Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Франсис Мазьер Загадочный остров Пасхи

0|1|2|

Так изо дня в день трудился он и только знай менял ломающиеся обсидиановые резцы. Когда статуэтка была закончена, начиналась бесконечная полировка, сначала с помощью маленьких коралловых терок.

Чтобы скульптурка выглядела красиво и была по-настоящему отполирована, надо было совершенно избавиться от шероховатости древесины. Для этого с помощью пуре – этой красивой раковины, которую женщины носили иногда в виде украшения, – соскабливали все неровности древесного волокна, придавая дереву блеск мрамора.

Когда статуэтка была совсем закончена, мастер инкрустировал ее глаза позвонками акулы, а в середину вставлял зрачок из черного обсидиана, придававший взгляду жизнь.

Месяцы и годы, дым и почтительные руки, в которых она побывает, придадут этой статуэтке блестящую черную патину, и она растворится в вечных сумерках хижины.

Вот на настиле перед хижиной женщина собирается делать лубяную материю – тапа из махуте. Из нее она сделает прекрасную накидку и наденет ее ночью, когда пойдет танцевать.

Деревянной колотушкой из очень крепкого дерева она разбивает луб, разложенный на гладком валуне.

Беспрерывно смачиваемые, волокна постепенно удлинялись, и лубяная ткань становилась пригодной для шитья. Затем она искусно сшивалась иглой из человеческой кости.

Рядом другая женщина плела головные уборы, чтобы потом обменять их на петухов или морских птиц. Она уже сделала много шляп. Одна из них – красивая шапочка из плетеного камыша, в которую с большим вкусом в подборе цветов были вплетены сотни петушиных перьев.

Диадемы, тоже из перьев, лежат рядом. Одни из них напоминают букеты, другие похожи на венки из цветов, хотя сделаны из мелких белых перьев.

А вот шляпа, которую чаще всего носили женщины. Она сделана из камыша тоторы в форме полумесяца, с элегантно приподнятыми краями.

Неподалеку от них девушка плетет корзины из тонких ремешков коры бананового дерева. Уже давно известно, что, смачивая кору бананового дерева, можно вытянуть из нее довольно прочное волокно. Это было очень важное открытие, так как когда люди Хоту Матуа прибыли сюда, то привезенные ими саженцы пандануса note 47 и маленькие кокосовые пальмы погибли, а они в то время умели плести корзины и шапки только из волокон этих двух растений.

Закончив работу, она покроет свой плащ для танцев порошком, добываемым из куркумы note 48, и он станет ярким, как солнце.

Часто с наступлением ночи вся деревня собиралась по случаю праздника. Еда всегда готовилась в уму – печи с нагретыми камнями.

Как и во всей Полинезии, пиршество проходило при точном соблюдении церемониала, с учетом социального положения каждого из участников. Сначала ели мужчины, а женщины прислуживали им. Лишь после окончания пира они могли поесть вместе с детьми.

Эти торжественные пиры были удобным случаем для публичной демонстрации богатств, в особенности перед представителями других племен. Но иногда здесь возникали жестокие споры и перебранки, заканчивавшиеся настоящими сражениями.

Эти пиршества, устраиваемые по самым различным поводам: женитьба, смерть, окончание татуировки или возведение нового дома собраний – заканчивались пением и танцами.

По этому случаю певцы задолго начинали разучивать новую песню или стихи.

К сожалению, нам мало что известно о музыке и танцах тех времен, но, по мнению многих авторов, они исполнялись примерно так же, как маркизианские рари; при этом мужчины и женщины сидели на корточках двумя параллельными рядами друг против друга.

Все песни имели свое определенное назначение в зависимости от того, были ли они священные, любовные или импровизации. Пение сопровождалось ритмичными движениями рук и покачиванием торса.

Долгими вечерами с момента нашего приезда на остров мы записывали еще не забытые старинные песни и были поражены полинезийским характером ритма и модуляции голосов.

Как в старых уте Раиатеа, один, более высокий, голос часто выделяется среди других, он ведет и оживляет песню.

Нам посчастливилось найти и записать звуки одного уникального ударного инструмента. Он зачаровывает, как гул земли на подступах к вулкану.

Выкопав круглую яму около 70 сантиметров глубиной, туда ставят калебасу, а на нее кладут тонкую каменную плитку. Мужчина, называемый вае, вставал на нее и одной ногой отбивал такт, по желанию изменяя резонанс инструмента.

Чаще всего игра на каменном барабане сопровождалась хлопаньем в ладоши, стуканьем морскими раковинами н аккомпанементом одного забавного инструмента. Это сохранившая зубы человеческая челюсть, которой в такт ударяли по дереву. Мы записали этот звук, похожий на своеобразный треск, который получается при трении зубов друг о друга.

Эти два единственных в своем роде инструмента еще раз подтверждают, что дерева на острове действительно не было.

Ведь, чтобы сделать барабан из акульей шкуры, как это принято в Восточной Полинезии, нужно прежде всего иметь деревья определенной толщины, а изучение деревянной скульптуры на Матакитеранги приводит к выводу, что на острове никогда не было достаточно толстых деревьев.

Что же касается танцев, то о них нам практически ничего не известно. Первые мореплаватели, правда, описывают какой-то танец с расставленными колоколом ногами, но, несмотря на все расспросы, мы не смогли ни выяснить его значение, ни узнать какие-нибудь другие танцевальные движения.

Здесь, как и повсюду, миссионеры запретили так называемые языческие танцы, и они исчезли, уступив место привозным, считающимся более нравственными.

Когда ночью мы записывали эти песни – последние отзвуки ушедшего мира, воображение, разбуженное торжественными модуляциями голосов, рисовало группы из сотен певцов, каменотесов, исполнявших песни любви, подхватываемые ветром..

Думая об этих певцах с телами, разрисованными четырьмя. священными цветами: желтым, красным, голубым и черным, с. диадемами из перьев на головах, такими же изысканными, как длинные накидки из тапы, развевающиеся за оголенными плечами, я сразу вспоминаю неповторимо чарующее впечатление, которое производил на нас женский голос, нежно выводящий мелодию песни Хивы, когда в безмолвии пещеры мы записывали его чистые звуки.

Изо дня в день мы бродили по лабиринту пещер, скал и утесов, отыскивая следы прошлого. Даже во взгляде наших друзей мы стремились уловить отражение наследственности, которая иногда совершенно неожиданно приоткрывает завесу исторической перспективы.

Часто верхом на лошадях мы отправлялись исследовать большое поле лавы, спускающееся от подножия семи моаи на Аху-а-Тиу к волнам моря. Там среди потоков лавы прячется сложный лабиринт гигантских пещер, среди которых скрываются глубинные сады.

Нам нравилось это название "глубинный сад", так как в нем сохранилась поэзия таинственного мира. Сады находятся в огромных открытых пузырях лопнувшей лавы, куда века и ветер нанесли слой перегноя и где хорошо сохраняется вода. Некогда люди сажали там махуте, банановые деревья и жалкие овощи, спасенные от гибели среди вулканических пород.

Удивительный сад, где обретаешь покой и спасение от ветра, возвращающего острову его забытую музыку. Более чем на километр тянется этот сложный лабиринт, отмеченный султанами зелени, выглядывающей на поверхность.

Огромные пещеры, где жили люди, окружены защитными стенами; узкие, выложенные плитами коридоры ведут к чистому, как кристалл жизни, подземному озеру, обнесенному парапетом.

Сотни мужчин, женщин и детей находили здесь убежище и воду. Ведь на острове, где нет даже маленького ручейка, легко можно умереть от жажды. Вот что сказал один из моих друзей островитян, когда я рассказывал ему о реках и водопадах Таити. Он сказал просто: "Страна, где не умирает вода". Здесь, на острове Пасхи, вода быстро умирает: она исчезает в трещинах лавы, но иногда ее, еще живую, можно найти под землей. Кроме трех озер – в кратерах вулканов, источников воды на острове почти нет, и, когда начались войны из-за перенаселения, эти источники приходилось защищать насмерть – об этом свидетельствуют кости, встречающиеся вокруг озер.

Этот остров познал смерть двух видов: эпоху насильственной смерти войн, эпидемий, когда трупы не закапывали, а просто прятали в глубине пещер, и эпоху естественного угасания, когда немногочисленный народ владел островом и воздвигал статуи.

Итак, рапануец умирал, и его тело хоронили в склепе аху. Труп, завернутый в циновку из тоторы, как у гуанчей и у индейцев озера Титикака, будет гнить и высыхать на маленькой приподнятой площадке в нескольких метрах от аху.

Много месяцев он будет лежать здесь, отданный солнцу, ветру и морской соли, которые очистят его кости. Он – табу, и поблизости никто не посмеет разводить огонь.

В то время как почтительно охраняемые кости будут покоиться вблизи маленькой деревни, где он жил, его свободная душа ночью отправится в По note 49, где она будет жить счастливо только в том случае, если люди земли будут делать ей подношения. В противном случае она вернется в виде акуаку.

Даже после смерти человек сохранял свое общественное положение. Был ли он вождем или жрецом, воином или ремесленником, он оставался им и после смерти.

Итак, человек умер. Ближайший его родственник, называемый хозяином трупа, будет следить за тщательным соблюдением всех обрядов, побеждающих вечность.

Во время исполнения прощальных песен в уму готовится погребальная трапеза. Только хозяин трупа не смеет притронуться к еде, так как тоже подвергается табуации.

В различных вариантах этот ритуал встречается на всех полинезийских островах. Эта традиция распространилась на большие расстояния, как и весьма раннее приобщение к любви,

О якобы легкомысленных нравах жителей острова Пасхи много и грубо говорили. Таково было единодушное мнение первых мореплавателей, которых, однако, никто ведь не просил изучат этот вопрос. Полинезия стала лейтмотивом литературы немощных эротиков и ограниченных миссионеров.

И нам известны, конечно, неприглядные факты из сексуальной жизни островитян, но мы также знаем, что именно цивилизованные моряки принесли на остров сифилис, от которого потом погибло так много людей.

Мы знаем, что некоторые женщины острова отдаются чужестранцам, но ведь здесь, как и на многих других островах, всегда ужасно боятся кровосмешения.

Кровосмешение вызывало ужас уже во времена первых мореплавателей, оно стало страшным призраком с 1870 года, когда на острове осталось всего лишь сто одиннадцать человек.

О действительном отношении к женщине на острове можно судить по следующей фразе, которую произносил когда-то отец, давая своему сыну наказ перед женитьбой: "Пусть она страдает только тогда, когда приносит тебе детей". Известно, что женщин здесь уважали и помогали им в работе. Мы знаем, что нарушение супружеской верности могло повлечь за собой смерть, что среди благородных островитян брак разрешается только между родственниками не менее чем третьей степени родства, что разрыв четы был свободным, но права детей охранялись, что ребенка обручали иногда в очень раннем возрасте, но, став взрослым, он мог отказаться от этого союза, что некоторые вожди были многоженцами, а некоторые очень бедные мужчины соглашались на многомужие, и, наконец, нам известно, что на острове Пасхи знали такие же песни любви, как и во всем мире.

Мы услышали прекрасные любовные истории, как, например, историю девушки из Ханга-Роа, которая, не желая принять благосклонность чилийского офицера, убежала в запретный для островитян мир, перебравшись ночью через колючую проволоку.

Больше месяца она пряталась в пещере, куда по ночам приходил к ней любимый и приносил в ладонях воду.

Мы познакомились с этой обаятельной и благороднейшей девушкой. Только представьте себе: почти два месяца – в подземной пещере, где свободно бушует ветер. Два месяца почти без ищи, в холоде – ради любви…

Мы записали здесь песни любви, прекрасные, как песни Элюара.

Можно было считать, что наша научная работа успешно двигалась вперед: мы много узнали о жизни островитян, перевели множество преданий, определили значение некоторых слов из нашего удивительного словаря, сравнили результаты наших исследований с выводами Альфреда Метро, и именно он оказался прав: остров был заселен полинезийцами, пришедшими сюда, вероятно, из Восточной Полинезии между XII и XIII веками.

В этом мы были теперь уверены, хотя многие данные приводили к мысли, что вначале остров знал какую-то другую судьбу. Но здесь приходилось уже решительно отступать от законов общепринятой логики.

Однако пора отправляться строить базовый лагерь у ног великанов Рано-Рараку.

Глава XI. БОЖЕСТВЕННЫЕ СКУЛЬПТОРЫ

Наш лагерь, окруженный каменной стеной, служившей загоном для овец, и защищенный четырьмя высокими эвкалиптами был разбит как раз напротив безукоризненно круглого кратера вулкана. Неделю за неделей из-за гребня кратера перед нами внезапно появлялась луна и исчезала, уступая место красавице Авроре. Каждую ночь мы слушали песни ветра, и порой казалось, что именно он подсказывает темы для бесконечных бесед

Раз в неделю из Ханга-Роа нам доставляли продовольствие. Что же касается воды, то для приготовления пищи мы собирав ли дождевую воду, а умывались сомнительной чистоты водой из кратера вулкана.

Моя жена продолжала работать в Ханга-Роа, а со мной жили три помощника-островитянина, женщина, готовившая для всех пищу, и мой компаньон англичанин Боб. Сразу же по приезде пришлось взяться за работу. Тщательно обследовав наружную поверхность кратера, мы решили до начала раскопок разобраться в кажущемся беспорядке разбросанных вокруг кратера статуй.

Хотя все статуи были установлены примерно на одной оси северо-запад юго-восток, каждая занимала свое особое положение. Нам казалось, что взгляд каждого великана устремлен в какую-то определенную географическую точку или, возможно в сторону какой-то звезды.

Поэтому мы начали с тщательного определения их местоположения. В результате получился настоящий пучок расходящихся лучей. Этот факт, естественно, подстегивал наше любопытство. Не является ли это своеобразной проекцией звездного неба? Само название Матакитеранги заставляло думать именно так. Ответа на вопрос еще не было, но не было и тени сомнений в том, что все эти десятиметровые гиганты установлены на склоне вулкана по какому-то заранее обдуманному плану.

Надо было разрушить общепринятое мнение, заключающееся в том, что произведения искусства подчинены симметрии картезианской логики. Надо было искать, даже если мы шли по ложному пути.

Мы были уверены, что все статуи, изготовленные для установки на земле, отличались от тех, которые когда-то устанавливались на широких каменных платформах аху. Эти же статуи, как мы уже знали, высекали, чтобы оставить здесь под охраной вулкана.

Отличие этих статуй от статуй, устанавливавшихся на аху, удивляло уже с первого взгляда. По изяществу исполнения и по замыслу между ними было такое же различие, как между статуей Праксителя и ее бледной копией времен упадка Римской империи. Лоти, побывавший здесь в 1870 году, писал: "Здесь есть два рода статуй. Одни, опрокинутые, разбросаны по всему побережью бухты. Другие страшилища, восходящие к другой эпохе, с другими лицами, все еще стоят на той заброшенной стороне острова, где больше никто не бывает".

Нас просто гипнотизировало это лучеобразное расположение статуй, полученное нами на листе бумаги, и однажды, не в силах больше оставаться в неведении, я отправился в Ханга-Роа, чтобы поговорить с женой и узнать, не сможет ли старый Веривери помочь нам разобраться в этом.

Мы получили очень быстрый и неожиданный ответ. "Нет, расположение статуй – не копия карты звездного неба. Все моаи Рано-Рараку священны и обращены лицом к той части света, над которой имеют власть и за которую несут ответственность. Именно поэтому острову и дали имя Пуп Земли.

Moau, которые смотрят на юг, отличаются от остальных. Они сохраняют силы антарктических ветров и передают свою мощь огромному вулканическому красному камню, ограничивающему треугольник островов Тихого океана".

Перед нами открылось что-то новое, и мы не могли обойти это новое молчанием, тем более что все предыдущие исследования и решения сводились к различным языковым уверткам или сказкам про акуаку.

Дружба с рапануйцами сулила открыть те двери, которые, можете мне поверить, наглухо закрыты для всех на этом овечьем острове.

Мы были потрясены, тем более что я все чаще получал от жены записки с переводами каких-то весьма загадочных текстов.

Преодолев это первое, так сильно заинтриговавшее нас препятствие, мы решили приступить к раскопкам. Однако, прежде чем непосредственно приступить к работе, надо было еще тщательно обследовать огромный карьер, разобраться в технике создания гигантов, добыть попутно другие сведения, которые могли бы указать направление работы. Это было увлекательное дело, и по вечерам в лагере вместе с тремя нашими помощниками-островитянами мы вели бесконечные беседы и выслушивали бесконечные истории, так как они не меньше нас хотело узнать историю своего острова. Для них, как и для тех островитян, которые помогали моей жене в Ханга-Роа, в этом заключался не только элемент познания, но и своеобразное воскрешение к жизни.

Каждый день, когда над гребнем Пойке показывалось солнце, мы покидали лагерь и быстро добирались до склонов вулкана. Очень трудно найти слова, чтобы описать этот удивительно спокойный и в то же время необыкновенно величественный вулкан. Кажется, будто он хранит легенду о какомто неведомом нам мире, о котором мы смутно догадываемся, но тайну которого так и не смогли открыть. О нем писали: "Все путешественники, видевшие Рано-Рараку, были потрясены". Но после вот уже двадцати лет исследований стоит, вероятно, добавить, что каждого, кому довелось увидеть этот вулкан статуй, охватывало смутное беспокойство, подобное тому, которое так великолепно описал Пьер Лоти:

"К какой же человеческой расе отнести эти статуи, с чуть вздернутыми носами и тонкими выпяченными губами, выражавшими не то презрение, не то насмешку. Вместо глаз лишь глубокие впадины, но под аркой широких благородных надбровий они, кажется, и смотрят, и мыслят. По обеим сторонам щек выступы, изображавшие или головной убор, похожий на чепец сфинкса, или оттопыренные плоские уши длиной от 5 до 8 метров. На некоторых надеты ожерелья, инкрустированные кремнем, другие украшены высеченной татуировкой. Нет, они совершенно не похожи на творения маори".

Именно это чувство испытывали и мы, и, вероятно, именно в этом и заключена самая большая тайна Матакитеранги.

Перед нами стояли и лежали 276 великанов, и ясно было, что приблизительно еще столько же находится под землей. Не удивительно ли, что самый маленький из них – высотой 3 метра, а самый большой – 22. В них нет движения, но иногда они неистовы в своем неподвижном величии. Некоторые из них как будто совсем не похожи на остальных. По местоположению их можно разделить на две группы: одни внутри кратера, который как бы притягивает их своей зеркальной поверхностью, другие выходят из-за гребня вулкана и движутся навстречу океану.

Когда они остановились? Почему некоторые из них высечены из такого камня, который не поддается разрушительной сил ветра? Их не повредили ни дожди, ни ветры, ни песок, в то время как другие изъедены ими и покрыты мхом.

Островитяне говорят: "Те, на которых не растет мох, еще живые". 1

Утверждение это, по-видимому, не лишено основания. Известно из опыта, что некоторые так называемые магические предметы, изготовленные из меди, дерева или базальта, способны каким-то образом аккумулировать энергию.

Если исключить базальтовые, впрочем очень редко встречающиеся, статуи, остальные по качеству использованного камня можно отнести к двум эпохам. При этом можно ориентироваться также на более утонченный стиль, характерный для статуй первого периода.

Почти все статуи, стоящие у подножия вулкана, относятся первой культурной эпохе и не предназначались для транспортировки к аху.

По обе стороны гребня вулкана открываются громадные мастерские-карьеры, которые разрабатывались в разное время.

Совершенно очевидно, что самой первой мастерской служит карьер, расположенный снаружи вулкана. Здесь большая часть статуй тщательно отделана, тогда как статуи, находящиеся внутри кратера, значительно грубее обработаны и отделаны менее тщательно. Это создания другого народа.

Каждый день мы ходили по лабиринту между огромных статуй, но не переставали изумляться этому дерзновенному мастерству. Чтобы полностью использовать карьер, скульпторы вырубали изваяния, накладывая их друг на друга, используя буквально все возможности материала. Они высекали их и в профиль, и наискось, и даже вниз головой.

В этом лунном пейзаже они создавали великанов из другого мира, и, конечно, это производило ошеломляющее впечатление. Все здесь – само величие, и все волнует до глубины души. Кажется, что работы были прекращены внезапно, как будто все живое было сметено ураганом невероятного катаклизма.

Почему эти люди вдруг перестали создавать скульптуры? Какое ужасное бедствие свалилось на них? Все здесь брошено: каменные топоры, как будто обработанные людьми четвертичного периода, статуи, остановившиеся в своем движении, – все это вызывает самые необычайные ощущения.

Жители острова не могут объяснить ничего. Они рассказывают такую запутанную мешанину из легенд, что можно подумать, будто они никогда и ничего об этом не знали и что вовсе не они потомки последних скульпторов.

Они говорят, что колдунья, не получившая своей порции кушанья из лангуста, силой своей маны произнесла заклятие: "Моаи, замрите навсегда!"

Это и утомительно и фальшиво. На самом деле здесь есть что-то по-настоящему тревожное и тягостное. Все это свершилось в течение нескольких дней, так как более 80 статуй находятся в стадии изготовления. Работы прекратились внезапно, смерть пришла сюда так же неожиданно, как и к великанам, которые остановились в своем движении по дороге, спускающейся с вулкана.

Быть может, это была братоубийственная война? Может быть, это результат безумия вождя? А может быть, это вызвано близким падением метеорита? Или какой-нибудь ужасной болезнью? Почем знать. Во всяком случае, ниже мы расскажем о странных скульптурах, которые, как нам кажется, свидетельствуют о таком любопытном явлении физического вырождения, как изменения в строении позвоночника.

Что больше всего привлекает в этой гигантской мастерской, так это то, что здесь, как в огромной открытой книге, можно найти иллюстрации, поясняющие все методы работы. Нам прекрасно известна вся техника создания статуй. Группа из пятнадцати, или около того, каменотесов приступала к обработке обнаженной породы под руководством главного скульптора. С помощью отбойников из твердого камня, материал для которых они находили в том же карьере, каменотесы вырубали породу по контуру, обозначенному отверстиями, пробитыми главным скульптором на расстоянии 10 сантиметров друг от друга. Этот эскиз ограничивал форму и величину будущей скульптуры.

Бывало и так, что скульптура вырубалась с учетом рисунка обнаженной породы, иногда ее приходилось извлекать из настоящего грота. Основная трудность заключалась прежде всего в том, чтобы пробить с обеих сторон два прохода от 80 сантиметров до 1 метра длиной и 1,5 метра глубиной.

Как только эти проходы были готовы, мастера приступали к работе по созданию моаи.

Размеры моаи были всегда очень точными, и главный скульптор сам пробивал отверстия, определяющие положение будущей статуи. Иногда, отрываясь от породы, статуя падала на осколки камня или на пузыри из трахита, при этом она могла быть изуродована и обезображена, и тогда работа прекращалась. Здесь, в карьере, можно видеть много незаконченных и брошенных статуй.

После того как лицо, уши и туловище были готовы, начиналась самая ответственная часть работы – отделение скульптуры от основной породы.

С обеих сторон скульпторы буквально выгрызали породу вокруг всей фигуры великана до тех пор, пока не оставался лишь громадный позвоночный столб, похожий на киль корабля. Самым трудным делом было перерубить этот киль, не повредив статую.

Мы установили, что чаще всего породу прорубали с разных сторон, пробивая таким образом лоджии, в которые вставляли каменные опоры. Постепенно великан отделялся от скалы со всех сторон, и, наконец свободный покоился на ложе из гальки.

Тонкая работа по обработке спины и затылка могла быть закончена лишь после того, как моаи был установлен у подножия скалы. После этого его тщательно полировали кусками коралла. Так было сделано много великолепных скульптур. Они мне кажутся особенно значительными, поскольку среди скульптур периода упадка, создававшихся для аху, мы не нашли ничего равного им. На первых скульптурах когда-то были очень красивые ожерелья, чаще всего с зигзагообразными линиями, которые, по описанию Пьера Лоти, были инкрустированы обсидианом. Нам уже не довелось их увидеть.

Так вот, ни эти ожерелья, ни татуировка, а именно это хотели бы видеть некоторые авторы, не имеют ничего общего с полинезийскими украшениями. Нам часто попадались остатки рисунков.

На спине, на уровне крестца, встречаются три необычных знака. Это, прежде всего, ряд изогнутых в виде радуги линий, затем полный круг и, наконец, очень любопытный рисунок, напоминающий по форме заглавную букву М.

Альфред Метро писал, что это изображения набедренной повязки из луба, которую когда-то носили мужчины. Но я считаю, что объяснение, которое дал один из островитян, более правдоподобно. Он сказал: "Это изображения элементов жизни: Солнца, Луны и Молнии".

Это объяснение чрезвычайно интересно, особенно если вспомнить, что для местных жителей молния представляет собой то, что мы называем статическим электричеством. Может быть, это указывает нам направление для самых важных исследований.

Глава XII. КАК ПЕРЕДВИГАЛИСЬ ЭТИ КАМЕННЫЕ ГИГАНТЫ

Одной из серьезнейших проблем археологии острова Пасхи является вопрос о том, как перевозили эти статуи к аху, находящимся иногда за несколько километров от карьера. Эта проблема так и не решена, и даже работы норвежской экспедиции 1956 года не привели ни к какому результату. Тот моаи, которого передвигал Хейердал, ничего не доказывает.

1. Эта статуя – одна из самых маленьких, и передвигали ее с помощью веревок по песчаной поверхности, которая на всем острове Пасхи имеется лишь здесь, в Анакене. Это была ровная песчаная поверхность, почти без шероховатостей.

2. Самые крупные статуи, доставлявшиеся к аху, достигали 20 тонн. Передвижение таких статуй представляет ни с чем не сравнимые трудности, если вспомнить, что поверхность острова – это потрескавшаяся лава.

По этому поводу было сделано великое множество предположений, одни из них просто бредовые, другие – трудно приемлемые.

Некоторые авторы, например, допускали, что при перетаскивании разбрасывали по дороге батат и яме! Попробуйте-ка представить себе это невероятное пюре протяженностью в несколько километров…

Другие говорят, что под статуи подкладывали деревянные катки. Но где же рапануйцы могли найти для этого подходящее дерево? Вспомните только о жалких побегах торомиро, изуродованного ветром; ведь оно не толще бедра. Третьи говорили о салазках.

Да, конечно, веревку в то время знали, и нам известна ее текстура. Она была достаточно прочной, ну, а во всем остальном – это просто невероятное предположение. Можно опровергнуть возможность этого способа перевозки и по-другому: на статуях нет ни следов ударов, ни царапин, а ведь если бы их тащили многие километры на деревянных катках, то из-за относительной хрупкости вулканического туфа на статуях неминуемо остались бы царапины.

Совершенно естественно, что логика ищет доказательств, но самое удивительное – это категорический ответ рапануйцев: статуи передвигались с помощью маны. Странно, но ответ всегда один и тот же.

Наши информаторы уточняют: только два человека обладали маной. Люди должны были выполнять тяжелую работу по созданию моаи, но по окончании работ вождь передавал им ману для перевозки статуй. Все это сейчас невозможно, поскольку маны больше нет.

Не следует принимать эти рассуждения за шутку, так как, если ни одно из существующих объяснений не может быть принято, не стоит сразу же отбрасывать гипотезу, которая, может быть, и подтвердится впоследствии.

А что, если в определенную эпоху люди умели использовать электромагнитные силы или силы антигравитации? Это предположение безумно, но все-таки менее глупо, чем история с давленым бататом.

На склонах вулкана можно встретить и не такое. Например, статуи эти спускались над десятками других, не оставляя на них следов. А ведь статуи в 10 или 20 тонн представляют здесь определенную проблему, не так ли?

Возможно, следует отказаться от логики, которая подсказывает: если здесь происходили невероятные вещи, то и цивилизация здесь была необычайно развитой, хотя, как мы считаем, она находилась лишь на стадии полированного камня. В Африке, например, нам стали известны многочисленные совершенно непостижимые факты, сосуществующие параллельно с обществом, считающимся остановившимся в своем развитии или даже иду-; щим к упадку.

Я с трудом сам верю в свои рассуждения, но не могу категорически отрицать такую возможность. Я не могу этого сделать еще и потому, что всего лишь двадцать лет тому назад кафедра археологии учила, что самая ранняя дата появления человека не превосходит 100 тысяч лет до нашей эры, а сейчас мы уже так далеки от этого утверждения. Островитяне говорят, что с исчезновением маны на острове все погибло, но ведь остались ошеломляющие свидетельства этого совершенно невероятного прошлого.

Парапсихология будет, вероятно, поколеблена на этом острове с таким таинственным магнетизмом.

Мне приходит на ум и другое утверждение одного из островитян. Он говорил, что "статуи двигались стоя, делая полуобороты на своем круглом основании". Как будто здесь применяли какой-то электромагнитный механизм с ограниченным полем.

Что же касается установки статуй на аху, то норвежская экспедиция попыталась логически доказать самою возможность сделать это. Решение правильное, но установленная ими статуя – одна из самых маленьких, вес ее не превышает трех тонн. Кроме того, они пользовались огромными деревянными рычагами, кажется из эвкалипта, который недавно появился на острове и растет лишь на некоторых защищенных участках. Но раньше здесь ведь не было деревьев.

При решении этого вопроса можно опираться также на данные о других циклопических сооружениях, возведенных в Полинезии, вспомним о прекрасно изученной нами технике создания мощеных дорог. Единственное возражение заключается в том, что там были монолиты, а не двадцатитонные скульптуры, с которыми нужно и можно было обращаться совсем по-другому. А что сказать о красных каменных шапках, которые надо было поднимать на десятиметровую высоту уже после того, как статуя устанавливалась на место? Мы тщетно искали следы насыпей, которые должны были бы иметь длину по крайней мере метров сто.

Можно предполагать все что угодно, но перед лицом 22-метровой законченной статуи (высотой с семиэтажный дом), возвышающейся на горе РаноРараку, не устоит никакая логика. Подумайте только, голова и шея – 7 метров высоты и 3 метра в диаметре, длина носа – 3,4 метра, высота туловища – 13 метров, вес 50 тонн! В настоящее время в мире найдется не очень много кранов, способных справиться с подобной махиной.

Однако статуя существует, она обрамлена двумя на три четверти законченными коридорами.

Она сделана не для того, чтобы остаться там в качестве наскального изображения. Ее сделали, чтобы где-то установить. Иначе главный скульптор не делал бы эту безумную работу. Он, безусловно, собирался дать жизнь этому гиганту.

Для того чтобы поднять знаменитую статую "Рассекающая волны" высотой 2,3 метра, потребовалось 500 человек, оснащенных лебедками и другими необходимыми приспособлениями, и французский корвет "Ля флор", несмотря на наличие всего этого, смог увезти только каменную голову, да и ту в очень плохом состоянии! note 50 Я не вижу никакой возможности перевозки этих статуй без использования бревен и веревок. Остров Пасхи максимум с 5 тысячами жителей – это не Египет или Тиахуанако, говоря о которых некоторые археологи довольствуются тем, что валят все на армию рабов. Лучше уж сознаться, что тайна остается нераскрытой или по крайней мере что раскрытие ее надо искать как-то иначе – настолько она фантастична.

Прежде чем выбрать место для раскопок, мы хотели провести пробные выемки вокруг необыкновенной статуи, поднятой норвежской экспедицией. Она изображает сидящего на корточках человека. Эта скульптура, без всякого сомнения, – одно из самых интересных открытий на острове Пасхи и делает большую честь Хейердалу.

Открытие ее ставит под сомнение все теории о заселении острова. У тех, кто знает полинезийский стиль, не возникает никаких сомнений в том, что эта статуя человека с бородкой имеет совсем другое происхождение, доколумбовое, в чем я согласен с Хейердалом. Увидев эту статую, мы были потрясены ее сходством со знаменитой статуей бога ольмеков. Это произвело на меня особенно сильное впечатление в связи с тем, что я долго изучал этот народ, называемый "людьми соленой воды" и являвшийся, по некоторым данным, источником, из которого берет свое начало искусство майя. Статуя взбудоражила наше воображение. Сравнительно небольшая, она была установлена на откосе и, казалось, управляла этим миром великанов, в который ее забросила судьба. Она была воплощением иной истории, и мы мечтали найти другие предметы того же стиля.

Лишь за две недели до отъезда мы узнали, что это были вполне возможно, что такие предметы действительно существуют, но мы не смогли произвести раскопки, так как губернатор запретил их, не пожелав, однако, подтвердить это в официальном документе.

По-видимому, мы так и не сумели найти с губернатором общего языка в качестве "друзей латинян", а ведь он этого хотел!

Для исследователей, которым посчастливится работать на острове Пасхи, я изложу здесь некоторые подробности, переданные мне одним островитянином, нашим другом:

"На Рано-Рараку есть две засыпанные землей скульптуры – моаи женщин note 51 с круглой головой, они высечены целиком, тело вместе с ногами. Они находятся недалеко от моаи с изображением лодки на груди и левее опрокинутой статуи".

Я надеюсь и верю, что эти сведения верны, и пусть другие исследователи выкопают эти чрезвычайно важные свидетельства.

Сделав пробные выемки, мы решили начать раскопки на склоне вулкана, чтобы проверить, нет ли под землей других статуй.

Первым делом мы занялись расчисткой площадки и вскрыли настоящую лестницу из четырех статуй, расположенных по стадиям завершения. Перед нами сразу же раскрылся ясный и точный образец последовательности работы скульпторов.

Вторая площадка находилась в огромной траншее, шириной 20 и длиной около 60 метров. В этой траншее, пробитой руками человека, пришлось потрудиться и нам. Надо было освободить из-под слоя земли и щебня две замечательные статуи высотой 10 метров. Это были самые большие скульптуры, когда-либо выкопанные на острове, и их красота, тщательность обработки камня были ослепительны.

Здесь сохранились многие детали, которые мы не смогли увидеть на других статуях, испорченных эрозией. Кроме рисунка ушей, крылья носа и мускулы верхней губы были обработаны с замечательной лаконичностью и мастерством. Статуи первой эпохи оказались совсем белыми и прекрасно отполированными. Самыми замечательными были их руки, сложенные как раз на уровне пупка. Эти безупречные по форме руки с необыкновенно длинными и заостренными ногтями очень любопытная деталь в полинезийском искусстве, и Стефан Шове уже отмечал ее. А ведь, казалось бы, все открытые нами статуи должны были походить друг на друга.

Эти длинные ногти на руках, покоящихся в положении, характерном для позы созерцания, очень необычны здесь, особенно если вспомнить, что подобный обычай существовал только в Китае и у посвященных инков, где длинные ногти являлись признаком учености, отрешенности от грубого физического труда.

У нас имеется только одно свидетельство, связанное с подобной практикой на острове Пасхи. Некоторые дети, о которых мы еще будем говорить, содержались в пещере, чтобы сохранить белизну кожи, а после инициации они должны были отращивать ногти.

Вполне вероятно, что статуи первой эпохи с рисунками на спине, с пальцами, украшенными длинными ногтями (черты, исчезающие и вырождающиеся в статуях на аху), являются не портретами обожествленных персонажей, а образом самого бога – прародителя.

Во время раскопок на глубине 60 сантиметров мы обнаружили довольно много древесного угля, который мог бы дать хоть приблизительную дату прекращения работ по созданию скульптур. Пробные выемки вдоль склона свидетельствовали о том, что скала сплошь покрыта скульптурами моаи.

Самые крупные раскопки проводились нами на глубине 5 метров на протяжении 70 метров. Они принесли поразительные результаты.

Уже первая расчистка на глубине одного метра открыла первых двух очень интересных моаи.

Сначала мы обнаружили великолепную бородатую статую, вырубавшуюся вниз головой. Я не забуду нашего восхищения, когда из-под земли показалось плечо этого бородатого великана. Это была чудоскульптура. Плечо, выполненное Праксителем из прекрасно отполированного камня.

Вторым чудом была самая крупная из всех статуй, высотой 10,5 метра и 5 метров шириной, колосс, в глазнице которого я легко мог улечься. А вокруг него было целое нагромождение статуй. Под козырьком искусственной ниши, нависающей над нашей площадкой, находился гигант с покрытым рисунками телом. У его ног был моаи, вырубленный из разрушившейся породы, наполовину обработанный и брошенный.

Рядом с ним, закрывая его огромным животом, лежал наш великан, а над его лбом покоилась совсем маленькая двухметровая статуя.

Продолжала ансамбль статуя, высеченная в профиль. Целый лабиринт чудовищ, разделенных искусственными коридорами, и вдруг у их ног – трехметровый сброс, откуда нам пришлось убрать тонны земли и щебня, чтобы добраться до шестиметрового нетронутого дива, лежащего плашмя на каменном ложе, отлого уходящем под землю. Этот великан цвета белой охры появился перед нами во всей своей первозданной красоте.

После того как земля была полностью вынута, а камни обмыты сильными дождями и высушены ветром, нашему взору открылся великолепный ансамбль. Друзья рапануйцы приезжали на лошадях посмотреть на наши находки, на наш труд – мы работали киркой и лопатой наравне со всеми. И пот, и усталость были для нас отзвуком титанического труда каменотесов, создателей этих богов-великанов. Мы переживали ни с чем не сравнимое время. После открытия этого переплетения статуй, этой лестницы жизни, одна вещь показалась нам непонятной и необъяснимой: как получилось, что эти и многие другие статуи, находившиеся внизу, оказались засыпанными землей и щебнем, тогда как наверху, на высоте 60 метров, другие скульптуры были очищены и готовы покинуть свои ниши? То ли скульпторы начинали обрабатывать скалу сверху и спускали статуи по склону, но тогда ведь нижние статуи должны были пострадать. То ли они начинали работу снизу, у основания скалы, но почему же тогда статуи, обнаруженные нами, не заканчивались и не перевозились по мере их изготовления?

Более глубокий анализ очень скоро показал, что все статуи, высеченные на вершине скалы по всей окружности кратера, были менее тщательно обработаны и камень там был худшего качества. Они относились ко второму культурному периоду.

Все это подтверждало наше мнение о том, что было два периода, две миграции. Карьер был заброшен на протяжении многих лет. За это время эрозия покрыла первый каскад великанов у подножия утеса. Вторая миграция, имея перед собой образцы из воздвигнутых великанов, ассимилировала, преобразовала, а потом и привела в упадок это великолепное искусство. Люди строили аху и в каком-то смятении устанавливали своих богов на платформы, как это принято в Полинезии. Но на протяжении всей истории, будь то в Греции, адаптировавшей египетское искусство, или в Риме, приведшем в упадок греческое искусство, или, наконец, будь то кельтское искусство, теряющееся в занесенном туда римском, – искусство посвященных вырождалось, как выродилось и у статуй на аху. Их глаза теперь видели только реальную жизнь.

Все это подтверждало концепцию Хейердала, и в особенности его исследования, проведенные по поводу замечательного Аху-Винапу. Существовало два больших периода созидания и третий – разрушения.

Именно во второй исторический период статуи и были установлены на перестроенные аху.

Так шаг за шагом продвигалась вперед наша работа, и мы были счастливы, как вдруг из ХангаРоа пришло неприятное известие.

В связи с приближением плохой погоды стоянка на якоре у Ханга-Роа становилась опасной, и судно вместе с людьми, остававшимися на борту, должно было оттуда уйти.

Надо было что-то придумать. Единственное, что нам оставалось делать, это отправить кеч на Таити, чтобы через шесть месяцев он вернулся за нами. Это было довольно трудное путешествие note 52, и два наших товарища не могли совершить его без помощника.

Пришлось пойти к губернатору и предложить ему сложную задачу – разрешить одному из островитян покинуть остров. Ехать хотели все. Губернатор казался очень обеспокоенным, но он не мог нарушить международный закон. Как ни странно, эта проблема была разрешена за неделю, тогда как разрешения на проведение раскопок, так и не полученного нами, пришлось ждать более трех месяцев. И мне, и капитану пришлось подписать весьма любопытный документ о нашей полной ответственности за дела и действия увозимого нами человека. С этого момента мы должны были следить за ним, отвечать за все его поступки, как за поступки малого дитяти, так как на острове Пасхи рапануйцы не имеют удостоверения личности. А ведь нашему дитяти было за пятьдесят. Вся деревня была возбуждена: один из них увидит Таити – мечту всей жизни!

Губернатор и в особенности священник не разделяли радости наших несчастных друзей.

Накануне отъезда я был приглашен к Jefe Militar Gouverna – tor de la Isla de Pascua, который заявил мне, что без разрешения правительства он вынужден запретить мне продолжать раскопки, но он разрешает ("между нами, латинянами") закончить предохранительную стену, которую я решил возвести, чтобы не разрушить стратиграфию.

Вся деревня была потрясена этим решением, а доктор и другие чилийские друзья приходили к нам с извинениями. Мы чувствовали себя глубоко несчастными. Зная постоянную чилийскую любезность, мы были уверены, что, если бы мы могли слетать самолетом в Сантьяго, все было бы иначе.

Мы были здесь чужаками, и пришлось склонить голову перед монархами овечьего острова. В течение шести месяцев нам предстояло учиться улыбаться. Мы только приоткрыли завесу захватывающей тайны, но все еще было впереди: обследование плато Пойке, любопытный ров длинноухих, Оронго и особенно осмотр знаменитых сокровищ пещер.

Такое отношение властей дало самый удивительный результат: островитяне открыли перед нами все двери, закрытые в течение долгого времени для других.

В полдень наше судно снялось с якоря. Вот это было зрелище! Вся деревня собралась на берегу, чтобы присутствовать при великом отплытии, и все дети пришли полюбоваться на того, кто собирался осуществить сокровенную мечту этого маленького народа – свободно жить на Таити!

И в тот же вечер нам предъявили самое прекрасное свидетельство дружбы. От своих друзей островитян мы получили в дар знаменитую тетрадь, о которой так страстно мечтал Тур Хейердал.

Это была пожелтевшая от времени тетрадь, содержащая кроме замечательных текстов толкование на рапануйском языке почти всех тщательно нарисованных здесь знаков ронгоронго. Это было так неожиданно и так справедливо. Ознакомившись ближе с тетрадью, датированной 1936 годом, мы поняли, что это была копия с каталога, составленного в 1915 году информатором мисс Раутледж. У нас в руках был документ исключительной важности.

Наши друзья быстро разнесли новость по острову, и очень скоро в весьма нелюбезной форме я был снова призван к губернатору, где мне заявили, что нам, как и Хейердалу, запрещается вывозить с острова древние предметы.

При таком отношении мне пришлось искать какие-то пути, чтобы выйти из создавшегося положения.

Узнавшие об этом островитяне нервничали и были готовы отдать нам все, во всяком случае, все показать.

Несколько дней я пробыл у жены, чтобы разобраться в собранных ею материалах и, главное, чтобы вместе с ней походить к больному проказой старику, отчаяние которого мне не забыть никогда. Моей жене и мне так приятно было видеть, как он радовался нашим посещениям.

Моя всегда восхитительная жена должна была теперь заниматься еще и детьми нашего моряка, которому мы это обещали. Мы жили в его доме, в окружении его большой семьи, и каждый вечер подолгу засиживались с 20 – 30 друзьями, чьи сердца учились биться по-новому.

Шли дни, и надо было спешить привести в порядок раскопки на вулкане до наступления южной зимы.

Оставалось сделать последнюю часть работы – навести порядок на площадке, где пробные выемки помогли нам обнаружить еще семь статуй, являвшихся как бы продолжением нашего ансамбля. Теперь мы были уверены, что статуи высекались в скале сверху вниз.

Оставалось еще отснять всю проделанную работу, снять все копии с петроглифов. Мы старались поймать солнце и запечатлеть величие пейзажа, в который вглядывались когда-то все эти статуи.

Взгляд этих глаз без глазных впадин странен, они кажутся то закрытыми, то открытыми, в зависимости от положения солнца. Этим, вероятно, и достигается таинственная и изысканная красота великанов без зрачков.

Часы, проведенные на вершине утеса… Мы не забудем их никогда. В мертвом молчании гибнущего острова здесь, как нигде, ощущалось биение совсем другой жизни.

До наступления сезона холодных дождей нужно было еще раз осмотреть плато Пойке, где один наш друг островитянин недавно указал местонахождение странных статуй.

На заре мы седлали лошадей и во весь опор преодолевали те несколько километров, которые отделяли нас от утеса Пойке. Оттуда открывался великолепный вид: с одной стороны – громадный кратер Рано-Рараку, как раз в тот момент, когда солнце только-только коснулось воды его озера, а с другой – необъятный простор моря, неустанно разъедающего этот утес.

Целыми днями мы ходили по плато и открывали на этой опустошенной земле множество непохожих на другие поселений. Нет сомнения, что в них жили или скрывались какие-то другие люди. Возможно, это были знаменитые длинноухие.

Драматизм нашего положения усугублялся тем, что мы предполагали провести здесь значительные раскопки, так как эти остатки поселений еще никогда и никем не изучались.

Однажды наш друг повел нас к маленькому аху, почти полностью погребенному под землей. Из-под земли виднелись в высшей степени оригинальные, сделанные из совершенно иного камня статуи. Материалом для них послужил тот необыкновенно твердый камень, из которого раньше делали токи – каменные топоры, как ни странно, носящие такое же название в Араукании и на островах Гамбье. Кроме размеров, а статуи были маленькие, поражала их необычная внешность: суровая и на редкость одухотворенная. Мы думаем, что именно они и были, возможно, самыми первыми.

Кто были эти люди, жившие на плато Пойке? Откуда они пришли – из Полинезии или из Америки? Как знать. Надо перекопать всю землю этого острова, чтобы добраться до истоков, но именно здесь, на Пойке, произошла, конечно, первая большая трагедия. Именно здесь жили и скрывались потомки первой расы. Все здесь другое: и топоры, и камни хижин, деревни, и наскальные изображения, и даже эта огромная голова, высеченная в скале, не похожа на другие.

Почему обе самые интересные пещеры обращены на восток и вырублены в передней части отвесной скалы Пойке? Возможно, именно здесь совершался уже упомянутый нами обряд. Именно здесь, в темноте, укрывали детей, мальчиков и девочек, чтобы сохранить белизну кожи, отрастить волосы и ногти, чтобы уберечь их невинность и дать им Знания. Их называл неру, и нам известна песня, в которой говорится:

Голова цвета земли, пещера древних неру, пещера "других людей"?

Мы знаем мало, но нам известен этот культ и песня, заканчивающаяся словами: "…пещера "других людей"!"

Известно также, что подобный обычай существовал в Андах и на Мангареве. Что же из этого следует? Надо искать новые свидетельства, черепа, привлечь сравнительную антропологию. Надо сделать все это, но для этого надо провести на острове долгие годы, а главное, как минимум надо иметь свободу действий.

Глава XIII. ГИБЕЛЬ НЕИЗВЕСТНОЙ РАСЫ РОВ ПОЙКЕ

Загадочное плато Пойке спускается к РаноРараку и заканчивается там любопытным рвом, упоминаемым в легенде. Многие авторы, в том числе и Хейердал, склонны верить легенде об истреблении длинноухих и именно так представляют себе прошлое острова. Другие же, например Альфред Метро и геологи, считают, что этот ров не что иное, как естественное образование, трещина, возникшая при столкновении двух потоков лавы.

Очевидно одно: эта трещина, полностью отделяющая плато Пойке от остальной части острова, тянется почти на три километра и является самой большой загадкой. Была ли она создана людьми? Использовали ли они ее? Нам предстояло разобраться во всем этом, а для этого взять два шурфа на глубину 5 метров.

Прежде чем делать какие-то собственные выводы, следует вспомнить легенду о войне между ханау еепе и ханау момоко. В легенде рассказывается следующее: "Островом правили ханау еепе – длинноухие. Они строили аху. На них работали ханау момоко – короткоухие.

Заставив ханау момоко сбросить все камни с плато Пойке в море, длинноухие приказали затем ханау момоко расчистить весь остров, чтобы сделать всю землю пригодной для обработки".

Здесь возникает первое сомнение: трудно поверить в то, что все плато Пойке было очищено от камней. Скорее, может показаться, что это дело рук природы, ведь вулкан здесь не вышел наружу, а лишь приподнял поверхность, вспучив землю.

"Ханау момоко отказались выполнить эту работу, заявив, что камни нужны им для приготовления пищи и для того, чтобы лучше росли деревья таро. Получив отказ, длинноухие удалились на Пойке и вырыли громадный ров, заполнив его ветками, стеблями камыша и травой, на случай нападения. Жена одного из длинноухих, которая по происхождению была ханау момоко, предупредила об этом своих соплеменников, и они решили напасть на длинноухих по определенному сигналу. Когда они увидят, что Моко Пингеи (имя женщины) плетет корзину, группа воинов ханау момоко ночью вдоль скалы должна будет тайно проникнуть на плато Пойке. Остальные ханау момоко должны приступом взять ров. Так и сделали. Длинноухие подожгли ветки во рву, но были неожиданно атакованы с тыла, и лишь трое из них смогли спастись от огня.

Преследуемые ханау момоко, эти трое оставшихся в живых укрылись в одной из пещер Анакены. Двое из них были убиты короткоухими, вооруженными копьями с обсидиановыми наконечниками, а третий, чувствуя приближение смерти, закричал, и голос его эхом отозвался в пещере: "Ороро, ороро!" Его пощадили и дали ему имя Оророина. Он женился на женщине ханау момоко, от которой у него было многочисленное потомство".

Таково краткое содержание легенды, вызывающей у меня чувство скептицизма. Эта легенда кажется целиком выдуманной. Например, огонь, распространившийся на три километры, и бросившиеся прямо в него длинноухие! Надо было проверить эту гипотезу о рве. Мы произвели выемку грунта, и на глубине 5 метров обнаружился слой красной земли, как и было описано норвежской экспедицией, затем несколько веточек обожженного дерева, а точнее, корней травы, но никаких следов того, что здесь, в этой гигантской печи, погибли люди. Да! Никаких следов. На полуострове Пойке не раз в сухой сезон горели трава и кустарник. Затем в течение многих лет дождь размывал почву, и все эти остатки скапливались в естественной трещине у подножия плато Пойке. Нам кажется, что Альфред Метро был совершенно прав. Но что же дальше? Один из потомков длинноухих note 53 дал нам несколько иное, примечательное объяснение.

Он подтвердил, что ханау момоко восстали против ханау еепе из-за причин, указанных в легенде, но, уточнил он, "их было около сотни, этих ханау еепе. Они были вынуждены скрываться на Пойке, но были окружены и во время сражения бежали к скале, которая в крайней южной части трещины возвышается над равниной Хоту-Ити. Там их перебили и изжарили в печи, называемой ко те уму о те ханау еепе. Их земля была сожжена, а сами они были съедены…".

Эта легенда кажется более достоверной, но слышали мы ее только от одного человека. note 54

Один факт, во всяком случае, совершенно очевиден: ханау еепе были скульпторами, и именно этим временем датируется прекращение работ в карьере. Произойти это могло около двух столетий тому назад.

Нам неизвестно происхождение тех, кого называли ханау еепе, длинноухие, или, правильнее, дородные, люди. Но может быть, записанная нами легенда о путешествии Ануа Мотуа поможет объяснить, откуда пришла эта неизвестная раса. Наш информатор рассказал, и это уточнение очень интересно: "Ханау еепе пришли на остров не во времена Хоту Матуа. Тогда здесь правил Туу ко Ихо".

Интересная подробность. Согласно генеалогии вождей, по тетради, переданной нам перед отходом судна, это имя стоит пятым после Хоту Матуа, то есть, если считать, что поколение сменялись приблизительно через двадцать лет, это было примерно через сто лет после прибытия Хоту Матуа. Возможно, вторая миграция произошла именно в это время.

Информатор добавляет: "На Пойке жило много мужчин, но не было ни одной женщины".

Это приводило к ассимиляции, к сосуществованию и совместному труду этих двух групп.

Отсюда и преемственность обычаев, например удлинение ушей, распространившееся после уничтожения длинноухих.

Хотя мы и вынуждены сомневаться даже в некоторых наших собственных выводах, все же следует попытаться установить хотя бы относительно правильную хронологию, которая затем, в процессе работы, будет либо отвергнута, либо подтверждена.

1. По имеющейся у нас генеалогии, с момента прибытия Хоту Матуа до смерти маленького вождя Грегорио могло пройти около шестисот лет. Мы считаем, что люди Хоту Матуа, пришедшие откуда-то со стороны Маркизских островов, могли совершить это переселение к XII веку.

2. Согласно генеалогии верховных вождей Туу ко Ихо, вторая миграция ханау еепе достигла Матакитеранги к концу XIII века.

3. По генеалогии потомков длинноухих, живущих сейчас на острове, этот народ был уже истреблен к 1760 году. Дата достаточно точна, так как Роггевен в 1722 году отметил, что статуи еще стояли, а Кук в 1774 году говорит об их частичном разрушении.

Итак, длинноухие могли жить и трудиться совместно с людьми Хоту Матуа на протяжении почти 350 лет. Этого времени, по нашему мнению, вполне достаточно, чтобы создать подобный некрополь.

Если бы эти приблизительные даты можно было уточнить, мы получили бы первую хронологию Пупа Земли.

Даты эти придают нам уверенность в том, что последние две миграции были полинезийскими, но они ничего не говорят о том, было ли переселение до них и кто те люди, которые создали Винапу и статуи первой культурной эпохи. Очень может быть, что они пришли совсем с другой стороны.

Дожди возвестили наступление южной зимы, очень жестокой на Матакитеранги. Еще некоторое время пришлось нам прожить в лагере, чтобы убедиться в прочности водостоков на площадке, где мы вели раскопки. Нам еще предстояло работать в районе Хоту-Ити, где разбросаны остатки АхуТонга-Рики с пятнадцатью статуями. Это аху – одно из самых красивых, но оно почти полностью разрушено внезапным сильным приливом, последовавшим в 1960 году вслед за землетрясением в Чили.

Это аху, много раз описанное различными авторами, сохранилось как свидетельство катастрофы. Прилив 1960 года проник на 600 метров в глубь острова, покрыв мусором долину Хоту Ити. Тягостное зрелище заставляет, однако же, вспомнить о том, что мы говорили в начале книги, – о мощном подземном процессе, сумевшем изменить географию некоторых островов. Имеется и еще одно подтверждение этому предположению. По свидетельству одного островитянина, рельеф берега не очень изменился, но сила трех последовательно обрушившихся на берег волн была такова, что громадные моаи, самые прекрасные из моаи на аху, были перевернуты и отброшены на расстояние около 100 метров.

А ведь эти моаи были от 7 до 9 метров высотой и весили по 20 – 30 тонн. Некоторые из них разбились, другие уцелели и лежат на спине, устремив взгляд громадных открытых глаз в небо.

Для нас это было зрелище не менее замечательное, чем вид моаи на самой большой глубине наших раскопок. Но у этих глаза были открыты, а их головы, их тела, распростертые на земле уже на протяжении двух веков, казались белыми, мертвеннобледными под лучами солнца. Они были мертвы и живы как призраки, покинувшие свои огромные каменные гробницы. А некоторые из них свалились в проломленные склепы и, обезображенные, как будто выглядывали оттуда.

Со стороны моря открывался вид на великолепного, распростертого на земле великана, вырисовывающегося на фоне огромной разрушенной скалы Рано-Рараку. Рассматривая этого моаи, мы вспоминали о проклятии Тонга Рики, брошенном им когда-то в адрес этих статуй: "Придет день, и море поглотит вас!" Здесь же находилась груда прекрасно обтесанных квадратных плит из камня, известного островитянам, по их словам, хотя мы ни разу не встретили его на острове. Одна из плит особенно примечательна. Шириной метр и длиной 5 метров, она представляет собой своеобразный архитектурный шедевр. Боковые поверхности слегка скошены, чтобы плиты точно прилегали друг к другу. Этот памятник был, должно быть, само совершенство.

Пошли сильные дожди, сопровождавшиеся леденящими шквалами антарктического ветра. Ночью наша палатка начинала опасный танец на паутине растяжек. Сила ветра достигала 10 – 11 баллов, и мы вынуждены были срочно построить заградительную стену, чтобы еще хоть одну-две недели прожить в лагере. Вой ветра, проникающего в глубь пещер, завершал трагическое великолепие ночи. Мы были счастливы, что познакомились с островом и в этом его обличье, которое знали лишь немногие экспедиции, так как чаще всего они работали здесь только в сухой сезон. Мы радовались и тому, что наше судно ушло отсюда, так как море гневно билось о волнорезы из лавы и грохот доносился до нашего матерчатого дома.

Обязательно надо познакомиться с островом во время южной зимы, продолжающейся здесь от четырех до пяти месяцев.

Он совершенно преображается и становится похожим на Шетландские острова. Его лицо в это время года позволяет понять ту колоссальную травму, которую получили полинезийцы с райских островов, когда почувствовали себя узниками вулканов. Только теперь мы смогли понять и смысл пещер-убежищ, и даже смысл конструкции домовлодок. Холод, дождь, одиночество, и иногда кажется, что остров вот-вот расколется под ударами волн.

Каждый вечер, с трудом разведя огонь под навесом палатки, мы ужинали все вместе, а потом долго не расходились. Хотелось почувствовать этот мир как можно ближе, поговорить, поспорить о пещерах-тайниках. Иногда мы отправлялись осматривать некоторые из них, так как наши друзья, из страха быть застигнутыми, предпочитали показывать их нам ночью. Часто директор Fundo – овцеводческой фермы военно-морских сил, один из немногих представителей власти, которого очень любили островитяне, приезжал к нам поздней ночью. Когда мы замечали свет фар его джипа, мечущихся и выхватывающих из темноты куски лавы, мы радовались вместе с островитянами, так как успели тоже полюбить его. Он всегда привозил нам из Ханга Роа то немного хлеба, то письмо от моей жены, то ее ласковое слово. Часто он подолгу оставался у нас, а потом фары снова искали дорогу, и наступала бескрайняя звездная ночь. Мы засыпали под шум ветра и дождя, который барабанил по палатке.

Днем мы отправлялись на вулкан, чтобы еще раз осмотреть раскопки, очищаемые дождем и сверкающие от воды. Когда снова поднимался свирепый шквальный ветер, свет и вода, быстрыми потоками скачущая с одного великана на другого, снова начинали свою вечную игру.

Мы не просто жили у ног этих великанов – мы были околдованы ими.

Раскопки выглядели теперь великолепно. Огромная земляная насыпь слежалась и закруглялась, как крыша дома-лодки, а вокруг уже начинала расти трава, указывая границы вынутой породы.

Когда показывалось солнце, мы бродили по лабиринту из статуй. Иногда часами приходилось укрываться под туловищем какого-нибудь великана, наблюдая, как дождь обрушивается на этот застывший мир. Но дождь прекращался, и опять оживали лица великанов, и казалось, что глаза их, внезапно оживающие под лучами солнца, сквозь слезы созерцают незабвенные дали неба.

Эти глаза, заполненные прозрачной влагой, вдруг потревоженные ветром, были незабываемы.

"Матакитеранги!" – восклицал наш друг Теао. И весь остров преображался: он становился строгим и прекрасным, как зимняя Бретань.

Лица людей грубели, им было холодно, но все же менее холодно, чем их детям, для которых они уже много лет просят губернатора Jefe Militar de la lsia de Pascua продать немного шерсти на тюфяки. Но им уже много лет отказывают в этом! 7 тонн шерсти в год – и ни грамма для рапануйцев! Все для военно-морских сил, продающих ее на лондонском рынке.

Спальные мешки, одеяла сослужили нам службу, они помогли превратить палатку в своеобразный островок мира. Согревшиеся и счастливые, мы могли легко встать среди ночи и отправиться, как у нас говорили, "faire les grottes" "полазить по пещерам".

Глава XIV. ПОДЗЕМНЫЙ МИР – ТАИНСТВЕННЫЙ МИР

Нам предстояло впервые открыть пещеру-тайник. На острове есть тысячи пещер. Они служили и укрытиями, и жилищами, и гробницами, но все они отличаются от пещер-тайников хотя бы уже тем, что вход в эти тайники обнаружить невозможно.

Однажды вечером мы решили исследовать одну такую пещеру, расположенную на равнине Хоту-Ити. Ночь была ясная, легко можно было обойтись без лампы. Полчаса ходу – и мы на месте. Осторожно, чтобы ничего не повредить и не оставить следов, наш друг раздвинул заросли папоротника, соскреб тонкий слой земли, потом прислушался. Ночное безмолвие нарушалось только топотом испуганной чем-то лошади. И снова молчание. Слышен лишь шум ветра. Очень осторожно он вынул одну, затем другую, плотно пригнанную каменную плиту, закрывавшую вход. Глазам открылся очень узкий, только-только по ширине тела, лаз, облицованный безукоризненно отполированными плитами. Один из нас остался наверху. Спустившись внутрь, мы зажгли факелы. Пещера была метров 10 длиной, но встать во весь рост в ней пока нельзя.

По обеим сторонам мощеного входа находились маленькие каменные ниши. Внутри пещеры мы сначала не увидели ничего, кроме грязи и ила, принесенного сюда приливом, затопившим Хоту-Ити. Раскопки, растянувшиеся на шесть дней, а точнее, на шесть ночей, начались сразу же.

Поскольку мусор наружу выбрасывать было нельзя, мы решили начать расчистку из глубины пещеры, постепенно отбрасывая землю к выходу. Слой грязи не превышал 40 сантиметров, и вскоре в глубине пещеры, заканчивающейся абсидой, мы добрались до пола. Постепенно перед нами вырисовывался каменный ковер, отполированный руками человека. В центре он был разделен странным желобом, шириной 10 и глубиной 8 сантиметров. К нему стекалось множество мелких желобков, исчезавших там, где свод соединялся с полом. Интересно, что желоб был заполнен киеа, красной землей, которой некогда мужчины и женщины разрисовывали себе тело и которая использовалась также для лечения ран и смазывания только что отрезанной пуповины.

По мере того как мы расчищали поверхность, перед нами открывался пол из настоящего полированного мрамора. Он сверкал при свете факелов, как листок, покрытый росой, на котором вырисовывались прожилки, красные от киеа.

После упорного труда мы расчистили наконец всю пещеру, образованную громадным пузырем лавы. Это была либо пещера-больница, либо место, где происходил ритуал посвящения. Но вся эта масса киеа, принесенная сюда и потом зачем-то рассыпанная, нас очень заинтересовала. Пришлось долго рыться в мусоре, в углублениях стены, над входом в тайник, и именно там, в нише, мы вскоре нашли удивительный предмет – единственный на острове Пасхи. Этот предмет даст понять некоторым ученым, что, по нашему мнению, в исследованиях нужно учитывать не только полинезийское заселение острова. Это была маленькая фигурка из базальта, 30 сантиметров высотой, но, к сожалению, без головы. Изваянная в прекрасном стиле, она воспроизводила позу рожающей женщины. Мои друзья воскликнули: "Это место, где женщины давали жизнь детям вождей!" Не знаю, так ли это было в действительности, но я был уверен, что мы находились в помещении, служившем чем-то вроде больницы, где принимали роды. В дальнейшем мы нашли также много ножниц из обсидиана, судя по их форме, они могли использоваться и для хирургических целей.

На острове Пасхи это было первое открытие такого рода. Однако самой важной и интересной была фигурка женщины. Как жаль, что у нее нет головы, которая могла бы очень помочь в определении ее стиля и происхождения. Ночи напролет мы искали ее в мусоре. Голова, вероятно, была отколота очень давно, так как излом был старый и имел такую же патину, как и вся фигурка. Но откуда появилась здесь эта статуэтка?

По этому поводу, естественно, возникает много мнений. Во всяком случае, если бы она была не единственной на острове, проблема выглядела бы иначе.

Произошло бы то же самое, если бы мы нашли глиняную посуду, которую так упорно искали, вспоминая указания Роггевена, первого европейца, побывавшего на острове: "Для приготовления еды они, как и мы, пользуются глиняной посудой". Именно такие мелкие факты могут опрокинуть любые предположения.

Это была первая пещера-тайник, которую нам удалось увидеть. Перед нами открылся другой мир – подземное царство. В последнюю ночь все опять было тщательно замаскировано, сомкнулись листья папоротника, и в пещере, быть может навсегда, воцарился покой.

Все чаще и сильнее лили дожди, становилось все холоднее, и вскоре нам предстояло покинуть лагерь. В те несколько дней, которые оставались, мы с утра отправлялись к пустынным местам через блестящее от дождя плато Пойке.

После сильного дождя мы находили там то каменные топоры, токи, то каменные развалины дома, как будто нагроможденные колдуньей. По плато бродило около 10 тысяч овец, мокрых и тупых. Пугаясь наших лошадей, блея, они бросались в глубь вечной пустыни, по которой бродят день за днем.

Завтра, чтобы помочь нам перевезти лагерь, приедет джип директора Фундо. Только один день нам осталось провести в этой гигантской пустыне, а осмотреть надо было хотя бы бегло еще два места. На холме, обращенном к заливу Лаперуза, друзья рапануйцы показали нам изумительный домлодку. Огромные камни его фундамента были сплошь покрыты наскальными изображениями note 55. Это был единственный дом такой величины и с такими украшениями, который нам довелось увидеть здесь. Обработка камней и расположение дома позволяют предположить, что он был, вероятно, одним из самых красивых на острове, и я снова и снова вспоминаю эту вечно новую архитектуру, вписывающую свои строгие линии в хаотический пейзаж.

Последнее паломничество к вулкану. Горько покидать этих вечно безмолвных, стоящих и лежащих каменных великанов.

Пошел дождь, и утес засверкал миллионами причудливых отблесков. То тут, то там в лужах отражались изменчивые лики статуй. То тут, то там, обещая дождь, бродили, собираясь, тучи.

Я стоял, внимательно вглядываясь в лицо великана, испещренное щербинами, как будто после какой-то странной оспы. Один из наших друзей, увидев, как внимательно я рассматриваю эти пятна, сказал: – Франсис, ты знаешь, что это такое? – Нет.

– Такими цветными точками покрывали лица ученых, изучавших небо.

Это небо, расцвеченное в нашу последнюю ночь яркими точками звезд, было небом безмолвия.

На рассвете лагерь был снят. Начинался дождь, и мы с покорным безразличием ждали джип.

Мы возвращались в деревню к людям, а позади, как будто стараясь спрятать от нас скалу богов, скакали на лошадях наши друзья. За ними мчался табун одичавших лошадей, вздымая в воздух землю острова, уже превратившуюся в прах.

Остановка в Ваитеа, на ферме морского ведомства. Здесь есть вода, и, когда английская компания захватила власть на острове, именно здесь был создан животноводческий центр. Эвкалипты и цветы вокруг дома нашего чилийского друга изменили пейзаж, придав ему некоторую мягкость. Изысканная вежливость, небольшой отдых, и снова в путь, к нашему убогому дому, где ждет нас моя жена.

Дорога, если ее можно так назвать, извивается между камней до самых ворот лагеря Ханга-Роа. Сигнал автомобиля – сторож торопится открыть ворота. Мы, белые, въезжаем быстро, очень быстро, так как я спешу к людям, которых люблю и которых солнце и дождь раскрасили, как индейцев.

Глава XV. ЛАГЕРЬ ЛЮДЕЙ

Обнаружить здесь то, что называют цивилизацией, то есть найти истинные источники, питающие человеческий разум, оказалось трудно.

Меня сразу же вызвали в jefatura militar note 56, чтобы ознакомиться с планом нашей дальнейшей работы. "Confonne, Senor! Я хотел бы на несколько дней остаться здесь, со своей женой". "Conforme!" note 57

Должно быть, произошло что-то сверхъестественное, так как представители власти волновались.

Причиной тому было вот что. В доме старого Пакарари, матроса и нашего друга, в этом убогом жилище, собирались по вечерам дети и их родители, чтобы поговорить с нами, послушать магнитофон, узнать о том, что на свете есть джаз, что жизнь прекрасна и прекрасно чувствовать себя свободным!

Что случилось? Ничего, ничего, Франсис. Неправда, скажи же!

О, я просто устала бесконечно разъезжать на лошади в поисках продуктов. Я ходила к сеньору губернатору с просьбой, чтобы мне, как и чилийцам, выдавали говядину и молоко. Отвечают: "Молоко? Невозможно, его очень мало, только для детей чилийских властей".

– Вот как! Для цветных детей на острове Пасхи нет молока. И это в 1964 году!

– А в очередь за мясом надо записываться с 6 часов утра. Три килограмма на семью в неделю. – Но ведь нам надо прокормить 20 человек! – Ответ один: "Это рапануйцы? Тогда это ваше дело". Все это, конечно, очень печально.

В конце концов, ничего страшного, будем питаться, как островитяне. На острове все это делается в открытую, а редкие туристы, проводящие здесь десяток дней, и официальные лица, прибывающие сюда, чтобы поближе познакомиться с местными девушками, не знают или не хотят знать об этом.

Кто же из этих бедняг осмелится сказать им правду?! Теперь-то я знаю, что у них есть все основания бояться говорить об этом. Кто из них осмелится сказать, что одиннадцать месяцев и двадцать дней в году ворота Ханга-Роа заперты? Что раз в месяц людям, у которых, естественно, нет денег, бесплатно выдают по одному барану на двоих? Что животные эти имеют болезненный вид? Шерсть с них состригают для военно-морского ведомства, и остается покрытое слизью мясо, от которого болеют дети. Здесь царит хроническая дизентерия.

На 40 тысяч овец на острове нет ни одного ветеринара!

Мало кто интересуется сегодня жителями острова Безмолвия.

Пусть читатели простят мне эту маленькую защитную речь. Но это дело чести, без этого этнология – мертвая наука.

В течение оставшихся трех месяцев мы должны были организовать нашу жизнь так, чтобы, соединив приятное с полезным насколько это возможно, облегчить жизнь наших друзей и одновременно завершить очень трудную работу.

Всю ночь лил дождь, и цистерны заполнились водой. Всю ночь мы латали водостоки, сделанные из консервных банок. Уже угадывался рассвет, когда, разорвав тишину, раздался крик, передававшийся от хижины к хижине: – Миро! Миро!

Таким же криком когда-то встречали Роггевена. Корабль! Здесь, на острове, это слово приобретает совсем другое значение – Жизнь! Жизнь! Именно так здесь его и следует понимать.

Для них корабль – это радость, это возможность обменять скульптурки на одежду и другие заморские диковинки.

Эти новые, прибывающие издалека люди говорят иногда так спокойно и так ласково.

Вдали виден американский линейный тральщик, выбирающий место для стоянки.

А в это время к бухте устремляется безумная кавалькада: женщины и дети скачут по двое и по трое на лошади с мешками, набитыми скульптурками, резными тростями, ожерельями. Теперь они смогут обменять их и хоть чем-то скрасить свою жизнь.

Мы тоже счастливы – ведь и мы сможем несколько часов поговорить на другом языке, услышать новости, свежие остроты.

А на берегу бухты – базар. Как только американцы сходят на берег, все набрасываются на них, пытаясь обменять принесенные предметы… Американцы хотят покататься на лошадях. Смешно смотреть, как большие неуклюжие моряки трусят, волоча по земле ноги, а потом срываются в галоп и теряют на ходу фуражки и пачки сигарет, которые тут же подбирают островитяне. Оке! Бедные островитяне тут же подхватывают это слово – оке – и смеются, смеются!

Вскоре мы узнаем, что это океанографическое судно с группой ученых на борту.

Хотя губернатор и забыл представить нас гостям, они все же наносят нам визит вежливости.

Очень быстро мы находим общий язык, и, увлеченные нашей работой, они решают отправиться вместе с нами ко рву длинноухих.

Едва лишь они увидели рельеф местности и обнаруженный нами в двух местах излома почвы конгломерат древесной пыли, похожий на легкий непрерывный фриз, на их лицах появилось знакомое и понятное нам выражение. Исчезли все сомнения. По мнению группы геологов, это остатки огня, горевшего не только во рву, но и по всему плато.

Из обоих наших шурфов они взяли наиболее характерные образцы. Сфотографированные и пронумерованные, они в дальнейшем будут изучаться в Калифорнийском университете.

На обратном пути мы осмотрели нашу площадку на РаноРараку, и я смог дать им множество образцов угля дерева ги, оставленного в разрезе, сделанном при расчистке одного из десятиметровых моаи.

Три дня оставались исследователи в деревне, и, после того как я рассказал им об истинном положении несчастных островитян, они стали приносить им разные подарки и сигареты.

Накануне отъезда они попросили меня указать им лучших скульпторов острова. Мы решили, что будет проще собрать их всех в одном месте с товаром.

Американцы были поражены, когда я сказал им, что они смогут расплатиться бельем, обувью, мылом, сигаретами. Вечером все собрались в доме Хуана, который очень искусно украсил вход, приготовил чай и немного бананов. Все были восхищены, а американцы ошеломлены и растроганы всем этим. Затем началась вакханалия. Каждому хотелось купить побольше скульптурок. Споря друг с другом, они выкидывали из морских мешков груды курток, брюк, обуви, зажигалок…

Надо было видеть, как все смеялись, примеряя эти куртки, обувь при свете ламп. На это стоило посмотреть. Наконец все было кончено, как вдруг один американец, которому во что бы то ни стало хотелось заполучить каменную скульптурную голову, снял с руки часы и отдал их скульптору. Я до сих пор не могу забыть, как тот ошеломленно посмотрел на меня, не зная, что сказать. Так ребенок смотрит на отца, не осмеливаясь взять что-то без его разрешения.

Вскоре американское судно покинуло остров, а вслед за этим, как всегда после ухода судка, закрылись ворота Ханга-Роа. И снова на острове тишина, дождь.

Каждый вечер мы собирали у себя в доме всех стариков, у которых в памяти могли еще сохраниться обрывки старинных песен. Часами мы выслушивали их споры, следили, как они, помогая друг другу, вспоминали отдельные фразы из песни каменотесов, и вечер за вечером мы восстанавливали Легенду.

Сидя в теплом доме, мы прислушивались к порывам ветра, который, казалось, вторил возрождающейся песне. Когда старики вспоминали песню целиком, они разучивали ее вместе с другими присутствующими, а затем уж мы записывали все на магнитофон. Медленно и величественно лилась песня. Но певцы не осмеливались подчас посмотреть друг на друга: им было стыдно, так как иногда никто уже не понимал слов древнего языка. Когда раздавалась мелодия этой песни, вся молодежь собиралась в хижине, молча и тревожно вслушиваясь в нее.

Музыка, зов далекого прошлого навевали неясные мечты, и иногда в такие моменты старый Хуан рассказывал о пещерах.

Поздно ночью, когда от ветра дрожали хрупкие стены дома, одни уходили в ночь, к своим далеким хижинам, а другие хотя и мерзли, но сидели до зари, погруженные в мечты.

Так, собирая по капле, мы смогли сделать более чем семичасовую запись этих уникальных свидетельств.

Глава XVI. ОРОНГО – СВЯЩЕННАЯ ОБСЕРВАТОРИЯ

Рассвет заставал нас верхом на лошадях скачущими во весь, опор по склонам Рано-Као.

Мы часто работали там среди развалин Оронго. С огромного, изрытого оврагами склона вулкана дикие лошади, с развевающимися по ветру гривами, следили за нами. А потом, взметнув копытами тучи красной пыли, они срывались в галоп и мчались в другие уединенные места.

А на скалах Оронго холодный ветер превращал густой туман в сказочно прекрасные одеяния, придавая ему форму птиц, высеченных на скалах.

Оронго – это название ветра, в нем звучит все очарование пейзажа, застывшего на гребне самого большого кратера. С одной стороны, тихое, заросшее тоторой озеро, с другой – навечно влюбленное в три птичьих островка, ласкающее их море. Часами мы с Бобом осматривали эти скалы, покрытые сотнями въевшихся в них следов пребывания птиц.

Скалы, словно клыки гигантской челюсти, окружают изящно высеченную площадку, от которой лучами расходятся семь коридоров, ведущих в темные маленькие пещеры.

И коридоры, и пещеры очень малы: проникнуть туда и жить там в молчании и темноте можно было лишь согнувшись в три погибели. Для чего служили эти семь каменных ниш?

Может быть, выбирали только семерых тангатаману, которые находились там в ожидании, пока Макемаке сделает выбор. Может быть, те, кто владел Знанием, приходили туда, чтобы доводящее до экстаза дыхание ночи помогло им угадать и предсказать будущее.

Норвежская экспедиция хотела увидеть здесь солнечную обсерваторию. Это место прекрасно подошло бы и для этой цели, но ничто не подтверждает и не отвергает этот тезис. Как знать, удастся ли археологам вообще понять когданибудь Оронго?

Производили ли мы обмеры или ждали просветов, чтобы сделать съемки, мы все время ощущали какуюто особую, завораживающую силу, исходившую от этого звездного храма. Невольно опять на память приходили слова Лоти, написанные им на острове Пасхи: "Меня охватывает какое-то смутное беспокойство, чувство подавленности, равного которому мне не довелось испытать ни на одном из островов, кроме этого".

Восточная сторона Оронго оканчивается проломом, здесь вулканическая порода обрушилась в море и ожидает последнего удара волн, чтобы открыть перед ним зеркало своего внутреннего озера.

На западе Оронго окружают тридцать девять странных, почти ушедших под землю построек.

Эти мегалитические note 58 сооружения похожи на убежища пастухов Прованса или нураги note 59 Сардинии. Врытые в землю плиты образуют пол, а плоские, концентрически расходящиеся каменные пластины образуют слегка закругленную крышу, покрытую дерном.

Издали заметить их невозможно. Казалось, что жилища тангата-ману не хотел тревожить даже ветер, несущий на себе птиц. Очень узкий вход в мрачные норы всегда обращен в сторону трех птичьих островков. Все хижины построены с учетом рельефа местности, спускающейся здесь к морю. Наружные плиты, как черепица, наложены одна на другую, а внутренние просто примыкают друг к другу. Когда-то они были великолепно украшены нарисованными или высеченными изображениями тангата-ману и Макемаке.

Сейчас почти все хижины разорены или растащены, а те, которые нам удалось найти, были в очень плохом состоянии. У большинства из них крыши обрушились под тяжестью животных или, что более печально, были разрушены теми немногочисленными туристами, которых возит сюда чилийское морское ведомство.

Хижины эти чаще всего овальной формы, 7 метров в длину на два метра в ширину. Высота потолка редко превышает 1,6 метра. Однако весьма вероятно, что эти дома оседали, засыпаемые землей, а раньше люди могли стоять в них во весь рост.

Кэтрин Раутледж считает, что эти жилища были предназначены для гостей во время праздников а Оронго. Перед одним из них можно увидеть остатки большого настила, на котором, должно быть, устраивали танцы.

Всю эту местность следовало бы расчистить и содержать в порядке. Эта работа была бы полезна для чилийских солдат и послужила бы делу сохранения драгоценного искусства. Но к сожалению, пока все здесь совершенно не так.

Принимая во внимание количество и размеры этих домов, можно сказать, что во время весенних праздников здесь могло разместиться около четырехсот человек. Попытайтесь представить себе толпу татуированных мужчин и женщин, в накидках, развевающихся по ветру, на головокружительной высоте гребня вулкана.

Часто по утрам, когда мы поднимались к вершине вулкана, вместе с нами отправлялся маленький Атан Атан верхом на неоседланной лошади. Это было очаровательное зрелище. Маленький четырехлетний человечек то прыгал по скалам, истерзанным наскальными изображениями, то исчезал в узких входах хижин. Обнаружив новые фрески или застрявший между плитами обсидиановый наконечник, он звал нас к себе. Так приятно было видеть, как он смеялся, наслаждаясь свободой, в то время как многие дети и даже взрослые люди никогда не выходили за ворота Ханга-Роа. Когда маленький Атан Атан вырастет, едва ли он согласится терпеть эти "аусвайсы" на выход из деревни.

В то время как мы заканчивали обмеры в Оронго, моя жена осматривала многочисленные пещеры, которые островитяне показывали ей одной. Каждый вечер она подробно описывала их нам, например целиком вырубленную в скале и отполированную руками человека пещеру на Пойке, где в стенах были пробиты ниши по форме установленных в них предметов.

Хотя подчас и было обидно, что мне самому никогда не увидеть эти драгоценности, я прекрасно понимал это особое отношение островитян к моей жене, чью генеалогию от Рангиреа они знали.

Что бы там ни писали, мы-то совершенно точно знаем, что никто никогда не только не посещал, но даже и не видел настоящую семейную пещеру, где хранятся последние богатства народа, у которого отняли уже почти все. Таких пещер осталось очень мало, всего около десятка, а входы в другие навсегда затерялись в упорном молчании последних стариков, которые предпочли умереть, не раскрыв тайны.

Да и как еще смог бы владелец пещеры сохранить свое достояние, если бы некоторые люди на острове вдруг узнали о существовании семейной пещеры. Ведь здесь законы писаны не для всех одинаково.

После окончания работ в Оронго мы собирались отправиться на остров Моту-Нуи, где жили манутара, и попытаться найти остатки самого необыкновенного аху note 60, воздвигнутого на головокружительной высоте скалы, отвесно падающей с Оронго в море. Нам предстояло пройти на лодке вдоль нее, а затем подойти к островку. Однажды мы уже проделали этот путь на судне, но сегодня, при ярких вспышках молний, утес вздымался над нашей лодкой, как невиданный пограничный столб поглощенного морем мира.

300 метров отвесного обрыва, 300 метров, покрытых сотнями глаз, которые были не чем иным, как входом в недоступные сейчас гроты.

А когда-то по этой скале взбирались мужчины, неся магическое яйцо. Здесь сохранилась и каменная платформа, на которой раньше стояли статуи, сброшенные потом в море. С приоткрытыми глазами они покоятся сейчас среди водорослей.

Как могли люди соорудить эти аху с моаи там, куда мы не можем подойти даже на лодке? Там, куда невозможно подняться и по скале. Какая мана перенесла сюда этих многотонных великанов? Кто? Как? Здесь равно бессильны и теория использования подстилки из батата, и теория применения деревянных катков!

Значит, именно здесь и надо искать ключ к раскрытию тайны.

Смотреть на эти статуи, стоящие на двухсотметровой отвесной скале, было, вероятно, так же жутко, как и в глаза тех, кто ждал сигнала с Моту-Нуи, где совершалось таинство.

Кажется иногда, что эти язычники чувствовали себя очень близкими к бо– гу.

Изредка у нас с Бобом возникало четкое ощущение, что остров заколдован, так как наш образ мышления беспрестанно ставился под сомнение, а логика оказывалась бесполезной.

Поскольку наше подводное снаряжение осталось на судне, не было никакой возможности провести исследования в море, и мы вечно будем сожалеть о том, что не смогли побывать у неподвижных великанов, покоящихся на коралловом ложе.

Метрах в пятистах от утеса из воды выступают три островка. Именно сюда приплывали когда-то мужчины, чтобы провести здесь долгие бессонные ночи. Странные, почти пустынные сейчас эти острова.

С тех пор как прекратил существование этот обряд, птицы почти не залетают сюда. Вокруг растет сорная трава, поваленная морским прибоем, а птиц почти не видно. Островитяне говорят, что здесь есть пещера-тайник, где хранятся дощечки с письменами. Вход в нее скрыт где-то под длинными волосами травы. Сохранились еще "пещеры для наблюдений", где жили будущие тангата-ману. Теперь только ветер посещает их. В одной лежит странный маленький моаи, 40 сантиметров высотой. Но что еще живо и против чего бессильно время – это трагическая красота борющейся с волнами скалы Оронго, на которой солнце исполняет вечером последний акт своего спектакля.

С ранней зари до поздней ночи люди, зачарованные ожиданием первого яйца, переживали здесь мгновения бессмертной поэзии.

Весь обряд тангата-ману совершался между скалой и островками, и ветер был последним его очевидцем. Бесполезно было пытаться делать здесь пробные выемки, все равно мы не смогли бы сделать их так, как нам этого хотелось. Лучше уж оставить этот островок нетронутым, чтобы какая-нибудь другая экспедиция смогла провести здесь серьезные исследования.

Однако на этом клочке земли есть одна чрезвычайно интересная вещь это ее растительность. Здешняя трава интересна прежде всего своей текстурой: она длинная, но вместе с тем жесткая и густая, как лишайник. Другая ее особенность – возраст. Когда-то трава росла по всему острову Пасхи, но была истреблена овцами и введением выборочного травосеяния. При более внимательном изучении трава эта поражает своей удивительной прочностью и эластичностью.

Ночью мы спали на этом естественном матраце, а проснувшись, были удивлены тем, как легко ее примятые стебли принимали свое прежнее положение.

Беседа с друзьями рапануйцами навела нас на мысль, что такая трава с успехом могла быть использована для перевозки статуй. Этой мыслью, вероятно, не следует пренебрегать.

Глава XVII. ПУТЕШЕСТВИЕ В НЕВЕДОМОЕ

Мы не собирались нарушать покой громадного кратера вулкана Рано-Као, напротив, мы мечтали погрузиться в него, почувствовать всей душой его холодное величие.

Однако нужно было внимательно обследовать его безукоризненную окружность, осмотреть доступные пещеры и попытаться найти тот прекрасный камень с высеченными на нем изображениями, о котором нам рассказывали.

В благородном и безупречном по форме кратере, спрятавшись от животных и ветра, доживают свой век три последних дерева торомиро. Придавая особое своеобразие дикому уголку, они стоят там как последние живые свидетели мира, чье тонкое и величественное искусство погибло, потеряв свои корни. Мы рассматриваем эти последние деревья, прилепившиеся к огромной скале из лавы. Островитяне заботятся о них, как о детях со слабым здоровьем.

Семенами этих деревьев можно было бы засеять весь остров, можно было бы возродить их, но ведь здесь царствуют овцы!

"К тому же, вы знаете, эти островитяне – такие лодыри, что не хотят заниматься земледелием! Посмотрите на участок у церковного дома, у меня такая хорошая морковь!" Вот это да! Какова логика!

Искусство на острове почти выродилось из-за отсутствия благородного материала. Оно гниет, как и древесина домов островитян.

А торомиро на острове Пасхи было прекрасно, оно отличается от полинезийского и даже чилийского. Здесь оно похоже на живой мрамор, спаянный ветром и лавой. Эта особенность древесины придавала утонченную строгость уникальным произведениям искусства.

Для того чтобы обойти вулкан, нужно много времени, он ведь огромен, более трех километров в окружности. Когда сильный ветер врывается в кратер и начинает метаться в Черной яме Хаумака, он выглядит мрачным и угрюмым.

Но когда спокойное солнце играет в зеркале его огромного водоема, он кажется самим приютом покоя. Там, в полукружиях пещер, люди жили в заколдованном закругленном мире, а сейчас оттуда доносится только пение диких петухов. Именно эти пещеры, эти убежища, на чьи пороги солнце вечно приходит в одно и то же время, нам и нужно было осмотреть.

Все они хороши по-своему, но одна, по крайней мере из тех, которые мы успели осмотреть, просто великолепна. Она расположена на северо-восточном склоне, почти посередине между гребнем и дном кратера. Широкий крытый вход, усыпанный осколками обсидиана, вел в настоящий, хорошо освещенный вестибюль, вокруг на стенах было высечено несколько очень красивых изображений головы Макемаке. Затем пещера поднималась на один этаж вверх, отсюда начинались два коридора, прорубленных руками человека. Коридоры в свою очередь выходили в два слабо освещенных круглых зала, а из них опять выходил узкий коридор и терялся вверху, в крошечных темных альковах. Пещера, несомненно, была создана природой, а потом уже благоустроена человеком. Это было поистине убежище грез и цитадель одновременно. Настоящее совершенство, как бы созданное гением Ле Карбюзье. Здесь следовало бы произвести раскопки, но, так как у меня нет разрешения, оставляю эту работу другим. В окружности кратера есть не только отдельные благоустроенные пещеры – на северном склоне мы наткнулись даже на целую деревню. И каково же было наше удивление, когда мы нашли здесь несколько кусков торомиро, не тронутых за столетие ни солнцем, ни дождем, ни холодом. Удивительной была эта деревня, с террасами, нависающими над озером. Здесь, несомненно, жило несколько сот человек. Единственными следами их жизни кроме камней остаются изуродованные фиговые деревья, цепляющиеся корнями за осыпи.

Продвигаясь дальше по склону, вы попадаете в зеленый оазис завезенной сюда акации. Где-то здесь должен быть огромный камень с наскальными изображениями. Разыскивая камень, мы увидели прямо против нас, в изломе верхнего края вулкана, пышный каскад цветущей бугенвиллеи note 61, цветы которой изумительно оживляли и украшали серую скалу.

Наконец один из наших друзей нашел этот камень. Это была огромная закругленная и отшлифованная эрозией глыба, покрытая лишайником, под которым прятались изображения и интересные петроглифы. Постепенно счищая мох, мы открывали непонятное переплетение линий. Только когда расчистка была закончена, мы увидели многочисленные фрески, две были особенно интересны. Одна больше всего напоминала пингвина с хвостом кита, а вторая изображала абсолютно неизвестную на острове Пасхи голову.

Это была голова бородача с глазами насекомого. На его черепе ветвились оленьи рога. Можно было подумать, что это изображение шамана или ритуального головного убора, употреблявшегося индейцами Крайнего Севера. Интересно в связи с этим вспомнить, что подобное изображение встречается как у сибирских народов, так и у яганов и алакалуфов Огненной Земли. Весьма вероятно, что в данном случае можно говорить о каких-то контактах и что рассказ Ануа Мотуа, достигшего мыса Горн, находит здесь свое подтверждение.

Островитяне заявили: "Это человек-насекомое". Не знаю, а потому и ничего не могу сказать, быть может, фотография добавит когда-нибудь какойнибудь любопытный штрих. Но во всяком случае, этот образ был создан не полинезийцами; он абсолютно своеобразен, как, впрочем, и многое другое, что делает этот остров необыкновенным.

Проходили дни и ночи, начинавшиеся пением стариков. Пора уже было оставить в покое РаноКао, Черную яму Хаумака.

В интервалах между грозами мы собирались продолжить работу у Ханга-Роа.

Чем дальше мы продвигались в своих исследованиях, тем больше документов приносили нам местные жители. Надо было бы прожить здесь по крайней мере года два.

У подножия вулкана Рано-Као, вокруг холма Орито, есть огромная складка вулканической породы. Это большой карьер из обсидиана, с которым связан происшедший в свое время переворот как в производстве предметов из камня, так и в искусстве. Когда прекращался дождь, трудно было найти что-то более прекрасное, чем эти искрящиеся под лучами солнца миллионы осколков разной величины. Обсидиан – это черное вулканическое стекло. Если сделать из него клинок, он будет очень острым, а само стекло приобретает матовую прозрачность.

Длинная, ярко прочерченная дорожка из обсидиана похожа на след от торможения космического корабля. Изучал ли кто-нибудь все возможности образования этой породы?! А ведь такое исследование нужно было бы провести. К сожалению, наш сцинтеометр вышел из строя, поэтому мы не смогли определить радиоактивность этого обсидиана, чем-то отличающегося, по-моему, от других подобных пород. Мы не могли отделаться от этой мысли, так как ровная борозда 800 метров длиной и 200 метров шириной казалась слишком уж необычной.

Кроме того, на траектории этой линии есть место, никогда не отмечавшееся исследователями. Оно напоминает след от удара или столкновения. Его можно увидеть на склоне холма примерно с двухкилометрового расстояния, так как растительность здесь очень отличается от окружающей…

Ровный круг как будто образовался от столкновения какого-то неизвестного тела с Землей.

Проходили часы, дни, а мы все рылись в этих дантовых отходах и находили то множество кусков обсидиана, то инструменты, то заготовленные и обтесанные на месте крупные нуклеусы note 62. Некоторые авторы совершенно без всякого на то основания считают, что обработка этой стекловидной массы была освоена очень поздно. После того как мы обнаружили замечательные образцы этой породы в разных культурных слоях пещер, мы думаем совсем иначе. Несомненно, что этот замечательный материал, находящийся к тому же на поверхности, использовался с самого момента заселения острова Безмолвия.

Обрабатывали его классическим способом, с помощью отбойника, которым обрабатывали сначала край ударной площадки. Структура местного материала давала возможность получить образцы классической мустьерской формы, обработанные как в эпоху нижнего палеолита.

Все предметы из обсидиана: лезвия, скребки, наконечники стрел, ножи изготовлялись на острове Пасхи особым образом, так как все они имеют черенки. Буквально тысячи подобных предметов можно найти сейчас, но пока их собирают только на поверхности.

Совершенно неожиданно мы нашли самый прекрасный, если не самый значительный, образец из всех известных до сего времени. Для тех, кто увлекается археологией, находка эта покажется удивительно интересной.

В то утро мне надо было побывать у старого Габриеля Веривери, и потому я не мог сопровождать моего друга Боба, которому посчастливилось найти очень интересную пещеру. В ней кроме множества костяных игл он нашел большое количество хорошо сохранившегося мата рядом с несколькими образцами торомиро.

Итак, в то утро Боб отправился один, чтобы успеть взять несколько глубоких шурфов до того, как я детально обследую начатый разрез.

Перед самым завтраком я услышал далекий цокот копыт. Перескочив изгородь около нашего убогого домишки, Боб, лоснящийся от пота, спрыгнул с лошади, и в тот же миг по его лицу я понял, что утро он потратил не зря.

Едва переступив порог дома, он поднес к моим глазам самый замечательный из доисторических предметов, которые я когда-либо видел, если не считать Венеру из Леспюга. Это был прекрасно обработанный и в отличном состоянии мата, высеченный в форме полумесяца. Он был похож на сечку 22 сантиметров длиной и 20 сантиметров шириной.

Мы были в таком восторге, что показали его тотчас же нашим друзьям. Слух об этой находке быстро распространился по всей деревне. Каково же било наше удивление, когда через два дня Jefe Militar de la lsia de Pascua и его маленький друг "археолог" без приглашения пришли к нам, чтобы, как они сказали, забрать у нас предмет, о котором слышали.

Без тени смущения эти добровольные полицейские произвели обыск в нашей хижине. И что же? Конечно, они ничего не нашли.

Нам оставалось только сфотографировать этот уникальный предмет и опять вернуть его в гробницу, которую трудно отыскать.

На следующее утро мы уже были верхом на лошадях и собирались обследовать карьер на горе Пунапау, в котором вырубали красные каменные цилиндры. На– чинало светать. Собаки с лаем кидались на лошадей, те вставали на дыбы, а потом бросались в галоп.

Из-за гребня Пунапау в чистом небе всходило солнце, и красная каменная глыба четко выделялась на ярко-зеленом, как это бывает в сезон дождей, фоне холмов. То тут, то там видны были красивые рощи из деревьев, называемых миро тахити. note 63 Их завезли сюда французы вместе с животными и прочим съестным. Это необычайно маленькое деревцо акклиматизировалось на каменной почве острова и, можно сказать, прижилось здесь. Лет через десять благодаря этим деревцам пейзаж Ханга-Роа совершенно изменится.

Из его древесины островитяне смогут строить дома-лодки, конечно, только в том случае, если получат на это разрешение властей. Они смогут вырезать свои curios, составляющие почти единственный источник их скудных доходов. Но, увы! Это дерево может расти только на участках, защищенных от овец.

То вставая на дыбы, то останавливаясь в нерешительности перед глубокими оврагами, размытыми на Пунапау сильными дождями, наши лошади постепенно взбирались на гору, и так же постепенно открывался перед нами в то утро очень ласковый пейзаж. Слышались протяжные вздохи лошадей, но природа, еще не проснувшись, молчала.

С гребня Пунапау нам открылась вдруг аллея из двух десятков удивительных красных цилиндров. Чтобы попасть в карьер, яркий, как пламя, надо было пройти по этой аллее.

В глубине его еще лежат несколько незаконченных цилиндров. И здесь, как и на РаноРараку, работы были прекращены внезапно.

Стены каменоломни, выдолбленные в форме кратера, расположены на очень крутом склоне, и надо было проделать огромную работу не только для того, чтобы добыть камень, но и для того, чтобы изготовить из него цилиндр. И здесь, как и всюду на острове, кажется, будто обычные человеческие масштабы не устраивали тех, кто работал в этом карьере.

Когда мы копались на дне кратера, нам посчастливилось найти два базальтовых рубила, очень отличающихся от топоров с Рано-Рараку. Они были довольно плоские, закругленные у самого острия. Надо сказать, что и материал здесь другой: он представляет собой конгломерат обломков горных пород, поэтому обрабатывать его было легче.

Из жерла кратера, если идти по аллее из цилиндров, вы выйдете к болотцу, пересыхающему после сезона дождей. А вокруг можно найти десятки готовых к перевозке цилиндров. Почти все они покрыты петроглифами, и размеры их огромны: диаметрот 1,8 до 2,5 метра, а высота около 1,5 метра. Поистине шапки гигантов. Как доставляли их на аху, находящиеся в нескольких километрах отсюда? Некоторые авторы доходили до того, что утверждали (это помимо использования деревянных салазок), что их просто катили, как будто это возможно на такой изрезанной земле!

Островитяне же говорят, как и о статуях РаноРараку: "Мана передвигала их".

На всем острове только шестьдесят цилиндров "добрались" до места своего назначения – на головы статуй; чаще их можно увидеть сброшенными и разбитыми у ног поверженных колоссов.

Цилиндры, находящиеся в карьере, еще не тронуты, на их лицевой стороне имеются небольшие бугорки, а в некоторых из них выдолблены гнезда, чтобы они прочнее держались на плоской голове гиганта. Эти гнезда огромны, в них легко можно укрыться от дождя и даже поспать.

Но вот что неприятно: как и на всех статуях острова, на них белой краской написан огромный номер. Немецкий патер в течение тридцати лет использовал остающееся от молитв время, чтобы написать эти цифры. И делал он это, не считаясь с местом: на носу, лбу, животе, конечно, из опасения, что их могут похитить. Эти бирки выглядят как самое грубое оскорбление.

А сколько подобных любителей допускается к бесценным произведениям искусства – это выходит за границы всякого смысла. У этого "короля" острова есть вкус к Порядку, хотя слово это так странно звучит здесь, на острове Безмолвия.

С холма, который возвышается над Пунапау, открывается широкий вид до самого полуострова Пойке, окруженного гало из водяной пыли.

Уже несколько дней, с тех пор как небо очистилось от дождевых туч, мы снимаем все шедевры, которые удалось найти за эти месяцы.

Нам предстоит пройти по склонам огромных вулканических пузырей и выйти к Аху-а-Тиу. Нам нужно выбрать наилучшее место, а потом, на закате, произвести съемку местности, и в частности заснять уникальный ансамбль из семи стоящих статуй. Эта усыпальница затеряна в центре большой впадины, окруженной горами Арои. Когда заходящее солнце освещает лица этих единственных, обращенных лицом к морю статуй, небо за их спиною становится черным от кучевых облаков, вечно цепляющихся за самую высокую гору острова. Сегодня вечером этот вид будет великолепным, так как над вулканом идет дождь и мы сможем снять громадную радугу, одним концом опирающуюся о вершину, а другим спускающуюся в центр площадки со статуями. В последних лучах заходящего солнца вновь оживают эти семь статуй, свет вдруг падает на их неподвижные тела и открывает на несколько секунд глаза, обычно прячущиеся в тени.

Взгляд всех этих статуй, являющихся, вероятно, божественным изображением семи первых разведчиков маори, обращен к Хиве. Островитяне говорят, что два дня в году, в июне и в декабре, в день и час солнцестояния эти семь статуй выглядят особенно величественно.

Между ними и бесконечным простором океана лежит равнина из лавы, с разбитыми в ней глубинными садами, пещерами, с многочисленными ответвлениями ходов. В них лицом к Аху-а-Тиу жили люди. Именно здесь, среди трагической красоты острова, на закате вас могут охватить непостижимые мечты необыкновенной реальности.

Кажется, что этот клочок другого мира оторвался от звезд, от лунных гор, на которые так невероятно похож кратер Рано-Арои.

Очень быстро падает ночь на это диво из фиолетовой лавы, и нам надо спешить. По узкой дорожке во весь опор несутся наши лошади, пугаясь стука своих копыт. Стук действительно производит сильное и странное впечатление: в нем звучит резонанс свода подземного тоннеля. Как важнейшие жизненные артерии, разветвляется здесь, под землей, сеть тоннелей и пещер и толщина лавы достигает порой всего лишь 1 – 2 метров. Этот резонанс, это эхо заставляют вспомнить об ужасной жизни тех, кто умирал здесь от голода и страха.

Возвращаясь домой, так приятно было увидеть вновь свет, улыбки детей и моего друга Хуана, принесшего изящную скульптурку моко – человекаящерицы.

Очень примечательно, что все искусство создания статуэток на Матакитеранги было связано с образом человека, так как обряд поклонения животным не типичен для полинезийцев.

Здесь есть люди-птицы, люди-ящерицы и людирыбы (гангатаика).

Нам известной еще кое-что относительно этого осмоса между человеком и животным. Мы знаем, например, что когда-то в прическах женщин жили маленькие ручные ящерицы, которые были для них своего рода маной. Но мы уже никогда не сможем постигнуть тонкости и глубинные источники этого рода связи между человеком и природой. Все великие языческие традиции и предания разбиты вдребезги, как и цилиндры из красного камня.

Поздно ночью один из наших друзей постучал в дверь нашего дома. Он хотел бы поговорить о чемто наедине с моей женой, а впоследствии она сможет передать это и мне. Боб и я заканчиваем подготовку седел и отправляемся прогуляться вдоль берега, к рифам, которые сегодня, в свете зарождающейся луны, кажутся созданиями дьявола.

Недалеко от них мы замечаем свет – это рыбаки ловят лангуст на свет факелов. Великолепное зрелище, прямо как в Гранд Опера. Люди быстро и ловко прыгают со скалы на скалу, и свет выхватывает из темноты огромные трещины, в которых умирает прибой.

Молча скользят они под сводами подводных гротов. Слышен лишь мощный гул прибоя, теряющегося в трещинах лавы.

Каким удивительным зрелищем была, вероятно, когда-то игра теней на татуированных и разрисованных телах, когда мерцающий свет факелов из сахарного тростника вдруг выхватывал их из тьмы! На этом острове все принимает необыкновенные размеры и иногда, кажется, можно уловить, почему человеческий разум смог создать здесь искусство, которое стремилось дотянуться до облаков. И гигантомания сродни ведь самой природе острова.

Здесь всюду маячит смутный призрак Огненной Земли, так испугавшей первых мореплавателей. Опять мы погрузились в прошлое с его людьми и его акуаку. Колеблющийся свет выхватывал из темноты лица мужчин, похожие на призраки забытого мира. И под аккомпанемент ветра все приобретало какие-то пугающие формы.

Мы с Бобом не могли оторвать взгляд от этих исполнителей огненного танца, то прыгающих по скалам, на которые бросались волны прибоя, то врывающихся в подводные гроты, в глубине которых вдруг вспыхивал свет факелов. Ослепленных светом оранжевых и фиолетовых лангуст можно лишь угадать и тогда выхватить из беспрестанно заливаемых водой трещин лавы.

Дикие лошади на высоких берегах, испугавшись мерцающего света, вихрем уносятся в спокойную темноту.

С руками, полными лангуст, издающих странный в этом молчании звук, все вместе мы возвращаемся в каменный дом. Люди стали замерзать: подул порывистый холодный ветер.

Глава XVIII. ЗАВЕЩАНИЕ ОСТРОВА БЕЗМОЛВИЯ

Дома моя жена все еще разговаривает с нашим другом. Мы с Бобом нетерпеливо курим на улице.

Еще час – и человек быстро скрывается в ночи. Он ничего мне не расскажет, так как секреты передаются только через посредника.

Островитянин приходил, чтобы рассказать о пещере с наскальными изображениями, где хранятся последние тайны тех, кого называли длинноухими и о которых говорят, что "они были первыми из первых".

Он долго рассказывал об этой пещере, затерявшейся на вершине Рано-Арои.

Он сказал: "Никто и никогда не видел и не увидит священную пещеру. Те, кто писал о ней, говорили неправду.

Правда, мы сделали много поддельных предметов, которые фотографировали потом в пещерах белокурые археологи. Это правда, потому что для нас, для нашего спокойствия, так было лучше".

"Но, – сказал он, – тебе я расскажу о пещере, которую мне завещал мой дед тайком от отца, который слишком много болтал с белыми, завладевшими островом.

Мой дед сказал: "Никто никогда не войдет туда, но ты можешь рассказать об этом месте, если ты поймешь и почувствуешь, что имеешь право это сделать. Если ты захочешь, то можешь отдать некоторые предметы, но продавать их не смей, так как в них еще заключена сила. Но помни, что ты никогда и никого не должен впускать туда".

Эта пещера на вершине вулкана, но никто не сможет найти ее, потому что вход закрыт землей и травой.

Иногда я хожу туда ночью, чтобы проведать и позаботиться о моаи кавакава.

По обеим сторонам от входа находятся два трупа, слева – моаи кавакава из торомиро, затем – два изображения Макемаке, два хорошо полированных топора, два рыболовных крючка, посередине находится моенга, note 64 укрепленная с трех сторон, внутри ее лежит дощечка с письменами, каменная ящерица, два плясовых весла, справа – четыре рыболовных крючка, две сгнившие дощечки из макои с письменами, каменная статуя, каменный топор, два детских трупа, над которыми в стене высечены изображения, голова ханау еепе, кусок тапы, калебаса с киеа, на полу лежат десять пальцев ног, каменная дощечка с письменами, каменное реи миро note 65 и второе, из дерева, два каменных топора и очень красивая обсидиановая игла с ручкой, много мата и плохо сделанная скульптурка Макемаке". Эти сведения просто потрясающие, особенно если вспомнить, что в этой пещере спрятаны еще четыре дощечки с идеограммами, поскольку во всем мире их имеется всего около двадцати штук,

Мы увидим эти предметы, но понимаем, что нам никогда не удастся проникнуть в само святилище. Должен заметить, что порой очень трудно перебороть себя и подавить привычный образ мышления, которое отказывается понимать Запрет. Мне страшно хотелось увидеть высеченную в камне голову ханау еепе. Мы мечтали увидеть оригинал, но, увы, наш друг сделал для нас лишь невероятно интересный рисунок с нее.

Все предметы, которые нам удалось найти здесь, представляли собой в действительности лишь овеществленные тайны мысли, и благодаря этому они становились такими значительными, таящими в себе скрытые силы.

Постараюсь объяснить: независимо от того, каковы бы ни были религия и образ мышления, пусть даже самого эротического характера, каждый ритуальный предмет, подвергавшийся любому вмешательству людей, сохраняет вложенные в него при этом духовные силы, а потом передает и распространяет их. Это относится ко всем предметам, за исключением тех, которые созданы из материалов, чьи природные качества подвергаются сильным изменениям.

Поэтому в символах заложена колоссальная скрытая сила, сохраняющаяся в памяти островитян. Мы имеем в виду следующие главные проблемы:

1. Островитяне говорят, что некоторые предметы, хранящиеся в пещерах, не являются результатом творчества их предков.

2. Эти предметы являются для жителей острова источником беспокойства и тревоги, которые не смогла изгнать католическая религия.

3. Все искусство на острове антропоморфно. Существующий здесь вид осмоса между человеком и животными отражает неполинезийское первобытное сознание.

Именно происхождение этой формы изображения, мне кажется, и представляет главный интерес.

Есть здесь, например, изображение рыбы, называемой патуки. Эта рыба похожа и на лягушку, и на целаканта note 66, поскольку у нее есть лапы. Есть и очень интересная легенда, где рассказывается о рыбе с лапами, от которой после десяти мутаций произошел человек. Мутации эти были вызваны изменением климата и, следовательно, изменением пищи, что в свою очередь вызвало ответные реакции приспособления у развивающихся организмов.

Десять мутаций, десять изменений климата – можно только подивиться точности этих указаний. В легенде упоминаются люди-птицы, люди-киты, людиящерицы, очень похожие на людей-крокодилов.

И все эти люди в осмосе с основными формами жизни являются отражением совсем иного сознания.

Между символизмом и тотемизмом лежит пропасть. А ведь эти предметы являются символами настолько, что и современные жители острова все еще стремятся разгадать их и пытаются воспроизводить.

Всем этим реальным изображениям самого изощренного мастерства свойственна поза раздумья и ожидания. Искусство стало здесь сверхъестественным, а не колдовским, так как это было искусство воплощения.

Эти предметы уже чужды современным рапануйцам, которые хотя и побаиваются, но почитают их, скрывая от чужих людей. Это творчество другой, не полинезийской, расы. Странно, что никто из исследователей не отмечал еще этой особенности стиля.

Глава XIX. ИСКУССТВО "ДРУГИХ ЛЮДЕЙ"

Кроме гигантских статуй на острове Пасхи есть еще скульптура, привлекающая к себе особое внимание. Это моаи кавакава, фигурка из дерева, изображающая истощенного или, скорее, изможденного и высохшего мужчину.

Фотография этой статуэтки, раскрывающая главные ее особенности: истощенный вид, зоб, опухоль, должна привлечь к себе наше внимание, так как кроме совершенства стиля она отражает своеобразную линию в искусстве.

Зоб и опухоли свидетельствуют о какой-то патологии, вызванной условиями жизни. Если бы мы смогли объяснить их происхождение, то поняли бы многое не только в морфологии предшествующей расы, но и в геологическом облике острова.

Зоб – это морфологическая особенность, характерная для множества либо вырождавшихся, либо лишенных минеральных веществ людей, и вполне вероятно, что он мог появиться на

острове и в результате вынужденного кровосмешения и из-за воды, которая здесь слишком хорошо очищена, так как фильтруется через пористую вулканическую породу.

Доктор Стефан Шове досконально изучил эту проблему острова Пасхи, но он считает, что подобные изменения в организме людей происходят как из-за перенасыщения воды хлором, так и из-за обезвоживания. Мы знаем, что проблема пресной воды всегда была здесь очень серьезной, как, впрочем, и сейчас, и многие мореплаватели отмечали, что рапануйцы пили морскую воду у прибрежных скал. Отсюда делался вывод, что, употребляя ее, они получали слишком много хлора. Этот вывод не подтвердился, для эксперимента мы тоже пили эту воду у скал, и оказалось, что здесь она почти пресная или чуть солоноватая и фильтруется у самого подножия потоков лавы. Более важно, что из-за полного случайностей существования, из-за постоянного недоедания жители острова часто страдают расстройством функций эндокринных желез и гипофиза – болезнь, мутационные последствия которой нам мало известны.

С другой стороны, эта характерная худоба, может быть, была вызвана хронической дизентерией, существующей и по сей день.

Эти морфологические особенности являются достаточно убедительными и свидетельствуют об уникальном характере скульптуры, но вот что удивительно: такое физическое состояние, если оно даже и было хроническим на протяжении веков, смогло настолько вдохновить художников, что они объединили все эти черты в одном архетипе.

Мы вправе задать себе вопрос: не испытал ли когда-то остров Пасхи значительного облучения?

На этом острове явно имеются какие-то необъяснимые или пока еще не объясненные геологические тайны, и это заставляет нас отнестись с достаточной серьезностью к возможности внеземного контакта, при котором остров был облучен, а в душах островитян остался столь сильный след, что отголоски его сохранились и по сей день.

Кроме интересных особенностей, присущих физическому облику моаи кавакава: нос с горбинкой, оскал зубов, ряд черт, например аномалии в строении позвоночника, возможно, свидетельствуют и о сильном облучении.

Статуэтки моаи кавакава в небольшом количестве хранятся в музеях и в некоторых частных коллекциях. Их было очень мало, а несколько оставшихся экземпляров сейчас тщательно спрятаны в двух пещерах острова Пасхи. По свидетельству первых мореплавателей, островитяне легко уступали эти статуэтки, как будто бы они им и не принадлежали. А сейчас они говорят о них со страхом, как о чем-то, что выходит за пределы их понимания, но чью опасность и силу они чувствуют.

Совершенно естественно возникает мысль, что это не их искусство и что оно изображает другую расу. Ни в их облике, ни в трактовке скульптуры тела нельзя найти ничего полинезийского.

То объяснение, которое дают островитяне по поводу появления этой скульптуры, весьма забавно, но кажется полностью вымышленным, как и многие другие предания.

В нем говорится, что вождь Туу ко Ихо, проходя по холму Пунапау, увидел двух спящих духов. С испугу он тотчас же изваял их изображения. Историю о случайно встреченных духах можно было толковать по-разному. Но в любом случае важно одно: эти духи были на редкость реалистичны и их изображение, сделанное вождем, не содержит ничего магического. Перед нами совершенно реалистическое изображение, и ничего больше. Детали его слишком точны, слишком продуманы.

Плод видения вождя является, вероятнее всего, изображением выживших представителей первой расы, населявшей некогда этот клочок земли.

Искусство острова Пасхи, включающее в себя и каменный великанов первого культурного периода, и деревянные статуэтки из торомиро, является уникальным искусством, которое умерло внезапно, в апогее своего совершенства. Как и в Тиахуанако, все здесь осталось на своих местах, остановившись внезапно.

Мне могут возразить, что искусство это недавнее, так как предметы из дерева все еще в хорошем состоянии. Но мы так не думаем: если египетские деревянные статуэтки смогли сохраниться до наших дней, то ведь следует вспомнить, что качество древесины торомиро здесь исключительное и, поскольку на острове нет насекомых, все деревянные предметы могли храниться веками в сухих пещерах.

Это дерево, текстура которого, если можно так выразиться уже окаменела, срезалось здесь только в полнолуние, то есть именно тогда, когда оно было наиболее сухим.

Кроме того, из-за малого количества материала искусств изготовления деревянных статуэток должно было стать очень важным и значительным.

Если вспомнить, что первые мореплаватели насчитывали на острове Пасхи не более пяти тысяч человек, мы вправе думать, что это искусство зародилось у другого народа, а потом было заимствовано и обеднено. Черты вырождения его, можно сказать, бросаются в глаза. Как только рапануйцы отдали или обменяли подлинные предметы, они принялись изготавливать бледные, без фантазии и чувства копии, продаваемые и до сих пор редким приезжим с судов, которые заходят на остров. Нас очень удивляет, что в первых копиях моаи кавакава, датируемых концом XIX века, полностью отсутствуют все его морфологические особенности; современное искусство сохранило лишь явно гротескную сторону непонятного им символа.

Нельзя больше говорить об искусстве острова Пасхи, как нельзя говорить сейчас и о какой-то чистоте расы.

Кто же все-таки были те люди, которые первыми населяли этот остров на краю земли?

При современном уровне знаний мы не можем дать уверенного ответа, но кажется вполне вероятным, что эта первая раса могла быть сродни либо людям Чавин note 67, либо Тиахуанако, границы распространения которых, доходящие до Огненной Земли, значительно более условны, чем это можно себе представить. Возможно, полинезийцы, поселившись на острове, встретили нескольких выживших представителей этой расы, поэтому некоторые легенды кажутся переданными из уст в уста, непосредственно.

Эти полинезийцы пережили какое-то сильное потрясение, оставившее в их сознании такой могучий след, подобного которому не отыскать, даже для сравнения, на других островах.

Остров Пасхи, возможно, навсегда сохранит свою тайну, но, пытаясь выйти за рамки прекрасно проанализированной Альфредом Метро истории, мы открываем широкое поле для исследований протоистории, или, точнее, первоначальной истории, которая заключает в себе, вероятно, одну из самых трагических фаз развития и вынужденной миграции людей.

Примут ли эту точку зрения или отвергнут, но остров Пасхи, несомненно, был поражен силами, о которых мы можем только догадываться, но которые мы чувствуем, – настолько они еще живы и сильны на этой земле, опаленной огнем.

Глава XX. ВЕЛИКАЯ ТАЙНА ДОЩЕЧЕК С ПИСЬМЕНАМИ

Самой сложной проблемой острова Пасхи остается, безусловно, письмо, которое называют то идеографическим, то пиктографическим.

Возникновение его на этом острове тем более невероятно и таинственно, что до сих пор на полинезийских островах никакой другой письменности обнаружить не удалось.

Было сделано много попыток расшифровать эти идеограммы, начиная со времени открытия первых дощечек с письменами, изучавшихся епископом Тепано Жоссаном, и кончая недавними работами профессора Томаса Бартеля из Гамбургского университета.

Никто еще, однако, не смог добиться достоверного толкования этого письма.

Вернемся к основной проблеме и попытаемся понять истинный смысл того, что называли "говорящим деревом".

Здесь мы сразу же сталкиваемся с первой выдуманной расшифровкой, искажающей самое основу исследований.

Термин кохоу ронгоронго был переведен как "говорящее дерево". И действительно, кохоу – значит "дерево", но правильное произношение этого слова кохау, что значит "запись", "надпись". Вторая часть – ронгоронго – значит "тот, кто передает". Этот вариант дает нам почти буквальную или, во всяком случае, значительно более точную интерпретацию понятия.

Дощечки, таким образом, были "передатчиками записей и, письма", а ученые, которые владели этим письмом и обучали других, назывались маори кохау ронгоронго, что значит "ученый, передающий письмо".

Проблема эта возникла из-за того, что почти все ученые ронгоронго погибли во время перуанского налета в 1862 году, а вслед за этим, с приходом первых миссионеров, пришел конец и всей самобытной культуре острова.

Тепано Жоссан, правда, пытался заставить переводить одного островитянина, посвященного в тайны письма последними учеными.

Условия, в которых происходил этот допрос, приводят к мысли, что результат не мог быть успешным, и прежде всего потому, что надо совсем не знать свойств так называемого примитивного ума – я бы назвал его умом посвященных, – чтобы поверить в возможность добиться так вот вдруг, в обстановке очной ставки, хоть какой-нибудь откровенности.

С другой стороны, следует иметь в виду, что это письмо посвященных имело, возможно, как и египетское, три формы, а именно: иероглифическую, иератическую и демотическую.

В 1914 году мисс Раутледж попыталась сблизиться с последними стариками и получить от них хоть какие-нибудь сведения.

Она отмечает, что, к сожалению, все они умерли через несколько дней, и среди них некий Томеника, о котором мы еще будем говорить. Хотя у нас нет никаких оснований не доверять мисс Раутледж, я все-таки думаю, что никогда ни один островитянин не осмелился бы открыть европейцу значение этого письма, поскольку ему хорошо было известно, что кохау ронгоронго были священны и ни в коем случае не могли быть переданы непосвященным. Это письмо было когда-то достоянием только:

1. Семьи верховного вождя.

2. Вождей шести районов.

3. Маори кохау ронгоронго. Нельзя упускать из виду, что элементарное понятие эзотеризма часто приводит к забавным интерпретациям, вызываемым боязнью отказаться сделать что-то. Так, например, Жоссан, Томпсон, Раутледж и другие подтверждают, что они получали разные переводы одной и той же дощечки, и это после опросов, проводившихся с интервалом всего в несколько дней.

В 1956 году профессор Томас Бартель занялся этой проблемой, используя совсем другую методологию. Он считает, что добился определенных результатов, но совершенно очевидно, что во время пребывания на острове Пасхи он не смог увидеть ни одной дощечки, а равно и получить какие-нибудь достоверные сведения от жителей.

В очень интересной работе Хевеши было сделано сравнение идеограмм острова Пасхи с теми, которые были обнаружены при раскопках Мохенджо-Даро и Хараппа в долине Инда.

Вполне вероятно, что это направление исследований не было реализовано до конца, и выводы Хевеши представляют значительный интерес.

0|1|2|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua