Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Александр Михайлович Кондратов Звуки и знаки

0|1|2|3|4|5|6|

Золотарев обработал тысячи источников и собрал данные о двоичной, дуальной организации самых разнообразных племен и народов. Столь же тщательно собрал он различные мифы и легенды, повествующие о близнецах, о борьбе двух начал в мире. Следы этой дуальности, как показал Золотарев, можно найти не только у народов Австралии и Океании, Африки и Азии, Северной и Центральной Америки, но и в античном мире и на Древнем Востоке.

В обрядах и ритуалах самых разных народов мира можно найти ту же дуальность, те же противопоставления «да — нет». Достаточно назвать противопоставления небесный — земной, святой — грешный, чистый — нечистый, божеский — человеческий, которые есть в любой религии мнра. Источник этого, как показывают материалы Золотарева, — «двоичная» структура общества, деление его на две фратрии, группы и т. п. А это значит, что методы фонологии могут быть применены не только в лингвистике, но и этнографии, истории религии, мифологии, истории первобытного общества.

Но, быть может, и в изучении современного общества эти методы также найдут применение? Некоторые ученые полагают, что и социология может почерпнуть для себя много ценного в фонологии. И советские, и зарубежные ученые не раз высказывали мысль о том, что член коллектива может рассматриваться как «пучок различительных признаков», программ поведения и языковых программ, которые существуют в этом коллективе.

И, естественно, чем меньше этих программ, тем беднее личность, тем менее развито общество. Сравните число каналов связи, в которые включен современный образованный человек с числом каналов, в которые включен бушмен пустыни Калахари или абориген Австралии…

…От анализа фонем, этих атомов языка, от поиска различительных признаков, своеобразных элементарных частиц, составляющих эти атомы, мы перешли к сложнейшим вопросам, связанным с человеком и обществом, в котором он живет. Иными словами, к социолингвистике. А она, разумеется, слишком сложна, интересна, серьезна, чтобы ограничиться рассказом в несколько страниц, да и одного очерка будет мало, здесь нужна целая книга.

Нет, очевидно, не зря роль фонологии в развитии гуманитарных наук сравнивают с ролью ядерной физики в развитии естествознания.

Фонология дает идеи другим наукам и находится в авангарде науки о языке.

<p>Что будет дальше?

Термин фонема был предложен в конце прошлого столетия замечательным русским ученым Иваном Александровичем Бодуэном де Куртенэ. Не удивляйтесь странной фамилии: в жилах Ивана Александровича текла кровь крестоносца, провозглашенного в начале XII века «иерусалимским королем». В мемуарах Виктора Шкловского «Жили-были» Бодуэну де Куртенэ посвящены прекрасные строки как человеку и как ученому, и мы не будем их повторять. В нашей стране в двух томах изданы избранные труды Бодуэна де Куртенэ. Имя его пользуется почетом и уважением во всем мире — и прежде всего как основоположника фонологии.

Правда, в начале нашего столетия только русская школа Бодуэна де Куртенэ, включая его лучшего ученика Л. В. Щербу, принимала учение о фонеме как о своеобразном атоме языка. Лишь после первой мировой войны это учение получает отклик за рубежом и дальнейшее развитие.

Самый ценный вклад в современную фонологию внесли профессора Н. С. Трубецкой и Р. О. Якобсон. Учение о фонеме начинает распространяться во всем мире. После второй мировой войны, говоря словами известного советского лингвиста П. С. Кузнецова, «уже почти не остается ученых, которые бы считали нецелесообразным включение в том или ином виде понятия фонемы в число основных лингвистических понятий».

Сам термин фонема служит образцом для построения других моделей языка, изучающих не звуки, а другие, более высокие и сложные уровни его иерархии. Бо-дуэн де Куртенэ ввел термин морфема, образовав его от греческого слова морфе, то есть форма. Морфемы — это своеобразные атомы значения, минимальные значащие единицы языка (корни слов, приставки, окончания, суффиксы). Вслед за фонемой и морфемой появляются термины сема, семема, семантема. Ими обозначают атомы смысла (вспомните семантические множители, о которых рассказывал очерк «МП, ЯП, ИЯ»). В научной литературе наших дней можно встретить термины сонема, лексема, интонема, графема, граммема, кинема, тонема, номема, пиктема, релатема и многие, многие другие емы, что образованы по аналогии со словом «фонема». Только служат они для описания других элементарных единиц языков и систем знаков- атомов грамматики, лексики, графики, интонации, жестикуляции, гона и т. д.

А сама фонология, дав толчок к развитию самых разных областей языкознания, почила на лаврах? Разумеется, нет. Здесь еще много спорного и нерешенного, начиная с описания конкретных языков с помощью различительных признаков и кончая самими различительными признаками, их универсальностью.

Ни в одном из языков мира, которые описывались с помощью различительных признаков, не встречаются вместе все эти признаки. Например, система фонем русского языка требует одиннадцати признаков, система индийского языка пали — десяти, а для описания языков Полинезии, где согласных звуков очень мало, достаточно пяти-семи различительных признаков… Но, быть может, в джунглях Новой Гвинеи или Амазонии отыщется язык, который включает все двенадцать признаков? Или даже потребует для своего описания еще одну, тринадцатую пару противопоставлений?

Кстати сказать, многие лингвисты полагают, что двенадцати признаков мало для того, чтобы описать языки, даже хорошо известные. И предлагают увеличить число различительных признаков до пятнадцати и даже более. Система того или иного языка начинает описываться с помощью так называемой объемной фонологии — связи между признаками, образующими каждую фонему, изображаются не на плоскости, а в пространстве трех измерений, стереометрически. Допускаются и более сложные, четырехмерные или пятимерные модели, которые могут описать более сложные соотношения фонем и их признаков.

Но главное не в том, чтобы отыскать новый различительный признак или построить точную модель фонем конкретного языка в двух, трех или нескольких измерениях. Мы начали наш рассказ о фонологии со сравнения. Фонемы — это атомы языка, из которых складываются молекулы слов и смыслов. С помощью различительных признаков, своеобразных элементарных частиц, удалось построить подобие таблицы Менделеева, только не химической, а фонологической.

Как известно, ядерная физика до сих пор не имеет общей теории поля. Огромное число элементарных частиц, открытых в наше время, не поддается классификации и группировке. Некоторые физики предлагают понятие кварка, которое, по их мнению является еще более базисным, элементарным, чем классические элементарные частицы…

Быть может, не за горами то время, когда и в фонологии появятся свои фонологические кварки? И найдены они будут уже не акустиками, изучающими звуковой поток человеческой речи, и не физиологами, исследующими аппарат порождения этой речи, а вероятно, учеными, которые проникают в глубины нашего мозга.

Известный нейрохирург У. Пенфилд провел интереснейшие эксперименты, пытаясь отыскать в человеческом мозгу программы владения речью. Английские t и d различаются по признаку глухость — звонкость, а фонемы и k — по признаку прерывность-непрерывность. Во время операции, при электрическом возбуждении коры головного мозга, эти противопоставления были сняты и вместе с ними исчезли и смысловые противопоставления. Вместо бабочка пациент Пенфилда говорил моль, вместо ножницы — резаки, вместо постель — сено… То есть не только фонетические, но и смысловые различительные признаки снимались.

Это уводит нас к самой сложной, но зато и самой увлекательной и перспективной проблеме современного языкознания: каким же образом наш мозг производит речь? Почему, несмотря на все тонкости, на всю противоречивость, неоднозначность, нелинейность языка мы все-таки понимаем друг друга? Короче говоря, каковы механизмы порождения нашего ежедневного и ежеминутного чуда — человеческой речи?

Рассказом о поисках этих механизмов мы и закончим нашу книгу.

<p>ЧЕРНЫЙ ЯЩИК

«Черным ящиком» называют в кибернетике систему, устройство которой неизвестно. Мы получаем информацию лишь на входе и на выходе и на ее основании стремимся понять поведение системы. Именно таким «черным ящиком» является пока наш мозг, особенно когда мы имеем дело с языком. Проникнуть в его тайны пытается новая дисциплина, родившаяся на стыке психологии и языкознания — психолингвистика.

О путях познания языковой деятельности человека, о попытке проникнуть в тончайшие механизмы порождения речи расскажет очерк

ЧЕРНЫЙ ЯЩИК

<p>Семь заповедей

Каждый день мы общаемся друг с другом с помощью слов. Говорить для человека так же свойственно, как есть, пить, дышать, думать. Но редко кто задумывается над тем, что же происходит при нашем «говорении», таком, казалось бы, естественном, как процесс дыхания или, скажем, пищеварения. А когда люди начинают задумываться над этим, чем больше они узнают и размышляют, тем больше их удивление, недоумение, восхищение…

В самом деле: почему мы все-таки понимаем друг друга?

Вразумительного ответа на этот вопрос не дадут ни филолог, ни психолог. Все попытки научного объяснения чуда «говорения» — и соответственно чуда понимания нашей речи — как в прошлом, так и в наши дни являются лишь гипотезами. Причем объясняют эти гипотезы лишь какую-то часть нашего чуда, да и то не всегда полно и точно. Зато любой серьезный специалист — будь то психолог, языковед или представитель психолингвистики, родившейся на стыке науки о психике и науки о языке, — прекрасно понимает всю бездну сложностей, что встают перед ним, как только речь заходит о постижении механизмов речи.

Крупнейший специалист в области психолингвистики американский профессор Дж. Миллер удачно сформулировал это в виде семи «заповедей» — характеристик семи аспектов языка, которые «без труда поймет любой психолог, дерзнувший попробовать свои силы в психолингвистике» (добавив, что можно без труда удвоить и даже утроить их). Попробуем же изложить эти «заповеди» языком, понятным любому смертному, а не только психолингвисту.

«Заповедь» первая. Мы привыкли считать, что произносим одинаково одни и те же звуки, слова, фразы. «Повторите, пожалуйста», — просят вас, не расслышав или не поняв, что вы сказали, и вы повторяете. Но если записать звуковые колебания, то окажется, что при повторе они несколько иные, чем были в первый раз. И голосовые связки при повторении работали не точь-в-точь так, как в первый раз.

Более того, не существует двух отрезков речи, которые были бы одинаковы по своей акустике или физиологически. И тем не менее нас превосходно понимают, когда мы повторяем нашу речь. Почему? Ведь материальные ее носители — звуковые волны и производящий речь физиологический аппарат — неодинаковы при повторе!

Более того, в любом языке множество слов, звучащих одинаково, но имеющих разное значение (русские слова лук, ключ, брак, пол и т. д.). Произносим мы их одинаково, но понимаем— по-разному. Опять-таки почему мы понимаем правильно эти идентичные слова?

«Потому, что они отличаются по смыслу», — ответят нам, и ответ будет правильный.

Но тут и начинается «заповедь» вторая. Хорошо, а что такое смысл? Мы говорим: «слова имеют значение», а что это такое?

Казалось бы, все просто. Слово стол обозначает предмет мебели о четырех ножках, на котором едят, табурет — предмет мебели о четырех ножках, на котором сидят, и т. д. Но далеко не все слова такие простые ярлыки предметов и явлений окружающего мира. Это давно уже поняли и философы, и логики, и языковеды.

В связи с этим находится и третья «заповедь». Значение высказывания не есть сумма значений слов, в него входящих. Выражение круглый невежда не значит то же самое, что невежда круглый. Исследование значения изолированных слов не решит проблемы, так как слова оказывают взаимное влияние друг на друга. Вечное перо и павлинье перо — совершенно разные перья, как бы одинаково ни звучали и ни писались слова, обозначающие эти перья.

Иными словами, значения слов комбинируются не по простым арифметическим правилам, а по каким-то другим, пока что неизвестным. При соединении значений целое оказывается не просто больше суммы его частей, а порой качественно чем-то иным. Или во всяком случае не равно ему (кстати, это одна из особенностей человеческого восприятия, работы нашего мозга по опознаванию образов и т. д.).

Это становится наиболее ясным, когда мы обращаемся к предложению, вершине языковой иерархии (фонема — морфема — слово — фраза). Отдельное слово обладает несколькими значениями. Но в контексте мы выбираем одно из них. Какое? Это зависит уже не от самого слова, а того предложения, в котором оно стоит. И даже от места этого слова в предложении.

Во многих языках мира — в тибетском, китайском и полинезийских — нельзя опознать существительное, прилагательное или глагол, пока не определим, чем является слово в предложении — подлежащим, определением или сказуемым. Да и в русском языке для понимания смысла слов важно знать их группировку. Иными словами, значение слов определяется во многом синтаксисом.

Это — четвертая «заповедь». А с ней связана пятая, гласящая, что число различных предложений практически бесконечно. Стало быть, бесконечно и число значений, которые могут быть выражены. Как же мы говорим и понимаем друг друга?

По всей видимости, существует некое порождающее устройство, что позволяет из ограниченного. числа элементов-слов по определенным правилам грамматики строить бесконечное множество предложений. Причем порождение фраз подчиняется принципам, отличным от жесткой программы автомата или врожденной сигнальной системы, которая характерна для животных. Ведь в разговорной речи мы очень часто нарушаем правила языка: неточно произносим фонемы, комкаем слова, опускаем связки и другие грамматические элементы в предложении… И тем не менее понимаем друг друга.

Все попытки сформулировать эти правила в виде законов языка до сих пор успеха не имели.

Более того, как подчеркивает Дж. Миллер (и это шестая его «заповедь»), описание правил, которыми владеют все знающие язык, отличается от описания психологических механизмов, действующих при использовании этих правил. Описание языка, его структуры — не есть описание носителя языка, черного ящика, который воспринимает, хранит, перерабатывает и передает информацию. И, как замечает Миллер, «пределы кратковременной памяти самым серьезным образом ограничивают нашу возможность следовать нашим же собственным правилам». А ведь при разговоре мы пользуемся именно этой кратковременной, или оперативной памятью, ибо передача информации идет быстро, почти на пределе пропускной способности обработки информации мозгом.

И, наконец, последняя седьмая «заповедь» Все попытки обучить животных говорить по-человечески были неудачны. По всей видимости, эта задача неразрешима (хотя зоопсихологи с успехом обучают шимпанзе «языку жестов», «языку знаков», но не звуковому языку людей!). Как говорят специалисты, чтобы усвоить человеческий язык и чтобы пользоваться им, нужно быть человеком.

«Как это бывает в науке, можно считать, что мы наполовину победили, если начали правильно формулировать вопросы, — заключает свои «заповеди» Дж. Миллер. — Однако интереснее всего создать некоторую позитивную программу исследований, если мы действительно хотим получить реалистическое представление о том, что такое язык… Если гипотетические построения, которые необходимы для исследования, кажутся вам чересчур сложными и нестрогими, чересчур невероятными и надуманными, вам лучше отказаться от мысли исследовать язык. Потому что язык сложен, произволен и осмыслен и никакие теории относительно языка не сделают его иным».

Итак, все, что я хотел подчеркнуть своими «заповедями», говорит Дж. Миллер, следующее: язык невероятно сложен.

И все-таки ученые пробуют решить загадку этого невероятно сложного языка.

<p>«Язык в колыбели»

«Вклад Энтони в лингвистическую теорию» — так называется предисловие, написанное к книге Руфи Вейер профессором Гарвардского университета Романом Якобсоном. Книга называется «Язык в колыбели». А Энтони — это двухлетний мальчик, чья речь в кроватке в течение нескольких месяцев записывалась на магнитофон его мамой Руфью Вейер. Обработка этих записей легла в основу книги, которую штудируют лингвисты, психологи и прежде всего психолингвисты. Ибо становление языка — это один из самых важных и надежных «ключей», с помощью которого можно проникнуть в загадку нашего обыденного чуда — человеческой речи.

Выше мы уже обсуждали с вами вопрос о том, как ребенок овладевает речью. Логика повествования о языке как системе подводит нас снова к этой теме.

Итак, человек не рождается с умением говорить, и без помощи людей ребенок языком не овладеет. Об этом написано даже в учебнике «Русского языка» для четвероклассников. Но вместе с тем у человека есть врожденная способность говорить.

С момента своего рождения начинает издавать звуки младенец. Крики беспокойства и звуки удовлетворения — так отвечает новорожденный на все события, происходящие вокруг. Конечно, с человеческой речью они не имеют ничего общего, это чисто биологические, животные «крики нутра». Никто не обучал им ребенка, они встроены в нас природой.

Младенец растет. Увеличивается его мир, растет и число разных звуков, которые издает малыш. Вначале крики беспокойства и звуки удовольствия, если мерять их рамками нашей обычной речи, — это гласные звуки. Постепенно звуковой репертуар увеличивается: к крикам беспокойства добавляются в, л, х, дж, а к звукам удовольствия — согласные г, к, р…

Почему именно эти звуки? Лишь потому, что человеческое горло легче всего может издать их. Ребенок не произносит, а только издает звуки, точно так же, как и любой другой детеныш животных, обладающий голосом.

И лишь позже начинается превращение инстинктивной, физиологической, «нутряной» речи в настоящую человеческую речь. Превращение происходит не само собой, а под влиянием других людей: отца, матери, окружающих близких. Детский лепет переходит в членораздельную речь. В два года ребенок знает около трехсот слов. В три года — около тысячи слов, в четыре — от полутора до двух тысяч слов.

Но, как говорил знаменитый немецкий языковед Вильгельм Гумбольдт, «усвоение детьми языка не есть приспособление слов, их складывание в памяти и оживление с помощью речи, но развитие языковой способности с возрастом и упражнением». Именно на развитие этой языковой способности и обращают в первую очередь свое внимание ученые.

Когда ребенок лепечет, никакие усилия не заставят его говорить по-настоящему. Он для этого еще не созрел. Если же, напротив, пропустить период «от двух до пяти» и не обучать ребенка языку, он рискует стать умственно отсталым и никогда не овладеть речью. Есть определенные оптимальные, критические периоды развития ребенка для усвоения языка: ни раньше, ни позже он его как следует не усвоит.

Как же происходит это усвоение? Обычно мы говорим, что ребенка учат говорить. А как, собственно говоря, учат? Самая обыкновенная мама понятия не имеет о всех этих фонемах, морфемах, синтагмах, порождающих моделях, с помощью которых описывают язык лингвисты. Не знает она и о моделях обучения, разрабатываемых психологами, о различных схемах подкрепления, звуковых реакциях и т. п. И все-таки русские, американские, бушменские, немецкие и ненецкие дети прекрасно овладевают родным языком! Как же это происходит? В том-то и дело, что мы этого и по сей день не знаем…

Психологи считают, что есть два основных механизма обучения: подкрепление и подражание. Рассмотрим первое. Обучение ребенка языку существенно отличается от той системы подкреплений, которой пользуется ученый в лаборатории, экспериментируя с животными или взрослыми людьми, задавая им какой-либо специальный тест.

Родители поправляют ошибки ребенка, но делают это не все время. Сами родители и окружающие взрослые, не говоря уже о детях, порой говорят неправильно. «С первых же дней жизни ребенка на него обрушивается чудовищная смесь из грамматически правильных предложений, неправильных обрывков фраз, неполных высказываний с подразумеваемыми частями, вопросов и, наконец, сюсюканья, подражающего его собственным попыткам говорить, — пишут американские психологи П. Линдсей и Д. Норман в книге «Переработка информации у человека». — Из всего этого словесного винегрета ребенок должен как-то извлечь правила, управляющие передачей информации о понятиях и отношениях».

Мы не ведем постоянного контроля над «говорением» ребенка. Мы не оцениваем это «говорение» в терминах хорошо и плохо, а если и даем эти оценки, то не все время. Мы не имеем точного представления о том, чему же хотим научить ребенка, так как механизм «говорения» и по сей день неизвестен даже ученым, не говоря уже о простых смертных — мамах, папах, бабушках и т. д.

И все же ребенок обучается говорить! Может быть, здесь срабатывает другой механизм обучения — подражание? Ведь у ребенка инстинкт подражания развит необычайно сильно. Может быть, слушая родителей и окружающих, ребенок начинает подражать их речи и таким образом овладевает ею?

Однако, как заявляют психологи, вся последовательность процесса усвоения языка свидетельствует как будто против этого. Нет, ребенок не может обучиться речи, лишь подражая тому, что он слышит. Первые слова, которые произносит ребенок, напоминают пародию на реальное звучание этих слов. Однако вместо того, чтобы добиться точного воспроизведения того или иного слова, дети предпочитают калечить новые и новые слова.

«Ни на одной из стадий овладения языком, от первых однословных высказываний и вплоть до речи, подобной речи взрослых, модели детской речи, по-видимому, не являются подражанием услышанному. Напротив, самое поразительное в речи детей — это ее новизна, — пишут Линдсей и Норман. — Более того, ребенок с врожденными дефектами речевого аппарата научается великолепно понимать язык, хотя он не способен говорить и, следовательно, подражать услышанному».

В языке существует бесконечное множество фраз и выражений. Редкие из них слышит ребенок по нескольку раз, большинство предложений однократны. Ребенок, по всей видимости, обучается не с помощью подкреплений или подражания, а пользуясь самим языком, извлекая из речи систему правил, которая лежит в основе языка. И ухитряется извлекать, несмотря на то, что все попытки современной науки сформулировать эту систему, до сих пор, как уже не раз говорилось здесь, не дали удовлетворительных результатов.

Почему же это удается ребенку? «Трудно себе представить, чтобы дети могли так быстро научиться языку от родителей, которые слабо себе представляют, что такое язык, если бы дети в результате долгой эволюции не были бы приучены выбирать аспекты языка, имеющие универсальную значимость, — констатирует Дж Миллер. — Любое человеческое общество имеет язык, и у всех языков есть общие черты — черты, называемые «языковыми универсалиями», которые на самом деле по своему характеру являются долингвистическими… Это и есть, коротко говоря, важный биологический компонент, определяющий существующий характер человеческих языков».

И при всем при этом язык остается явлением прежде всего общественным, социальным. Генетически в нас встроен не сам язык, а способность к обучению человеческой речи.

<p>Порождающие грамматики

«Изучение потока речи без гипотез о механизме его порождения не только малопродуктивно, но и не интересно», — говорит академик А. Н. Колмогоров, чьи работы внесли большой вклад в моделирование языка и поэтического творчества.

В самом деле: можно без конца изучать методами статистики частоту употребления тех или иных слов, фонем, конструкций нашей речи. Можно строить самые разнообразные структурные модели, описывающие грамматику или синтаксис того или иного языка. Но ведь число фраз, не говоря уже о текстах, практически бесконечно… Нельзя ли попробовать описать язык не как статичную структуру, а как некое динамическое устройство, которое порождает любое число предложений из ограниченного числа элементов—слов и правил их сочетания? Или любое нужное число слов из элементов более низкого уровня — морфем и фонем…

Американский лингвист Ноам Хомский в течение нескольких лет вел плановую академическую работу по структурному описанию языка. Но чем дальше продвигалась эта работа, тем ясней ему становилось, что этот путь ведет в тупик. Классической считалась следующая методика описания языка: записать на магнитофон как можно больше текстов у носителей того или иного языка (например, исчезающих на наших глазах индейских наречий), затем провести своего рода дешифровку, выявить его структуру на основании этих текстов.

Такая методика оправдывает себя, если мы имеем дело с мертвыми языками, дошедшими до нас в виде письмен или записей. Ведь к этим текстам невозможно добавить новые. Однако во всех живых языках, а их на планете, как мы уже знаем, несколько тысяч, число текстов практически неограниченно. Индеец или папуас, англичанин или русский в любое время выдаст нам сколько угодно текстов на своем родном языке. Хотя он может при этом и понятия не иметь ни о каких структурах, да и вообще о грамматике, семантике, фонетике.

Предположим, что в человеческом мозгу есть какое-то порождающее устройство, с помощью которого мы можем сказать обо всем, что видим, слышим, думаем, а благодаря другому устройству — понять то, что нам говорят. Нельзя ли применить формальный аппарат, которым располагает математическая логика, для описания не текстов, как это делает структурная лингвистика, а для описания самого процесса порождения речи?

Вопрос этот приходил в голову, конечно, не только одному Хомскому. Но именно Хомский смог, смело порвав со сложившимися традициями, не только поставить вопрос, но и попытаться решить его практически. В математике существуют так называемые порождающие системы — формальные исчисления, с помощью которых, исходя из определенного набора аксиом, правил построения формул и вывода одних формул из других, можно строить бесконечное число правильно построенных высказываний… Нет ли тут аналогии с языком, с его бесконечным числом правильных предложений, состоящих из конечного числа элементов, слов и грамматических категорий?

Хомский принялся за работу. Итогом ее была рукопись в девятьсот страниц, излагающая принципиально новый подход к человеческому языку… которая была решительно отвергнута многими солидными издательствами. Однако в 1957 году голландское издательство «Мутон» выпустило краткий конспект этой рукописи под заглавием «Синтаксические структуры». Книга эта послужила отправной точкой для того явления, что ныне в лингвистике называют «хомскианской революцией». Книгу перевели на многие языки мира, в том числе на русский, на английском языке она выдержала почти десяток изданий. А вслед за нею появились новые работы самого Хомского и его учеников. Создание порождающих грамматик — одна из самых интересных и перспективных областей современной лингвистики. Более того, эта область дала толчок к развитию новых разделов математики, так называемой теории формальных грамматик. Вклад Хомского в науку сравнивают иногда с расшифровкой генетического кода, а самого автора теории порождающих грамматик некоторые увлеченные его последователи включают в список великих творцов нашего двадцатого столетия, состоящий уже из тысячи имен!

Подробный рассказ о порождающих грамматиках потребовал бы знакомства с математической логикой, структурной лингвистикой и многими другими областями знания. Но мы остановимся лишь на связи теории Хомского с непосредственной темой нашего очерка — с работой человеческого мозга, порождающего и воспринимающего речь.

«Подобно тому, как мы вывели необходимость существования трехмерного пространства, скрытого за изображением на сетчатке, мы должны обнаружить синтаксические структуры, лежащие в основе линейной цепочки звуков, образующих предложение. Исследователь пространственного восприятия должен хорошо разбираться в проективной геометрии и столь же хорошо должен разбираться психолингвист в грамматике», — говорит Дж. Миллер. И добавим мы от себя: работы последних лет показали, что не меньших знаний требуется от психолингвиста в области семантики, смысла слов и фраз. На первых порах казалось, что между синтаксисом, который описывается в терминах теории порождающих грамматик, и семантикой лежит непреодолимая пропасть. Однако в наши дни делаются попытки описывать значение столь же строгими методами (вспомните очерк «В поисках значения»). Для семантики строятся свои порождающие модели, которые стыкуются с порождающими моделями грамматики. Ибо, по признанию последователей Хомского, понимание фразы столь же сильно зависит от контекста, в который она включена, сколько от ее синтаксической формы.

Сам Хомский считает свою теорию лишь начальным подходом к проблеме «понимания всей богатой области языкового опыта». Порождающие модели грамматики или значения пользуются строгой и однозначной терминологией математической логики. Формулировки их понятны и нам, людям, и электронному мозгу машины, ибо это алгоритмы, в которых описываются правила языка. А язык, как вы сами прекрасно знаете, гораздо гибче, он имеет колоссальную свободу выбора. «Операции, совершаемые механизмом речи в процессе ее порождения, не могут носить во всех случаях абсолютно «жесткий», автоматический характер. Они необходимо перемежаются с вероятностными операциями, в ходе которых совершается отбор одного из возможных путей продолжения процесса», — пишет советский лингвист С. Д. Кацнельсон. Помимо алгоритмов, мозг руководствуется еще и вероятностями! В первом очерке мы говорили о том, что современная лингвистика и теория знаков различают язык и речь, систему и тексты, этой системой порождаемые. Структура текстов описывается с помощью статистики, за многообразием фактов-чисел ученые пытаются увидеть формулы, механизмы языка. И по мере того как растет наше знание этих механизмов, мы все больше убеждаемся в том, что и сами механизмы порождения речи подчиняются не столько однозначным «алгебраическим», сколько вероятностным правилам и законам.

<p>Наш вероятностный мозг…

Человеческий мозг очень часто сравнивают с вычислительной машиной. Но машина эта действует не по строго заданной программе жестких алгоритмов. Ведь мы живем в постоянно меняющейся среде, никто не в состоянии учесть все случаи, ситуации, изменения, которые могут произойти в окружающем нас мире. Наше поведение, управляемое мозгом, носит вероятностный характер. Мы строим в уме своеобразную модель будущего, опираясь на наш прошлый опыт и на те пробы и прощупывания, которые условно обозначаются как ориентировочные реакции.

Порой мы делаем это сознательно: вычисляем вероятность того или иного события и принимаем соответствующее решение. Чаще же всего мы делаем это подсознательно, «прикидывая» вероятности, хотя и не выраженные в точных числах, избирая стратегию поведения в соответствии с этими вероятностями, и делаем определенные «ходы», хотя не имеем ни малейшего представления о математической теории игр, моделирующей поведение. Как выразился один из корифеев советской физиологии, профессор Н. А. Бернштейн, в любой фазе, намечая пути дальнейших действий, «мозг в состоянии лишь наметить для предстоящего момента своего рода таблицу вероятностей возможных исходов».

Скорее всего, как вероятностная машина работает наш мозг и тогда, когда он воспринимает человеческую речь. Ведь восприятие ее идет на фоне самых различных «помех»: мы можем неточно произнести тот или иной звук, «проглотить» слог, опустить связку, употребить многозначное слово, упростить синтаксическую конструкцию в устной речи. Все эти помехи при декодировании, восприятии речи мозгом ликвидируются, причем очень быстро.

Математическая лингвистика находит, что язык имеет свои четкие статистические параметры, частотные характеристики того или иного стиля, употребления падежа, слова, грамматической конструкции… Может быть, подобного рода вероятности существуют не только объективно, в текстах, но и субъективно? То есть своеобразная и уникальная вычислительная машина — мозг — имеет свою собственную вероятностную модель языка? И согласно этой модели происходит восприятие и порождение речи?

Проверкой этой гипотезы занимались многие ученые в нашей стране и за рубежом. И вот какие интересные результаты были получены ими…

Возьмем русский язык. С помощью вычислительной техники составлен частотный словарь русского языка, на основании которого мы можем судить об употребительности того или иного слова. Из этого словаря была взята выборка в сто слов, имеющих разную частоту употребления. Затем тридцать человек разного возраста, профессии и уровня образования рассортировали эти слова по семи категориям — в зависимости от того, как часто в их языковой практике они встречаются (никогда — очень редко — скорее редко, чем часто — не очень редко, но и не часто— скорее часто, чем редко — весьма часто — на каждом шагу).

Обработка результатов эксперимента показала, что в основном частоты субъективные, хранящиеся в мозгу носителей языка (в данном случае русского, но подобного же рода опыты были проведены и по другим языкам), совпадают с частотами объективными, полученными в результате статистической обработки текстов на ЭВМ.

Правда, были некоторые расхождения. Касались они прежде всего общеупотребительных, бытовых слов, таких, как туфли, зонтик, пакет и т. п. По данным частотных словарей, слова эти очень редкие. А по субъективным оценкам — скорее частые, чем редкие… В чем тут дело? Очевидно, в том, что при оценке слов этого типа участники эксперимента опирались не на частоту самого слова, а на частоту встречаемости предмета, этим словом обозначаемого. Предметы вроде туфель, зонтика и т. п. в нашем быту встречаются очень часто, а слова, их обозначающие, — редко.

Например, проанализировав частотный словарь французского языка, составленный на базе полутора миллионов слов, ученые обнаружили, что там не оказалось таких обиходных слов, как зубы или ножницы. В частотном словаре русского языка, составленном на базе миллиона слов, нет таких житейских слов, как расческа. Анализ устной речи свидетельствует, что и в ней слова типа туфли или ножницы не являются частыми. А дальнейшие эксперименты психолингвистов показали, что расхождение между объективными и субъективными частотами приходится, как правило, именно на эти обиходные слова — мы склонны завышать их частоту, ибо предметы употребляются в быту очень часто (чего нельзя сказать о самих словах!).

Кто же более прав — объективные частотные словари или наша языковая интуиция, считающая обиходные слова частыми, а не редкими? По данным подсчетов по текстам в устной или письменной речи, обиходные слова всегда попадают в число редких. Однако в нашем представлении они являются частыми. И, как отмечает в своей монографии «Вероятность элементов текста и речевое поведение» Р. М. Фрумкина, субъективные оценки частоты, «по-видимому, лучше отражают вероятностную организацию словаря в речевых механизмах испытуемых, чем данные подсчетов по текстам». И в этом смысле являются более сильным прогнозирующим фактором, чем «объективная» оценка частоты, полученная с помощью статистической обработки текстов на ЭВМ.

<p>В дебрях ассоциаций

Исследования показывают, что подобного рода вероятностные оценки имеются у нас не только для слов, но и для слогов, сочетаний звуков (или букв) и даже отдельных звуков или букв. «Носители языка обладают способностью оценивать частоты элементов текста меньших, чем слово — букв, двухбуквенных и трехбуквенных сочетаний» — таков был вывод психолингвистов, проводивших опыты на разных испытуемых и на материале различных языков — русского, английского, французского и др.

Еще более интересные результаты были получены психолингвистикой, когда были проведены опыты не со словами или сочетаниями букв, а в иной плоскости — смысловой. Мы уже рассказывали об измерении значений. Но помимо субъективной, оценочной характеристики слов, слова в нашем сознании связываются с другими словами по ассоциации. Вот характер этих ассоциаций и попробовали выявить психолингвисты. И с первых же шагов столкнулись со множеством трудностей, неизвестных до того ни психологам, ни лингвистам. Причем трудности эти возникли, как говорится, с порога: каким образом классифицировать ассоциации, которые человек дает на то или иное слово?

Тут и синонимы (на слово боль дается ответ страдание) и антонимы (мокрый — сухой) и подчиненные слова (фрукт — яблоко), и соподчиненные (яблоко — персик), и подчиняющие (яблоко — фрукт), и дополняющие (вперед — продвижение), и грамматические изменения слов (иду — шел) и «эгоцентризмы» (на слово успех дается ответ: я должен и т. п.). Причем большое число слов нельзя отнести к какой-либо определенной категории (например, в ответ на приказ дается: и весь сказ — что это? эгоцентризм? дополняющие слова? или ответ в рифму, по созвучию?).

Однако, несмотря на все трудности «объективного исследования тех смысловых связей, которые реально возбуждаются у человека тем или иным словом» (так называют иногда подобного рода работы), ученым удалось установить бессознательные связи между словами, которые существуют в голове носителя русского, английского и любого другого языка мира. Связи эти должны отражать и связи понятий, этими словами выражаемых.

Возьмем классический пример. Заставьте испытуемого вести счет вслух и не подряд, а двойками или тройками, то есть 2–4–6–8–10 и т. д. или 1–3–6–9–12 и т. д. Затем попросите его называть слова-ассоциации в ответ на слова птица, поэт, дерево. Почти наверняка ответы будут звучать так: курица, Пушкин, яблоко. Настолько в нашем мозгу связаны между собой эти понятия! (Кстати, в экспериментах американских психолингвистов слово tree, дерево, оказалось теснейшим образом связано со словом apple, яблоко.)

Интересные результаты получил американский ученый Дж Диз. Сначала он взял несколько десятков слов, выступающих как самые частые ассоциации на слово butterfly, то есть бабочка. Слова эти, в свою очередь, послужили исходными для новых ассоциаций. Затем полученные результаты были обработаны математически, с помощью факториального анализа. И они показали несколько различных факторов.

Первый связан с обозначениями живых существ: моль, птица, муха, пчела, жук, насекомые и т. п. Второй фактор — в словах, противоположных первому, в обозначениях неживых объектов вроде сад, цветок, солнечный свет, природа, лето, синий, желтый и др. Третий фактор позволяет разделить живые существа на положительные и отрицательные: пчела — хорошая, моль — плохая… Четвертый фактор делит на две группы неживые объекты. В одной группе оказались слова синий, небо, желтый; в другой — лето, солнечный свет, цветок,

Опыты показали, что связи по ассоциации имеют не только смыслы отдельных слов, но и категории грамматики. В ответ на существительное чаще всего называется также существительное. Хотя и здесь все не так просто. Например, в ответ на существительное небо восемь из десяти человек дают ответ прилагательным голубое. А в то же время земля вызывает ассоциации со словами небо, вода и другими существительными. Прилагательные же вроде черный, твердый называются крайне редко.

Характер ассоциаций у взрослых и детей различен. Взрослые почти в десять раз чаще называют ассоциативные слова по контрасту, чем дети. Мы уже рассказывали в очерке, посвященном поискам значения, об эксперименте, проведенном в нашей стране. Речь шла о числовых индексах, с помощью которых можно выразить степень связи слов, противоположных по смыслу: зрячий — слепой, черный — белый… Эксперимент этот не закончился вычислением индексов.

«После эксперимента, результаты которого позволили вычислить индексы противопоставления к слову «лед», мы провели детальный опрос группы испытуемых в возрасте от 19 до 32 лет, как правило — с законченным средним образованием и частично — с незаконченным высшим, — пишет руководитель опытов А. А. Брудный. — Из общего числа участвовавших в эксперименте испытуемых была отобрана группа с таким расчетом, чтобы каждый контрастный ассоциаг был представлен не менее чем двумя «авторами».

Что же заставляло людей называть то или иное слово как ответ — противопоставление слову лед? Почти половина всех испытуемых отвечала словом вода. Почему? «Потому, что раньше льда — вода», — таков был один ответ. Второй, почти идентичный, звучал: «после льда — вода», третий — «потому, что вода жидкая, а лед твердый». Ответ огонь дала примерно пятая часть всех участников эксперимента. Объяснением его были слова: «Потому, что огонь — самое горячее, а лед — самое холодное». Около одной десятой опрошенных ответило словом пламя. И этот ответ получил такую же мотивировку, что и ответ огонь.

Казалось бы, ответ пламень, столь же частый, как и пламя, должен объясняться так же. Однако объяснения были иными: «так у Пушкина» и «лед и пламень — крылатые слова». Тут, видимо, действовали уже не просто словесные или понятийные, а чисто литературные ассоциации.

Ответ кипяток получил мотивировку: «он горячий и жидкий», ответ пар — «это самая легкая вода, а лед — наиболее тяжелая», ответ снег — «это противоположность зимних состояний воды» и «он мягкий». Ответ песок объяснялся словами «представил пустыни и льдины» и «он сыпуч, а лед — ломок». Ответ земля — «где земля, льда нет, лед, где вода» и «летом: земля — вода, а зимой: земля — лед». Ответ — жар: «жар противоположен льду, потому что лед — концентрат холода». Наконец ответ таянье обосновывался тем, что «это гибель льда».

Как видите, в ответах-мотивировках отразились самые различные свойства льда: его вещественность (твердость, ломкость, холодность), его бытие (лед — реализованное свойство воды замерзать и таять), его символика (противопоставление качеству — пламень; лед как сгущенный холод; лед как нечто неподвижное, сменяющее зимой летнюю воду, бегущую и теплую, подобно тому, как смерть сменяет жизнь)… Вот каким одновременно и ориентированным и неоднозначным оказывается значение слов, которые мы употребляем, казалось бы, автоматически и запросто!

А ведь ассоциации на слово лед давались, так сказать, направленно — требовалось назвать слово, противоположное по смыслу, и только. Можно представить, какими же сложными и многомерными связями оперирует наш мозг, когда подбирает нужное слово или выражение. Причем характер ассоциаций связан не только со структурой языка, но и определенными нормами данной культуры, а также и личными интересами конкретного человека. Примерно восемьдесят поляков из тысячи в ответ на слово музыка скажут: Шопен. Американцы же дают такой ответ лишь в двух случаях из тысячи, зато чаще, чем поляки, назовут Бетховена. Почти треть всех испытуемых в США на слово статуя давало ответ: Свободы. Носители английского языка в любой другой стране, разумеется, столь частого ответа не дадут.

Ассоциации могут быть связаны и с событиями текущего дня. Порой то или иное слово, название нашумевшего романа или кинофильма включается в нашем сознании в сферу значений слов. Возьмем словарь ассоциаций, выпущенный Дж. Джироу и Г. Поллио в 1965 году. Многие американцы на слово страх отвечали словами война и Вьетнам. На слово a controversy, означающее спор, дискуссия, полемика, давался ответ — расовый, сегрегация и даже «Лолита» — по наименованию скандально известного романа Владимира Набокова!

<p>Автомат параллельного действия

Ассоциации, как вы, вероятно, сами убедились, могут быть сложны и прихотливы. Однако — и это, видимо, вы также заметили, — они вращаются в определенной сфере, в каком-то смысловом «поле». Психолингвисты выделили больше двух десятков типов словесных ассоциаций, которые затем сгруппировали в более общие категории: сходство (темный — черный, гора — холм); смещение (стол — стул, дом — сарай, то есть отнесение к определенной категории — мебели, построек); контраст (темный — светлый, большой — маленький — словом, ответы-противопоставления); расширение (стол — мебель, дом — постройка) и сужение (фрукт — яблоко, мебель — стул). Еще один тип ассоциаций — перенос значения. Например, причина — следствие: болезнь — смерть, преступление — наказание; часть — целое: стол — ножка, солдат — армия; предмет — материал: стол — дерево, лампа — стекло; действие — объект; вбивать — гвозди, ставить — вопросы; действователь — объект: паук — паутина, ученый — наука…

Помимо этих, связанных определенными смысловыми отношениями, ассоциаций существует еще один тип. Слова называются не по своему значению, а по своему звучанию, по созвучию, рифмуемости и т. п. Причем это делают не профессиональные поэты, а обыкновенные люди. И вывод, который отсюда следует, прост: в нашем мозгу существуют не только смысловые, но и звуковые связи слов. Именно эти связи использует поэт, когда пишет стихи. И, вероятно, именно они помогают слушателям поэзии воспринимать поэтическое творчество, сопереживать не только мыслям и чувствам поэта, но и ритму, рифме, звуковой инструментовке стиха.

До сих пор речь шла, так сказать, об обыденном чуде — нашей прозаической обиходной речи. Но ведь существует еще и «чудо в квадрате» — поэтическая речь. Давайте-ка обратимся именно к ней, ибо тут, несмотря на всю сложность и многомерность поэзии, наглядно видны свойства языка вообще, которые в обычной практике мы не замечаем.

Знаменитый русский сатирик Салтыков-Щедрин, ведя полемику с эстетствующими поэтами, как-то едко спросил: «Зачем ходить по канату, приседая на каждом четвертом шагу?» Однако, как показали исследования стиха методами теории информации, несмотря на все «приседания», поэт ухитряется дать гораздо больше информации, чем обыкновенные смертные, пользуясь тем же языком и теми же звуками, буквами, словами. Свободный синтаксис, смелость образов, стремительность изложения, гибкость языка, допускающая различные варианты передачи сообщения, — все это позволяет поэту передать не только смысл, но вдобавок волевую и эмоциональную информацию (в технической кибернетике, замечает академик А. Н. Колмогоров, первая находит свой аналог в управляющей информации; эмоциональная же информация в технической кибернетике своего аналога не имеет).

Специалисты уже давно спорят о различиях между прозою и стихом. К единому соглашению они так и не пришли. Вполне возможно, что вообще нельзя провести такую четкую разделительную черту: вот от сих начинается поэзия, а вот от сих — проза. Но в самых обычных и типичных случаях различие между стихами и прозой состоит в том, что когда мы воспринимаем стих, то явно ощущаем закономерности, которые имеются в воспринимаемой нами речи. Мы не только ощущаем их пассивно, мы переживаем их открытие, мы «соучаствуем». Наше подсознание вовлекается в активную работу: оно прослеживает и проверяет эти закономерности, а как только наталкивается на перебой, то сразу же сигнализирует сознанию об этом. Причем интуитивное восприятие стиха необычайно тонко. Фраза «брат упросил награду дать» возможна в четырехстопном классическом ямбе, а вот фраза «брату просил награду дать» — нет. Наше подсознание, воспринимающее стих, знает, оказывается, правила грамматики!

А ведь ритм — это только нижний, первый этаж поэзии. Далее следуют более высокие этажи: инструментовка, наполнение ритмической «решетки» звуками. Но, как известно, поэт пишет не звуками, а словами, и выбор слов — следующий этаж, далеко еще не самый верхний. Слова сочетаются друг с другом, образуют предложения, а те служат материалом для создания поэтических образов, сюжета, эмоциональной окраски всего произведения, выражения его общего настроя, поэтической мысли. Наконец, самый верхний этаж — это осознание поэтом окружающей действительности, или, говоря языком кибернетики и теории знаков, создание «модели мира», в которой поэт выразил свое отношение к социальным, психологическим, историческим, «биографическим» и многим другим факторам.

Каким образом ухитряется человек, пишущий стихи, оперировать одновременно и смыслом, и звуком, и ритмом, и ассоциациями, и многим, многим другим? Очевидно, здесь идет какая-то комплексная, неведомая и по сей день работа, еще более сложная и удивительная, чем та, которая происходит при нашем обычном прозаическом «говорении».

<p>Внутри «черного ящика»

Как работает наш мозг, этот кибернетический «черный ящик», во время порождения и восприятия речи, мы до сих пор не знаем. Однако в ряде случаев ученые имеют возможность хоть краешком глаза заглянуть внутрь этого «черного ящика». Это случается тогда, когда у человека поврежден мозг и одновременно происходит расстройство речевых функций.

Разумеется, учеными движет не любопытство, а прежде всего желание помочь больному — человеку, который может мыслить и чувствовать, как все люди, но не в состоянии говорить или, наоборот, воспринимать речь окружающих. Болезнь эта называется афазией, и медицина знает множество вариантов афазии, в зависимости от того, какой раздел головного мозга поврежден: ложный, теменной, височный. В прямой связи с повреждением бывают и расстройства речи: больной может говорить, но не воспринимает речь других; больной понимает речь, но сам не может говорить правильно; больной говорит правильно, но не в состоянии координировать смыслы отдельных слов, сочетать их в предложения.

Афазии самых различных видов поддаются лечению. Причем в этом существенную помощь врачам начинают оказывать лингвисты. В последнее время афазии заинтересовали и кибернетиков, пытающихся научить «электронный мозг» языковым операциям. Уже первые опыты машинного перевода показали, что ошибки, которые делали ЭВМ, сопоставимы с теми, что делают больные афазией.

Сам процесс лечения афазий, обучения человека языковым программам, когда-то записанным в мозге, а затем нарушенным, заставил обратиться к сокровенным глубинам нашего мышления, базирующегося на языке. К чести нашей науки надо сказать, что ведущая роль здесь принадлежит советским ученым во главе с Александром Романовичем Лурия (недавняя смерть А. Р. Лурия не оборвала исследований, ибо после него осталась признанная во всем мире школа). Врачи, лингвисты и специалисты по психолингвистике нашли общее поле деятельности. Особое внимание психолингвистов привлекают афазии, связанные с нарушениями смысла.

При сенсорной (височной) афазии сохраняется способность воспринимать общие, абстрактные смысловые отношения. Однако ближайшие значения, оттенки смысла не различаются. Больной говорит «работать с пожаром» вместо «работать с огоньком». На вопрос, что такое тайга, он дает ответ: «что-то лесное… лесное…» Футбол для него «что-то физкультурное, а что?»

У больных моторной (лобной) афазией разрушается система значений, хотя конкретные значения остаются. Больной может опознать собаку, курицу, кошку, крысу. Он не в состоянии обобщить, что все они — животные.

Наконец, у больных семантической (теменной) афазией, говоря словами профессора А. Р. Лурия, «непосредственная предметная соотнесенность слова остается сохранной, вся же кроющаяся за словом система связей и отношений оказывается глубоко нарушенной». Значение слова лишается всего комплекса своих связей, оно распадается и, стало быть, легко забывается. И тогда, свидетельствует Лурия, в поисках нужного слова больной начинает испытывать те же затруднения, какие испытывает нормальный человек при попытках вспомнить лишенную системы логических связей фамилию, часто заменяя искомое слово «случайными парафазиями», набором бессмысленных сочетаний звуков, дающих что-то «похожее» на искомое слово.

Под руководством Лурия были проведены эксперименты и на здоровых людях, связанные с поиском «хранилищ значения» в нашем мозгу. Современная аппаратура позволяет регистрировать сужение и расширение сосудов головного мозга. Сначала у нормального взрослого человека вырабатывался условный рефлекс на определенное слово. Например, на слово кошка. Затем давались другие слова в связи с ним и объективно фиксировались реакции, которые они вызывали.

Оказалось, что слова типа облако, карандаш, стекло и т. п. никаких реакций не вызывали. Точно так же, как и созвучные кошке слова вроде крошка, окрошка, окошко.

Но как только назывались слова котенок, мышь, собака, животное, тотчас же фиксировалась реакция на них. И, что самое замечательное, — смысловые связи внутри нашего «черного ящика» оказывались порой отличными от тех, которые по логике относятся к той или иной категории (например, слово арфа не причислялось никем из испытуемых к струнным инструментам!).

Какие же механизмы действуют в нашем мозгу, когда мы подбираем слова для выражения той или иной мысли? Да и слова ли мы подбираем? Как считает ведущий советский специалист в области психолингвистики А. А. Леонтьев, слово в нашей памяти записано в форме поиска этого слова. Оперируя соответствующими признаками, мы тем самым уже «считываем запись» в лексиконе. И едва ли имеет смысл искать где-то в нервных клетках энграмму звуковой формы слова, какой-либо «отпечаток» с привешенным к нему «ярлычком». Ибо слово есть его поиск!

Ту же мысль зарубежные коллеги Леонтьева М. Анисфельд и М. Кнаппу выражают так: «Слова не хранятся в памяти как слова, но как комплексы признаков. Когда слова используются, они не репродуцируются памятью, а скорее реконструируются из составляющих эти слова признаков». Признаки же эти включают смысловые, грамматические, звуковые — фонологические и у грамотных вдобавок орфографические моменты.

Однако, если это действительно так, то слово оказывается уже не вещью, не ярлыком, а процессом; или, как отмечает Леонтьев, «если брать его более широко, как психологический эквивалент «словарного значения» — и вещь, и процесс, но никак уже не только вещь». А это означает, что мы должны коренным образом пересматривать сложившиеся представления о языке и знаковых системах.

<p>Мир, язык и мы

«С точки зрения сходства с реальным языковым поведением говорящего ни одну из известных до сих пор моделей нельзя признать удовлетворительной, — пишет известный американский психолингвист Д. Уорт. — Можно ли найти такую модель, которая соотносилась бы с действительным поведением реально говорящего (т. е., если можно так выразиться, «психосоциологическую» модель речи и языка)? Нам кажется, что да. Такая модель имела бы форму телевизионного экрана, с которым связаны два механизма, из которых один способен развертывать на экране разные изображения, а другой способен читать и различать эти изображения, передавать результаты чтения в «черный ящик», содержащий грамматические правила этого языка; «черный ящик» обрабатывает полученную от читателя — разлагательного механизма — информацию и передает результаты своей обработки первому, развертывающему механизму, который изображает на экране новую «картину»; этот циклический процесс продолжается (с электронной быстротой) до тех пор, пока «черный ящик» перестанет прибавлять новую информацию; весь аппарат тогда находится в состоянии стабильности, и картинка (т. е. предложение) «снимается» (т. е. говорящий произносит свое предложение)».

Уорт сформулировал свою модель в терминах кибернетики и электроники. Но, как известно, скорость протекания процессов в нервных волокнах в тысячи раз медленней, чем скорость электронов. И тем не менее человеческий мозг ухитряется опережать электронную машину даже в ее наиболее эффективной деятельности — счете. Соревнования между состоящими из плоти и крови чудо-счетчиками, людьми, и ЭВМ почти всегда кончаются победой человеческого мозга. Что же тут говорить о языке — вы и сами, прочитав эту книгу, поняли, насколько совершеннее и сложнее человеческий язык самого сложного технического кода. А ведь модель Уорта не говорит еще о самом главном — о том, что «черный ящик» с помощью языка не просто передает информацию другому «черному ящику», но и познает, моделирует окружающий мир!.. Во многих современных работах употребляется выражение «модель черпака». Согласно этой модели смысл слов черпается изнутри сознания человека. Слово есть некий «черпак», единый для всех. Однако у разных людей далеко не одинаково содержимое, которое этим черпаком зачерпнуто.

Американский ученый Чарлз Лейярд в своей книге «Мысли о языке» приводит характерный пример. Вы собираетесь куда-то идти, а ваша спутница говорит: «Подождите минуточку».

Что такое минуточка? Астрономическая единица, равная шестидесяти секундам? Разумеется, не только это. В зависимости от обстановки — и характера вашей спутницы — это может означать, что действительно все готово и вот-вот вам составят компанию. Или, напротив, минуточка означает добрые полчаса и ждать надо долго. То есть смысл слова минуточка задается не только минутной стрелкой часов, но и ситуацией, и тем, кто говорит это слово.

Не является ли таким «черпаком» вообще наш человеческий язык? Чудодейственный черпак, с помощью которого мы извлекаем мысли из глубин нашего сознания и подсознания? Волшебный черпак, который служит обществу людей, связанных мириадами нитей друг с другом и окружающим их миром? Безотказный черпак, с помощью которого мы познаем мир, себя и, наконец, свой собственный инструмент познания — сам язык?

Ведь не будь языка, вряд ли автор смог бы изложить гипотезы и факты современной лингвистики, которой посвящена эта книга.

Первое издание книги «Звуков и знаков» ориентировалось в основном на знаки. Второе — в полном соответствии с идеями и поисками ученых всего мира, — на значение, на Его Величество Смысл, передача которого и является сутью нашей речи.

<p>1878–1978 и далее… <p>(Вместо послесловия)

Человеческий язык столь же древен, как и само человечество. В глубочайшую древность уходят попытки людей понять, что же такое их язык, как возникло это чудо. О происхождении языка и речи говорят мифы, записанные в пустынях Австралии и джунглях Амазонии, о чудесном даре богов — языке, именах, письменах— повествует мифология эллинов и шумеров, древних китайцев и египтян, индийцев и скандинавов.

Но не только мифами довольствовался человек. Сама его жизненная практика заставляла искать законы языка, своего и чужих. Как разговаривать с чужеземцем? Как записывать с помощью знаков звуки родной речи? Как правильно писать и говорить на родном языке и на языке иностранном? Как переводить тексты священных писаний, будь то Библия или стовосьмитомный буддийский канон, на языки язычников, дабы обратить их в свою веру?

Миссионеру и купцу, жрецу или учителю поневоле приходилось быть лингвистом. И уже несколько тысяч лет назад появились первые лингвистические сочинения. Это двуязычные словари, донесенные до нас глиняными книгами Двуречья. Это труды древнеиндийских грамматиков, во многом предвосхитившие идеи и методы современной структурной лингвистики. Это сочинения античных мыслителей, посвященные языку, смыслу имен и слов. Более девятисот лет назад замечательный средневековый ученый Махмуд Кашгарский написал свой «Диван турецких языков», материалом для которого послужили тюркские языки — турецкий, уйгурский и многие другие. В своей книге, ставшей известной европейцам спустя много веков после ее создания, Махмуд Кашгарский высказал идеи, которые лежат краеугольным камнем в фундаменте сравнительно-исторического языкознания, с которого, собственно говоря, и начинается подлинная наука о языке.

В конце XVIII столетия европейская наука открывает для себя священный язык Индии, санскрит. А вслед за тем ученые с изумлением обнаруживают, что язык этот поразительно похож на латынь и древнегреческий. И не только на эти мертвые классические языки, но и на персидский, исландский, русский, литовский и многие другие языки, распространенные в Европе и Азии. Оказывается, что все они имеют общего прапредка, все они ветви единого древа языков.

В течение XIX столетия Ф. Бопп, Р. Раек, А. X. Востоков, Я. Гримм и многие другие ученые возводили стройное здание сравнительно-исторического языкознания. Лингвисты нашли соответствия между словами и звуками различных языков, родственных друг другу и образующих одну великую семью — индоевропейскую. Подобно тому, как палеонтологи по разрозненным костям восстанавливают облик вымерших животных, языковеды провели реконструкцию праязыка, предка всех индоевропейских языков — литовского или армянского, русского или персидского, английского или санскрита, исландского или цыганского…

Открытие древнего родства языков, разделенных тысячами километров, на которых говорят люди самых различных рас и культур, заставило ученых обратиться к истории этих людей и языков. Как получилось, что потомки викингов говорят на языках, родственных языкам горцев, живущих на Крыше мира — Памире? Почему языки древних эллинов и римлян находятся в родстве с языком жителей джунглей острова Шри Ланка, веддов, и по сей день живущих в каменном веке? Почему язык литовцев оказался поразительно близок к языку древних индийцев, отделенных от них тысячами километров пространства и десятками веков во времени?

Подобных вопросов возникало множество. Ответы же на них можно дать лишь с помощью языкознания, древней истории, этнографии, археологии — словом, только теснейший союз этих наук в состоянии пролить свет на многие загадки. И лингвистика заключила этот союз с историческими науками — союз, еще более окрепший в наши дни.

Индоевропейские языки были хорошо изучены и описаны. Найдены были формулы соответствий того или иного звука в различных языках и ветвях единого «древа языков», своею строгостью и точностью напоминающие формулы алгебры. Материалом для них были индоевропейские языки, древние и современные. Но вот ровно сто лет назад, в 1878 году, двадцатилетний дебютант в науке, молодой швейцарский лингвист Фердинанд де Соссюр выступает с заявлением, которое привело его маститых коллег в недоумение. По мнению молодого человека, в каком-то из индоевропейских языков должен быть некий звук, доселе неизвестный.

В каком именно? Соссюр такого языка назвать не может. Но тем не менее утверждает, что звук этот должен быть. К этому выводу его приводит анализ самой структуры звуков, системы языка. Иными словами, Соссюр предсказывает некий звук теоретически, подобно тому, как астрономы с помощью математики открывали новые планеты и кометы, как говорится, на кончике пера.

В ту пору Соссюру никто не поверил. И лишь полвека спустя, когда был найден ключ к языку таинственных хеттов, живших в Малой Азии несколько тысяч лет назад и говоривших на индоевропейском языке (сравните хеттское небис и русское небо, хеттское дулуга и русское долгий и т. д.), оказалось, что Соссюр был прав! В языке хеттов существовал звук, предсказанный им на основании анализа структуры языка. Это было ярким и наглядным доказательством того, что из науки описательной лингвистика может превратиться в науку точную, способную не только описывать явления, но и предсказывать их! Вот почему год открытия Соссюра — 1878-й — справедливо считается годом рождения современного языкознания.

«Ныне нет лингвиста, который не был бы хоть чем-то ему обязан. Нет такой теории, которая не упоминала бы его имени, — пишет о Соссюре один из крупнейших современных лингвистов Эмиль Бенвенист, который, по словам профессора Ю. С. Степанова «наилучшим образом представляет современный этап науки о языке — лингвистику 70-х годов нашего века». — Лингвистика стала фундаментальной наукой среди наук о человеке и обществе, одной из самых активных как в теоретических изысканиях, так и в развитии метода. И эта обновленная лингвистика берет свое начало от Соссюра, именно в учении Соссюра она осознала себя как наука и обрела свое единство. Роль Соссюра как зачинателя признана всеми течениями, существующими в современной лингвистике, всеми школами, на которые она делится».

А направлений этих в наши дни, за истекшее столетие, появилось в лингвистике немало. Ибо современная наука о языке заключила союз не только с историческими дисциплинами, но и с математикой, психологией, техникой, естественными науками. Достаточно простою перечня, чтобы вы сами наглядно убедились в том, насколько многообразна современная лингвистика.

Теоретико-информационное изучение языка, анализ языка как удивительного и необычайного кода… Семиотическая лингвистика, рассматривающая язык как своеобразную систему знаков… Зоолингвистика, пытающаяся применить аппарат описания человеческого языка к описанию систем сигнализации, существующих в животном мире… Лингвопоэтика, рассматривающая поэзию и — шире — литературу как особым образом организованный язык… Стихометрия, вносящая в изучение стиха строгие количественные меры… Фонология, открывшая «атомы» и «элементарные частицы» языка и ставшая в авангарде современной лингвистики… Экспериментальная фонетика, возникшая на стыке лингвистики, акустики и физиологии… Грамматология, наука о письме, преобразующем наш язык в условные знаки букв или иероглифов… Теория дешифровки, дисциплина, опирающаяся на грамматологию и лингвистику… Глоттохронология, стремящаяся определить темп изменения языка, найти своеобразные лингвистические часы… Лингвостатистика, измеряющая язык с помощью чисел во всех его проявлениях — от частоты фонем до устойчивых словосочетаний… Алгебраическая лингвистика, от использования традиционного аппарата математики перешедшая к созданию собственных «лингвистических исчислений»… Паралингвистика, изучающая явления, сопутствующие нашей речи — интонацию, жесты, мимику… Этнолингвистика, изучающая взаимосвязь языка, мышления и культуры… Неразрывно связанная с нею социолингвистика, родившаяся на стыке языкознания и социологии… Геолингвистика, изучающая распространение языков на нашей планете, их «удельный вес» как языков науки, дипломатии, культуры, международного общения… Психолингвистика, дисциплина, пограничная между психологией и языкознанием, в свою очередь, разделяющаяся на несколько дисциплин — теорию массовой коммуникации, ассоциативную лингвистику, методику «измерения значений» и т. д. Нейролингвистика, связанная с лингвистическим изучением расстройств речи… Патолингвистика, позволяющая врачам-психиатрам на основании анализа речи больного давать точный диагноз психического заболевания… Инженерная лингвистика, развивающаяся в тесном содружестве языковедов, математиков, программистов ЭВМ… Математическая лингвистика, создающая свой специальный аппарат вроде теории нечетких множеств и лингвистических переменных…

Наш перечень, далеко не полный, занял целую страницу. В очерках этой книги мы рассказали лишь о некоторых дисциплинах, самых актуальных, причем лишь об общей их направленности и проблематике. Подробный же рассказ только об одной из них, например инженерной лингвистике или фонологии, потребовал бы отдельной книги. Так же, как рассказ о социолингвистике, нейролингвистике, грамматологии и других дисциплинах, оставшихся неосвещенными на страницах «Звуков и знаков»… И все-таки, несмотря на все свое многообразие, современная лингвистика целостна и едина, ибо един ее объект, наш человеческий язык, наше повседневное чудо! Если же приглядеться внимательней, то окажется, что лингвистика XX столетия, несмотря на все новейшие идеи и технические достижения века, сохраняет кровную и неразрывную связь с традиционным языкознанием, с лучшими его представителями.

0|1|2|3|4|5|6|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua