, глядящим вперед, и драконьим, обращенным назад, и двумя хвостами (лошадиным и скорпионьим); в руках — лук с натянутой тетивой. Другой известный монумент — изваяние классического кентавра без крыльев, с одной головой и одним хвостом, готового выстрелить в противника из своего лука. Разумеется, то, что касситы изображали кентавра в своих скульптурах, вовсе не означает, что они же его и придумали, но, поскольку империя касси-тов прекратила существование к середине XII века до н. э., мы можем с полным правом утверждать, что история кентавра насчитывает более трех тысяч лет.

Появление образа кентавра говорит о том, что уже во время касситов лошадь играла важную роль в жизни человека. Древнейшее упоминание о лошади — «осле с запада» или «горном осле» — мы находим на глиняной вавилонской табличке, датируемой 2100 годом до н. э. Однако прежде чем лошадь стала на Ближнем Востоке привычным спутником человека, прошли века. Очень вероятно, что кочевники-касситы внесли свою лепту в распространение лошади и колесниц. Возможно, древние земледельцы воспринимали всадников на лошади целостным существом, но, скорее всего, жители Средиземноморья, склонные к изобретению «составных» существ, придумав кентавра, таким образом просто отразили распространение лошади.

Итак, существо, известное как кентавр, появилось на Ближнем Востоке между 1750 и 1250 годами до н. э. и служило духом-хранителем, главным оружием которого были лук и стрелы. Касситы, имевшие обширные торговые связи, принесли кентавра в микенскую цивилизацию, также исчезнувшую к середине XII века до н. э. С Крита он попал в Древнюю Грецию. Изображение битвы Тесея с кентавром на амфоре VIII века до н. э. указывает на то, что к этому времени греки уже успели развить мифологию, вобравшую в себя микенских героев.

В древнегреческой культуре образ и символика кентавра подверглись значительным изменениям. Кентавр Хейрон (и, в меньшей степени, кентавр Фолос) считался мудрым покровителем человечества. Он обычно изображался с ветвями лавра в обеих руках. В «Илиаде» Хейрон — лекарь, друг и учитель героев, создатель хитроумных приспособлений для ведения войны и, наконец, «самый праведный из кентавров».

Однако в целом кентавр остался символом пьянства и насилия. Эта двойственность, возможно, восходит еще к временам касситов, изображавших кентавра с двумя лицами — человеческим и драконьим. В «Одиссее» описана история о том, как кентавр Эвритион, приглашенный на свадьбу Пейритоона, напился вина и попытался обесчестить невесту. В наказание ему отрезали уши и нос и вышвырнули вон. Кентавр призвал своих собратьев к отмщению, и спустя некоторое время произошла битва, в которой кентавры потерпели поражение.

Греки, разводившие и любившие лошадей, были хорошо знакомы с их нравом. Не случайно именно природа лошади ассоциировалась у них с непредсказуемыми проявлениями насилия у этого в общем и целом положительного существа. Греческий кентавр — практически человек, однако его поведение разительным образом меняется под воздействием вина. Гомер пишет: «Именно вино повинно в бесчинствах, которые известный кентавр Эвритион учинил во дворце великодушного Пейритоона в Лапите. Его разум взбесился от опьянения. И в ярости своей натворил он много бед в доме Пейритоона… С тех пор продолжается вражда между людьми и кентаврами. И он был первым, кто ощутил на себе зло пьянства».

Кентавр был популярным героем росписи ваз. Его художественное воплощение зависело от того, какой кентавр был изображен на вазе. Два самых «цивилизованных» кентавра — Хейрон и Фолос — обычно изображались с ногами человека, в то время как вся задняя часть их тел оставалась лошадиной. Хейрон почти всегда одет, у него могли быть человеческие уши. Фолос, напротив, чаще всего предстает обнаженным и непременно с лошадиными ушами.

Кентавр с четырьмя лошадиными ногами воспринимался греками скорее как животное, чем как человек. Несмотря на человеческую голову, его уши — почти всегда лошадиные, а лицо — грубое и бородатое. Кентавра, как правило, изображали обнаженным, с мужскими и конскими гениталиями одновременно. Образ кентавра, безусловно, не был общим для всей Греции: в континентальной ее части кентавров изображали с всклокоченными длинными волосами, а в Ионии и Этрурии — с короткими. Эти существа не обязательно имели при себе лук — чаще бревно или булыжник. Классическим можно назвать изображение смерти Каинея в битве при Лапите: кентавры погребают умирающего героя под горой бревен и камней.

На вазе работы Клития (560 до н. э.) изображены оба вида кентавров: с одной стороны — Хейрон, одетый в хитон и возглавляющий процессию богов в честь новобрачной пары (Пелея и Фетии), дружески приветствует жениха; на обратной стороне — сцена битвы при Лапите. Роспись символизирует двойственность природы кентавров, противопоставляя Хейрона, подчинившегося порядку, который установлен людьми, и других кентавров, которые угрожают этому порядку своим диким нравом.

Эти два типа — не единственные, а лишь наиболее распространенные в Греции. Кроме них изображались крылатые кентавры, указывающие на то, что кассит-ская традиция не умерла окончательно. Несколько кипрских терракотовых фигур VII века до н. э. можно с полным основанием назвать «кентавроидами». В отличие от Минотавра с туловищем человека и головой буйвола у этих существ имеются человеческие головы (иногда — с рогами) и тела буйволов, что, вероятно, связано с культом бога плодородия — быка.

Не меньшую загадку, чем сам образ кентавра, представляет его имя. Ни Гомер, ни другой древнегреческий поэт Гесиод, упоминая о кентаврах, не описывают их наружность, если таковой, разумеется, не считать характеристику «волосатые люди-звери». Хотя изображения лошадей с человеческими головами встречаются начиная уже с VIII века до н. э., нет никаких оснований полагать, что во времена Гомера представление о «полузвериных» существах было настолько распространенным, что не нуждалось в комментариях. Современный английский писатель Роберт Грейвс, много обращавшийся в своем творчестве к эпохе античности, считал, что кентаврами Гомер именует представителей воинственного племени, которые поклонялись лошади. Под предводительством своего царя Хейрона кентавры выступили против своих врагов лапитов совместно с ахейцами.

Споры о происхождении слова «кентавр» никогда не утихали. По разным версиям, оно могло произойти от латинского «центурия» — «сотня» или греческих «центрон» — «козел», «кентео» — «охотиться, преследовать» и «таврос» — «бык».

Первым древнегреческим поэтом, упомянувшим о лошадиной природе кентавров, был Пиндар (ок. 518— 442 или 438 до н. э.). В «Пифиане» он говорит о возникновении кентавров. Лапит по имени Иксион влюбляется в Геру, и Зевс в отместку посылает к нему облако, напоминающее по виду богиню, Иксион совокупляется с облаком, и оно рождает ему ребенка: «Мать эта принесла ему чудовищное потомство. Не было никогда ни такой матери, ни такого ребенка, которого не приняли ни люди, ни боги. Она вырастила его и нарекла Кентавром. От его союза с магнезийской кобылицей произошло небывалое племя, нижнюю часть унаследовавшее от матери, а верхнюю — от отца». С другой стороны, согласно Пиндару, происхождение Хейрона было совершенно иным. Он — «сын Филира, потомка Крона, который некогда правил огромным царством и был сыном Небес». Хейрон женился на девушке по имени Харико, и у них родились вполне человеческого вида дочери. Он, видимо, был единственным «домашним» кентавром. Именно Хейрон являлся воспитателем Ахилла и Геркулеса.

История другого кентавра — Нессоса — дошла до нас благодаря трагедии Софокла (V век до н. э.). Геракл везет к себе в дом свою невесту Дейанейру. Кентавр зарабатывает перевозом людей через реку Эвен. Дейанейра садится к нему на спину, чтобы перебраться на другой берег, но посередине реки Нессос хватает ее и пытается обесчестить. Геракл спасает невесту, пронзая кентавра копьем в грудь. Умирая, Нессос советует Дейанейре собрать его кровь и использовать ее в качестве приворотного зелья в случае, если Геракл когда-нибудь полюбит другую женщину. Дейанейра обмакивает в кровь кентавра край туники. Когда Геракл надевает тунику, пропитанная ядом ткань прилипает к его телу и причиняет такую мучительную боль, что он бросается в огонь. Если в Греции кентавр был воплощением животных качеств, несовместимых с человеческой натурой, необузданных страстей и неумеренной сексуальности, то в Древнем Риме он превратился в миролюбивого спутника Диониса и Эроса. Наибольший вклад в формирование римского варианта образа кентавра сделал, безусловно, Овидий (43 до н. э. — ок. 18 н. э.) в «Метаморфозах». Поэт вносит множество деталей в историю женитьбы Пейритоона и последовавшего затем сражения. В битве участвуют не только Фолос и Нессос, но и другие кентавры, являющиеся плодом воображения Овидия. Среди них наибольший интерес представляют Циллар и Гилонома.

Циллар — юный, белокурый кентавр, Гилонома — его возлюбленная, девушка-кентавр с длинными волосами, украшенными розами, фиалками и белыми лилиями, «прекрасней которой не было в лесах». Когда Циллар погибает в битве, Гилонома бросается на копье, пронзившее ее возлюбленного, и сливается с ним в последнем объятии. Эта история прекрасного кентавра, его женственной возлюбленной, их верной любви и трогательного самоубийства контрастирует с образом дикого и необузданного греческого кентавра.

Древнейший из дошедших до нас гороскопов был составлен около 410 года до н. э. в Вавилоне. Не вызывает сомнений то, что зодиакальный Стрелец (Кентавр), так же как Скорпион и Козерог («антилопа подземного океана» Эя), — образы, навеянные касситскими пограничными монументами. Наряду с созвездием Кентавра-Стрельца существует и Южный Кентавр. Под именем зодиакального Козерога кентавр перешел и в искусство исламского мира.

Закрепление кентавра в качестве одного из зодиакальных символов сыграло свою роль в том, что память о нем сохранилась и в средневековье. В бестиариях образ онокентавра, человека-осла, однозначно связывали с дьяволом. Средневековый кентавр всегда изображался облаченным в тунику или плащ и непременно держащим боевой лук в руках. Таким его можно увидеть на гербе английского короля Стефана I. Существуют и изображения кентавра с человеческими руками, неуклюже стоящего на единственных задних лошадиных ногах.

На байонском гобелене, запечатлевшем сцены нормандского завоевания Англии (XI век н. э.) в эпизоде, изображающем Гарольда на пути к Вильгельму Завоевателю, присутствуют пять длинноволосых одетых кентавров, двое из них — крылатые. А в эпизоде «Гарольд спасает двоих солдат» изображен кентавроид с львиными лапами. Каменное изваяние еще одного леонтокентавра можно увидеть в Вестминстерском аббатстве в Лондоне.

В «Божественной комедии» Данте встречаем Хейрона, Нессоса и Фолоса в седьмом круге ада, где они сбрасывают в реку из кипящей крови души «насильников». Данте удается в небольшом отрывке перечислить большинство мифологических черт кентавров. Когда Хейрон замечает Данте и Вергилия, он достает стрелу из колчана, висящего у его бедер, и расправляет бороду, чтобы она не мешала ему разговаривать. Хейрон не лишен интеллекта: он видит, что нога «того, кто позади, передвигает то, чего касается», и понимает, что Данте жив. Нессос вспоминает свое прижизненное ремесло и перевозит Данте и Вергилия через кровавую реку Флегетон. Кентавры седьмого круга — «хранители и распорядители вечной справедливости».

Единственное, что упустил Данте в описании «быстроногих зверей», — не указал их лошадиную природу. Образованный итальянец, вне всякого сомнения, не только читал Овидия, но и видел бронзовых римских кентавров, полагая, что его читатели не хуже знакомы с ними. Однако иллюстраторы комедии, похоже, имели на этот счет значительный пробел. Один из них изобразил кентавра с человеческой головой, растущей прямо из груди лошади, разумеется, без рук и торса. Стоя перед задачей изобразить кентавров-лучников, художник совершенно растерялся и нарисовал их просто как обнаженных мужчин.

В «Истории Трои» Лефевра кентавр по непонятной причине становится союзником троянцев. Кентавр «с гривой, как у лошади, глазами красными, как угли, метко стрелял из своего лука; зверь этот вселял ужас в греков и многих из них поразил своими стрелами». Видимо, именно эта история была известна Шекспиру. В «Троиле и Крессиде» герой Троянской войны Менелай говорит: «Ужасный кентавр вселил страх в наших воинов». В кентавре Шекспира возрождается греческий образ этого существа — угроза общественному порядку.

В XIX веке образ кентавра привлек к себе еще больший интерес в литературе и искусстве. Гете сделал Хейрона одной из центральных фигур в описании Вальпургиевой ночи в «Фаусте». Здесь Хейрон снова становится мудрым и добрым существом. Именно он отвозит Фауста на встречу с Еленой. Для Гете Хейрон — олицетворение мужской красоты — «он получеловек и безупречен в беге».

Кентавра изображали на своих полотнах и в оккультурах Боттичелли, Пизанелло, Микеланджело, Рубенс, Беклинг, Роден, Пикассо и многие другие. Ему посвящено множество литературных произведений и научных трудов. В XIX веке кентавр также не остался забытым.

МАНТИКОРА

Мантикора, возможно, самое кровожадное и опасное из вымышленных существ. У нее туловище льва, человеческое лицо, голубые глаза и голос, подобный звучанию свирели. Но главные и самые ужасные ее черты — три ряда зубов во рту, ядовитое жало на конце хвоста, как у скорпиона, и отравленные шипы на хвосте, которые мантикора может выстреливать в любом направлении. Наконец, «мантикора» в переводе с фарси означает — «людоед».

Первое упоминание о мантикоре мы встречаем в книгах уже хорошо знакомого читателю греческого врача Ктесия. Благодаря Ктесию грекам стали известны многие персидские мифы. Дальнейшие греческие и римские описания повторяют основные признаки ман-тикоры, данные Ктесием, — покрытое рыжей шерстью львиное туловище, три ряда зубов и хвост с ядовитым жалом и отравленными шипами. Аристотель и Плиний в своих трудах прямо ссылаются на Ктесия.

Однако наиболее полное древнее описание мантикоры сделано во II веке н. э. Элианом. Он приводит несколько любопытных подробностей: «Всякого, кто приближается к ней, она поражает своим жалом… Ядовитые шипы на ее хвосте по толщине сравнимы со стеблем камыша, а в длину имеют около 30 сантиметров… Она способна победить любое из животных, за исключением льва». Хотя очевидно, что Элиан, как Аристотель и Плиний, черпал свои знания о мантикоре у Ктесия, он добавляет, что подробные сведения об этом чудовище содержатся в труде историка Книда. Во II веке н. э. Филострат из Лемноса упоминает о мантикоре как об одном из чудес, о которых Аполлоний расспрашивает Иарха на холме мудрецов.

Хотя о мантикоре редко говорится в древних научных книгах, ее описаниями изобилуют средневековые бестиарии. Оттуда мантикора перекочевала в естественнонаучные труды и фольклорные произведения. В XIII веке о ней писал Варфоломей Английский, в XIV — Уильям Кэкстон в книге «Зеркало мира». У Кэкстона три ряда зубов мантикоры превратились в «частокол огромных зубов в ее горле», а ее голос, подобный мелодии свирели, становится «сладким змеиным шипением, которым она притягивает к себе людей, чтобы затем пожрать их». Это, по-видимому, единственный случай, когда мантикора оказалась перепутанной с сиреной.

В эпоху Возрождения мантикора попадает на страницы «Истории животных» Конрада Геснера и «Истории четвероногих зверей» Эдварда Топселла. Начиная с XVIII века мантикора не упоминается ни в одном серьезном научном труде, за исключением посвященных исследованию мифов.

Как уже говорилось, на протяжении веков в описание мантикоры были привнесены лишь малозначительные детали. К примеру, Плиний пишет, что ее глаза не голубые, а зеленые, Варфоломей Английский говорит о том, что «у нее покрытое шерстью тело медведя», а на некоторых средневековых гербах мантикора изображена с кривым или спиралевидным рогом на голове, а иногда с хвостом и крыльями дракона. Однако такие изменения, сделанные разными авторами, мало сказались на общем представлении о мантикоре — со времен Ктесия существует только одна «разновидность» мантикоры.

Хотя происхождение мантикоры неоднократно пытались связать с индийским зверем «макара», европейским волком-оборотнем и другими существами, правильнее всего, очевидно, будет сказать, что она «происходит» от индийского тигра. Это предположение высказал еще во II столетии н. э. комментатор Ктесия греческий писатель Павсаний. Он считал, что челюсти с зубами в три ряда, человеческое лицо и хвост скорпиона — не что иное, как «фантазия индийских крестьян, испытывающих ужас перед этим животным». По мнению Валентайна Болла, легенда о трех рядах зубов могла возникнуть из-за того, что коренные зубы некоторых хищников имеют несколько острых рядов на каждом, а жало мантикоры — ороговевший участок кожи на кончике хвоста тигра, напоминающий своим видом коготь. Кроме того, по индийскому поверью, усы тигра считаются ядовитыми. Уилсон полагает, что древние персы увидели человеческое лицо мантикоры на индийских скульптурах тигра-божества.

В средние века мантикора стала эмблемой пророка Иеремии, поскольку она — существо подземное, а Иеремия был сброшен врагами в глубокую яму. В фольклоре мантикора стала символом тирании, зависти, зла вообще. Еще в конце 30-х годов нашего столетия испанские крестьяне считали мантикору «зверем плохих предзнаменований».

Начиная со средних веков мантикора приходит в художественную литературу. В романе XIII века «Царь Александр» говорится о том, что у берегов Каспия Александр Македонский потерял в битвах со львами, медведями, драконами, единорогами и мантикорами 30 тысяч своих воинов. В поэме Джона Скелтона «Воробей Филипп» (XVIII век) маленькая девочка, обращаясь к коту, убившему ее любимую птичку, говорит: «Пусть твой мозг съедят горные мантикоры». В пьесе Джорджа Уилкинса «Несчастья насильственного брака» один из героев с «мантикорами, врагами человечества, у которых два ряда зубов» сравнивает ростовщиков.

Мантикора — один из зверей-искусителей в новелле Флобера «Искушение святого Антония». У Флобера мантикора — тоже рыжий лев с человеческим лицом и тремя рядами зубов; кроме того, она распространяет чуму.

В XX веке мантикора изображается несколько более «человеколюбивой». В басне Менотги «Единорог, Горгона и Мантикора» последняя говорит о том, что на самом деле очень любит людей и только из-за одиночества, застенчивости и желания поделиться своей любовью иногда кусает, а точнее, целует их руки. А в некоторых детских книжках мантикора превращается в веселое, доброе и ранимое существо.

В фантастическом рассказе Пирса Энтони «Заклинание хамелеона» мантикора, «существо, размером с лошадь, с головой человека, телом льва, крыльями дракона и хвостом скорпиона», охраняет дом доброго волшебника.

Изображения мантикоры встречаются не чаще, чем упоминания о ней в литературе. Большинство из них книжные иллюстрации. В отличие от ученых и писателей художники позволяли себе относиться к образу мантикоры с большей долей фантазии. Мантикору изображали и с длинными женскими волосами, и со стрелами на хвосте. Единственное изображение трех рядов зубов можно увидеть в вестминстерском бестиарии. Мантикора украшает карту мира Герефорда XIII века. Самая подробная иллюстрация воспроизведена в бестиарии XVII века. На ней изображено существо с головой мужчины, туловищем льва, хвостом скорпиона, крыльями и когтями дракона, коровьими рогами и козьим выменем.

Картинки из бестиариев вдохновляли многих декораторов христианских храмов. Изображение мантикоры можно увидеть на восьмигранной колонне в аббатстве Сувини, на мозаиках в кафедральных соборах в Аосте и в Каоре, где мантикора олицетворяет святого Иеремию.

За свою более чем двухтысячелетнюю историю мантикора мало изменилась и, несмотря на предпринимавшиеся в нынешнем веке попытки придать ей добродетельные черты, остается символом кровожадности.

МЕДУЗА ГОРГОНА

Имя «Горгона» известно с глубокой древности. Задолго до Гомера греки называли «горгонейоном» маску-талисман, которую изображали на одежде, предметах обихода, оружия, инструментах, украшениях, монетах и фасадах зданий. Уже в те древние времена мифы о Горгоне и Медузе тесно переплелись и эти имена практически стали синонимами.

Горгона наделена невероятно коварной красотой, завораживающей любого, кто взглянет на нее. В зависимости от обстоятельств ее жертва окаменевает, теряет дар речи, лишается чувств или умирает. Силу Медузы можно обратить против нее самой или использовать в борьбе с другими противниками.

Согласно различным, зачастую противоречивым, источникам, Медуза — женское существо. Легенда о Медузе Горгоне окончательно сформировалась к VIII веку до н. э. В эпоху Гомера Горгона была настолько известным персонажем, что он просто упоминает о ней в своих поэмах, не излагая ее истории, которая, как, видимо, он считает, прекрасно известна грекам. Зевс вселял ужас в своих врагов щитом Афины — эгидой, на котором была изображена голова Горгоны. Ни один из античных авторов не упоминает о том, каким образом она обрела свои незаурядные способности. В гомеровские времена изображения Медузы были распространены повсеместно: их можно увидеть на монетах, бокалах для вина, хлебных формах, над входной дверью и у домашнего очага во многих афинских домах. Считалось, что капли ее крови в амулете предохраняют владельца от несчастий.

После Гомера значительный вклад в развитие образа Медузы сделал Гесиод (конец VIII—VII век до н. э.). В поэмах «Теогония» и «щит» упоминаются две из пяти сестер Горгоны — Стено и Эвриала — чудовища, живущие на краю мира, а также описывается смерть Горгоны от руки Персея. По сравнению с беглыми упоминаниями и намеками Гомера это уже огромная информация. Эсхил (525—456 годы до н. э.) добавляет к ней еще несколько деталей. В «Прикованном Прометее» он говорит о сестрах Медузы — крылатых женщинах со змеями вместо волос и смертоносным взглядом. В двух других трагедиях Эсхила образ Медузы олицетворяет отвратительность зла и безжалостность человека.

Однако особенно интересные поправки к истории о Горгоне делает в «Двенадцатой пифийской оде» Пиндар. В отрывке о происхождении флейты он говорит, что инструмент был создан Афиной, впечатленной криками сестер Горгоны в день ее смерти. Пиндар описывает красоту и привлекательность Медузы, вдохновлявшую поэтов-романтиков на протяжении многих столетий. От него же исходят сведения о том, что жертвы Горгоны окаменевают от ее взгляда.

Свою лепту в развитие мифов о Медузе внес Еврипид (V век до н. э.) в «Ионе». Героиня этой поэмы Креза описывает два небольших полых амулета, доставшихся ей от отца — Эрихтония, который, в свою очередь, получил их от Афины. Каждый из амулетов содержит каплю крови Медузы. Одна из капель — благотворная, обладающая целительными свойствами, другая — яд из змеиного тела. Здесь, как и у Пиндара, Медуза — существо двойственное.

Наиболее известное, полное и значительное по своему воздействию на европейскую мифологию описание Горгоны сделано Овидием в четвертой и пятой книгах «Метаморфоз». В его истории главным персонажем становится смелый, дерзкий и жестокий герой Персей. Для того чтобы подчеркнуть значимость победы Персея над Медузой, Овидий подробно говорит о происхождении и чудовищных способностях его змее-волосой соперницы. Именно описанию Овидия в своем большинстве следовали писатели и художники последующих столетий.

Под пером Овидия история Медузы превратилась в легенду. Дочь Форция, сына моря и суши, и Цето, Медуза принадлежит к младшей тройне сестер Горгон (по Овидию, старших сестер Горгон — Грей — было две, они родились уже старыми, с одним глазом на двоих и с одним зубом в общем рту). Хотя у всех трех младших Горгон вместо волос змеи, только Медуза обладает чудесным даром завораживать людей взглядом (и в положительном, и в отрицательном смысле этого выражения) и только она одна из трех сестер смертна. Персей избегает ее прямого взгляда и отрубает спящей Медузе голову, глядя в ее отражение на своем отполированном щите. Из крови, хлынувшей из раны, «как из материнского чрева», появляются сыновья Медузы — Пегас и Хризаор. Их отцом, видимо, следует считать Персея.

Персей прячет отрубленную голову в сумку, подаренную ему для этой цели Афиной. Сила Горгоны не действует, пока ее голова в этой сумке. На обратном пути в Эфиопию Персей трижды вынимает голову поверженной соперницы. В первый раз, в пустыне, он несет голову перед собой. Из тех мест, куда капает кровь Горгоны, выползают змеи. Во второй раз Персей направляет взгляд Горгоны на ливийского царя Атласа, который не поверил рассказу воина о своих подвигах и отказал ему в гостеприимстве. За это Атлас был превращен в каменистую гору. Наконец, в третий раз Персей вынимает голову из сумки при встрече со своей возлюбленной Андромедой. Он кладет голову лицом вниз «среди папоротников и водорослей», и магический взгляд Медузы превращает водоросли в кораллы. Это превращение — самый чудесный эпизод в истории о Медузе. Овидий уже не упоминает об опасности, которую представляет голова Горгоны.

В завершение героического рассказа Овидий еще раз излагает родословную Медузы и упоминает о проклятии, наложенном на нее ревнивой и завистливой Афиной. Он рассказывает о том, что в юности Горгона была очень красивой и волосы были ее главной гордостью. Однако все изменилось после того, как Посейдон насильно овладел ею в храме Афины. Разгневанная осквернением своего святилища (а может быть, и из зависти к красоте Медузы), Афина направила на нее свой щит и, превратив роскошные волосы в змей, изгнала ее из своего храма на вечные времена. С тех пор на щите Афины изображена голова Медузы, устрашающая врагов.

После Овидия единственным из классических продолжателей истории Медузы был Аполлодор. В «Библиотеке» он скрупулезно излагает все известные ему варианты легенды. И хотя большинство последующих исследователей и писателей ссылались не на него, а на Пиндара, Овидия и даже на невразумительные упоминания Гомера, именно Аполлодор был лучшим комментатором истории о Медузе и сделал больше других для того, чтобы она стала известной последующим поколениям. Упоминания о Медузе можно также найти в «Симпозиуме» Ксенофана и в «Пантеоне» Лукиана.

Вопрос о том, можно ли связывать возникновение мифа о Медузе с универсальным поверьем о «дурном глазе», как это делали ранние исследователи, остается открытым. Среди мифов народов Скандинавии, Индии, австралийских аборигенов, американских индейцев и эскимосов немало таких, в которых говорится о людях, обращенных в камень «дурным взглядом». В бразильских преданиях фигурирует птица, способная обращать в камень всякого, кто видит ее; некоему охотнику удалось обезглавить такую птицу, не глядя на нее, и затем использовать ее голову против своих врагов. Как видим, история Горгоны не ограничивается циклом легенд о Персее.

0|1|2|3|4|5|6|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua