Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Николай Николаевич Непомнящий Загадки сынов Атлантиды

0|1|2|3|4|5|6|

…Зоологические интересы и нужда в слонах для военных целей также становились побудительными мотивами для походов Птолемеев в Эфиопию, особенно в Восточную Африку. Птолемей II обследовал побережье Красного моря, установил посты для охоты на слонов и основал гавани для перевозки их в Египет, где толстокожих обучали, чтобы использовать в боевых действиях. Известно, что несколько греков посетили Эфиопию в правление Филадельфа: некоторые из любопытства, другие чтобы собрать информацию для своего правителя. Тимосфен, капитан флота Филадельфа, за шесть

дней прошел от Сиены до Мероэ. Далион, который, как говорили, был первым греком, прошедшим в глубь Эфиопии дальше Мероэ, проделал свое путешествие, видимо, раньше, в правление Птолемея II.

Некоторые из последующих Птолемеев продолжали добывать слонов в Эфиопии. Птолемей III (Эвергет) разделял интересы предшественников и послал своего друга по имени Симмий обследовать территорию вдоль побережья Красного моря. При Птолемее IV (Филопа-торе) Лик, сын Пирра из Акарнании, был послан, “ чтобы принять команду над частями, ведущими операции в местности, где водились слоны, — вдоль побережья Сомали. Другая запись — о командирах и солдатах военачальника Птолемея Кариморта, руководившего операциями в “земле слонов”, появилась в форме молитвы Аресу, богу, отвечавшему за победы и удачную охоту.

Да, фараоны охотно использовали своих южных соседей для службы в своей армии и полиции. Поэтому привлечение их в качестве наемников было, видимо, традицией.

Эфиопы и нубийцы, по словам Силия Италика, “обожженные бешеным солнечным жаром”, находились среди войск, собранных Ганнибалом. Это замечание, пришедшее из I века, основывается на прочно установившемся обычае еще при Ганнибале (246—183 гг. до н. э.) набирать черных воинов и, кроме того, подтверждается другим свидетельством: на верхней, лицевой стороне бронзовых монет, связанных с вторжением Ганнибала в Италию, видна голова африканца, чьи расовые признаки выдают широкий нос, толстые губы и курчавые волосы. Э. Бэбелон предположил, что эти монеты, которые на реверсе имеют изображение слона, созданы под впечатлением от слонов Ганнибала, игравших важную роль в Итальянской кампании, и их погонщиков-негров, — впечатление, сходное с тем, которое в прежние времена произвел Пирр со своими слонами.

Нет поводов сомневаться в том, что Ганнибал ис-

пользовал негров-погонщиков. Хотя ни Ливии, ни Полибий не упоминают отдельно о применении Ганнибалом африканцев в качестве погонщиков слонов, ссылок на опыт и мастерство эфиопов в управлении слонами довольно много.

Арриан утверждает, что в индийских и эфиопских армиях были боевые слоны до того, как они появились у македонцев и как их стали использовать карфагеняне в военных целях. Боевые слоны — одни из них управляемые при помощи канатов — изображены на барельефе мероитского храма, построенного в последней четверти III века в Мусавварат-эс-Суфре, примерно в 125 километрах к северо-востоку от Хартума и 30 километрах от берега Нила. На самом деле частое присутствие слона на мероитских скульптурах может означать, что эфиопы использовали слонов не только для военных целей, но и для важных церемоний. В числе развалин “Большой ограды” в Муссаварат-эс-Суфры ряд скатов и коридоров и уникальная стена, заканчивающаяся фигурой слона. Похоже, что этот комплекс был центром обучения слонов и что африканские слоны, используемые в военных целях в птолемеевский и римский периоды, почти наверняка проходили “курс обучения” в Мероэ…

Римляне поддерживали с народами, обитающими к югу от Египта, военные и дипломатические отношения со времен Августа и вплоть до конца Империи. Хотя необходимость защищать границы и вынуждала их вести военные действия против эфиопов, которые обитали во внутренних районах Африки и являлись источником беспокойства для римлян в Северной Африке в I и, возможно, II веке н. э. С эфиопами так называемого мероитского периода римляне имели много дел на протяжении целых веков. В течение всей своей оккупации Египта (с I века до н. э.) римляне должны были проводить политику, которая гарантировала бы сохранность южных границ и безопасность торговли с царством

Мероэ, а также путей в восточную пустыню и Центральную Африку.

Отношения Рима с эфиопами в правление Нерона (I век н. э.) отражены у Плиния и Сенеки. Первый утверждает, что Нерон отправил в Эфиопию отряд преторианских солдат под командой трибуна с целью исследования этой страны — в то время, когда он планировал нападение на нее. Сенека, который говорит, что целью этого похода было обнаружение истоков Нила, беседовал с двумя центурионами после того, как те вернулись в Рим. Оказалось, что эфиопский царь оказывал помощь этой исследовательской группе, помог проводниками и охраной и снабдил рекомендациями к вождям соседних племен, обитающих за Мероэ. Экспедиция достигла судда — самой южной кромки Великой пустыни, до которой только удавалось дойти римлянам в этом районе Черного континента.

Некоторые ученые принимают на веру утверждение Сенеки относительно научных целей экспедиции, тогда как остальные склонны придерживаться мнения Плиния — о планировавшемся Нероном нападении на Эфиопию. Сторонники “военной версии” связывают сбор германских отрядов в Александрии с эфиопским проектом. Сторонники торговых мотивов указывают на то, что возрастающая мощь государства Аксум стала значительной угрозой римским коммерческим интересам. Двигаясь в район Верхнего Нила, аксумиты вытесняли мероитов, у которых были дружественные отношения с Римом со времен Августа. Значит, можно допустить, что Нерон стремился поддержать Мероэ в борьбе против Аксума и установить контроль за торговыми путями, по которым товары, особенно слоновая кость, поступали с юга.

Свидетельство о военной стычке римлян с эфиопами запечатлено на частично сохранившемся папирусе, датируемом не позднее II века, возможно, между 60 и 94 годами н. э. В папирусе говорится о бое в пустыне

между римлянами, отряд которых включал кавалерию ала, и троглодитами и эфиопами.

Есть ли еще свидетельства? Где-то в последние годы 1 века н. э. Септимий Флакк, преторианский легат Августа, командуя третьим легионом, отправился из Ливии и зашел на эфиопскую территорию “на три месяца пути от страны гарамантов”. Насколько далеко проник Флакк в глубь Африки, не установлено, так как неизвестны ни скорость его марша, ни продолжительность отдыха в оазисах. Птолемей, который в качестве источника об этой экспедиции цитирует Марина Тир-ского, в равной степени не высказался определенно и в отношении второй миссии, состоявшейся несколько лет спустя и возглавленной Юлием Маттерном, вероятно, торговцем, который отправился из Лептис-Магны в Га-раму, где его встретил царь гарамантов для совместного похода против эфиопов.

Двигаясь на юг, через четыре месяца они достигли Агисимбы, страны эфиопов, области, в “которой “водилось много носорогов”. Ж. Десанж предположил, что в результате военных успехов Септимия Флакка взаимоотношения римлян с гарамантами заметно улучшились, и Юлий Маттерн, человек гражданский, вскоре после этого получил возможность с помощью царя гарамантов выполнить свою миссию в Эфиопии — явно торговую. Согласно Десанжу, из Агисимбы Юлий Маттерн привез диких зверей, и среди них были двурогие носороги, которых выставлял для игр император Домициан: монеты периода его правления несут изображения двурогого африканского носорога.

Но эти сообщения настолько неопределенны и бессистемны, что определить природу отношений между римлянами в Северной Африке и эфиопами, обитающими к югу от них, очень трудно. По-видимому, эти экспедиции были предприняты, чтобы не допустить впредь рейдов на территорию римской провинции Египет и устранить препятствия, чинимые на караванных путях. Возможно, Юлий Маттерн достиг суданской са-

ванны около озера Чад. Герма — столб, завершенный скульптурной головой негра из черного известняка, — найденная в термах Антония в Карфагене, быть может, являлась составной частью монумента триумфального типа. Герма со скульптурной головой негра и другая — ливийца, датируемые не ранее середины II века, изображают, как считается, пленных, захваченных римлянами на севере Сахары. Некоторые из других негроидов, запечатленные на североафриканских мозаиках, могут также означать пленников, захваченных в подобных кампаниях. Существует предположение, что в римской африканской провинции было популярно изображать негроидов во времена Антония после побед над мятежными племенами Сахары.

Лептис-Магна был исходным пунктом экспедиции Юлия Маттерна в глубь Африки. В этой связи интересен такой факт: в сохранившихся записях есть упоминание об одном эфиопе из армии Септимия Севера, “туземца из Лептис-Магны”. Этот эфиопский солдат, известный шутник, служивший в войсках Севера в Британии, принадлежал к нумери — пехотинцам или кавалеристам, вербуемым в провинциях, недавно захваченных и слабо романизованных. Обычно их посылали в страны, удаленные от тех районов, где они были набраны. Вербовал ли Север других эфиопов? Можно упомянуть в связи с этим о чертах лица одного из солдат на Императорской арке в Римском форуме. Широкий плоский нос и губы воина не отличаются от особенностей, присущих эфиопам на других римских изображениях.

Обитатели Олимпа любили наведываться к эфиопам — об этом сообщает Гомер. Зевс, сопровождаемый всеми богами, отправился пировать с невинными, словно дети, эфиопами, с которыми он оставался двенадцать дней. Посейдон также навестил отдаленных эфиопов, чтобы получить гекатомбу (жертвоприношение, состоящее из ста животных) из быков и баранов. В конце

<• Илиады” Ирис сообщает ветрам, что должна вернуться в волны Океана, чтобы принять участие в празднестве жертвоприношения, проводимого эфиопами. Следовательно, эта богиня предприняла специальное путешествие в одиночку.

В Римской империи бытовал образ справедливых эфиопов, любимцев богов. Презрение Долговечных эфиопов к Камбизу и его шпионам вызывало у Сенеки восхищение. Эти справедливые эфиопы, пишет Сенека, презрели угрозу рабства Камбиза и, “вместо того чтобы принять рабство с распростертыми объятиями, отправили ему посланцев с ответом, декларирующим их независимость, такого типа ответы цари полагают оскорблением”.

Статий ссылается на обитателей небес, которые, как говорили, “появляются из своих потайных порталов всякий раз, как у них появляется желание насладиться посещением домов, побережий и малых пиров краснокожих эфиопов”. Лукиан вспоминает о нескольких визитах богов к эфиопам. Очевидно, вторя Гомеру, он говорит, что боги, выходя из своих пенатов, отправлялись за Океан, несомненно, с целью посетить невинных эфиопов; боги уже привыкли пировать с эфиопами, временами появляясь даже без приглашения. Комментируя обычай богов торговать своими благодеяниями, Лукиан замечает, что эфиопы были чрезвычайно счастливы, когда Зевс в самом деле отплатил им за гостеприимство, которое ему и остальным богам было оказано, когда они веселились на двенадцатидневном эфиопском празднике.

Эфиопы фигурируют и в других эпизодах греческой и римской мифологии. Дельфос, основатель города Дельфы и давший ему свое имя, согласно легенде, был сыном Посейдона и Меланфо, или Мелены. По другой — его родителями были Аполлон и женщина, чье имя называют по-разному, но почти все варианты — производные от слова, означающего “черный”.

Легендарный персонаж божественного происхожде-

ния, который явился, чтобы считаться эфиопом и черным, — это Мемнон, сын Титона и Эос. Хотя в некоторых, особенно древних, свидетельствах он ассоциируется с Востоком и Азией, иногда его помещают в Египет и Эфиопию. Будучи царем эфиопов, по крайней мере во времена Гесиода, но, возможно, и раньше, Мемнон отправился на помощь Приаму в Трою, где отличился своими благородством и храбростью, убил Антилоха, но пощадил его отца и, наконец, встретил смерть от руки Ахилла…

Эфиопия дала пищу драматургам и для курьезных пьес о “далекой стране чернокожих, обитающих около солнечных фонтанов”, далеком народе, оказавшемся в их стране в результате недавних событий.

К сожалению, пьесы, в которых присутствовала эфиопская тема, утеряны, и известны лишь отрывки, заглавия и изображения персонажей на вазах. Однако эти фрагментарные свидетельства все же указывают на то, что по крайней мере уже во времена “отца трагедии” (ок. 525—456 гг. до н. э.) эфиопы представлялись черными, говорящими на другом языке и живущими в Африке. Упоминания Эсхила и другого драматурга, Еври-пида (ок. 480—406 гг. до н. э.), о феноменальной реке в знойной стране, чья вода прибывает благодаря тающему снегу, должно быть, интриговали римлян. Интересно, что говорил Эсхил собравшимся на проводившихся после представлений симпозиумах по вопросу о “тридцати тысячах черных всадников” в его “Персах” и эфиопском языке и черной расе, упомянутых в его последних пьесах?..

Роли негров в сатирических пьесах можно представить себе исходя из рисунков на вазах. Негров часто напоминают сатиры толщиной своих губ и вздернутостью носов. На лепной вазе IV века до н. э. изображены две головы: одна — негра, другая — сатира и сделаны они по одному шаблону. Первая голова окрашена в черный цвет и на ней курчавые волосы, в других отношениях черты обеих голов идентичны.

…Негроиды изображены в нескольких сценах на ряде ваз, в основном скифосах, датируемых примерно второй половиной V—IV веками до н. э., найденных в олном святилище возле Фив. Темы рисунков на этих вазах часто таинственны, но многие исследователи считают, что они навеяны мифологией. На двух из этих ваз изображены Одиссей и негритянка Кирка. На одной Одиссей получает волшебный глоток от черной чаровницы, одна жертва которой, уже превратившаяся в сви-ныо, стоит возле ткацкого станка. На другой Одиссей с болтающимся фаллосом и хламидой, переброшенной через руку, словно отшатнулся в ужасе, держа в одной руке меч и ножны в другой, в то время как негритянка Кирка, одетая в длинный хитон, замешивает свою порцию в двуручной чаше…

Терракотовые маски греческого и римского периодов являют нам многих представителей Африки в различных видах представлений — драматических и религиозных. Яркий пример подобных масок — та, что датируется концом VI — началом V века до н. э. с четко выраженными негроидными чертами, которую нашли в Агригенте вместе с изображениями Деметры, Персефо-ры и ее поклонников…

Для балета мимов требовались музыканты и танцоры. И здесь тоже не обошлось без африканцев. Среди некоторых эфиопских племен танцы были так популярны, что, согласно Лукиану, даже на войне воины не посылали в танцоров свои стрелы, пока те не станцуют. Военные танцы эфиопов, согласно Гелиодору, включали развязные прыжки и скачки, свойственные сатирам. Изогнутая поза эллинистического бронзового негра из Карнунта отчасти отображает эти движения. Сильный контраст этим позам составляет очаровательная статуэтка бронзового танцора эллинистического же исполнения из Египта и бронзовый негритенок из Геркуланума, который медленно движется, грациозно балансируя на одной ноге, с правой, изящно отведенной в сторону для равновесия. На эллинистической терракоте из Таранто

запечатлен негр в набедренной повязке, держащий в руке кастаньеты. Как и фреска в Геркулануме, эта терракота, вероятно, изображает одного из привезенных африканских танцоров, которые были популярны в Риме ..

Эфиоп Никей, боксер, родившийся в Византии, был довольно известен в римском мире. Плинию Старшему была знакома репутация этого бойца Хотя не сохранилось статуи, которую идентифицировали бы с Никеем, какое-то представление о том, как выглядели другие африканцы-боксеры и какие стойки они принимали в поединках, можно получить, ознакомившись с двумя поздними эллинистическими терракотами из Британского музея. Один из боксеров стоит на прямых ногах, отклонив назад туловище, с рукой, защищенной наручами, поднятой перед собой так, словно он отбивает удар, который нанес ему противник. Другой боксер, явно более молодой, стоит, сделав упор на левую ногу, с поднятой и отведенной назад, правой рукой и левой, выставленной для защиты.

У Плиния мы узнаем, что тентириты, представители низкорослого народа, славились как охотники на крокодилов, ныряли в реку и садились им на спины.

По свидетельству Страбона, когда крокодилов привезли в Рим на выставку, к ним приходили тентириты, бывшие родом из-под Коптоса, накидывали на них сети и вытаскивали на удобное место, где зрители могли бы за ними наблюдать. Помпейская фреска, представляющая пигмеев, ловящих крокодилов, является иллюстрацией способа их добычи, применявшегося тентиритами и, возможно, пигмеями, обитавшими в “крокодильих” районах Африки. Почему бы не предположить, что некоторые негры-смотрители работали в Риме, когда Марк Скавр впервые представлял там пять крокодилов и гиппопотама в 58 году до н. э.? Тогда тридцать шесть рептилий были убиты на игрищах, которые он организовал в бассейне Большого цирка!

Часть третья

ПОСЛЕДНИЕ ИЗ АТЛАНТОВ

К СЧАСТЛИВЫМ ОСТРОВАМ

Историю эту можно было бы начать так:

“Ясным июльским утром 1341 года сильный… атлантический прибой вынес на берег большого острова останки двух генуэзских парусников. Несколько человек команды с трудом выбрались на скалистые утесы. Здесь их подобрали рослые светлокожие пастухи и отвели в глубь острова. Потерпевшие крушение европейцы стали первыми свидетелями жизни гуанчей — загадочных племен, населявших с незапамятных времен Канарские острова…”

И рассказать дальше вот о чем. “В год 1341-и во Флоренцию пришли письма, написанные некими флорентийскими купцами в Севилье. Они сообщали следующее: “1 июля этого года вышли в плавание два корабля… на поиски тех островов, которые, согласно общему мнению, следовало открыть заново. Благодаря попутному ветру они на пятый день пристали там к берегу…

Это каменная громада, изобилующая, однако, коза-Mi i и другими животными и заселенная обнаженными мужчинами и женщинами, своими обычаями и привычками походящими на дикарей…

Они прошли еще мимо другого острова, который

был гораздо больше первого, и увидели там многочисленных жителей. Эти мужчины и женщины тоже были почти нагими, некоторые из них, очевидно, повелевали остальными и были одеты в козьи шкуры, выкрашенные в шафраново-желтый и красный цвета. Издали эти шкуры казались весьма изящными и тонкими и были очень искусно сшиты нитками из кишок…

Моряки видели еще много островов, из которых одни были заселены, другие безлюдны. Моряки сообщали также, что язык местных жителей столь странный, что они ровно ничего не поняли, и на островах нет никаких судов. Только вплавь можно добраться от одного острова к другому”.

Но мы начнем наш рассказ иначе. Всему миру известно, что в 1492 году генуэзский мореход Кристобаль Колон (нам привычнее имя Кристофор Колумб) пересек Атлантику и ступил на землю Нового Света. Каждый знает, что за этим последовало. Однако не всем известно, что американские индейцы были не первыми жертвами европейской колонизации. За сотню лет до Колумба завоеватели из Кастилии и Нормандии (звучное имя “конкистадор” к ним, по непонятным причинам, не относится, оно появится позже, уже во времена первых — послеколумбовых плаваний в Америку) отрепетировали грядущее покорение Нового Света. Методы и средства этой “малой колонизации” сделали бы честь будущим Кортесам и Писарро. Только территория для захватов здесь, на Канарах, была более подходящая да не нужно было пересекать полный опасностей Атлантический океан. Вот они — эти острова, совсем рядом, у северо-западных берегов Африки!

Канарские острова, лежащие на перекрестке морских путей трех материков, в XV веке стали ареной жесточайшей истребительной войны — роковой для гуан-чей, коренного населения этих осколков суши в Атлантике.

С тех пор, вот уже около шестисот лет, существует тайна гуанчей. Так и неразгаданная тайна.

В этой истории будет очень много дат и имен. События средневековья переплетутся с поисками ученых дня сегодняшнего. Сведения первых хронистов, единственных очевидцев, способных складно изложить творившееся на островах, будут подкреплены последними археологическими, лингвистическими и антропологическими открытиями.

Судьба гуанчей — непрочитанная страница древней и средневековой истории. Истории чего — Африки? Европы? Древнего или античного Средиземноморья? Или, может быть, Нового Света? Ответить на эти вопросы пытались сотни авторов на протяжении всех шестисот лет знакомства с загадкой гуанчей. Библиография истории островов насчитывает тысячи книг, статей, заметок в научных, научно-популярных и дешевых псевдонаучных изданиях, которые возникали и лопались, не прожив и полгода, в тщетной попытке просуществовать исключительно за счет будоражащих воображение сенсаций. Блондины с неясным прошлым… Великолепная тема для всевозможных околонаучных спекуляций и построений, которые ни на йоту не приблизили разгадку происхождения коренного населения Канарских островов!

Да, гуанчи были светловолосыми и голубоглазыми гигантами. Но разве на Канарах в древности жили только они? Истинные гуанчи населяли только два острова — Тенерифе и Гран-Канарию, в то время как четыре остальных (наиболее крупных в архипелаге шесть) были населены представителями иных народов.

Это лишь один пример поверхностного отношения к увлекательной и необычайно сложной проблеме.

Мы встретимся здесь со множеством нерешенных вопросов, будем натыкаться на бесконечные “но” и “однако”… Рассказ о гуанчах потребует привлечения самых разнообразных сведений из истории мореходства и этнографии, антропологии и компаративной лингвистики, сотен (сотен!) книг и статей на нескольких европейских языках.

Коренное население Канарских островов представляет исключительный интерес для ученых. В условиях полной изоляции от внешнего мира здесь сохранилось население, культура которого, ведущая начало из глубины веков, по сей день являет миру слепок древней исчезнувшей цивилизации. На Канарах найдены элементы культуры позднего палеолита и неолита Северной Африки и Южной Европы, сохранившиеся в чистом, не сглаженном веками виде. Здесь мы находим элементы древних языков Северной и Северо-Западной Африки. Тут обнаружены представители различных антропологических типов, один из которых по многим показателям напоминает тип кроманьонского человека и уже повсеместно исчез…

Тайны гуанчей находятся сегодня в числе самых волнующих исторических загадок. Мне довелось в свое время работать в библиотеке Центра африканских исследований в Мапуту, столице Народной Республики Мозамбик. Среди множества книг по истории Африки отыскалась одна работа, которой нет даже в крупнейших библиотеках многих европейских стран. Речь идет об уникальной рукописи XIV века, повествующей о ранних этапах исследования Канар и изданной в первый и единственный пока раз во Флоренции в начале прошлого века. Интересно, как попала эта старинная и редкая книга в далекую африканскую страну? Но еще более любопытно, что на формуляре этой книги записано несколько свежих номеров. Значит, ее брали и читали мозамбикские студенты и ученые? (Заметим, что автором этой рукописи, отрывок из которой приведен в самом начале нашего рассказа и к которой мы еще вернемся, считают самого Джованни Боккаччо.)

Прикоснуться к загадкам гуанчей довелось и некоторым из наших соотечественников. В середине прошлого века на острове Тенерифе побывал известный русский физиолог Илья Мечников. В 1872 году в “Вестнике Европы” появились его путевые заметки. Вот что пишет Мечников:

“Запасшись фонарем и сухим деревом, я ушел из города в пещеру гуанчей. Собственно, ради этой пещеры я и отправился в Ико; она изобилует костями первобытных обитателей Тенерифе, с которыми мне хотелось познакомиться сколько возможно обстоятельнее…”

Ученый проник в довольно “объемистую” пещеру, изрядно заваленную камнями. С каждым шагом пещера становилась все более высокой и удобной для хождения. “По дороге, освещаемой пучками лучин, — продолжает Мечников, — я переворачивал множество камней, надеясь найти под ними какое-либо живое существо, но эти искания пещеры были совершенно напрасными”. У самого выхода из пещеры ученый наткнулся на груду старых костей, большинство из которых оказались рыхлыми и при прикосновении рассыпались в порошок.

Мечникову не удалось найти не только ни одного черепа, но даже ни одной кости человека в отдельности. “Вопрос о том, каким образом целые кучи костей оказались в пещере, остается не разъясненным. По мнению одних, пещеры служили гробницами гуанчей, другие– же ученые, с более пылким воображением, утверждают, будто гуанчи, преследуемые испанцами, в XV столетии укрывались в подземные гроты и погибли в них, запертые с обоих концов врагами”.

А вот эмоциональный рассказ русского моряка и путешественника А. В. Вышеславцова, дошедший до нас в книге “Очерки из кругосветного плавания”, которая увидела свет в Санкт-Петербурге в 1867 году:

“Острова были заселены сильным воинственным народом, нравственные особенности которого напоминали бедуинов. Они жили мирно, пасли стада, но любовь и независимость поддерживали в них дух во время войны с испанцами”.

“Теперь, — отмечает Вышеславцев, — следов гуанчей нет на всем острове, кроме нескольких мумий, завернутых в козьи шкуры и благочестиво схороненных в недоступных пещерах. Гуанчи долго составляли нераз-

решимый вопрос: откуда и когда явились они на остров? Ученые терялись в догадках; наконец сходство нескольких слов языка их с берберийским заставило догадаться ученых и вывести их из Северного Атласа”. И в заключение путешественник пишет: “Они исчезли как метеор, не оставив о себе никакого следа. Перерезаны ли они были до последнего, или слились с новым народонаселением, или, наконец, уплыли на материк, на первую свою родину?”

Конечно, Вышеславцов несколько категоричен в выводах о родине коренного населения Канарских островов. Если бы одного сходства их языка с берберским было достаточно, чтобы сделать окончательные научные выводы… Не совсем прав он и в том, что настаивает на полном их исчезновении без следа. На самом деле Все было несколько иначе…

И уж совсем неверно утверждение автора книги “Картины Африки и Азии” русского путешественника А. Сумарокова, вышедшей в Санкт-Петербурге в 1883 году. Вот что в ней говорится о гуанчах: “Люди эти принадлежали, кажется, к индейскому племени и были сильны и высоки ростом”. Понадеявшись на то, что любое известие об экзотических странах будет воспринято в далекой заснеженной России с неизменным восторгом и интересом, А. Сумароков даже не заглянул в многочисленные книги о Канарах, хотя наверняка имел возможность их прочитать, путешествуя по свету, да и в петербургских читальнях их было предостаточно.

Мы обращаемся к тайнам Канарских островов, не ставя перед собой цели подойти к их полной разгадке. Здесь хватит работы не одному поколению исследователей.

В данной работе широко использованы тексты средневековых испанских и португальских хроник? которые неизвестны российскому читателю. Их любезно предоставили библиотеки Испании, Португалии, Франции и других стран. Поэтому некоторые аспекты исто-

рии Канарских островов представляются по прочтении этих документов в несколько нетрадиционном свете.

Важным для изучения проблемы стало знакомство с творческим наследием известного австрийского исследователя Канарских островов Доминика Вёльфеля, сделавшего колоссально много для разгадки языка гуанчей, собравшего интереснейшие сведения по истории, этнографии населения островов.

В применении к Канарам чем древнее источник, тем он ценнее. В Музее книги Российской государственной библиотеки (бывшей Библиотеки им. В. И. Ленина) хранятся старые хроники, которых еще не касалась рука российского исследователя. Огромный интереснейший материал!

Возможных предков у канарцев было много. Большинство из них пройдет чередой в нашем повествовании. Поиск их тесным образом связан с многочисленными плаваниями в Атлантике представителей разных европейских и африканских народов. Конечно, речь идет не о единичных посещениях Канар, которые вряд ли могли дать рождение большой группе населения, к тому же относившегося к разным антропологическим типам и говорившего на разных языках. Должна была произойти крупная миграция, переселение целого народа или, скорее, группы племен.

Но как объяснить находки мумий, у которых определена группа крови, роднящая их “владельцев” с древним населением Северо-Западной Европы? Как случилось, что среди древнейших орудий труда и утвари гуанчей найдены предметы, относящиеся к энеолиту Лигурии, то есть европейскому Средиземноморью?

Сколько их было, этих случайных открытий атлантических островов? Именно с этого я и начну рассказ о тайнах гуанчей.

САДЫ ГЕСПЕРИД

Можно буквально по пальцам пересчитать древних авторов, в произведениях которых можно встретить сколь-нибудь подробные упоминания о Канарских островах. Плиний Старший, Диодор Сицилийский, псевдо-Аристотель, Плутарх, Помпоний Мела, Гомер, Геси-од, Руфий Фест Авиен, Сенека… Возможно, есть сведения и у других авторов, но они будут уже вторичными и более поздними по отношению к этим “классикам древнего канароведения”.

“Семь островов, покорение которых вызвало так много шума, семь островов, забытых всем миром лишь осколки большого континента, привлекавшего к себе внимание древних историков”, — писал в 1803 году французский географ Бори де Сан-Венсан в книге “Счастливые острова”. Некоторые атлантологи (специалисты или дилетанты, занимающиеся поисками легендарного материка Платона) склонны считать Сан-Вен-сана сторонником так называемой атлантической теории происхождения канарцев (о ней речь впереди) и видят в выражении “осколки большого континента” прямую ссылку на Атлантиду. Но, увы, им пришлось отказаться от своих “смелых построений”. Венсан имел в виду “всего лишь” Африку. Ту самую Африку, с кото-

рой связана прочными узами вся древняя и последующая история Канарских островов… Итак, Плиний Старший, “Естественная история”.

“…Не точнее слухи и об островах Мавритании. Кое-какие, как стало известно совсем недавно, лежат против земли автололов, они открыты Юбой, который открыл на них мастерские по окрашиванию тканей гетульским пурпуром…” Тут нужно сделать первую сноску. Нуми-дийского правителя Юбу II, жившего в I веке до н. э., часто упоминают древние авторы. Территория его владений примыкала к побережью Атлантики на одной широте с Канарами, и кому, как не ему, было лучше знать о том, что делается на островах. К сожалению, сам Юба не оставил никаких письменных свидетельств и о его посещениях островов мы узнаем от античных авторов.

“Вот результаты исследований Юбы на Счастливых островах, — продолжает Плиний. — Он их помещает в центре захода солнца, в 625 000 шагов от Пурпурных островов. Первый, с названием Омбриос, не носит никаких следов строений, в горах там есть пруд и деревья, похожие на ферулу…

…Другой остров зовут Юнония; на нем только маленький храм, сооруженный из камней. С ним по соседству того же названия меньший остров; затем — Капрария, на котором полно больших ящериц. В виду этих островов лежит окутанный туманом остров Нин-гуария, который получил такое название от постоянно лежащего снега. Ближайший к нему остров называется Канария — из-за множества огромной величины собак, две из которых были доставлены Юбе; там можно заметить следы сооружений. Изобилуя наряду со всеми другими островами множеством плодов и птицами всяких пород, этот остров богат еще и пальмовыми рощами, приносящими финики, а также кедрами. Много на нем и меда…”

Были ли эти острова заселены к тому времени или нет — Юба не сообщает, но о крупных постройках и

собаках упоминает. А можно ли попытаться привести их в соответствие с сегодняшними названиями? Вспомним замечание Р. Хеннига: “Названия, присвоенные одному и тому же острову, чаще всего рассматривались картографами как названия разных островов”. Так, Капрария, Козий остров Плиния, идентичный острову Фуэртевентура, часто появлялся на морских картах в самых различных точках как таинственный остров “де лае кабрас”! Наконец, он стал даже островом Сан-Мигел из Азорской группы! Но здесь не было обнаружено ни коз, ни вообще каких-либо млекопитающих. Так что любые попытки создать строгую картину названий островов обречены на провал.

О Юбе известно еще, что он наладил на островах выработку пурпура. По мнению английского историка Э. Ванбэри, пурпурные мастерские (о них еще будет рассказ) могли располагаться на двух восточных островах — Лансароте и Фуэртевентуре. Нивария, по всей видимости, — Тенерифе, потому что его снежная вершина — пик Тейде — видна в солнечную погоду даже с материка. Самый плодородный из всех — Канария. Сейчас он называется Гран-Канария. Юнония — это Пальма, или снова Фуэртевентура. Капрария — опять же Фуэртевентура.

Название свое острова получили якобы благодаря большим собакам (по-латыни “каине”), доставленным Юбе. Почему “якобы” — узнаем ниже.

…И еще немного о названиях. Вот последние сведения, полученные от лингвистов-канароведов. Гран-Канария до захвата называлась Тибисена (от берберского mussen — “волк”). Остров Ферро — Эрбане (от берберского arban — “козел”). Лансароте — Анзар (от берберского anzar — “дождь”). Здесь у древних авторов опять возникла некоторая путаница. А. Галиндо говорит, что старинное название Фуэртевентуры — Эрбания — возникло от большого количества зелени на острове (hairbe — “зелень”). Нам же представляется более веро-

ятным происхождение слова “Эрбания” от берберского “арбан”, как и в случае с Ферро.

Теперь слово Диодору Сицилийскому, “Историческая библиотека”:

“В середине океана против Африки находится остров, отличающийся своей величиной. Он находится от Африки на расстоянии лишь нескольких дней морского пути… Финикияне, обследовавшие… побережье по ту сторону Столбов и плывшие на парусах вдоль побережья Африки, были сильными ветрами отнесены далеко в океан. После долгих дней блуждания они достигли наконец названного острова”.

Кто “они”? Кого имел в виду Диодор? Карфагенского адмирала Ганнона, дошедшего в VI веке до н. э. до Гвинейского залива, или его предшественников? А может быть, последователей? Но мы-то знаем только о Ганноне… Ясно одно — финикийцев Канарские острова манили своими природными дарами, в частности лакмусовыми красителями. В древности таких устойчивых красителей было мало. Производство знаменитого тирского пурпура до сих пор окружено тайной. Между тем на Канарах рос и растет лишайник орсель, содержащий краситель высокого качества. В древности и средние века его называли “травой оризелло”…

А что, если этот лишайник связан с тайной производства тирского пурпура? Кроме орселя, на Канарах имелся еще один, не менее ценный краситель — смола драконового дерева, драцены. И еще там добывали мол-люсков-пурпурниц. Кому из них острова обязаны своим названием “Пурпурные”? Пока неизвестно. Может, в очередной раз произошла путаница и Пурпурные острова вовсе не эти?

Общеизвестно огромное значение пурпура в древнем мире, оттенки этой краски варьировали от красного до фиолетового, и использовали ее для окраски шелка и хлопка. Гомер упоминал пурпурные одеяния у Андромахи, верной супруги Гектора. Своеобразие пурпурного вещества в том, что, будучи извлеченным из железа,

оно имеет белый или бледно– желтый цвет, но, выставленное на солнце, сначала становится лимонно-жел-тым, а потом зеленоватым и, уже пройдя через стадию зеленого цвета, превращается в лиловый. Чем больше оно подвергается действию солнечных лучей, тем больше темнеет. Оттенки фиолетового цвета зависят от слоя краски и способа ее наложения. Обычно специалисты брали красящее вещество с того участка мантии, где оно вырабатывалось, и упругой кисточкой наносили его на ткань.

Открытие пурпура всегда приписывали финикийцам, точнее, Мелькарту, который, по преданию, первым добыл раковины пурпурных улиток. В портах Финикии сегодня находят груды раковин пурпурниц. Однако берега Сирии не могли выдержать “пурпурного натиска”. Известно, что каждая пурпурница дает всего несколько капель драгоценной жидкости. И финикийцы принялись искать скопления раковин повсюду — сначала в Восточном Средиземноморье, потом и на западе, вышли за Гибралтар, основав, если верить Плинию, около трехсот поселений. Затем появились сообщения о гетульском пурпуре.

Гетулами называли пастушеские племена, жившие к югу от римских владений в Африке. Некоторые из них — баниуры и автололы, если опять же верить Плинию, жили на побережье океана в районе гор Атласа. Помпоний Мела писал, что у негритов и гетулов производится пурпур, дающий прекрасную окраску, известную в мире.

При предпоследнем правителе Нумидии Юбе II производство гетульского пурпура достигло расцвета. Именно тогда Юба распорядился построить на Пурпурных островах красильни. Плиний так и не смог сказать точно, о каких именно островах шла речь. Единственное, что он утверждал, что “с этих островов "Можно было сравнительно легко добраться до Счастливых островов”.

Сегодня марокканские археологи безошибочно опре-

делили их расположение — прямо против мыса Мога-дор. Сейчас из них различимы лишь остров Матадор, остальные съели эрозия, океан и пески. Но пурпурницы здесь остались: местные женщины собирают их и используют в пищу. Кроме того, на острове найдены монеты Юбы II и фрагменты амфор, что подтверждает здесь наличие поселений. Тут же обнаружена византийская печать, относящаяся к эпохе после Юстиниана, освободившего Северную Африку от вандалов. Но в IV веке красильни пришли в упадок, и Исидор из Севильи в VI веке пишет о пурпуре как “о единственно качественном в этом мире”. Знания об Африке неожиданно сузились. Слово псевдо-Аристотелю: “Говорят, будто по ту сторону Столбов Геракла карфагеняне обнаружили в океане необитаемый остров, богатый множеством лесов и судоходными реками и обладающий в изобилии плодами. Он находится на расстоянии нескольких дней пути от материка. Но когда карфагеняне стали часто посещать его и некоторые из них из-за плодородия почвы поселились там, то суфеты Карфагена под страхом смерти запретили ездить к этому острову. Они истребили жителей, чтобы весть об островах не распространялась…”

Итак, первое упоминание о жителях. Правда, неясно, на каком именно из семи островов архипелага они жили. И снова указание на карфагенскую державу. Мы обязательно вернемся к плаваниям финикийцев, особенно карфагенян, только немного позже. Плутарх, “Жизнеописания”:

“…Их два. Они отделены друг от друга узким проливом, лежат в 10 тысячах стадий от африканского берега и называются островами Блаженных. Острова пользуются благоприятным климатом благодаря своей температуре и отсутствию разных перемен во временах года”.

Сведения довольно скромные. В дополнение можно привести упоминание Гомера, вынесенное в эпиграф, и еще одно свидетельство — об Атланте, горном великане, стоящем на крайнем Западе прямо против Гесперид

(Одиссея, песнь 1, гл. 52—54). Геспериды, согласно мифам о Геракле, охраняли золотые яблоки. Можно предположить, что основой для этой версии могли стать плоды Канарского земляничного дерева оранжево-желтого цвета, похожие на кизил. Упомянем и Помпония Мелу, “О положении Земли”: “Против выжженной солнцем части побережья лежат острова, принадлежащие, по рассказам, Геспер идам”.

Вблизи Гесперид находится, согласно легенде, поддерживающий небо Атлант, которому “ведомы моря”. Видимо, он поднимается непосредственно из моря. А. Гумбольдт выдвинул версию о том, что Атлант — это пик Тейде на острове Тенерифе (3710 метров над уровнем моря), видимый с мыса Бохадор, то есть с материка. Это соображение достаточно правдоподобно. Да и странная древняя легенда о том, что великан Гарной был похоронен под деревом, из которого капала кровь, тоже находит четкое объяснение, достаточно вспомнить драцену, испускающую красную смолу.

Но вернемся к классикам античной географии.

Руфий Фест Авиен, “Морские берега”:

“А дальше в море лежит остров; он богат травами и посвящен Сатурну. Столь неистовы его природы силы, что если кто, плывя мимо него, к нему приблизится, все остальное море вздымается, глубоко содрогаясь, в то время как остальная часть моря остается спокойной, как пруд”.

Наверняка это об острове Тенерифе и его вулкане Тейде. Дело в том, что похожие описания есть в тексте, дошедшем до нас через тысячелетия, со времен экспедиции Ганнона. Карфагенский адмирал, отправившись вдоль северо-западных берегов Африки на юг, тоже описывал подобные извержения.

Приведенные здесь упоминания о Канарских-остро-вах в древности — лишь малая дошедшая до нас часть многочисленных свидетельств. Чтобы поставить многоточие в конце нашего рассказа, зададим еще один во-

прос, ответа на который до сих пор нет. Снова предоставим слово Плинию:

“Вскоре после того, как установилось римское владычество в Мавритании, Светоний Павлин (губернатор) организовал экспедицию в глубь страны — это было первое проникновение римлян в Атласские горы. Он описал густые горные леса, неведомые деревья, покрытые снегом вершины (сомнительный факт), достиг реки Гер, текущей по пустыне из черного песка и черных гор, как будто после пожара, в лесах водились твари всевозможные, и жил там народ под названием “кана-рии”…

Область, где побывал Павлин, расположена на одной широте с Канарами. Не этому ли племени они обязаны своим названием? У Птолемея находим упоминание области “Саппапа ргош”, расположенной севернее мыса Нун, на широте самого западного острова из Канарской группы. Там жили племена камнурига — то же самое, что и канарии. Идриси позже подтвердит это предположение и добавит, что беднейшие из них питались мясом собак. Не здесь ли разгадка названия островов?

Не только Плиний, но и другие древние авторы приводят названия племен, живших на побережье Марокко: Canarii, Perois, Pharusichs. Что касается слова “канарии”, то ученые выяснили, что Сапаг — это родовое имя, данное западноафриканским народом волоф берберским племенам, жившим к северу от реки Сенегал. Именно эти племена и могли дать имя островам.

В древности, как мы уже могли убедиться, с Канар'-скими островами была большая путаница. Их нередко смешивали с другими осколками суши в Атлантике, например с Фарерскими островами. Тот же Плиний Старший, которого мы так обильно цитировали, вдруг называл их Оловянными. Солинц тоже причислял Геспериды к Оловянным островам, а Дионисий Периегет прямо указывал, что олово доставляют с Гесперид. Валлийское

сказание о волшебном острове Авалоне только усилило эту путаницу. Думали, что название произошло от имени валлийского повелителя царства мертвых — Аваллоса и называли его Яблочным островом. Так снова был перекинут мостик к Геспер идам… Есть и исследователи, которые связывают название Фарерских островов с Ферро в Канарском архипелаге. Словом, настало время рассказать о настоящих Оловянных островах — Касситеридах древности.

Маленькая Троя стала известнейшим городом мировой истории благодаря великому поэту древности Гомеру. Тартесс — первый торговый и культурный центр Западного Средиземноморья, кажется, навсегда исчез из памяти народов и с лица Земли два с половиной тысячелетия назад. Все попытки обнаружить этот город пока что не дали результатов… Однако, несмотря на то что найти его руины не удается, ученые все чаще и чаще обнаруживают его могучее влияние в самых отдаленных уголках древнего мира.

Древний Таршиш (так называли его финикийцы), или Тартесс (это греческое название), — современник Вавилона и Ниневии, Мемфиса и Кносса. Основан он был на берегах Гвадалквивира, на юго-западе Пиренейского полуострова во 2-м тысячелетии до н. э., когда Средиземноморье населяли разноязыкие многочисленные племена. Доподлинно известно, что к 1000 году до н. э. он превратился в крупный торговый центр Запада античного мира. Идентичность библейского Тарсиса с Тартессом доказана. Сами же жители называли свой город Тарт-ис.

Удивительно выгодное положение города (всего два дня плавания от Гибралтара на север вдоль Пиренейского полуострова) предопределило место Тарт-есса в истории древнего мира и нашем повествовании. “И позвал правитель тартесские кораблики, и послал их в Офир за золотом. Раз в три года приплывали тартесские

суда и привозили золото, серебро, слоновую кость, обезьян и павлинов”, — прочли ученые на одной из глиняных шумерских дощечек. Значит, тартессцы знали Восточное Средиземноморье и Африку?

Видимо, знали и даже, как видно, состояли на службе у правителей древних государств Востока. Есть все основания полагать, что корабли тартессцев были сделаны из ливанского кедра и использовались при царях Хираме и Соломоне для дальних плаваний. То, что они привозили слоновую кость, золото и обезьян, говорит об их дальних африканских путешествиях, но нас сейчас интересует не это.

“За Каптарой (Крит. — Н. Н.) есть загадочная страна Анаку — земля олова…” — гласит ассирийская надпись, сделанная при Саргоне I. Древнее олово — вот что волнует ученых. Где находилась страна олова, чьим оловом жил древний мир — азиатским или европейским? Сегодня историки и археологи уверенно говорят — европейским, ибо стало известно, что в Передней Азии олова не знали до 2050 года до н. э., в то время как в Древнем Египте и на Крите уже использовали его в 2750 году до н. э. Классическая пропорция бронзы — 90 процентов меди и 10 процентов олова — была открыта на Пиренейском полуострове, в Тартессе…

Ученые установили, что за несколько десятков веков до нашей эры Тартесс, представлявший богатый металлами Пиренейский полуостров, торговал со всеми государствами древнего Средиземноморья. Финикийцы получали из Тартесса огромное количество серебра. Они привозили его столько, что даже меняли свинцовые якоря своих судов на серебряные. Ассирийцы знали Тартесс через финикийцев, однако один из царей Ассирии все же записал на глиняной дощечке: “Все правители Центрального моря от страны Иаднан (Кипр. — Н. Н.) до страны Тарсис склоняются у моих ног…” Жители Тира плавали в Тартесс и доставляли ассирийцам серебро и олово. На Древнем Востоке олово нигде не

находили в слитках. Значит, сюда привозили уже готовую продукцию?

Археологические находки на Крите отодвинули эру торговых связей в Средиземноморье еще на одно тысячелетие в глубь истории: на Крите найдены иберийские серебряные и медные кинжалы, относящиеся к III тысячелетию до н. э., а в Трое II (2400 год до н. э.) — серебряные вазы с Пиренейского полуострова. На западе Средиземноморья обнаружены медные бруски с Крита и другие критские изделия. До середины 1-го тысячелетия до н. э. шла оживленная морская торговля со странами Южной Европы и Азии. Копи Сьерра-Морены регулярно поставляли античному миру ценные металлы. Однако запасы серебра, а с ними и слава Тартесса начали понемногу истощаться. На карту была поставлена репутация древнего торгового и культурного центра. Тартесские купцы — отличные мореходы — не могли допустить ни малейшего сбоя в торговле и, буквально продираясь сквозь ревущие валы Бискайского залива, пошли дальше на север. Там, согласно сообщениям современников и судя по отдельным изделиям, случайно попавшим на тартесские рынки, находились богатейшие залежи ценных металлов.

В это время с юга к Тартессу подбиралась страшная опасность: прочно обосновавшись на североафриканском берегу, финикийская колония Карфаген начала обширные территориальные захваты по всему Средиземноморью.

На Пиренейский полуостров карфагеняне придут, как и в Сицилию, — не торговцами, а захватчиками. Основанный около 1100 года до н. э. недалеко от Тартесса финикийский Гадес станет базой и перевалочным пунктом карфагенян, отсюда они нападут на города в устье Гвадалквивира. Отсюда двинутся по океану к Канарским и — возможно — Азорским островам…-Сегодня ученые уже не сомневаются, что именно они, карфагеняне, через пять веков сотрут с лица земли последние дома Тартесса и станут властителями огромных облас-

тей. Реакцией на захватническую политику Карфагена станет союз иберов и массалиотов, объединившихся для войны против финикийской колонии. Она потеряет множество владений, но господство на море останется. Ворота Гибралтара будут надолго заперты для мореплавателей всего мира. Но все это произойдет через несколько веков…

А в середине 2-го тысячелетия до н. э. тартессцы осторожно обследовали северные воды Бискайского залива в поисках островов, богатых оловом и серебром. Насколько плодотворными были их поиски, сегодня можно судить по археологическим находках прочно связавшим судьбу Пиренейского полуострова и Британских островов. Тацит отмечал среди древних жителей Британии отдельных иберов. Мегалитические постройки Ирландии удивительно схожи с дольменами Испании. Некоторые изделия с Пиренейского полуострова дошли до Рейна и Дуная.

К сожалению, мы ничего не знаем об этнической принадлежности тартессцев.

Слово “Касситериды”, принятое для обозначения Оловянных островов, пришло на Восток из Западной Европы. Племя касси жило в те времена в Северо-Западной Галлии и Южной Англии, на родине олова. Слово “касситерос” — докельтское, но имеется и в кельтских языках. Именно оттуда оно попало к грекам, а затем к арабам и индийцам. Это убедительно доказал английский лингвист Холдер в работе “Докельтский словарный запас”.

Став торговым партнером Британии, Тартесс не прекратил свою посредническую деятельность, и доказательство тому — находка в Фалмуте (Корнуэлл) оловянного, в форме ласточкиного хвоста, бруска, аналогичного тем, которые делали на Крите. Что это, еще одно свидетельство крито-тартесских связей, а может быть, крито-британских?

Древние авторы говорили о Тартессе: “Во-первых, он удален от Столбов Геркулеса на два дня пути, во-

вторых, он получает олово от кельтов, а в-третьих, тар-тессцы сообщают, что эфиопы населяют земли до Эритреи…” Это доказательство могущества Тартесса еще больше укрепило веру ученых в возможность длительных и прочных контактов города с различными уголками древнего мира.

В VI веке до н. э. город перестал существовать. Сильно обеспокоенная интенсивными торговыми связями, миновавшими Карфаген, эта североафриканская колония Финикии под угрозой нападения греков начала подготовку нескольких крупных морских экспедиций. Одна из них пошла на юг вдоль берегов Северо-Западной Африки и стала известна миру по знаменитому отчету Ганнона в храме Кроноса в Карфагене, другая вышла из Гибралтара и двинулась на север, мимо разрушенного Тартесса к Оловянным островам…

“Обычное дело для жителей Тартесса вести торговлю в пределах Эстремнид. Но и поселенцы Карфагена не раз в края езжали эти. Пуниец Гимилькон, который сам сообщает, что все это испытал на деле, с трудом доплыв туда, говорит, что сделать такой путь возможно только в четыре месяца; тут нет ни течений, ни ветра, чтобы гнать корабли, ленивая поверхность тихих вод лежит неподвижно. Не раз встречаются здесь и стаи морских зверей, и между кораблей, ползущих очень медленно, ныряют чудища морей…”

Об экспедиции Гимилькона, по значению куда более важной, чем плавание Ганнона, мы знаем ничтожно мало. Без сомнения, он тоже оставил отчет в храме Кроноса в Карфагене, но до нас это сообщение не дошло. Единственное более или менее полное упоминание об этом предприятии сохранилось у Руфа Феста Авиена в “Морских берегах”, писавшего о событии через девятьсот лет после того, как оно совершилось. Но Авиен наверняка знал тогда оригинальный текст — описание плавания, так что ученые ему верят. Плиний, который тоже, как полагают, видел подлинник, писал, что “Гимилькон исследовал внешние границы Европы”

Поэтому кое-кто из специалистов делает вывод, что адмирал открыл для Карфагена не только Страну олова, но и Страну янтаря. Действительно, на Крите, в Трое, Микенах и Пилосе найден янтарь. Но он относится к более раннему периоду истории, когда Карфагена еще не было. Тогда монополию торговли на море сохраняли финикийцы, критяне и тартессцы, и янтарь с Балтики доставляли, скорее всего, они.

Дату плаваний Гимилькона можно установить только приблизительно. Плиний утверждал, что “это случилось, когда Карфаген был в зените славы”, — то есть до поражения при Сиракузах от римлян и Гимере (486 год до н. э.) — это “верхняя граница”. То, что они хотели поскорее воспользоваться поражением Тартесса (а разрушен он был около 500 года до н. э.), дает нам “нижнюю границу” датировки. Значит, плавание состоялось между 500 и 480 годами до н. э.

Авиен сообщает о поездке, но при этом не упоминает Британские острова. Однако это не значит, что Гимилькон туда не заходил. Зная купеческий деловой характер карфагенских мореходов, можно смело предположить, что адмирал пытался установить прямые контакты с горняками оловянных рудников Корнуэлла.

В “Морских берегах” Авиен дает описание одного из внешних морей Западной Европы: “…тут начинается залив Атлантический… громада каменных вершин вся главным образом на юг обращена… Внизу же этих гор, у самого подножия, где выступает мыс… широко открыт залив Эстремнийский. В нем лежат те острова, которые зовутся Эстремнидами; широко раскинувшись, богаты они металлами, свинцом и оловом. Народу там много живег… Они широко бороздят и море бурное, и бездны океана, чудищ полные… Но чудное дело — они готовят себе корабли из сшитых шкур… Пуниец Гимилькон, доплыв сюда, говорит, что сделать такой путь возможно только в четыре месяца…”

Некоторые исследователи, например Л. Гаффарель, автор известной “Истории открытия Америки до Ко-

лумба”, высказывает предположение, что Гимилькон заплыл в Саргассово море за Азорские острова. Однако экспедиция отправлялась не на Азоры, тогда, скорее всего, еще не известные древнему миру, а в Британию. К тому же в описании путешествия нет ни малейшего намека на шторм, который мог бы отнести корабли на запад, далеко в Атлантику. Наоборот, в отчете говорится о полном штиле. Некоторым исследователям это кажется подозрительным, ведь Бискайский залив всегда славился морскими бурями… Но вспомним Магеллана, два тысячелетия спустя плывшего по Великому океану и ни разу не попавшего в шторм. Именно он назвал этот океан Тихим.

Все феномены путешествия могли встретиться Ги-милькону в районе Гадеса или севернее. Летом на широте Гибралтара часто наступает затишье, и океан похож на зеркало. Тут и там попадаются болотца морских растений. Здесь очень любят пастись жирные тунцы, касатки и акулы. Их-то и видел Гимилькон. А сказка о чудищах морей была придумана специально, чтобы отвадить конкурентов — греков и римлян; сколь тщательно карфагеняне старались скрыть свои достижения от других, можно судить хотя бы по рассказу Стра-бона: “Когда однажды римляне преследовали владельца корабля с целью узнать эти места торговли, то он из корысти намеренно навел свой корабль на мели и разбил свое судно, чтобы преследовавший его римлянин не узнал цели плавания…”

Гимилькон открыл для Карфагена оловянные рудники, и тот их использовал: Касситериды перестали быть загадкой для древнего мира.

КЛАД НА ОСТРОВЕ КОРВУ

Штормы не редкость на Азорах. Громадные мутно-зеленые валы обрушиваются с невероятной силой на берег, дробя и разрушая скалы, размывая песок… “В ноября 1749 года после нескольких дней шторма была размыта морем часть фундамента одного полуразрушенного каменного строения, стоявшего на берегу острова Корву. При осмотре развалин найден глиняный сосуд, в котором оказалось много монет. Вместе с сосудом их принесли в монастырь. А потом раздали сокровища любопытным жителям острова. Часть монет отправили в Лиссабон, а оттуда позже патеру Флоресу в Мадрид…”

Так рассказывал об удивительной находке на Азорских островах шведский ученый XVIII века Юхан По-долин в статье, напечатанной в журнале “Гетеборгский научный и литературный коллекционер” и снабженной таким подзаголовком: “Некоторые замечания о мореплавании древних, основанные на исследовании карфагенских и киренских монет, найденных в 1749 году на одном из Азорских островов”.

“Каково общее количество монет, обнаруженных в сосуде, а также сколько из них было послано в Лиссабон — неизвестно, — продолжает Подолин. — В Мад-

рид попало девять штук: две карфагенские золотые монеты, пять карфагенских медных монет и две киренские монеты того же металла. Патер Флорес подарил мне эти монеты в 1761 году и рассказал, что всякая находка состояла из монет того же типа. То, что монеты частично из Карфагена, частично из Киренаики, несомненно. Их нельзя назвать особо редкими, за исключением золотых. Удивительно, однако, то, в каком месте они найдены!”

Да, клад североафриканских монет обнаружили на одном из Азорских островов — Корву, расположенном на полпути между Старым и Новым Светом. Сам по себе факт, если отказаться от многочисленных гипотез о плаваниях древних в Атлантике, примечателен. И не удивительно, что на протяжении столетий достоверность его оспаривалась. Француз Мее в интересной книге по истории Азорских островов считает находку явным вымыслом ввиду… отсутствия каких бы то ни было поддающихся проверке фактов. Но временное отсутствие доказательств еще не дает права отрицать исторический факт, и крупнейший немецкий ученый своего времени А. Гумбольдт нисколько не сомневался в подлинности находки, о которой сообщил Ю. Подолин. Кстати, он снабдил статью изображениями найденных монет, может быть, они и сейчас хранятся в какой-нибудь нумизматической коллекции? Мее уверяет, что Флореса ввели в заблуждение. Но с какой целью? Для чего нужен был такого рода подлог? Ради славы? Сомнительно. Энрике Флорес был выдающимся испанским нумизматом, авторитет его велик и сегодня — его нельзя обвинить в неопытности или недобросовестности.

Нашлись и такие, кто утверждал, что монеты были просто-напросто украдены в Лиссабоне у одного из коллекционеров, а историю с кладом придумалилля сокрытия преступления. Однако подобные рассуждения, замечает известный немецкий ученый Рихард Хенниг, вообще могут положить конец любым исследованиям в

области древней истории, поскольку не исключена возможность подлога при любых археологических раскопках…

Отметает эту версию и самое простое рассуждение: зачем кому-то понадобилось красть какие-то мелкие монеты — ведь из девяти штук только две были золотыми. Наконец, подлинность находки может быть доказана еще и тем, что в то время, то есть в середине XVIII века, ни один мошенник не смог бы правильно подобрать столь прекрасную серию карфагенских монет, относящихся к весьма ограниченному периоду — 350—210 годам до н. э.

Не так давно монеты, о которых шла речь в статье Подолина, подверглись новому исследованию. Французский историк и археолог Моно проконсультировался относительно находки у профессора Ж. Ле Ридера, хранителя парижского Кабинета медалей, который уточнил датировку монет.

Первая и вторая — золотые, относятся к Карфагену 350—320 годов до н. э.; третья — медная, 264—241 годы до н. э.; четвертая и пятая — медные, изготовленные в карфагенской мастерской на Сардинии в 300—264 годах до н. э.; шестая — медная карфагенская монета 221 — 210 годов до н. э.; седьмая — медная, вероятно, сделана в карфагенской мастерской на Сицилии в конце IV — начале III века до н. э.; восьмая — бронзовая монета из Киренаики начала III века до н. э.; девятая — медная монета неизвестной мастерской начала III века до н. э. Таким образом, клад состоял из одной киренаикской и восьми карфагенских монет.

Но кто оставил на Корву древние монеты? Что, если это сделали средневековые арабские или норманнские мореходы? Скорее всего, не они, ведь трудно предположить, чтобы моряки средневековья проявили жгучий интерес к древним монетам, не имевшим тогда никакой ценности… Остаются сами карфагеняне. Мы уже знаем об экспедициях Ганнона и Гимилькона. “Один из таких кораблей мог быть отнесен постоянным восточным вет-

ром в Корву”, — замечает Подолин. Современные исследователи согласны с ним. Они исключают гипотезу о том, что сосуд с монетами попал на остров с остатками полуразрушенного или покинутого командой судна. Морские течения проходят от Азорских островов прямо к Гибралтару, поэтому дрейф против течения исключается. Несомненно, остров посетил корабль с командой. Сколько таких безвестных мореходов бороздили воды Атлантики, заходили на Канары, Мадейру, а может быть, даже в Новый Свет?..

В СТРАНУ ЯНТАРЯ

Об этом путешественнике древности написано столько исследований, что ему позавидовал бы любой средневековый участник Великих географических открытий. По-настоящему великими были открытия древних, и имена их героев уже никогда не дойдут до нас сквозь тысячелетия. Известны крупицы — отдельные высверки во мраке неизвестности. Среди них Пифей — “великий лжец”. Так несправедливо окрестили его современники. Да и не только они, и не только его. В средние века считался лжецом и Марко Поло, и многие другие менее известные первооткрыватели далеких земель. Родиной Пифея была Массилия, и жил он в IV веке до н. э. Он был не купцом, а скорее ученым, со скромными средствами, так, по крайней мере, пишут о нем историки античности. Можно предположить, что главное — свое плавание он совершил по поручению богатых массиль-ских купцов, которым нужны были правдивые сведения о землях, где добывали олово и янтарь.

Норвежский исследователь В. Стефанссон пишет, что массилвский корабль был прочным судном длиной до сорока метров, способным долго плавать в водах Северной Атлантики. Водоизмещение его достигало четырехсот-пятисот тонн, так что корабль Пифея был крупнее и

маневреннее скорлупки “Санта-Мария” Колумба, которая восемнадцать столетий спустя пересекла Атлантику.

Главной задачей Пифея было выяснить, является ли Британия островом или частью материка. Во время своего плаваниям вокруг Британии Пифей совершил подвиг, и имя его прославилось, несмотря на крайне недоброжелательную критику многих современников и более поздних авторов. В течение шести дней он плыл по Северному морю к загадочной земле Туле.

Две тысячи лет исполнилось спору о том, что это за земля — Туле. Называют и Норвегию, и Оркнейские острова, и даже Исландию.

Хотя подлинники записок Пифея утеряны, мы имеем достаточно сведений об их содержании. Античные географы и историки, интересовавшиеся Британией, немало заимствовали из его трудов. Но о плавании в Страну янтаря мы знаем еще меньше, чем о пребывании в стране Туле. Из всех районов, где, возможно, побывал Пифей, янтарь имеется только на Северных фризских островах, и запасы его там могли стать основанием для постоянных торговых связей.

Отношение к Пифею изменилось лишь через тысячелетие. Его стали считать не только правдивым писателем, автором трактата “Об океане” и “Описания земли”, но и приписали ему то, чего он явно не совершал, — например, открытие Исландии…

И еще очень важный момент, ради которого мы, собственно говоря, и включили этот сюжет в повествование о Канарских островах. Экспедиция массилиотов под началом Пифея — прекрасный пример дружественного отношения представителей тогдашнего цивилизованного мира к племенам и народам, стоявшим на более низком уровне социального и культурного развития. Ведь именно благодаря этому эллинам удалось проникнуть в такие области Ойкумены — Северо-Западной Европы и Африки, — куда позже с применением силы и жестокости приходили вооруженные до зубов римские легионеры, а еще позже — конкистадоры средневековья…

ГРЕКИ В АТЛАНТИКЕ

Штормовые ветры с востока вынесли корабль Колея через Гибралтар в океан. Он первым из известных истории греков оказался в Атлантике. “…После этого корабль, принадлежащий самосцу Колею, по пути в Египет занесен был на этот самый остров Платею (остров Бамба у берегов Северной Африки. — Н. Я.)… затем они снялись с якоря и пустились в море по направлению к Египту, но восточным ветром были отнесены в сторону, ветер не унимался, так что они прошли Геракловы столбы и прибыли по указанию божества в Тар-тесс”. О Тартессе мы уже упоминали, здесь важно другое — греки выходили в Атлантику за несколько веков до нашей эры и могли посещагь Канарские острова. В поисках возможных предков канарцев пригодятся и эти сведения.

Правда, возможно, что молва приписала Колею подвиги, совершенные несколькими, а может быть, и многими мореходами, чьи имена не сохранились. Но это не меняет сути открытий. Дата плавания Колея точно не установлена, но это был примерно 600 год до н. э.

Прошло семьдесят лет. Авиен сообщает: “…колонны Геркулеса. Шумит вокруг них могучий ветер Севера, они ж незыблемо стоят. Выдаваясь вперед, высокий

горный кряж здесь к небу поднимает свою главу. Эст-римнидой она звалась в более древние времена”. И далее — рассказ об Эстремнидах, олове и цинке. И о путешественнике Эвтимене из Массилии, который совершил свое плавание в 530 году до н. э. Ученые назвали его экспедицию “попыткой жителей Массилии поселиться по побережью Африки, попыткой, которой вскоре воспользовались карфагеняне”. Где побывал Эвти-мен — неясно. Судя по его рассказу, он дошел на севере чуть ли не до Ирландии, а на юге — до устья реки Сенегал. “Когда Сципион Эмилиан стоял в Африке во главе войска, автор анналов Полибий получил от него флот для того, чтобы, проплыв вокруг, исследовать эту часть света”, — читаем у Плиния Старшего.

Победа Рима над Карфагеном положила конец блокаде Гибралтара. Но о западном побережье Африки в 150 году до н. э., в конце Пунических войн, римляне знали гораздо меньше, чем за несколько столетий до них греки, финикийцы и карфагеняне. С победой Сципиона над могущественным морским соперником Рима римляне заинтересовались странами, с которыми Карфаген торговал. Самым южным пунктом, куда мог дойти Полибий, был мыс Зеленый. И наверняка римские суда заходили на Канары, которые лежат на морских путях из Европы в Западную Африку.

ЛЕГЕНОА О БРЕИОАИЕ И “БПУЖОЛЮШИХ ОСТРОВАХ”

Конец V века н. э. был суровым временем для Европы — войны, нашествия, междуусобицы заставляли людей искать пристанище в забытых Богом уголках Ойкумены. Одним из таких краев обетованных и стала Ирландия, лежавшая в стороне от бурных европейских событий. Но остров был небольшим и всех страждущих покоя вместить не мог. Перенаселение явилось причиной того, что многие — и вновь прибывшие, и коренные жители — вынуждены были покидать остров. Жестокая необходимость эта не миновала и людей церкви — для монахов, совершивших какой-либо проступок, было даже придумано наказание: провинившихся сажали в лодку и пускали в море на волю волн: “Если монах не виновен, волны прибьют лодку к берегу, если совесть нечиста — море унесет его…”

Впрочем, находились отшельники, которых увлекала сама идея путешествия по волнам неведомого моря. Таким был и монах по имени Брендан.

Сведения о его плаваниях содержатся в дошедшем до нас тексте “Плавание святого Брендана, аббата”. Брендан родился около 489 года в Ирландии, в графстве Керри, где с зеленых холмов в воды Атлантики стекает

река Шанец. Он прилежно учился, овладел основами математики, астрономии, навигации, много путешествовал по острову. Во время поездок Брендан собрал несколько единомышленников, согласившихся сопровождать его в плавании. Они построили корабль и вышли в море.

Современный оксфордский историк Тимоти Северин, хорошо известный своими замечательными экспедициями в Индийском океане, Средиземном и Черном морях, повторивший легендарное плавание Брендана, доказал, что обшивка из бычьих кож, обработанная дубовым экстрактом и смазанная животным воском, превосходно служила мореходам на всем их пути.

…Плавание было долгим и тяжелым. Первой землей на горизонте был маленький остров “с потоками воды, низвергающейся с обрывов”. Здесь странники нашли приют и пищу. К этому описанию подходит остров Святой Килды из числа Гебридских островов (кстати, известно, что там существовало древнее ирландское монашеское поселение). Оттуда путешественники поплыли к другим островам; на одном они увидели “стада белоснежных овец и реки, полные рыбы”, на другом были “трава и белые птицы”. По мнению некоторых исследователей, эти детали дают основание полагать, что Брендан и его спутники достигли островов Стреме и Воге (Фарерские острова).

Далее следуют два неопознанных острова: первый с “монашеством”, второй с водой, “которая отупляет того, кто ее пьет”. Сильные штормы увлекли курак Брендана на север, где он увидел “море, как скисшее молоко”, и “огромный кристалл” (или “хрустальную колонну”). По-видимому, путешественникам повстречались битый лед и айсберг.

Вскоре судно подошло к “горам, извергающим пламя”, и “красным скалам” — “воздух там дышал дымами”. По всей вероятности, это была Исландия. Шторм занес мореплавателей на пустынное побережье, где они жили некоторое время “во чреве кита”, то есть

укрывшись за толстыми ребрами китового скелета. Специалисты полагают, что пустынным побережьем, скорее всего, была Гренландия. После сильной бури и длительного плавания отважные путешественники оказались в “стране с солнцем, лесами и большой рекой, уходившей внутрь страны”. Может быть, это было побережье полуострова Лабрадор и река Св. Лаврентия?

Такова история экспедиции Брендана. Как и всякая легенда, дошедшая через столетия, она “дополнялась” и “уточнялась” прямо пропорционально количеству людей, с нею знакомившихся и ее передававших. Однако в основе сказания осталось неизменным до XI века, когда оно было записано. Итак, если верить легенде, в VI веке состоялось плавание ирландцев в сторону Северной Америки. Но дошли ли они до нее?

Многие элементы ирландского эпоса позволяют предполагать, что ко времени его появления жителям “Зеленого острова” уже было известно восточное побережье Северной Америки. Так, в эпосе упоминается “остров винограда, который густо порос кустарником, все ветви его низко наклонились к земле”.

Возле восточного побережья Америки действительно есть такие острова. И маловероятно, чтобы эта деталь эпоса была рождена воображением рассказчиков. Ирландский исследователь Керри замечает: “Этим древним повествованиям недостает точности, и они перегружены обилием романтических и поэтических элементов. Однако они — и в этом я не сомневаюсь — основаны на фактах и имели бы огромную ценность, если бы дошли до нас неискаженными”.

Умер Брендан между 570 и 583 годами и похоронен в основанном им же монастыре Клонферт в графстве Голуэй, Ирландия. Правда, ряд исследователей считает его собирательным образом вроде Одиссея или Синдбада-морехода. Но легенды сохранили память и о других ирландских мореходах…

…Ирландец Мальдун (или Майл-Дуйн) решил отомстить за отца, убитого пиратами. Он построил боль-

щую карру, покрыл ее тройным слоем бычьих шкур, посадил в нее шестьдесят (!) человек экипажа, вышел в море и поплыл в поисках убийц на запад. Вскоре мореходы пришли на острова, где и увидели пиратов. Когда Мальдун собирался напасть на них, начался сильный шторм, и он отнес корабль к другим островам.

Действительно, вещественных доказательств, подтверждающих предприятия подобного рода, еще очень мало. Но все же имеются основания считать, что они не являются только плодом фантазии сказителей. Один из знатоков истории Ирландии, немецкий ученый Покорный, высказывает такое мнение: “Когда Ирландия стала для них (жителей острова) слишком тесной, они заселили Оркнейские, Гебридские, Шетландские острова; более того, на своих утлых суденышках они отважились выйти в безбрежные просторы океана и в 795 году достигли Исландии, далее — Гренландии и, возможно, даже берегов Северной Америки”. Ходили они и далеко на юг — к островам Зеленого Мыса, к Мадейре, Кана-рам, северо-западному побережью Африки, где в последние десятилетия получены новые достаточно весомые свидетельства их пребывания.

На древних картах и портуланах (навигационных картах) раннего средневековья Атлантический океан был “населен” легендарными островами, где находили себе убежище изгнанники-одиночки или целые народы. Задолго до нашей эры о них писал Аристотель, а позже греческие авторы отмечали, что на этих островах, которые лежат за Столбами Геракла, нашли вторую родину карфагеняне, изгнанные римлянами из родного города. Плутарх располагает эти острова вокруг Британии, наделяя их чудодейственной природой и мягким климатом. Что это были за острова? Откуда черпали сведения древние авторы?

В начале нашего повествования мы уже рассказали об островах Блаженных, оказавшихся Канарами. Выяснили, что за острова посетил Брендан. Но были еще Бразил, Антилия, Семь городов…

Судьба мифического острова Бразил оказалась весьма удачной. Появившись в средние века, он постепенно отодвигался все дальше и дальше на юго-запад, пока в начале XVI века не оказался прямо на экваторе у берегов Нового Света. Именем этого фантастического острова назвали португальцы отрытую в 1500 году Кабралом Бразилию.

В VIII—XI веках на португальских морских картах возникли Семь городов. По испано-португальской легенде, после того как мсвры разбили христиан в битве при Хересе и установили господство над Пиренейским полуостровом, семь епископов бежали на остров в Атлантике, они основали там семь христианских городов. На картах этот остров часто находился рядом с другим, не менее сомнительным осколком суши — Антилией.

Семь городов будоражили умы конкистадоров, пожалуй, не меньше, чем Эльдорадо. В результате их поиски привели к открытию внутренних областей Североамериканского континента. Ну а Антилия дала имя вполне реальным островам в Карибском море — Большим и Малым Антильским.

Выяснить, какие именно прототипы имели в виду европейские картографы, сегодня не представляется возможным. Чаще всего, однако, называют Азоры, Ка-нары, Мадейру и другие острова Северной, Центральной и даже Южной Атлантики, вплоть до побережья Нового Света.

Таинственные острова долго просуществовали в воображении мореходов. В 1519 году, двадцать два года спустя после окончательного покорения Тенерифе, португальский король уступил своему испанскому брату по трактату “остров, еще не найденный”, но который, как были уверены, находился где-то к западу от Канарского архипелага. В 1526 году туда на поиски восьмого острова отправилась первая экспедиция. Остров не нашли, но никто не отрицал его существования. В 1570 году после тщательного следствия, в ходе которого были допрошены сотни свидетелей, отправились новые

искатели приключений, но они были не более удачливы, чем их предшественники за сорок четыре года до этого.

Затем в 1604 и 1721 годах испанское правительство снова снаряжало экспедиции для обследования тех же самых районов Атлантики. Со своей стороны, португальцы с Азорского архипелага тоже вели поиск. Описания искомого острова были схожи. “Абрисы той земли, — пишет Э. Реклю, — все так одинаково представляли остров Пальму, что наконец родилось предположение, что остров на горизонте не что иное, как мираж, происходящий от преломления лучей света во влажном воздухе, приносимом западными ветрами…”

Небрежность заключалась в том, что любое название острова в океане, услышанное картографом, помещалось им на карте в любом районе океана. Поэтому создавалось ошибочное представление, будто бы некоторые островные группы, например Азоры, были известны раньше, чем их открыли на самом деле. Для картографов важно было как можно скорее нанести остров на карту, при этом искаженное название наносили рядом с первоначальным… Так на портуланах появились осколки суши, которых не существовало на самом деле.

АРАБСКИЕ “СМЕЛЬЧАКИ” В ОКЕАНЕ

“Ни один моряк не отважится плавать по Атлантическому океану и вьгйти в открытое море. Все мореходы ограничиваются плаванием вдоль берегов… Никто не знает, что лежит за ним. До сих пор никому не удавалось получить сколь-нибудь достоверные сведения об океане из-за трудностей плавания по нему, слабого освещения и частых бурь”, — писал арабский хронист Идриси.

В длинной цепи открытий Канарских островов было одно, завершившее, по мнению географов, первую главу в истории освоения архипелага. Речь идет об арабах. Об этой экспедиции, состоявшейся до 1147 года, мы узнаем из записок арабского хрониста XII века Идриси. Вот как это было.

“Смельчаки” (аль-Магрурин) отправились в экспедицию из Лиссабона для того, чтобы исследовать океан и определить его границы. Восемь близких родичей объединились, построили торговое судно, нагрузили его водой и провиантом в количестве, достаточном для многомесячного плавания. При первом же восточном ветре они вышли в море.

Через одиннадцать дней плавания подошли к морю, волны которого испускали ужасающее зловоние и

таили в себе многочисленные трудноразличимые рифы.

Испугавшись возможной катастрофы, они изменили курс и в течение двенадцати дней плыли на юг, пока не достигли Овечьего острова, где неисчислимые стада паслись без присмотра, — они поймали несколько овец и закололи их, но мясо оказалось таким горьким, что есть его было нельзя. Поэтому они, оставив себе только шкуры убитых овец, плыли еще двенадцать дней на юг и наконец увидели остров.

…Их судно окружило тут же множество лодок, а самих мореходов пленили и доставили в город, расположенный на берегу. Войдя в дом, они увидели высоких краснокожих мужчин, длинноволосых и почти безбородых, и женщин поразительной красоты. В течение трех дней их держали взаперти… На четвертый день к ним пришел человек, умевший говорить по-арабски, и спросил их, кто они такие…

Потом их отвели к королю, который распорядился отпустить их на волю волн. “Мы плыли примерно три дня и три ночи, потом пристали к какой-то земле, где нас высадили на берег реки со связанными за спиной руками. Вскоре к нам приблизились местные жители. Это были берберы. Один из них спросил: “Знаете ли вы, какое расстояние отделяет вас от родины?” Получив отрицательный ответ, он ответил “Между тем местом, где вы сейчас находитесь, и вашей родиной лежат два месяца пути”. Тут глава мореходов сказал: “Ах!” (“Ва асафи”). Вот почему это место и поныне называется Асафи (мыс Сафи в Марокко. — Н. Щ”.

Считается, что арабы всегда испытывали необъяснимый страх перед плаванием в Атлантике. Они верили, что само небо запрещает им там плавать. На краю океана, если верить Бируни, стоит колонна, которая предостерегает моряков от путешествий в стольдалекие края. Абсолютно уверен в слабых мореходных качествах арабов немецкий историк географических открытий Рихард Хенниг. Но почему тогда арабы столь прекрас-

но ориентировались в Индийском океане? Здесь что-то не так. Единственное упоминание о “смельчаках” у Ид-риси — главный довод Хеннига — вовсе не означает что арабы не предпринимали других плаваний в Атлантике!

Английский интерпретатор старых Канарских хроник Джон Глэс, выпустивший в 1764 году пересказ многих из них, считал, что “смельчаки” добрались до Америки. Это, конечно, не так.

Вспомним, в рассказе есть упоминание о краснокожих жителях. Именно так называли средневековые арабы европейцев. Так что, без сомнения, они встретились с бледнокожими канарцами. В пользу этого говорит и тот факт, что они быстро нашли там человека, знающего арабский язык, а спустя несколько дней после того, как их изгнали с Канар, они высадились на африканском берегу, на территории сегодняшнего Марокко.

Но как быть с овцами? Арабское слово “ганам”, приведенное в сообщении Идриси, как мы уже говорили, одинаково может означать и “козы”, и “овцы”. Козы не водились в большом количестве на Фуэртевентуре. Древние авторы и называли его Капрарией — Овечьим островом.

Не так давно выяснилось, что “смельчаки” были не единственными арабами-гостями Канар. В арабских хрониках XI века имеются сведения о том, что в 999 году (334 год хиждры) капитан по имени Бен Фарук, высадившийся у берегов Португалии, заинтересовался рассказами местных моряков, которые незадолго до этого вернулись с Канар. Арабы уже тогда достаточно хорошо знали архипелаг и называли его Джазир-ал-Ка-лида — Счастливые острова. Бен Фарук решил отправиться на острова. С тремястами членами команды он пристал в Гандо на Гран-Канарии. Тогда остров был весь покрыт лесами. Его встретили арабы, мирно уживавшиеся с местными жителями. Они и проводили Фа-рука в Гальдар к правителю Гуаранига. Тот встретил

гостей радушно, распорядился украсить временное жилище капитана пальмовыми ветвями и цветами, угостил гофио,'фруктами, мясом.

Фарук и его спутники жили в южной части острова, а основные поселения местных жителей располагались в северной части Гран-Канарии. Следовательно, правители острова не позволили пришельцам смешаться с островитянами и проникнуть в благодатную местность! Но тем не менее арабское влияние до сих пор прослеживается в названиях многих населенных пунктов, особенно на острове Ферро. Кроме того, испанизирован-ное самоназвание жителей острова — бенибахос наверняка восходит к “бен-башиш” (названию одного арабского племени в Марокко). Можно не сомневаться и в арабском происхождении местного слова “бонн-саха-ре” — темница.

Внимательный читатель, ознакомившись с этой частью книги, наверняка отметил, что на первый взгляд не все приведенные нами сюжеты напрямую связаны с историей Канарских островов. Но это кажущееся несоответствие. Мы затронули только “верхушку айсберга” — частички дошедших до нас сведений о медленном, но верном открытии Атлантики. Наметили лишь магистральные линии поиска — те, по которым еще пойдут исследователи. Начальные главы истории еще будут дописываться и переписываться — по мере накопления данных о прошлом.

В истории открытия и освоения Канарских островов европейцами и выходцами из Северной Африки прослеживаются три более или менее четко очерченных этапа. Первый охватывает период от глубокой древности до конца XIII века. Второй занимает конец XIII и весь XIV век. Как ни странно, для географов и историков открытий он оказался не менее туманным, чем предыдущий период — в этом мы ниже убедимся. Третий, последний, этап начался в 1402 году и продолжал-

ся целое столетие — ровно столько, насколько хватило у канарцев сил сопротивляться чужеземным пришельцам. События эти достаточно подробно описаны в хрониках.

Итак, попутный ветер с севера… Он наполнял паруса каравелл и “науш редондуш”, нес их от Гибралтара на юг, вдоль берегов Африки, к Канарам. Форштевни генуэзских и флорентийских, венецианских и дьеппских купеческих судов, которые шли на юг в поисках новых земель и рынков сбыта товаров, смело взрезали голубые воды Атлантики.

пропавшая экспедиция

Старые генуэзские хроники сохранили для потомков такую историю. В тот самый год Тедицио Дориа, Уго-лино Вивальди и его брат с некоторыми другими гражданами Генуи начали готовиться к путешествию, которое прежде никто другой не пытался предпринять. И они, загрузив две галеры съестными припасами, питьё-вой водой и другими необходимыми вещами, в мае отправились в Сеуту, чтобы дальше плыть через океан в индийские страны и закупить там прибыльные товары.

Среди членов команды находились два упомянутых брата Вивальди, а также два еще юных монаха. После того как они обогнули мыс, называемый Годзора (Джуби), о них не слышали больше ничего достоверного.

Дополнить эту историю особенно нечем. Сведения об экспедиции скудны необычайно. Хронист Пьетро Ибано (умер в 1320 году) писал о какой-то экспедиции, которая искана морской путь в город Арим Он. как думали, находится на экваторе в Восточной Индии, и предполагали, что туда нельзя добраться пешком, так как дорогу закрывают высокие страшные сколы." лоэто-му и были снаряжены суда…

Большинство исследователей, занимавшихся исто-

рией Генуи, не обнаружили в источниках ни малейших ссылок на экспедицию. Но вот в 1859 году берлинский библиотекарь М. Перти сделал в Академии наук в Мюнхене сообщение о том, что нашел интересный документ. Чуть позже он опубликовал его в IV томе “Торговой и литературной истории генуэзцев”. Речь идет о письме венецианского мореплавателя XV века Антонио Узодимаре.

“В лето 1281 (может быть, 1290) из города Генуи вышли две галеры под командой Вадина и Гвидо Вивальди, которые хотели плыть на Восток в индийские страны. Эти две галеры прошли большое расстояние. Однажды они оказались в этом море Гинея (Гвинея. — Н. Н.). Одна галера села на мель, так что нельзя было ни снять ее, ни продолжать плавание, но другая проплыла дальше и прошла через то море, пока не попала в эфиопское государство Мена…

Там они попали в плен к правителю священнику Иоанну… Если б я мог дальше там оставаться, увидел бы главный город царства Медли… Здесь я нашел соотечественников, по моему мнению, потомков моряков с тех галер, которые пропали 170 лет назад…”

Письмо — отголосок событий почто 175-летней давности — датировано 1455 годом.

Позже обнаружили еще одно свидетельство. Испанский хронист Гомара записал в “Истории Индии”, что некто Дориа и Виральдо в 1291 году предприняли плавание к западным берегам Африки и о них не было больше вестей.

Вот уже семь веков тайна довлеет над этой экспедицией. Ее участники бесследно исчезли у берегов Африки или в дебрях этого континента. В 1315 году сын Уго-лино Вивальди — Сорлеоне решил отправиться на поиски пропавшего отца. Он поехал в Могадишо, но поиски были тщетными. Искал его и упомянутый нами Узодимаре в устье Гамбии. Он считал — и мнение его было точным слепком представлений той эпохи, — что страна пресвитера Иоанна находится именно в этих

местах. Путешественник полагал, что страна Мелле (Мали) и есть конечный путь экспедиции…

Существует мнение, что им удалось обследовать побережье Африки и обогнуть ее с юга. Странно, но именно после плавания братьев Вивальди очертания материка на картах становятся поразительно четкими. Значит, они все же вернулись? И не случайно, может быть, Боккаччо именно в 1300 году писал, что Западное море является частью Эфиопского? То есть Атлантика — часть Индийского океана…

А сам факт, что сын Вивальди отправился искать отца на побережье Восточной Африки, — разве это не говорит о том, что Сорлеоне знал, что экспедиция пойдет вокруг материка? Впрочем, у нас накопилось слишком много вопросов, остающихся пока без ответа.

И вот — просветление, зацепка. Шведский исследователь Норденшельд заметил: одна из галер носила название “Аллегранса”. Так же называется на старых картах один из мелких островов Канарского архипелага. Значит, все-таки корабли побывали на Канарах? Но опять-таки, как узнали в Европе о том, что этим именем названа скала в океане? Выходит, кто-то вернулся. И рассказал о результатах экспедиции. Кто именно — этого мы, похоже, не узнаем никогда…

Отвлечемся ненадолго и вспомним интересный, но малоизвестный факт.

В “Божественной комедии” Данте есть одно загадочное место, до сих пор вызывающее многочисленные споры. Из этих стихов можно сделать вывод, что автор был знаком с реалиями далеких южных земель:

Я вправо к остью поднял взгляд очей, И он пленился четырьмя звездами, Чей отсвет первых озарял людей. Казалось, твердь ликует их огнями; О северная сирая страна, Где их сверканье не горит над нами!

Это описание созвездия Южного Креста. В европейской литературе, по официальной версии, о нем не

было сообщений до 1445 года — именно тогда его открыл венецианский мореплаватель Кадамосто. Откуда Данте мог узнать о нем за 150 лет до Кадамосто? Более того, как мог поэт знать о том, что в древности Южный Крест был виден на небе Средиземноморья? (Но вследствие прецессии исчез за горизонтом еще до наступления нашей эры.) Около 3000 года до н. э. созвездие было видно в небе Балтики, а во времена Гомера горело над Средиземноморьем. Во времена Птолемея самая яркая звезда Южного Креста — Альфа поднималась над юризонтом только на шесть градусов. Потому-то Птолемей не уделил Южному Кресту внимания и присоединил его к созвездию Центавра.

Или эти сведения дошли до Данте с древнейших времен, или… Может, он узнал о них из трудов арабских географов, у которых на глобусах звездного неба было показано это созвездие? Или другой вариант — шатер императора Фридриха II (1215—1250) из династии Гогенштауфенов, привезенный из крестовых походов. На нем было изображено звездное небо, и звезды приводились в движение скрытым механизмом.

Но из этих источников Данте не мог узнать подробности о необычайной красоте Южного Креста или о том, что раньше он был виден в небе Северного полушария. Значит, он основывался на описании очевидца! Вчитаемся еще в одно место у поэта:

Покинув оком эти пламена,

Я обратился к остью полуночи,

Где колесница не была видна;

И некий старец мне предстал пред очи…

Путеводное созвездие Большой Медведицы, исчезавшее из виду, волновало еще воинов Александра Македонского: они часто жаловались, что зашли так далеко, что не видно Большой Медведицы. Стихи, где говорится, что Большую Медведицу нельзя увидеть там, где есть Южный Крест, доказывают, что Данте воспользовался свидетельством очевидца. Но кого? Во-первых,

арабских купцов, посещавших Цейлон, Индию, Зондские острова, Восточную Африку и соответственно Геную. Во-вторых, мог видеть его и Марко Поло, но того мало интересовали созвездия, он их даже не упоминает в своей книге…

Именно здесь могли соприкоснуться судьбы участников пропавшей экспедиции Вивальди с жизнью Данте. О Южном Кресте Данте мог узнать от Сорлеоне Вивальди, который отправился на Восточноафрикан-ское побережье, в Могадишо, искать своего отца!

Но по-прежнему непостижимым остается тот факт, что Данте знал о прецессии! Ни в одном литературном источнике не упоминается то, что в минувшем тысячелетии “отсвет четырех звезд” озарял жителей Средиземноморья. Об этом узнали только ученые дня сегодняшнего, вооруженные современной вычислительной техникой.

Не случайно мы рассказали эту историю. Она лишний раз доказывает, как мало знаем мы о достижениях древних, насколько поверхностны и условны наши попытки перебросить мостик от одного события к другому.

Однако вернемся к нашей истории.

Долгое время считали, что братья Вивальди были единственными генуэзскими путешественниками, отважившимися в конце XIII века пуститься в далекое плавание по Атлантике. Но внимательное изучение надписей на картах средневековья дало исследователям еще одно имя — Ланселот. Точнее, Ланчелотто Малочелло. А еще точнее — Малойзель. И был он вовсе не генуэзец, а уроженец Прованса, а имя Ланселот получил в честь короля Артура, предание о котором оказало влияние на устные традиции этого района.

На карте Дульсерта 1339 года, где впервые обозначены Канарские острова, рядом с ними изображен герб Генуи. Есть слова о Ланселоте и в “Книге познания”: “Открыл острова генуэзец, носивший это имя”. В документе 1306 года говорится, что он с двумя другими куп-

цами нанял в Генуе две галеры, чтобы плыть в Англию за шерстью. Другой документ утверждает, что он жил на своем острове (Лансароте) двадцать лет, а потом вернулся в Геную, где состоял на службе.

Французский исследователь Ла Ронсьер, проанализировав многие источники, нашел такое свидетельство.

По сообщению шербургских моряков, отнесенных непогодой далеко от Испании и открывших неизвестные острова, генуэзец Малочелло в 1312 году предпринял их захват. Он высадился на остров, построил там замок и жил в нем до тех пор, пока восстание местных жителей не вынудило его к бегству.

А вот иная версия, предложенная французским историком Гравье. Все картографы XIV и XV веков знали о путешествии Ланселота Малойзеля (его дети жили в Генуе в 1330 году), давшего имя одному из островов. На Каталанском атласе 1375 года, картах Мессии де Вила-десте 1413 года, Андреаса Бенинкассы 1476 года можно в разных модификациях прочесть это имя. Экспедиция могла состояться около 1275 года. По национальности Малойзели — французы, но были гражданами Генуэзской республики. Поэтому на всех картах остров Ланчелотто — генуэзская собственность.

Так или иначе, в Европе об этом открытии не знали до 1330 года. Видимо, известие долгое время хранилось в тайне.

В 1338 году, когда Ланчелотто Малочелло перестал служить Генуе, известие это быстро распространилось по Европе. Именно тогда и появляется название на карте Дульсерта. Да, скорее всего, это был все-таки генуэзец. Ведь “Тюлений остров” Лобос на север от Фу-эртевентуре назван на карте Дульсерта по-итальянски — Векки Марини (Морские Старцы), то есть тюлени. Дульсерт не подозревал, что те острова, что открыли его соотечественники в начале XIV века, были известны Плинию Старшему под названиями Капрария и Кана-рия. Поэтому на его карте вместе с Лансароте и Фуэр-тевентурой есть и искаженная Каприция. Он разместил

ее там, где сейчас на карте находится Мадейра. Но он не подозревал тогда о ее наличии. Так родилась небрежность. •

Дульсерт связал с названиями Плиния острова, знакомые ему из ирландских саг святого Брендана. Картографы так и не смогли распознать идентичность вторично открытых островов и тех, которые были открыты в древние и античные времена. Вместе они соседствовали на многих картах. Вот почему к середине XIV века на картах значилось куда больше островов в Атлантике, чем было открыто на самом деле.

В ГОД 1341-Й И ПОЗЖЕ

Вернемся к началу этого раздела книги. Мы привели там строки из письма флорентийских купцов, видимо известных Джованни Боккаччо. Об этом плавании историки узнали в 1827 году, когда библиотекарь из Флоренции Себастьяно Чиампи обнаружил и опубликовал документ, принадлежавший, по всей видимости, перу великого писателя. Из него видно, что моряки открыли тринадцать островов — населенных и необитаемых.

“Принимая во внимание то обстоятельство, что эти острова расположены к Нам ближе, чем к любому другому государству, и что они могут быть покорены Нами легче всего. Мы обратили на них Наше внимание, и так как Мы желаем осуществить Наш план, то послали туда много Наших людей и некоторые суда, чтобы ознакомиться с природой страны.

Они высадились на острове и насильно увезли оттуда людей, животных и другие ценные вещи, которые они с большой радостью доставили в Наше королевство…”

Может показаться странным, что письмо это папе Клименту VI написал 12 февраля 1345 года португальский король Аффонсу IV, хотя известно, что открыли их в очередной раз итальянцы. Дело вот в чем. Подобно

тому как английский король Альфред Великий брал на службу опытных норманнских мореплавателей, португальские короли в XIV веке усиленно привлекали на службу итальянских мореходов.

В те времена генуэзские, флорентийские и венецианские мореходы намного превосходили в искусстве мореплавания остальные народы Средиземноморья. Они же составляли лучшие географические карты.

Аффонсу снарядил экспедицию на португальские деньги, на судах развевались португальские флаги, а офицерами и матросами были уроженцы Апеннинского полуострова. Флорентиец Ангелино де Теггиа де Кор-бицци — командиром, генуэзец Николлозо да Рекко — главным кормчим.

Открытие 1341 года имело значительные политические последствия. 15 ноября 1344 года папа Климент VI передал в Авиньоне вновь открытые острова Луису де ля Серде, правнуку кастильского короля Альфонса X, в качестве ленного владения государство “Фортуния”. Однако новоиспеченный “король” так и не увидел своего “королевства” — он погиб в битве при Креси в 1346 году.

Кому же отдать острова? Вопрос долгое время оставался открытым. Для подтверждения своих притязаний португальский король Аффонсу IV послал папе карту островов, состоящую из чудовищной смеси античных и средневековых названий.

Очередное “открытие” Канар имело большой резо-нанс в Европе. Каравеллы, гонимые северным ветром, стали частыми и далеко не всегда желанными гостями на архипелаге…

Между 1341 и 1402 годами Канарские острова не раз становились объектом нападения корсаров всевозможного происхождения — генуэзцев, нормандцев, норманнов, выходцев из Кастилии и с берегов Бискайского залива. История сохранила их имена. Позже вышли даже книги о морском пиратстве на Канарских островах.

В описываемую эпоху суда из Средиземноморья пла-

вали и дальше Канар. Если верить каталанскому атласу 1375 года, выходец с Мальорки Жан Ферре предпринял 10 августа 1346 года, в день святого Лаврентия, плавание к Золотой реке. Его судно изображено в восьмидесяти лье к югу от “мыса Вугетдер” близ устья “Риу де Ор”. На других картах есть и легенда об этом предприятии: река Ведамель (Золотая), как ее именовали генуэзцы в XIII веке, унаследовав сведения от арабов, такая широкая и глубокая, что по ней могут пройти самые крупные суда мира.

Достиг ли Ферре своей конечной цели? И что это была за цель? Никто не знает. Ясно одно. Предприниматели, снаряжавшие морские суда и отправлявшие их в дальние плавания, не бросали денег на ветер. Они твердо знали, куда шли их люди. Так что район Золотой реки в Западной Африке был хорошо известен генуэзцам на заре морской экспансии этой республики.

В 1360 году два судна бросили якоря у берегов Гран-Канарии в бухте Гандо. По преданиям гуанчей, эти суда с моряками из Каталонии и Мальорки пришли из Арагона. Гуанчи жили тогда вдали от берегов, в глубине острова. Пираты углубились до Тельде. Там гуанчи напали на них и захватили в плен. В это же время люди, оставшиеся на судах, едва заслышав шум боя, снялись с якоря и ушли в открытое море. С пленниками обращались гуманно, поскольку, как пишет Абреу де Галиндо, у гуанчей существовал такого рода обычай по отношению к побежденному противнику. О последующей их судьбе ничего не известно.

В 1377 году судно Мартина Руиса де Авенданьо, уроженца побережья Бискайского залива, было выброшено на берег острова Лансароте. Жители приняли Авенданьо весьма доброжелательно, правитель канарцев Зон-самас предоставил ему свое жилище. Дальнейшая судьба его туманна.

Если верить хронисту Педро де Кастильо, другая высадка имела место в 1382 году на Гран-Канарии, в ущелье Гиггуада. Некто Франсиско Лопес, направляясь из

Севильи в Галисию, попал в жестокий шторм, и его корабль прибило к острову. Гуартанеме (король) принял его хорошо, и Лопес со спутниками двенадцать лет жили на острове, питались продуктами скотоводства, которыми щедро снабжали их жители. Они обучали молодых островитян христианской религии и кастильскому наречию. Но однажды они вступили в связь с пиратами из Испании, и канарцы убили их. Испанцы оставили записки о своей жизни на острове, которые попали в 1404 году в руки Гадифера де ля Саля, когда тот впервые побывал на Гран-Канарии. Позднее монахи Бонтье и Леверье, сопровождавшие экспедицию Бетан-кура, увидели в этой казни вероломство гуанчей. Оценка эта неверна. Дело в том, что жители островов жестоко страдали от нападений пиратов, и они совершили акт мести, наказав гостей, которые их предали.

Четыре года спустя, в 1386 году, дон Фернандо Ор-мель, граф Уреньи, напал на остров Гомера. Разграбив селения, он затем сам попал в плен к местному правителю Амалагуйе. Тот, проявив мягкость, которой пираты явно не заслуживали, отпустил пленников и разрешил им вернуться на родину.

В 1385 году эскадра из пяти каравелл под командованием Фернана Перазы Мартеля отплыла из Кадиса в направлении Канар и марокканских берегов. Проходя вдоль берегов Африки, Пераза видел пик Тейде на Тенерифе, но не отважился подойти к берегам этого острова и высадился на Лансароте. Жители, не подозревая о грозившей им опасности, вышли на берег. Островитян осыпали градом стрел. Пераза, напав на ближайшее селение, захватил его жителей, намереваясь продать их в рабство, — 170 человек, среди которых оказались и Гуартанеме с женой. Их увезли в Испанию как военный трофей. Об этом рассказали хронисты Абреу де Галиндо и Бьера-и-Клавихо. В 1386 году на Канары с целью обращения местных жителей в христианство были бтправ-лены тринадцать монахов. В 1391 году они были убиты. Это послужило поводом к истребительным СТОЛКНОВе-

ниям с испанцами, которые произошли в 1393 году; тогда был захвачен и увезен на материк в качестве пленника один из правителей гуанчей.

В том же 1393 году несколько искателей приключений из Андалусии с благословения короля Энрике III снарядили на Канары эскадру из пяти судов. Они напали на жителей Лансароте, разрушили несколько селений, пленили правителя и, набив трюмы богатой добычей, вернулись в Испанию. В Севилье они красочно рассказывали о том, с какой легкостью им удалось добиться побед над островитянами, чем вызвали у других зависть к подобного рода предприятиям. Той первой высадкой на Лансароте руководил нормандец по имени Сорван.

Однако все эти экспедиции были только прологом кровавых событий, которые произошли в следующем, XV столетии и стали роковыми для коренного населения Канарских островов.

ДЕЯНИЯ ДОБРОГО РЫЦАРЯ

ТКАНА ДЕ БЕТАНКУРА. ИЛИ НАЧАЛОKOHЦA KAHAPИEB

“…Вот мы и решили рассказать о предприятии сира де Бетанкура, родившегося в королевстве Франции в Нормандии…”

Средневековые францисканские монахи Бонтье и Леверье оставили рассказ об экспедиции Бетанкура на Канарские острова. Мы лишь слегка прикоснемся к их тексту, упрощая местами слишком витиеватые обороты и неоправданно длинные, с нашей точки зрения, сентенции в повествовании, дополняя по ходу рассказа сведения, собранные “святыми отцами”, данными других свидетелей конкисты XV века.

Итак, “Жан де Бетанкур, барон де Сан-Мартэн-ле-Гайяр был нормандцем и происходил из знатного и древнего рода…” Годы его жизни установлены достаточно точно: 1339—1422. Давней мечтой его было захватить какие-нибудь неоткрытые земли и сделать их своей собственностью. И он раздобыл корабль, собрал друзей и знакомых, таких же искателей приключений, как и он сам, и не менее мужественных воинов, и в первый день мая 1402 года вышел из Ла-Рошели.

Он давно слышал о Канарах, которые, по слухам, ле-

жали у северных берегов Африки. На судне он достиг Кадиса. Там на корабле начался мятеж — команда отказалась плыть дальше. Бетанкур высадил мятежников на испанскую землю, оставил там и свою жену, дю'Файе, которую на море укачивало. Ввиду того что в родной стране ему так и не удалось найти поддержки, он обратился к испанцам, которые давно мечтали о захвате Канар. (Далее монахи очень подробно останавливаются на деталях захода в Испанию, дальнейшего плавания, интригах на судне. Нас же интересует другое.)

…На пятый день пути из Кадиса показались первые мелкие островки архипелага — Алегранса, Монтанья-Клара и Грасиоса. Именно Грасиосу Бетанкур использовал как базу для первого броска на Лансароте. Ему понадобилось немного усилий, чтобы захватить этот остров и покорить жителей, обрекая их тем самым на рабство. Правда, он вовсе не считал преступником себя и двести прибывших с ним солдат и восемьдесят опытных мореходов. Он совсем не хотел заниматься работорговлей, а лишь собирался покорить как можно больше островов. Он не подозревал о последствиях своей высадки на Канарах. Но ведь и Колумб не догадывался о том, что последует за его “открытием” Америки!

Бетанкур желал достичь своей цели добром — так писали монахи. Это вовсе не относится к его спутникам, которые не щадили ни своих жизней, ни местного мирного населения. Его друзья искали “авантюр”, а деньги кончались. Они решили пройтись по Лансароте и добыть мяса. Дело казалось несложным: на островах паслись большие стада коз.

Жители не знали, как вести себя с пришельцами. Они быстро поняли, что это вовсе не пираты, появлявшиеся и исчезавшие. Первые набеги испанцев еще не были расценены ими как вражеские действия.

Бетанкур вел себя весьма миролюбиво. Он послал к канарцам посольство, а тем временем отвел корабль в бухту и укрепил ее. Жители не решили, как отнестись к чужестранцам. Одни требовали войны, другие хотели

мира. Но население острова могло выставить лишь триста воинов, вооруженных палками и камнями, а у людей Бетанкура были луки со стрелами, пушки и ядра. Большинство лансаротцев решили заключить мир. Они пришли к Бетанкуру, помогли построить флот и дали себя окрестить.

Лансароте оказался бедным островом, и Бетанкур скоро понял, что он ему не подходит.

И он высадился на соседнем острове, гористом и суровом, известном раньше как Капрария, а нормандцы дали ему свое название — “Великое приключение”, Фу-эртевентура по-испански.

То, что там произошло, хронисты передают весьма противоречиво. Дело дошло до кровопролитных боев, и снова нормандцы не получили никакой выгоды. Команды взбунтовались, и все решили идти домой. Бетанкур поплыл в Испанию, надеясь найти там помощь и поддержку.

На Лансароте он на время своего отсутствия оставил наместника — Гадифера де ля Саля. Имелся там и небольшой гарнизон в новом форте Рубикон, командиром которого Бетанкур назначил Борневаля, “который только и думал об обогащении” (ремарка монахов).

Однажды в отсутствие Бетанкура, когда Гадифер охотился на ламантинов, у Лансароте бросил якорь испанский корабль, капитан которого пришел за рабами. Жители искали защиты за стенами форта. Борневаль же пошел на сговор с испанцами и выдал им жителей. Когда Гадифер вернулся с охоты, то “застал ужас и запустение”. Борневаль отплыл вместе с работорговцами, забрав с собой много жителей.

Такое предательство возмутило население острова. Среди членов правящего клана нашлись враги нормандцев. Начались столкновения. Французы были лучше вооружены, островитяне оказались более ловкими и меткими. Обе стороны понесли большие потери. Кое-как нормандцам удалось отстоять форт и там до-

ждаться поддержки: из Испании пришел корабль с подмогой.

Наконец прибыл сам Бетанкур. Он постарался навести порядок и вновь возобновил дружбу с гуардафия (правителем) острова и его народом. “Всех лансаротцев окрестили вместе с их вождем”.

В военных действиях канарцы вели себя благородно. Они никогда не глумились над пленными, часто освобождали пленников. “Заклятых врагов могли снова воспринимать как друзей”. Они всегда исполняли обещанное. И то, что они поклялись Бетанкуру в верности, было сильным оружием в его руках. Покорение всех островов архипелага удалось испанцам и нормандцам только благодаря помощи обращенных в христианство канарцев!

Бетанкур не оставил надежды захватить богатый остров Фуэртевентура. Но первая попытка провалилась. “И тогда он устроил так, что с жителями Фуэртевентуры стали воевать лансаротцы”. И не удивительно, что он победил и остров перешел в руки испанцев. Сдались три тысячи воинов. Всех их окрестили и часть увезли в рабство. Сбылась мечта Бетанкура — он стал ленным собственником двух островов и неофициальным правителем Канар.

А действительным правителем был король Испании.

Как истинный француз, Бетанкур не должен был допустить на островах испанского присутствия. И он снова возвращается в Нормандию, оттуда едет в Испанию, чтобы набрать солдат, ремесленников, настроить в свою пользу влиятельных людей. Жена по-прежнему отказывается сопровождать своего мужа в “Варварию”, остается в Испании и предпочитает разделять его успехи, любуясь гуанчами, которых привез в Европу Бетанкур. Эти канарцы были знатного происхождения, они старательно изучали европейские обычаи. За короткое время они не только научились понимать чужой язык, но и стали читать и писать по-испански. Многие из них женились на испанских девушках. Да и нормандцам

нравились красивые канарки… “Это было началом смешения”.

Не все гладко обстояло с делами у Бетанкура. При испанском дворе у него нашлось много завистников. Не могли смириться с его успехами и португальцы. Чтобы успешней противостоять недругам, Бетанкур спешил стать полным хозяином островов.

И вот он снова собирает людей и отплывает на захват остальных островов.

— Это детская игра, — говорят при дворе.

— Нет, это не игра, — отвечает Бетанкур. — На Гран-Канарии нас ожидают десять тысяч вооруженных воинов, почти все из знатных родов…

В действительности их было восемнадцать тысяч.

Жители острова сопротивляются со смертельной яростью и готовы все пасть в боях, но уничтожить тысячу солдат Бетанкура. Они наносят ему сокрушительное поражение в кровавой схватке. Остатки войска успевают погрузиться на суда, бросив на острове много

раненых.

Та же картина наблюдалась и на острове Пальма. А уж о Тенерифе и говорить не приходилось, так как тамошние гуанчи считались самыми воинственными…

“Бетанкур был очень зол”. Он обещал своим людям мирные поселения, землю, скот и все блага. Нужно было срочно принимать меры против бунтовщиков… И новый приказ — к острову Гомере. Там за три года до этого высадился Фернандо де Кастро, который поначалу наладил добрые отношения с островитянами и обратил некоторых в христианскую веру. “Бетанкур ступил на Гомеру с намерением сражаться, но жители встретили его мирно, и он получил остров без боя”. Так же, впрочем, как и следующий небольшой островок, торчащий из моря, — Ферро.' Его жители тоже отказались от схватки, поняв силу и приняв власть испанской короны. (На многих островах архипелага было распространено поверье, будто белые люди, придя однажды, должны принести с собой счастье и быть похожими на

богов. Это сослужило Бетанкуру хорошую службу. Когда канарцы поняли обман, было уже поздно.)

Бетанкур обещал жителям Ферро мир и попросил людей собраться в центре селения. Дождавшись полного сбора, он обезоружил жителей, заковал в цепи, отвел на корабли и отправил в рабство. Вождя и тридцать знатных канарцев он взял в заложники. Ферро он заселил испанскими колонистами, которые построили дома рядом с поселками последних островитян.

Владелец четырех островов, Бетанкур вернулся на Лансароте, а вскоре навсегда покинул Счастливые острова и окончил жизнь на родине в возрасте восьмидесяти трех лет.

Но что же стало с жителями Гран-Канарии и Тенерифе?

Снова предоставим слово тем, кому довелось своими глазами наблюдать захват Канарских островов.

Канариос — так в передаче испанцев называли себя жители острова Гран-Канария. Население делилось на несколько крупных групп, каждую из них возглавлял самый могущественный член группы. Практически все жители занимались скотоводством. Так продолжалось до тех пор, пока вождь Гомидафе не начал войну за свое главенство, приведшую к подчинению более мелких групп. После смерти Гомидафе два его сына разделили остров и провозгласили себя гуартанеме. Беттагоче правил на севере, Эгонайга — на юге.

Канариос были сильным народом и не столь страда-1И от пиратских набегов, как жители Лансароте и Фуэр-гевентуры. Однако и им приходилось быть все время начеку. С тех пор как Бетанкур захватил несколько островов, положение их ухудшилось, жители отбили несколько атак.

После смерти Бетанкура захватить Канарские острова попытался испанский идальго Диего Эррера. Новый претендент несколько раз высаживался на Гран-Канарии, пытался крестить население. Но канарцам надоели 1акие вторжения, и они решили положить им конец. Но

увидели, что Эррера пришел к ним с миром, он прислал священников, которые стали рассказывать людям о всевозможных чудесах. И канарцы поверили им, заключили договор о торговле с испанцами и частично признали их власть. Но строить форт на острове не позволили. Однако Диего Эррера удовлетворился пока что и этим. Он доставил из Испании одежду, металлические орудия и оружие, одежду раздал жителям, а взамен попросил только “кровь дракона” — пурпурную краску драконова дерева, росшего на острове, а также козье мясо и шкуры.

Но мирная жизнь была недолгой. Эррера решил подчинить своей власти весь остров. Однако его атаки наталкивались на яростное сопротивление канарцев.

В это время у острова появился португальский флот. Испанцы и португальцы враждовали на море, однако Силва, командир португальской эскадры, влюбился в дочь Диего Эрреры, и это решило исход дела. Испанцы получили подкрепление в тысячу воинов. Теперь уже тысяча пятьсот солдат устремились на гуанчей. Островитяне изменили тактику: они забрасывали солдат камнями, заманивая их в ущелья.

В одной из стычек Силва попал в плен к гуанчам, но они не стали его убивать. Гуартанеме Эгонайга хотел мира. Он разоружил пленников и отправил их в Галь-дар, к кораблям. Эррера воспользовался представившейся возможностью и заключил мир. Вскоре, собрав на Лансароте дополнительные силы, он высадился на Гран-Канарии в Тельде, решив договориться с правителями мирным путем. Ему удалось заключить договор на право постройки укреплений. Доверчивые канарцы помогали солдатам, носили камни. Сам Эррера уехал на Лансароте, а своим наместникам приказал успокаивать людей. Но канарцы, обозленные новыми поборами, разрушили испанскую часовню, и снова началась война.

В этой войне прославил себя Манинидра, национальный герой гуанчей, легенды о котором живы и по-

ныне. С группой воинов он прятался в горах, вел наблюдение за испанцами. Гуанчи заметили, как из часовни вышла группа людей и направилась в горы за козами. Испанцев захватили в плен. Люди Манинидры переоделись в платье испанцев и погнали коз в поселок. Их впустили. А потом канарцы устроили настоящую бойню, не оставив в поселке камня на камне.

В 1479 году, когда в Испании стала править королевская чета Изабелла Кастильская и Фердинанд II Арагонский, островитяне успешно сопротивлялись уже 77 лет!

24 июня 1478 года у берегов Гран-Канарии появилась огромная эскадра. Вождь Эгонайга, не желавший вступать в отношения с испанцами, к тому времени уже умер. Его место занял Дорамас, который не сумел вооруженным путем противостоять испанской короне. Он решил применить иную тактику — увести в горы жителей и скот и таким образом измотать испанцев голодом. И это ему почти удалось. Испанцы построили на берегах форты, установили орудия, но им нечего было есть. Озлобленные солдаты убивали всех, кто попадался им, в поисках пищи. Так продолжалось почти год.

В августе 1479 года сын Диего Эрреры решил попытать счастья и высадился с войском на Гран-Канарии там, где сегодня расположен город Лас-Пальмас. В первом же походе в горы его войско было буквально погребено под лавиной камней. Отступление превратилось в паническое бегство.

Позже испанцы предприняли еще несколько вылазок в глубь острова. В результате одной из них Дорамас был смертельно ранен стрелой. Его взяли в плен, доставили в форт и насильно окрестили. Вскоре вождь умер. Смерть Дорамаса означала победу испанцев. Правда, на острове еще долго вспыхивали отдельные очаги восстания, и испанцам приходилось тратить много сил на их подавление. Многие канарцы приняли христианскую веру и жили бок о бок с испанцами. Но те, кто остался в горах, боролись до конца. Старцы убивали внуков,

женщины бросались в пропасть, увлекая за собой в смертельных объятиях испанских солдат…

Чтобы подавить последние очаги сопротивления, испанцы натравливали “крещеных” островитян на жителей островов Гомера и Лансароте. У первых матери были из местных, а отцы — европейцы. Остальных ка-нарцев они считали “варварами”. С помощью метисов удалось подавить сопротивление последних непокорных жителей Гран-Канарии. В апреле на острове был установлен мир.

Лишь высоко в горах какое-то время оставалось несколько непокоренных пастушеских семей. Однажды все они поднялись на вершину горы и вместе бросились вниз — так гласит легенда.

А остальные острова архипелага? Есть сведения и о них.

Жители Гомеры были мирным народом. Они признали власть Бетанкура и испанской короны. Дела здесь обстояли сравнительно спокойно, пока не появился новый наместник Пераза Эррера со своей возлюбленной Беатрис. Хронисты передают, что “это был негодяй, каких мало”, и он сразу же начал притеснять островитян. Те посчитали себя достаточно сильными, чтобы защитить свои права и свободу. Они осадили испанскую крепость и готовы были уже ворваться в нее, когда с Гран-Канарии пришли суда с подкреплением, и жители отступили в горы. Командир карательного отряда Вера учинил над оставшимися гомерцами суровый суд. Многих островитян забрали в рабство. После этого Пераза повел себя еще более вероломно и жестоко: испанцы начали разоружать жителей и убивать их поодиночке. Но во время одной из карательных операций он был убит.

Невеста Перазы Беатрис превзошла жестокостью своего возлюбленного. Вместе с Вера она придумала дьявольский план: организовали траурную процессию, на которую местные жители не могли не явиться. А когда те пришли, окружили их и схватили. Людей веша-

ли и четвертовали без разбора, многих бросили в трюмы кораблей и увезли в рабство. Жестокость Вера и Беатрис была столь велика, что даже священник острова принял сторону жителей. Он отправился в Испанию с жалобой на Беатрис и Вера. Последний был отозван в Мадрид и осужден на пожизненное заключение.

Гомерцы получили свободу, так как оказалось, что все они являются христианами и их запрещено продавать в рабство. Беатрис же закончила жизнь при дворе королевы Изабеллы. Ее нашли отравленной в собственной постели. Изабелла не любила интриг в кругу близких ей придворных дам…

На острове Гомера вновь воцарился мир. Сюда прибыли новые поселенцы, которые смешались с аборигенами. Возник новый– народ, который и составляет сегодняшнее население острова.

Теперь настал черед Пальмы. Перед окончательным захватом острова испанцы ограничивались лишь тем, что совершали одиночные пиратские набеги, высаживались на легких судах, захватывали местных жителей, забирали и коз и возвращались на суда. Но это были как бы мелкие воришки. Большие разбойники делили между собой острова. Среди них были знатные и благородные особы, имевшие обширные владения в Испании и Северной Африке.

Одним из таких людей был граф Луго, владелец земель на Гран-Канарии. Прожив восемь лет на острове, он продал владения и отправился в Испанию, чтобы снарядить там флот для захвата Пальмы и Тенерифе. Королева Изабелла, которая отдавала должное людям энергичным и предприимчивым, назначила его адмиралом этого флота.

Первый удар Луго направил против Пальмы. Этот небольшой остров на западе архипелага манил европейцев своими богатствами и благодатным климатом. Но его жители были хорошо вооружены и дали отпор пришельцам. Лишь часть населения сдалась Луго без боя и позволила себя окрестить. Остальных свободолюбивые

вожди увели в горы, откуда они стали нападать на небольшие отряды испанцев. Как только испанские солдаты оказывались в каком-нибудь ущелье, на их головы летели огромные камни. Но у испанцев было огнестрельное оружие, которого очень боялись канарцы. Это была неравная борьба, принесшая жителям Пальмы много бедствий. Последние группы сопротивлявшихся укрылись в Кальдере, огромном кратере потухшего вулкана. Детей и женщин они отправили высоко в горы. Канарцы обороняли Кальдеру до последнего воина. Луго сумел сыграть на междуусобных распрях среди разных групп островитян, и нашлись такие, кто указал испанцам потаенные козьи тропы в горах. Чтобы сохранить своих людей, Луго составил коварный план. Он послал местного жителя к вождю непокорившихся островитян Танаузе с предложением мира. Танаузе настоял, чтобы люди Луго оставили Кальдеру. Луго отвел войско и стал ждать вождя для переговоров. Тем временем солдаты незаметно окружили местность.

…Немногим удалось избежать страшной участи. Сам Танаузе раненным попал в плен. Луго покорил Пальму. Произошло это в 1492 году. Последним пал Тенерифе.

Гуанчи этого острова слыли дикими и мужественными людьми. Те, кто воевал против них, часто терпели поражение. И в то же время они дружески относились к тем, кто приходил к ним с мирными намерениями.

Во времена Бетанкура на Тенерифе правил местный вождь. После его смерти власть поделили двое его сыновей, и верховным правителем стал старший брат. Однажды в бухте Вимар гуанчи нашли статую мадонны. Они никогда не видели подобных предметов и приняли изваяние сначала за живую женщину. Статую перенесли в дом правителя Вимара. Множество любопытных приходило посмотреть на скульптуру. Как она,попала на Тенерифе — остается загадкой. Наверное, с какого-то неизвестного корабля. Гуанчи поместили ее в особый грот на берегу океана.

Это обстоятельство сыграло определенную роль в судьбе жителей острова.

Верховный правитель Уммобах обожествил статую и установил особые отношения с испанцами. В 1464 году он заключил с ними договор, признавший власть испанской короны. Но не забыл при этом и о своих правах. Уммобах не разрешил испанцам высаживаться на острове. Это было равносильно отказу от договора.

Правители Тенерифе приходили к власти и умирали, сохраняя независимость острова, тогда как остальные острова архипелага один за другим становились испанскими. Все, кроме Тенерифе.

После того как Луго подавил сопротивление Пальмы, он с большими силами появился на Тенерифе. Примерно в это же время в тихую бухту острова Гомеры вошли три каравеллы. Это были суда Колумба, зашедшие на Канары для починки. Колумб тогда обратился к Луго за помощью — его суда были хуже, чем у завоевателя архипелага! Великий генуэзец высоко оценил добродетель канарцев, обратил внимание на их мужество. 7 сентября 1492 года он покинул острова, захватив с собой в плавание через Атлантику нескольких жителей Гомеры…

Тем временем Луго готовился к крупной экспедиции на Тенерифе. Весной 1493 года он снарядил пятнадцать судов, посадил на них тысячу пеших солдат и сто двадцать всадников. Он вез с собой на остров и Эгонайгу, окрещенного бывшего правителя Гран-Канарии, который теперь носил испанское имя дон Фернандо.

Высадившись на острове, Луго водрузил огромный деревянный крест. Потому город, возникший на том месте, носит название Санта-Крус.

Эгонайга встретился с местными вождями на вершине горы Лагуна и заявил им, что испанцы принесли с собой только добро. Позже внизу, в долине, один из вождей, Бенехоме, встретился с Луго, и тот предложил вести с испанцами торговлю, признать христианскую религию и испанскую корону. Бенехоме согласился на

первые два пункта, но правителем на острове пожелал остаться сам. Другие же вожди признали власть короля Испании полностью. Луго принял это за доброе предзнаменование, ибо он и сам не хотел войны.

Мирная жизнь продолжалась около года. Тем временем Колумб вернулся из заокеанского похода, был принят в Испании с королевскими почестями. В свое следующее плавание он на семнадцати судах с полуторатьь сячной командой снова посетил Гран-Канарию и Гомеру, взял с собой гуанчей и отправился дальше через

океан.

Луго с завистью смотрел на прославленного мореплавателя. Страстное желание захватить Тенерифе и тоже получить громкую славу и награды заставило его спешно собрать новые силы. 4 мая 1494 года он предпринял решающий удар, повел войско на Лагуну и дальше на Таого. Все вокруг было тихо — ни гуанчей, ни даже коз не было видно. Верные Луго канарцы предупредили, что гуанчи очень хитры.

В ущелье отряд Луго попал в засаду. Солдаты устремились было за козами, которые медленно втягивались в котловину, зазываемые едва слышным свистом гуанчей, и поддались на уловку. Со скал полетели камни и стрелы. Закипел рукопашный бой. Самому Луго ударом камня выбило зубы. Темной ночью ему вместе со ста пятьюдесятью солдатами удалось подняться по склону. Вместе с ними бежали пятьдесят верных ему канарцев. Они спешно отплыли на небольшом судне, и в море их подобрал испанский военный корабль.

Соблюдая законы войны, гуанчи вернули противнику тридцать пленных испанцев.

Верный испанцам правитель Аниатерфе прислал Луго на помощь войско и подарки. Луго принял воинов и назначил их на каравеллы гребцами. Но когда суда вышли в море, он приказал бросить их в трюмы и задраить люки. А потом отправил людей в рабство. Когда Изабелла узнала о его бесчестном поступке, она вернула

проданным в рабство свободу, а Луго отправила в изгнание на остров Гран-Канарию.

Но гуанчи преждевременно радовались победе — остров был заранее поделен между знатными испанцами. Второй поход на Тенерифе начался при участии высокопоставленных господ и торговцев: их было семьдесят пять человек, при них полторы тысячи солдат и сто всадников, а также новейшие пушки. Они высадились на островах, заново отстроили старые укрепления. Среди гуанчей по-прежнему не было единства. Многие правители рассорились с Бенехоме. Правитель Вимара, хранивший священную статую, перешел на сторону испанцев, хотя и знал об их вероломстве. И когда по острову разнесся призыв к сопротивлению завоевателям, многие заняли выжидательную позицию.

0|1|2|3|4|5|6|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua