Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Александр Михайлович Кондратов Звуки и знаки

0|1|2|3|4|5|6|

Общепризнанная заслуга Уорфа заключается прежде всего в том, что он показал на конкретных фактах важность роли словесного моделирования мира в различных языках; а вот его гипотеза вызвала бурную полемику. В Чикаго после смерти Уорфа был собран симпозиум, посвященный обсуждению его гипотезы. Приняли участие в нем лингвисты и логики, психологи и антропологи, этнографы и философы. «Язык и культура» — таков был главный вопрос симпозиума.

<p>Репортаж с Луны

Определяет ли язык мировоззрение людей? Гипотеза Уорфа отвечала на этот вопрос положительно. Большинство современных ученых дает на этот вопрос иной ответ. Язык влияет на мышление, но только не на суть его, а на технику. Несмотря на различную технику языка (и, стало быть, детали техники мышления), любой язык способен правильно передавать сообщения об окружающем нас мире.

Вот как рассуждал на симпозиуме в Чикаго известный американский языковед Джозеф Гринберг. Допустим, на Луну попадают два человека, говорящие на разных языках. Они оказываются совершенно в новой обстановке: мир Луны абсолютно не похож на наш, земной, здесь свои законы. Оба человека, побывавших на Луне, возвращаются на Землю и рассказывают о том, что они видели на чужой планете. Ведь, если следовать Уорфу, перед ними должны возникнуть два совершенно различных мира, две разные Луны.

Впрочем, не обязательно забираться в космическое пространство. В истории человечества есть немало примеров, сходных с «путешествием на Луну». Тысячу лет назад арабские путешественники посещали северные страны. Природа, нравы, обычаи норманских викингов были чужды арабам почти так же, как нам, землянам, чужд мир Луны. Арабский язык также не имеет ничего общего с языком норманнов. И все же описания жизни и быта викингов, сделанные на арабском языке, совпадают со скандинавскими хрониками: мы узнаем в них те же явления, события, города, горы. Язык по-разному «окрашивает» мир, но в конечном счете передает сообщения о действительности и передает их правильно.

Современные лингвисты сравнивают язык с системой координат. Перейти от одного языка к другому — это как бы перейти от одной геометрической системы отношений к другой. Окружающий мир, координаты которого дают языки, один и тот же. Различны лишь его отображения в языке.

Уорф совершенно правильно отметил, что в известных случаях язык может оказывать влияние на наше мышление (на его технику, а не на его существо, как уже подчеркивалось выше). Иной раз он может повлиять и на поведение людей: вспомним историю со «свинцовым ломом». Но Уорф прошел мимо другого, гораздо более важного факта: на мышление влияет прежде всего действительность, практический опыт людей, сама жизнь. И последнее слово принадлежит им, а не языку.

Несведущие люди не различают тонкостей, которые в жизни им обычно не нужны. Для простых смертных свинцовый лом гореть не может. Однако горький опыт с пожарами научит разбираться в отличиях свинцовые лома от свинцово-парафинового. И, если будет надо, то в язык войдет новое слово, с помощью которого можно разделить невоспламеняющийся свинцовый лом от горючего свинцово-парафинового. Мышление может, по вине ли языка или по любой другой причине, неправильно отражать мир. Но это возможно лишь до тех пор, пока практика и жизненный опыт не заставят людей уточнить «картину мира».

«От живого созерцания к абстрактному мышлению и от него к практике — таков диалектический путь познания истины, познания объективной реальности» (В. И. Ленин). Конечно, «итоги» этого познания закрепляются в языке, становятся смыслом слов, содержанием понятий, суждений, гипотез и теорий. Но никак не наоборот, как считал Уорф, преувеличивавший роль языка в процессе познания.

Но, как часто бывает в истории мысли, самые спорные взгляды оказываются самыми плодотворными. Недаром же один из наиболее строгих критиков гипотезы Уорфа сказал, что ошибки Уорфа гораздо интереснее избитых банальностей слишком осторожных ученых.

Гипотеза Уорфа (точнее — споры, ею вызванные) заставила заново пересмотреть многие, казалось бы, само собой разумеющиеся положения.

Споры вокруг гипотезы Уорфа, в которых участвовали философы, лингвисты, психологи, этнографы, социологи, носили отнюдь не отвлеченно философский характер. В последние годы был проделан целый ряд конкретных исследований, связанных со сложнейшим комплексом проблем, что кратко формулируется как «взаимоотношение действительности, мышления и языка». Особенно интересные результаты были получены при изучении наименования цветов — одного из краеугольных камней в гипотезе лингвистической относительности, как именуют еще гипотезу Уорфа.

<p>«Параметры» цвета

О том, что физически цвет представляет собой непрерывный континуум, мы узнаем из учебника физики. По данным физиологов, наш глаз может различать до десяти миллионов (!) цветовых оттенков… А что говорят данные лингвистики? Разумеется, ни в одном языке мира нет стольких словесных ярлыков для названия цветов и их оттенков. Мы обходимся несколькими десятками наименований. Причем в различных языках слова-ярлыки для одной и той же части спектра могут не совпадать. Например, часть спектра, обозначаемая в русском языке как зеленый — синий — голубой — серый — коричневый, в уэльсском языке «сжата» до трех слов. Первое соответствует нашему темно-зеленый, второе — светло-зеленый, голубой, синий, светло-серый. А третье — темно-серый и коричневый.

Да и в одном и том же языке в различные эпохи спектр может члениться по-разному. В древнегреческом, в отличие от современного греческого языка, существовали слова-ярлыки для желто-зеленого и красного (ох-рос, отсюда наше — охра); для желто-зеленого и серо-коричневого (хлорос, отсюда наше — хлор) и для желтого, черного и темно-синего (ктанеос).

Чем же вызывается различное деление спектра в языках? Исследования последних лет показали, что огромную роль здесь играет… интенсивность солнечного света.

Как известно, солнце в тропиках стоит над горизонтом иначе, чем в наших, умеренных, а тем более — полярных широтах. Освещенность в тропиках больше, свет ярче. Чем дальше от экватора, тем легче воспринимать различия в цветовых тонах и труднее — в яркости цвета. Быть может, в языках жителей тропических широт существует своя особая терминология, обозначающая именно яркость, интенсивность освещения, а не градацию цветовых тонов?

Голландский ученый Г. ван Вейк проверил эту гипотезу на материале многих языков мира. Оказалось, что в большинстве языков народов, живущих в низких широтах, белый цвет и другие светлые тона обозначаются одним термином, черный и все темные — также одним общим словом. Причем это не группа цветов, как в европейских языках (так, темными мы считаем черный, фиолетовый, синий; светлыми — голубой, желтый белый), а обозначения степени яркости — то, что в переводе на наш язык можно назвать темнотой и светлотой.

Между полюсами темноты (низкая яркость) и светлоты (очень большая яркость) находятся еще две категории: умеренная светлота (высокая яркость) и светлая темнота (умеренная яркость). Вот по этим категориям яркости и распределяются привычные для нас наименования цветов.

Так, в языке хануно (остров Миндоро в Филиппинском архипелаге) есть четыре словесных ярлыка: светлота обозначается как малагти (сюда относятся все светлые тона); умеренная светлота — малатуй (зеленоватые тона); умеренная темнота — марара (красноватые тона) и темнота — мабиру (черный и все темные тона). В языке батак (остров Суматра) остается членение на четыре слова-ярлыка, хотя цвета распределяются по-иному: к светлоте относятся белый и светлые тона, к умеренной светлоте — светло-оранжевые и светло-коричневые, к светлой темноте — красные тона, оранжевый, розовый, коричневый; к темноте — темные тона, зеленый, коричневый, индиго.

«Хотя в языках народов экваториального пояса встречаются и системы обозначений по цветовому тону, статистически в большинстве языков этих широт, вне зависимости от расовой принадлежности говорящих на них, зрительные впечатления передаются яркостной номенклатурой», — констатируют ученые, занимающиеся этой проблемой.

При проверке гипотезы ван Вейка оказалось, что в терминах яркостей передаются цветовые впечатления и в языках чукчей, эвенков и других народов Крайнего Севера, удаленных от экватора на многие тысячи километ-ров. Дело в том, что в Заполярье снежный покров создает огромную экранизирующую поверхность, и она делает освещение столь же интенсивным, как в тропиках. Вот почему чукчи называют все светлые тона словом нилгыкын, темные — нивкын, а красные, желтые и светло-коричневые — ничелгыкен; селькупы имеют словесные ярлыки для светлого (сыры), темного (сэк), красного (няркы) и желто-зеленого (паталь) и т. д.

Между тем многочисленные эксперименты показывают, что цветовое зрение у всех нормальных людей, независимо от их языка, расы, нации, культуры, одинаково (а дальтонизмом, например, европейцы страдают в два — четыре раза больше, чем аборигены Австралии). Но не только степень освещенности, не только «астрономические» причины влияют на цветовую номенклатуру языков. Названия цветов неразрывно связаны с окружающей природой, ее красками. Морское побережье и пустыня — вот два ландшафта жителей африканской республики Либерия. Вот почему в языке басса, на котором говорят в Либерии, одно слово охватывает фиолетовый, синий и зеленый цвета, а другое — желтый, оранжевый и красный.

Еще большую роль играют не природные, а социальные условия. Аргентинские пастухи гаучо имеют две сотни названий для масти лошадей. В нашем русском языке у специалистов существуют также десятки разнообразнейших наименований масти. Есть тут и буланый, и каурый, и сивый, и мышиный, и соловый, и пегий, и саврасый, и вороной, и гнедой и т. д. Горожане этих слов, как правило, не знают. А если и знают, то затрудняются назвать, какой оттенок цвета имеет в виду тот или иной термин, обозначающий масть. Зато горожане, в особенности горожанки, перечислят множество слов, обозначающих тот или иной оттенок тканей или губной помады, о которых представления не имеет крестьянин или животновод, превосходно знающий значения слов вроде саврасый или каурый.

Освещенность солнцем, природные условия, общественные потребности — все эти причины, вызывающие различное членение цветового спектра, так сказать, внешние по отношению к языку — все они свидетельствуют против гипотезы Уорфа.

Однако есть много фактов, которые говорят, что структура языка оказывает все же определенное влияние на моделирование мира в таком узком аспекте, как обозначения цветов. Например, во многих языках обозначения цветов конкретны, подобно тому, как конкретны наименования числительных, о чем мы уже рассказывали выше. На островах архипелага Бисмарка слово коткот обозначает ворону и черный цвет, слово лулуба — черную грязь болот в мангровых зарослях и соответствующий оттенок черного цвета, слово утур — обугленные листья бетеля, смешанные с маслом, и их цвет и т. д. (сравните паши прилагательные вороной, агатовый, угольный, пепельный, смоляной).

Во многих языках, помимо классификации цветов по яркости, проводится различение их и по другим признакам. Светлые тона, как правило, обозначают нечто положительное, темные — отрицательное (но если у нас цвет траура черный, то у китайцев — белый). В языке хануно, о котором мы уже говорили, одни цвета считаются влажными, другие — сухими. В языке австралийских аборигенов аранта одно и то же слово может иметь значение мягкий, упругий, плод определенного дерева и зеленый или серый — в зависимости от контекста.

Иными словами, между языком, человеческим коллективом и миром, который люди моделируют посредством языка, существует своеобразная кибернетическая обратная связь.

Причем связь эта необычайно сложна. Не только конкретный язык, но и уровень развития культуры самого носителя языка, его социальное положение во многом определяют моделирование мира средствами этого языка.

<p>От «этно» к «социо»

Итак, доминирующую роль в членении спектра на словесные ярлыки играет жизненная практика, уровень культуры, род занятий людей, а вовсе не их физиологическое восприятие. В языках многих народов Севера не различаются оттенки красного и зеленого цветов. Зато там есть десятки названий для оттенков белого цвета. Почему? Вовсе не потому что будто бы северяне не воспринимают красного и зеленого, а различают лишь вариации белого цвета.

В жизни северян, живущих в тундре, не так-то уж часто приходится сталкиваться с зеленью, цветами и т. п. Им гораздо важнее знать, в каком состоянии находится снег. Ведь от того, каким он будет, зависит и охота, и судьба оленьего стада. И в языке ненцев для обозначения понятия «снег» есть около сорока различных слов; в языке оленеводов чукчей есть отдельные слова для первого снега, который должен растаять, и для первого снега, который больше не будет таять; для мягкого снега и для плотного снега; для весеннего снега с проталинами и для мокрого, размякшего, тонкого снега; для мерзлого снега и для снега, уплотненного ветром после снегопада; для мягкого снега, легшего на плотный снег, и для снега, подтаявшего днем… Вполне понятно, что все это многообразие породило и обилие названий оттенков белого цвета, связанного со снегом.

В зависимости от потребностей общества находится, как правило, и число различных цветовых ярлыков, слов, обозначающих цвета. Так, в языке ненцев около трех десятков наименований цвета (причем три из них обозначают оттенки серого цвета, вернее, его светлоту и темноту). Этого вполне достаточно для жителей суровой тундры, вплоть до Октября живших в условиях родового строя. В русском, английском, немецком, французском языках можно насчитать до сотни простых, состоящих из одного слова, наименований цвета.

Но ведь помимо простых, есть еще и составные названия, все эти темно-вишневые, светло-зеленые и тому подобные оттенки. В ненецком языке их очень мало. Зато в немецком насчитывается до полутысячи, а в английском, если учитывать терминологию портных, торговцев тканями, лошадьми и т. д., около четырех тысяч!

Разумеется, нельзя считать, что язык ненцев «хуже» немецкого или английского языка. Если возникнет необходимость, и в ненецком появится столь же богатая терминология, связанная с названиями цветов. Да и не только в ненецком, в любом языке мира лексика может стать сколь угодно богатой и разнообразной, если только в этом есть практическая нужда. Например, в языке исландцев, овцеводов и рыболовов насчитывается до полутора тысяч слов, связанных с погодой! Ибо капризная и переменчивая погода Исландии играет важную роль в хозяйстве острова. Вот почему даже ветер разной силы обозначается в исландском языке разными словами: силой в один балл — словом андвари, в два балла — кул, в три балла — гола, в четыре балла — калди и т. д.

И внутри одного языка можно обнаружить интереснейшее взаимоотношение между ярлыками, обозначениями цвета, и уровнем культуры людей, этим языком пользующихся. Любопытные данные были собраны в нашей стране в самом начале тридцатых годов. Группа ученых под руководством крупнейшего советского психолога Л. С. Выготского направилась в отдаленные кишлаки и на горные пастбища Узбекистана.

Тут уже началась перестройка социально-экономического уклада и культурного уровня жизни, но далеко еще не все население было вовлечено в этот процесс. На одном полюсе его были представители колхозного актива и студентки, на другом — женщины, всю жизнь прожившие в пределах ичкари, женской половины дома, и неграмотные крестьяне-единоличники. С различными социальными группами и были проведены эксперименты.

Известно, что в любом развитом языке есть четкий и краткий набор слов, обозначающих абстрактные цветовые категории, вроде наших наименований частей спектра (красный, оранжевый, желтый и т. д.). Слова эти, как правило, теряют связь с конкретными, образными названиями. В то же самое время в любом языке есть слова, сохранившие свою цветовую конкретность: молочный, лимонный, малиновый, вишневый, кофейный, бирюзовый и т. п. Узбекистан — страна древней культуры; узбекский язык имеет богатую цветовую терминологию — как обобщенную, категориальную, так и конкретную, образную.

Какие же названия оттенков практически применялись различными группами испытуемых? Сохранялось ли у них одинаковое соотношение категориальных и образных названий? Этими вопросами в первую очередь и задались исследователи. Испытуемым предлагались мотки шерсти или шелка двадцати семи различных оттенков. Требовалось назвать эти цвета.

Люди, начавшие жить уже по-новому, давали обобщенные названия цветов, иногда уточняли их (темно-желтый, светло-синий). И лишь в редких случаях они приводили образные названия вроде винный, фисташковый, табачный цвет. По-иному на вопросы отвечали женщины ичкари. Образные, наглядные названия оттенков у них преобладали. Тут были цвета ириса, печени, розы, гороха, персика, гнилых зубов, испорченного хлопка, озера, неба, мака, воздуха, темного сахара, цветущего хлопка, помета свиньи и т. д. и т. п.

Затем испытуемым предложили разбить все оттенки на несколько групп. Колхозный актив, студентки, молодежь легко справились с этим заданием. Совершенно иная картина наблюдалась у женщин, имевших богатую практику вышивания, но всю жизнь проживших в затворничестве, не получивших никакого образования.

«Как правило, данная им инструкция — разбить предложенные оттенки на отдельные группы — вызывала у них полное недоумение и реплики «этого нельзя сделать», «здесь нет похожих, вместе их класть нельзя», «они совсем не похожи друг на друга», «это — как телячий помет, а это — как персик». Испытуемые этой группы начинали обычно прикладывать друг к другу отдельные моточки шерсти (шелка), пытались выяснить их оттенки, растерянно качали головой и — отказывались от выполнения задачи, — свидетельствует профессор А. Р. Лурия в книге «Об историческом развитии познавательных процессов», вышедшей в 1974 году в издательстве «Наука». — Некоторые из испытуемых заменяли требуемую группировку по основному цвету раскладыванием в ряд оттенков по убывающей светлоте или насыщенности, в результате чего в один ряд вводились бледно-розовые, бледно-желтые, бледно-голубые оттенки или возникал единый ряд оттенков, переходящих друг в друга без видимых границ».

Все испытуемые пользовались одним и тем же узбекским языком. Но в зависимости от уровня их культуры и образа жизни происходило различное членение цветового спектра. Не язык, а общество оказалось главным «виновником» того, что спектр был по-разному расчленен словами-ярлыками!

<p>Этнолингвистика

Наука о языке все больше и больше связывается с пауками об обществе, в котором и для которого язык существует и развивается. Так, не зная истории петровской эпохи, нельзя понять, почему в русской морской терминологии так много голландских слов: койка, каюта, ватерпас, зюйдвестка и т. п. Не зная истории географических открытий, нельзя понять, почему в языке жителей африканского острова Мадагаскар встречаются арабские и французские слова, а сам язык — мальгашский — родствен не языкам близлежащей Африки, а многочисленным наречиям жителей островов Тихого океана. Не зная истории религии, нельзя понять, почему в монгольском языке буддийская терминология заимствована из санскрита, хотя сам буддизм пришел в Монголию из Тибета и языком богослужения был тибетский, а не санскрит. Некоторые чисто языковые факты нельзя понять без знания зоологии. Так, в языках коренных обитателей Бразилии, индейцев, а также в ряде языков других обитателей жарких стран нет слова попугай. Зато есть много слов для различных видов попугаев. Почему? Да потому, что слово попугай объединяет, по сути дела, разные и довольно-таки далекие друг от друга зоологические виды. Слово попугай, означающее попугая вообще, есть только в языках народов тех стран, где попугаи не водятся!

А вот другой зоологический пример. Наименования животных экзотических, как правило, попадают из языка коренных обитателей страны, где есть эти животные, в языки других пародов неизменными. Таковы американские опоссум, ягуар, пума, ассапан, австралийские кенгуру, эму, коала, динго и многие другие.

Еще большую роль играют данные этнографии, изучающей пищу, жилище, одежду, духовный мир различных народов и племен. Ведь лексика, словарный состав языка соответствуют тем общественным нуждам, которые есть у людей, этим языком пользующихся. Примеров тому можно привести великое множество, но мы ограничимся лишь одним. В эскимосском языке не было понятия и слова воздух. Зато явления, связанные с физическими свойствами воздуха, получали языковое обозначение: язык имел такие слова, как пурга, дыхание, ветер и многие другие. А для быстрой и точной пространственной ориентации в языке эскимосов существует более двух десятков указательных местоимений и свыше восьмидесяти слов, от них производных (не синонимов, а слов, обозначающих разные направления, разные точки в пространстве!). Ведь эскимосам, морским охотникам, ведущим коллективный промысел, необходимо предельно быстро и точно передавать «пространственную» информацию.

Мы недаром озаглавили предыдущую главку «От «этно» к «социо». Вероятно, вы и сами догадались, почему. Постепенно от этнографических факторов мы переходили к факторам социальным, от этнолингвистики — к социолингвистике. Однако очерк наш посвящен именно этнолингвистике. Проблемы же социолингвистики (или лингвосоциологии, как ее еще называют) охватывают очень большой круг вопросов. Чтобы рассказать о них подробно, понадобилась бы целая книга. И название ее было бы уже не «Звуки и знаки», а скорей всего, «Люди и знаки». Будем надеяться, что такая книга появится.

<p>ФОРМУЛЫ ФОНЕМЫ

Как люди говорят? Каким образом с помощью звуков нам удается делиться нашими радостями и горем, мыслями и чувствами?

Эти вопросы не новы. Но лишь совсем недавно наука смогла установить, что же представляет собой одно из удивительнейших чудес на свете — наша обычная человеческая речь. Решающий вклад в это внесла фонология, дисциплина, роль которой в развитии гуманитарных наук сравнивают иногда с ролью ядерной физики в развитии естествознания… Почему? Об этом вы узнаете из очерка

ФОРМУЛЫ ФОНЕМЫ

<p>Врожденный или общественный?

Египетский фараон Псамметих был любознателен. Однажды он пожелал узнать, какой из языков был первым на земле. Фараон повелел взять двух младенцев и отдал их на воспитание немому старику. Никто не смел подходить к ним, никто не смел обучать их языку.

Пусть речь их будет естественной, решил Псамметих. На каком языке заговорят подросшие дети, такой язык и следует считать самым первым, самым ранним языком людей.

Легенда утверждает, что дети заговорили на языке фригийцев, народа, обитавшего когда-то на Балканах и Малой Азии (кстати сказать, язык фригийцев родствен современному армянскому языку). Они произнесли по-фригийски «бэкос, бэкос», то есть «овцы, овцы»…

Неизвестно, был ли проведен этот необычный эксперимент на самом деле. А если и был, то можно сказать с уверенностью, что фараона Псамметиха обманули. Кто-то ухитрился обучить детей говорить по-фригийски. Иначе быть не могло: сами дети никогда бы не научились говорить по-человечески без помощи людей.

Это наглядно подтверждают факты. Конечно, никто из ученых не пойдет на жестокий эксперимент, проделанный фараоном Псамметихом. Просто случалось так, что сама природа ставила естественные эксперименты на людях. Науке известны случаи, когда дети были вскормлены и воспитаны дикими животными — волками, леопардами, обезьянами, медведями и даже… овцой. И говорили эти люди-звери не по-фригийски и не по-русски, а по-звериному. Их горло издавало сигнальные крики тех животных, которые воспитали их: волчий вой, обезьяний визг, овечье блеянье. Обучить их и говорить и жить по-человечески на все, как говорится, сто процентов было практически невозможно.

Ну а как обучается говорить нормальный ребенок, которого воспитывают люди, а не звери? Как же мы обучаемся говорить? Чтобы ответить на этот вопрос, ученые разных стран мира провели множество наблюдений, записывали лепетанье младенцев на магнитофон, тщательно анализировали эти записи. И вот какую картину они рисуют.

Уже в первые недели жизни младенец начинает реагировать на звуки. И не просто реагировать; он отличает неприятные, резкие и громкие звуки от приятных. мелодичных и тихих. Особенно же приятен для ребенка голос его матери (это не избитая фраза, а экспериментально установленный факт). Младенец выделяет голос матери из общего шума, он радуется, слыша его.

Благодаря способности не только говорить, издавать звуки, вроде классического «уа, уа», но и слушать, отличать один звук от другого, ребенок начинает учиться по-настоящему овладевать человеческой речью. Известно, что подражать звукам, в том числе и человеческой речи, умеют попугаи, скворцы, другие птицы. Ребенок также имитирует речь. Но, что самое главное, он не только подражает, он играет звуками речи. И такая игра присуща только людям. По-иному она называется лепетом.

«Детский лепет» — зачастую говорим мы пренебрежительно о речи взрослых и этим обижаем детей, ибо в жизни ребенка лепет играет огромнейшую роль. Из этой звуковой массы выкристаллизовывается стройная система языка.

Лепетать младенец начинает с трех-четырех месяцев, причем звуки, которые он издает, одинаковы у всех детей мира, как бы потом ни различались языки взрослых. Ученые нашли в детском лепете самые разнообразнейшие и сложные звуки: там есть и шипящие, и свистящие согласные, и гортанные звуки, которыми так богаты языки Кавказа, и даже щелкающие звуки, которые есть только в языках бушменов и готтентотов.

Почему же языки людей различны, если детский лепет младенцев всего мира один и тот же? Почему из лепета не развиться одному единому языку?

Потому, отвечает современная лингвистика, что человеческий язык не появляется сам собой, в процессе развития ребенка, а прививается обществом. Под влиянием взрослых детский лепет переходит в детскую речь. Те звуки, которых нет в родном языке, забываются, исчезают: ведь ребенок не слышит их от взрослых, которые учат его повторять только те звуки, которые есть в родном языке. Если бушмена в возрасте нескольких месяцев поместить в семью англичан, его родным языком станет английский. И, наоборот, маленький антличапин прекрасно усвоит язык бушменов, если его отдать на воспитание бушменам.

Кстати сказать, во многих языках банту, жителей Южной Африки, можно обнаружить щелкающие, «бушменские» звуки. Дело в том, что люди банту часто женились на бушменках. Многие согласные звуки, что есть в языках банту, отсутствуют в бушменских наречиях. Поэтому, обучаясь языку своих мужей, бушменские женщины заменяли эти звуки щелкающими звуками своих родных языков. Дети банту и бушменок усваивали два варианта произношения одного и того же слова: нормальный — от отца и щелкающий — от матери. Вот почему в языках банту многие слова имеют два варианта произношения: с щелкающим звуком и без него.

Однажды мы уже сравнивали язык с ситом, но там такое сравнение подчеркивало «частный случай». Сравнение с ситом более подходит ко всему языку как системе, отсеивающей в лепете ребенка ненужные, «неродные» звуки и оставляющей лишь необходимые, те, которыми пользуются окружающие. Что же это за сито? Что такое «система языка» и для чего она нужна?

<p>Атомы речи

Возьмите самую обыкновенную телефонную или адресную книгу. Раскройте ее и выберите фамилию, допустим, Буров. Замените первую букву следующей буквой алфавита— В. Получите Вуров. Снова замените на букву Д — получите Дуров. Еще одна замена даст вам Гуров. Точно так же, перебирая буквы алфавита, вы получите Журова, Зурова, Курова, Турова и т. д.

Что заставляет нас отличать Бурова от Вурова? Или, скажем, знаменитого дрессировщика Дурова от эстрадного артиста Шурова, или ленинградского дравидолога Гурова? Только одна буква. Одна буква придает слову совсем другой смысл.

Буква, вернее, звук речи, который она передает, позволяет превратить Дурова в Шурова, Шурова в Гурова, Гурова в Турова и т. д. Звук меняет смысл слова… И не только в фамилиях. Например, слова бочка и почка, кочка и точка, ночка и дочка. Или полка и полька, масса и касса, боль и голь. Это свойство звука менять смысла слова получило название смыслоразличительной функции. А сами звуки, меняющие смысл, своеобразные атомы речи, получили название фонем. Фонемы — звуки языка, которые нельзя заменить друг другом, не изменив смысл самого слова.

Произношение фонем может варьироваться: в зависимости от голоса говорящего, его возраста, пола, эмоционального состояния и многих многих других причин. В слове муму звук м произносится с вытянутыми губами. Такое мим без вытянутых губ в слове мама является одной и той же фонемой.

Почему? Попробуйте произнести м в слове мама так же, как мы произносим его в слове муму, вытянув губы. Смысл слова не изменится, несмотря на другое звучание фонемы м.

Но попробуйте-ка произнести вместо м п. И сразу же мама превратится в папу! Или произнести п в слове папа звонко, тогда наш папа станет баба. Значит м и п — разные фонемы, так же как и п и б, несмотря на сходство их звучания.

Мы привели примеры из русского языка. В любом другом языке мира можно найти образцы подобного же рода превращений, связи звука и смысла. И, что самое интересное, очень часто случается так: в одном языке те же самые звуки являются вариантами одной фонемы, а другом — это разные атомы языка.

Возьмем наше к. Мы можем произнести его по-разному: то кратко, отрывисто, то с придыханием, будто запыхались, то обыкновенно. От этого слова кол или кон не превратятся в гол или тон и автор настоящей книги останется Кондратовым. Но попробуйте произнести к с придыханием в языке хинди. И сразу же получите иное слово. Кар на хинди значит рука. А вот то же слово, произнесенное с придыханием: к’ар — значит осел. В аварском языке, на котором говорят в Дагестане, на месте нашего к может оказаться четырнадцать (да, да, четырнадцать!) различных к. И все они — разные фонемы. Если перепутать их, получится не то слово.

Каждый язык по-своему членит мир звуков на фонемы. Каждый язык имеет свое особое сито, сквозь которое отсеиваются только нужные фонемы. Каждый язык имеет свои атомы, дробя на них непрерывный поток звуков, представляющий собой речь говорящего. Какими необычными на наш слух, на мерку нашего языка бывают эти атомы-фонемы!

Описание их напоминает порой описание экзотического растения или животного. Лингвисты, разумеется, выработали специальную терминологию, чтобы точно и адекватно описывать фонемы; разработан и специальный международный фонетический алфавит (МФА), состоящий примерно из сотни знаков для записи звуков любой речи. Однако и этих условных значков порой не хватает, когда ученые сталкиваются с удивительны- ми фонемами, существующими в некоторых языках мира.

<p>Кунсткамера фонем

Со знаками МФА — Международного фонетического алфавита — знаком любой человек, изучающий иностранный язык. Именно этими знаками дается транскрипция слов (указание на то, как произносится слово). В каждом языке своя система фонем. Вполне понятно, что и для транскрипции применяется не весь набор знаков МФА, а только часть его. Однако когда лингвисты попробовали транскрибировать фонемы бушменского языка, оказалось, что знаки МФА к ним не подходят. Пришлось изобретать новые, ибо в наречиях бушменов есть совершенно особый тип звуков. Образуются они путем втягивания воздуха (а не выдыхания, как во всех остальных языках мира). Звуки эти называют щелкающими, или кликсами. А обозначаются они знаками: /, то есть черточкой; //, то есть двумя черточками; ///, то есть тремя черточками; +, то есть знак плюса; !, то есть восклицательный знак;  ≠, то есть перечеркнутый знак равенства; Ο, то есть кружок с точкой в центре.

Первый знак передает мягкий, «всасывающий» звук, который образует язык, прижатый к зубам; второй — звук, произведенный краем языка, коснувшегося неба и тотчас отдернутым назад и вниз; третий «квакающее» щелканье. Знак плюс передает щелканье «гортанное», восклицательный знак — звук, напоминающий хлопанье пробки. Перечеркнутый знак равенства обозначает звук, производимый кончиком языка, прижатым к корням верхних зубов («взрывное» щелканье, которое крайне трудно воспроизвести европейцу). Наконец, кружок с точкой в центре обозначает в записях лингвистов особый звук, подобный звуку поцелуя.

Но это еще не все. Щелкающий звук можно сделать звонким, а можно носовым, гнусавым. Его можно произнести с придыханием или без придыхания. И все эти вариации в бушменских наречиях создают новые фонемы. В отдельных бушменских наречиях число кликсов, щелкающих фонем доходит до трех десятков. А в одном из них на долю этих кликсов приходится около шестидесяти процентов всех звуков языка. И речь на таком языке создает удивительное впечатление какого-то потока щелканья, всасыванья, хлопанья пробки, кваканья, поцелуйных звуков и т. п.

Впрочем, странное впечатление может произвести на нас, привыкших к своим фонемам, любая иностранная речь, если ее атомы значительно отличаются от наших. Например, в языках Кавказа есть множество придыхательных, гортанных, «взрывных» согласных. В языке адыгейцев число согласных доходит до шестидесяти шести, в абхазских диалектах — до шестидесяти семи (а по мнению некоторых лингвистов, бзыбский диалект абхазского языка насчитывает до восьмидесяти фонем!), в абазинском — свыше семидесяти. Вполне понятно, что речь на подобных языках звучит очень непривычно для слуха тех, в чьем родном языке всего каких-нибудь два-три десятка согласных фонем.

«Странное впечатление производит этот язык на того, кто слышит его впервые! — писал один из первых русских кавказоведов П. К. Услар. — Об абхазском языке можно сказать, что он напоминает жужжание насекомых. Основа абхазского произношения состоит из сплетения самых разнообразных звуков, шипящих, свистящих, жужжащих, но разнородность их ускользает от непривычного слуха. Чтобы распутать это шаривари звуков, нет другого средства, как положиться на слух самих туземцев, которые всегда безошибочно укажут на звуки тождественные и на звуки разнородные».

Не только в языках бушменов или жителей Кавказа есть необычные на нашу мерку фонемы. Так, во многих языках Африки и Новой Гвинеи можно услышать так называемые преглоттализованные звуки. Вот, например, как произносится преглоттализованный звук д. Язык прижимается к деснам и одновременно смыкаются голосовые связки. Полость рта, таким образом «заперта». Вслед затем, по-прежнему держа рот закрытым, начинают раздвигать челюсти. В замкнутой полости рта возникает пониженное давление, голосовые связки начинают вибрировать, произнося этот звук. Потом язык отрывается от десен, и благодаря пониженному давлению во рту, туда попадает немного воздуха (наше описание заняло немало места, а звук, естественно, произносится очень быстро в разговорной речи африканца или папуаса).

В русском языке одно а — одна фонема. В латыни — две: а долгое и а краткое. В древнем языке индейцев майя три а, помимо долгого и краткого, есть еще а, прерываемое смычкой голосовых связок, так называемым сальтильо, что по-испански означает прыжок (менее темпераментные датчане окрестили то же самое явление в своем родном языке словом стед, то есть остановка).

У нас две носовые фонемы, н и м. Казалось бы, какой еще носовой звук, кроме м и н, может быть? Однако в некоторых языках Новой Гвинеи есть шесть носовых согласных. И при этом есть еще носовые гласные, подобные тем, что существуют во французском языке. Зато в тех же языках л и н — это одна фонема; одной фонемой могут быть звуки т и р, казалось бы, не имеющие между собой ничего общего…

Мы могли бы еще долго рассказывать об удивительных звуках, существующих в различных языках мира. Но вам, пожалуй, стала ясна наша главная мысль: нельзя мерять чужой язык на свой аршин, нельзя примерять фонемы родной речи к фонемам чужой. У каждого языка свои координаты, свои атомы.

Меньше всего этих атомов в языках коренных обитателей Австралии и языках Полинезии. Так, в языке австралийского племени аранта насчитывают лишь три гласные и десяток согласных фонем. В языке гавайцев пять гласных и семь согласных. На другом полюсе стоят языки народов Кавказа. Мы уже говорили об абхазском, адыгейском, абазинском языках. Но рекордсменом здесь является язык убыхов (сто лет назад убыхи переселились из района нынешнего Сочи в Турцию и ныне почти полностью утратили свой родной язык). В языке убыхов насчитывается восемьдесят две согласные фонемы! А гласные — всего-навсего две, причем многие лингвисты считают, что в убыхском гласные не две, а одна — гласная а (вторая же гласная — неясно выраженный звук, представляющий вариант первой гласной).

На нашей планете несколько тысяч языков. Число фонем в них, таким образом, варьирует от двенадцати-пятнадцати до семидесяти-восьмидесяти. Вот из скольких атомов строится любой язык мира.

<p>Фонемная «таблица Менделеева»

Итак, существует несколько тысяч языков, каждый из которых обладает своей собственной системой, своими атомами, своим набором фонем. Нет ни одной фонемы, которая была бы общей для всех языков мира.

Что же получается в итоге? Выходит, что на земном шаре существуют сотни тысяч фонем (перемножьте тысячи языков на десятки различных атомов этих языков). А так как в диалектах одного и того же языка могут быть разные фонемы, то это число еще увеличится… Нельзя ли найти некую систему, что позволила бы как-то сгруппировать все это множество атомов языка? Найти своеобразную таблицу Менделеева для фонем?

Звуки речи могут быть бесконечно разнообразны. Произношение фонемы может варьироваться от одного говорящего к другому, один и тот же человек может произносить фонему по-разному, в зависимости от настроения, ситуации и т. п. И все-таки фонема объединяет эти звуки воедино, являясь, как выразился один из создателей фонологии Дэниэль Джоунз, «маленькой семьей звуков». Или, как говорил академик Л. В. Щерба, «звуковым типом», в то время как реально произносимые звуки, «являющиеся тем частным, в котором реализуется общее», то есть фонема, будут лишь оттенками этой фонемы.

Но если с помощью понятия фонемы удалось сгруппировать все эти «оттенки речи» в «маленькую семью звуков», то, быть может, удастся и сами фонемы объединить в общие группы, понимая, конечно, что не может быть универсальных фонем.

Этой мыслью языковеды задавались давно. И отдельные всеобщие законы — лингвистические универсалии — были обнаружены уже на заре фонологии. Например, в каждом языке мира есть деление фонем на гласные и согласные. Ну, а другие общие признаки, другие универсалии — есть ли они?

На этот вопрос ученые смогли ответить лишь недавно, во второй половине нашего столетия. Для этого пришлось проанализировать самые различные языки мира, самые разнообразные системы атомов речи. Причем анализ велся по двум направлениям. С одной стороны, наша речь порождается движением голосовых связок, языка, губ — словом, речевым аппаратом, который у человека развит, как ни у одного другого живого существа на планете. С другой стороны, наша речь — это колебания волн, непрерывный поток звуков.

Звуки эти можно записать на магнитофон, на осциллограф, а затем провести анализ записи. Иными словами, дать физическую их характеристику, опираясь на данные акустики. Но и для «произносительной» характеристики фонем в наши дни разработана достаточно точная терминология. Недаром же в лингвистике существуют все эти глоттализованные, сонорные, фрикативные, абруптивные, назальные и т. п. звуки — в этих терминах описывается работа речевого аппарата человека, производящего тот или иной звук (вспомните наше описание преглоттализованного звука д — сколько понадобилось слов, чтобы описать его произношение, в то время как термин «преглоттализованный» сразу же укажет специалисту, каким образом надо произнести этот звук).

Таким образом, фонемы можно описывать с двух сторон — со звуковой, акустической и речевой, артикуляр-ной, произносительной. И затем, сделав такое описание, выявлять признаки их сходства и различия.

Мы уже говорили об одном различительном признаке, свойственном всем языкам мира: в них есть гласные и согласные фонемы. В очень многих языках существует противопоставление фонем по звонкости — глухости. Так различаются наши б и п, д и т, с и з. Но, например, в полинезийских языках или языке майя противопоставления по звонкости — глухости нет. Признак звонкости или глухости может быть описан как в терминах артикуляции, так и в терминах акустики.

Чем отличается русское л от р. Тем, что л мы произносим плавно, а р — прерывно. Противопоставление по прерывности — непрерывности есть и в других языках мира, хотя есть языки, где р и л одна, а не две фонемы. Таким образом, найден еще один различительный признак, хотя и не всеобщий.

В русском языке нет согласных, произношение которых сопровождалось бы смычкой гортани. Но такие согласные необычайно развиты в языках Кавказа, есть они во многих языках Новой Гвинеи и Африки. И фонемы в них противопоставляются по этому признаку.

Точно таким же образом были выявлены еще несколько различительных признаков. Гласные фонемы могут различаться низкой или высокой тональностью, бемольной или простой, диезной или простой. Согласные могут быть носовыми или неносовыми, компактными или диффузными и т. д.

И, что самое поразительное, число этих различительных (или, как именуют их еще, дифференциальных) признаков оказалось совсем незначительным. Более сотни тысяч фонем нескольких тысяч языков мира могут быть описаны в терминах всего-навсего дюжины различительных признаков. Двенадцать универсалий позволяют людям строить собственную систему атомов речи — фонем, отличную от языка другого народа, подобно тому, как из элементарных частиц строится многообразие атомов, из которых состоит наша Вселенная.

Фонему образно сравнивают с кружком, а различительные признаки, по которым она отличается от других фонем в системе своего языка, с цветными квадратиками, что налагаются на этот кружок. Если фонема звонкая, то на кружок накладывается темно-синий квадрат, если глухая — светло-синий. Если она прерывная, накладывается темно-красный квадрат, если непрерывная — светло-красный и т. д. Каждая фонема будет представлять комбинацию, или, как говорят лингвисты, пучок различительных признаков. Или, если продолжать наше сравнение, каждая фонема будет представлена в виде кружка, покрытого комбинацией квадратов разного цвета. И число цветов, светлых и темных, которое необходимо нам, чтобы описать любую фонему любого языка, оказывается равным всего лишь двенадцати, хотя по своему богатству и разнообразию фонемы языков нашей планеты могут соперничать с цветовыми оттенками, которые различают наш глаз в видимой части спектра.

Вы, вероятно, заметили, что различительные признаки строятся на противопоставлениях, причем двоичных, или, говоря языком лингвистики, бинарных. Но собственно говоря, почему эти противопоставления бинарны? А скажем, не тернарны, то есть не троичны?

Вопрос, казалось бы, бессмысленный, вроде вопроса о том, почему колесо круглое или почему мы говорим а? Однако все обстоит далеко не так просто. Вспомните начало этого очерка. Мы говорили о том, как младенец начинает овладевать родным языком, как он просеивает сквозь сито фонем все многообразие звуков речи, которое порождает его лепет. Для детского ума двоичный принцип «да — нет», «хорошо — плохо», «белое — черное», «можно — нельзя» гораздо проще и доступнее, чем другие, более сложные вроде «да — может быть — нет»; «хорошо — посредственно — плохо» и т. п. Конечно, ребенок нескольких месяцев от роду не думает ни об этих различительных признаках, о которых мы и сами узнали каких-нибудь два десятка лет назад, ни о фонемах. Но подсознательно он улавливает, что баба отличается от папы звонкостью б и глухостью п, а носовое м превращает папу в маму.

<p>Дети и роботы

— Девочка, как тебя зовут?

— Лита.

— Лита?

— Нет, Лита!

— Ах, Рита!

— Да, Лита…

Девочка не может произнести фонему р. Но она прекрасно знает, что р отличается от л, которое она произносит в имени «Рита» и других словах. Хотя, разумеется, не имеет никакого понятия о дифференциальном признаке плавность — прерывность, позволяющем нам различать р и л. И, что самое примечательное, стоит ребенку интуитивно постичь тот или иной признак, как он начинает использовать его сразу для нескольких звуков. Например, поняв, что баба отличается от папы (то есть противопоставление по глухости — звонкости), он начинает отличать и дам от там, зайку от сайки (ибо д и т, з и с также различаются признаком глухость — звонкость).

С помощью фонологии мы начинаем постигать, каким же образом наши дети овладевают азами языка. Этим азам кибернетики пытаются обучить и детище человеческого разума — ЭВМ. Мечта о разговоре человека с роботом насчитывает не одно столетие. Но только в нашем веке она стала на реальную почву…

Прежде всего, ученые решительно отказались от мысли обучать машину пословно, то есть вводить в ее электронную память эталоны звучания отдельных слов. Ведь слов в языке десятки и сотни тысяч. И пропорционально числу этих слов растут трудности, связанные с их распознаванием — легко научить отличать по звучанию два и пять, но не так-то просто различить два и льва или пядь и пять. Память ЭВМ предельно нагружается словами, а на выборку нужного слова из словаря отводится очень мало времени.

Может быть, научить машину распознавать не слова, а фонемы? Но мы-то различаем их по смыслу — бабу от папы, пять от пядь. Машина же смысла не понимает. Кроме того, произношение фонем во многом зависит от возраста, пола, происхождения, образования говорящего. Интуитивно мы делаем поправку на это, мы распознаем фонемы, произносимые с искажениями, так как сравниваем их с эталонами фонем, что хранятся в нашем мозгу. Но ведь электронный мозг машины не имеет подобного рода эталонов!

Наиболее эффективным оказалось решение использовать различительные признаки, ту дюжину языковых универсалий, о которых мы говорили. Плюс еще универсалии, связанные с особенностями произношения людей — речь быстрая, медленная, плавная, резкая и т. д.

Сначала, принимая звуковые волны, то есть человеческую речь, машина делит ее на различительные признаки. Затем она сравнивает их с эталоном целого слова, которое хранится в ее электронной памяти. Но не в виде полной записи слова, а в виде последовательности различительных признаков, кодирующих его.

У современных вычислительных машин есть два вида памяти: оперативная память, небольшого объема, но быстродействующая, и память долговременная, значительно превосходящая первую в объеме и столь же значительно отстающая в скорости. Быстрая оперативная память может быть использована для переработки звуков речи в различительные признаки, а память большого объема — для хранения всего словаря.

Сначала эта модель была предложена из чисто языковедческих соображений. Затем исследования, проведенные в нашей стране под руководством Л. А. Чистович, показали, что распознавание речи человеком также происходит по сходному принципу. Чтобы понимать человеческую речь, машина должна, оказывается, делать это «по-человечески»!

В настоящее время в нашей стране и за рубежом создано немало машин, распознающих человеческую речь. И с каждым годом они совершенствуются. Как пример приведем электронно-вычислительную систему «ТРЕШОЛД-500», созданную в Англии. Практическое применение нашло уже более полутысячи систем «ТРЕШОЛД». Она используется для контроля качества продукции на конвейерах, для управления станками, для сортировки товаров, для опознания личности, для проверки багажа в аэропортах, в системах программированного обучения, для обслуживания парализованных больных в больницах (выключить электроприбор, вызвать врача или медсестру и т. п.)…

Как же распознает речь эта система? Звуки, которые улавливает электронное «ухо» машины, разлагаются на составляющие элементы, преобразуются в двоичный код и поступают в память ЭВМ. Тут они группируются в пять семейств по тридцати двум фонетическим признакам (создатели «ТРЕШОЛДа» ограничились делением на согласные, гласные, короткие паузы, длинные паузы, взрывные звуки). Чтобы машина смогла определить еще и индивидуальные особенности голоса, слова произносятся многократно…

ЭВМ расчленяет длительность произношения слов на шестнадцать равных временных промежутков. Затем выявляет в каждом из них тридцать два фонетических признака. Слово преобразуется в числовой код по этим признакам. Наконец, после многократных повторов одного и того же слова машина выводит «усредненный код», то есть получает характеристики индивидуального голоса, понятные ее электронному мозгу.

Общая емкость словаря системы «ТРЕШОЛД» — до двухсот двадцати слов. Словарь записывается на магнитной ленте, которая хранится в библиотеке словарей системы. Естественно, что словарь составляется для каждого человека и фиксирует особенности голоса с их индивидуальным тембром, окраской и прочими особенностями. Причем машина различает слова, хранящиеся в ее памяти, независимо от того, в каком настроении мы их произнесем— со страхом, радостью, болью и т. д.

<p>У колыбели языка

Конечно, система «ТРЕШОЛД» — явление не уникальное. Например, в университете Карнеги — Меллона, в США, разработана экспериментальная система «захвата речи», которая позволяет распознавать до девяноста пяти процентов фраз. Причем произносит эти фразы не один человек, а пять, три мужчины и две женщины, а словарь содержит более тысячи слов.

Работы по «захвату речи» ведутся в Национальном исследовательском центре дальней связи во Франции, ведут их также советские ученые — в Москве, Ленинграде, Тбилиси, Киеве… Рассказ об этих работах занял бы много времени, к тому же они все-таки относятся более к технике, чем к лингвистике, основной теме нашей книги.

Вам, пожалуй, стала ясна огромная роль фонологии в попытках научить машину говорить «по-человечески». Еще более важную роль может сыграть эта дисциплина в понимании того, каким же образом сигнальная система наших прапрапрапредков, приматов, превратилась в человеческую речь.

Человеческие языки в среднем имеют тридцать-сорок атомов, фонем, из которых строятся молекулы слов. Изучая системы сигнализации наших ближайших родственников по древу жизни — приматов, ученые обнаружили, что число осмысленных сигналов, каждый из которых соотнесен с определенной ситуацией, находится в пределах двадцати-сорока знаков. Столько их у шимпанзе, у прославившихся на весь мир диких обезьян Японии, у других приматов.

Случайно ли это совпадение? По всей вероятности, нет, не случайно. Видимо, и у наших прапрапрапредков первоначально существовала сигнализация, состоящая из нескольких десятков знаков. Анализ черепов питекантропов, обезьянолюдей, пещерных людей, неандертальцев, показывает, что у них не было речи в нашем понимании, то есть человеческой членораздельной речи, представляющей сложную иерархию разных уровней — фонем, морфем, слов, предложений. По всей видимости, у них была примерно такая же примитивная сигнальная система, как и у человекообразных обезьян.

Трудовая деятельность вызвала необходимость в новых словах-сигналах. И не в одном-двух, а десятках, сотнях, тысячах. Остальным приматам достаточно было тридцати-сорока сигналов, чтобы выразить тревогу, удовольствие, призыв и тому подобные примитивные «понятия» и чувства. «Человеку разумному» этого было недостаточно.

Казалось бы, самый простой путь — увеличивать число сигналов-знаков, наращивать словарь. Однако это потребовало бы колоссального объема памяти, причем, если говорить языком кибернетики, памяти оперативной, быстродействующей. А ее объем, как известно, не может быть большим, иначе потеряется быстрота…

И тогда эволюция повела наших предков иным путем — тем самым, что ныне в какой-то мере имитируют современные ученые, когда обучают ЭВМ понимать человеческую речь. Нерасторжимые в прежней системе — в системе сигнализации приматов — сигналы-знаки стали делиться на элементарные различительные признаки. Из них стали формироваться фонемы — уже не простые «знаки ситуации», а единицы языка, служащие для образования единиц более высокого порядка — морфем, слов, а затем и предложений.

Вероятно, в недалеком будущем лингвисты в содружестве е антропологами, психологами, кибернетиками, социологами смогут показать наглядно, в деталях, как происходило превращение сигнальной системы человекообразных обезьян в язык наших предков… Как трудовая деятельность вызвала потребность в новых сигналах… Как вместе с ростом словаря возрастала и емкость памяти… Как трудовые навыки и увеличение объема словаря способствовали эволюции мозга… Как вместе с развитием мозга шло совершенствование речевого аппарата… Как законы языка закреплялись в сознании отдельных членов общества и всего общества…

Одним словом, как родился и развивался наш человеческий язык, справедливо именуемый чудом.

<p>Зоолингвистика

Фонология находит еще одно интереснейшее применение. С помощью методики, разработанной в фонологии, некоторые исследователи пробуют описывать сигнализацию у дельфинов, обезьян и других животных.

Советский ученый Н. И. Жинкин, специалист по физиологии и психологии речи, проделал обстоятельную работу, посвященную звуковой сигнальной системе обезьян — гамадрилов.

Работа эта была проведена по всем правилам современной лингвистики. «Звуковое» измерение криков обезьян было проделано с помощью осциллографа. Спектрограммы позволили Жинкнну произвести «микроскопический анализ» звуков. «Речевое» измерение удалось провести с помощью рентгеноскопа. Он точно зафиксировал артикуляционные движения, которые делало горло обезьян при «разговоре».

И, наконец, полученные данные были обработаны согласно теории фонологических различительных признаков. Оказалось, что сигналы-«слова» гамадрилов составлены по меньшей мере из десяти элементарных звуков. Например, тихий и довольно сложный по звуковому составу сигнал удовольствия, который очень приблизительно можно передать как хон, где х — нечто похожее на придыхание, а он — ясно слышимое о с носовым резонансом — состоит из трех элементарных звуков. В принципе, пользуясь этими элементами, можно построить около тысячи сигналов-«слов». Гамадрилы же пользуются по самой щедрой оценке, всего лишь сорока сигнальными знаками. Больше им не требуется: «ведь жизнь обезьяньего стада неизмеримо проще, чем жизнь человеческого коллектива. Это принципиально разные явления и принципиально различаются языки людей и сигнальные системы животных.

Порой сложное, «двухэтажное», строение имеют системы сигнализации и других животных, а не только высокоразвитых обезьян. Так, у курицы общий сигнал тревоги разделяется на четыре различных сигнала: опасность близко, опасность далеко, опасность — человек и опасность — коршун. Сигнал призыва, повторенный дважды, означает категорический приказ. Всего в «курином языке» около десятка знаков-кирпичиков, из которых слагается два-три десятка различных сигналов. А ведь в принципе из них можно было образовать сотни новых сигналов! Однако жизнь курятника еще более проста, чем жизнь стада гамадрилов. И поэтому система сигнализации у кур обходится двумя десятками «слов».

Звуковые сигналы издают львы и морские коньки, саранча и дельфины, да и вообще «разговаривают», обмениваются сигнальными звуками тысячи видов живых существ, в том числе рыбы, когда-то считавшиеся воплощением молчаливости. «Нем как рыба», — гласит пословица. Однако приборы, опущенные под воду, показывают, что тут идет беспрестанная болтовня, которую ведут обитатели подводного царства, обмениваясь звуками. Но за редкими исключениями, «рыбий язык» — ультразвуковые сигналы призыва, тревоги и т. п. — наше ухо не воспринимает. Так что пословица «нем как рыба» для нас, людей, остается в силе.

Ученые всего мира терпеливо и настойчиво собирают коллекцию звуков, которые издают тигры и лягушки, насекомые и птицы — словом, все живые существа нашей планеты. С помощью чутких микрофонов на магнитофонную пленку записывается стрекотание кузнечика и пенье цикады, писк комара (это тоже сигнале) и щебетанье птиц. Записи анализируются, делаются спектрограммы, выявляются отдельные сигналы в непрерывном потоке звуков.

<p>Вслед за фонологией

Язык справедливо называют системой, структурой, кодом, каким бы уникальным ни был этот код, какой бы сложной ни была эта структура, какую бы иерархию ни имела система. Если язык — система, если его нижний этаж, фонемы, подчиняются законам универсалий, то, быть может, и другие, более высокие этажи имеют подобные же законы? Нельзя ли найти различительные признаки в грамматике?

Например, такие категории, как род или число, невольно рождают мысль о своей всеобщности, универсальности. Род может быть мужским, женским или средним (или категория рода может вообще отсутствовать, как в английском языке). Число — единственным или множественным (или опять-таки отсутствовать, как в китайском языке). Разве не соблазнительно произвести классификацию языков мира по этим признакам?

Но когда лингвисты обратились к языкам Африки, Океании, Австралии, языкам индейцев Америки, а также ко многим языкам Азии, неведомым классическому языкознанию, они обнаружили в них явления, не подпадающие под привычные для нас мерки. Во многих языках Новой Гвинеи и Тропической Африки, как и в английском языке, категории рода нет. Зато есть, как мы говорили, особые классы существительных. В африканском языке суахили таких классов два десятка, в папуасском языке насиои — свыше сорока (класс мужчин, женщин, больших животных, птиц, рыб, плодов, дней, садов, групп людей, домов, пальцев, пакетов, вязанок, кусков и т. д. и т. п.). Порой один и тот же корень, соединяясь с тем или иным грамматическим показателем класса, приобретает разные значения. В языке племени байиинг, живущем на острове Новая Британия, мунг-ар означает бревно, цунг-инг — кусок дерева, а мунг-ит — лучину, щепку.

Да и в языках, где есть категория рода, деление на роды бывает весьма необычным. В папуасском языке абелам есть «живой» род, куда зачислены люди, крупвые животные и части тела, и «неживой», к которому относятся вещи, насекомые, птицы и мелкие звери. В другом папуасском языке, монумбо, есть мужской, женский, средний, детский и смешанный род. А в третьем папуасском языке, маринд, слово анем означает человек, мужчина, слбво анум — женщина, а слово аним — люди. Вот и разберитесь, где здесь категория рода, а где—категория числа!

Впрочем, и категория числа также весьма непроста. Есть языки, где помимо единственного и множественного числа, есть еще и двойственное число, и даже тройственное. В папуасском языке ава иян — это собака, иятаре — две собаки, иятаро — три собаки, иямари — много собак. В бушменском языке существует не менее шести способов образования множественного числа.

Как видите, не так-то просто находить универсальные признаки в грамматике языков. И все-таки лингвисты их настойчиво ищут. Должны же они в конце концов быть, эти универсалии — ведь недаром то, что сказано на одном языке, может быть переведено на другой, какими бы ни были различия в фонетике и грамматике. Первые опыты в этом направлении уже были сделаны.

Луи Ельмслев, датский лингвист, определил, что теоретически в языке может быть двести шестнадцать различных падежей. В реальных языках мира это число колеблется от нуля (в китайском) до пятидесяти двух (в табасаранском, одном из языков Дагестана). В древнейшем индоевропейском языке, прадедушке нашего русского, английского, греческого, персидского и многих других языков, родственных между собой, было восемь падежей. В старославянском языке было семь падежей, а в нынешнем русском их всего шесть (исчез звательный падеж, следы его остались в обращениях отче, старче, боже).

Нельзя ли попробовать описать падежную систему на основе различительных признаков? Разумеется, признаки эти уже будут не фонетические вроде звонкость-глухость, а смысловые. Ведь анализировать мы будем не звуки языка, а слова. Но сам принцип противопоставления, принцип «да — нет», остается.

Такой анализ был проделан Романом Осиповичем Якобсоном, которого справедливо называют наряду с замечательным русским ученым Николаем Сергеевичем Трубецким «отцом» современной фонологии. Проиллюстрируем эту работу на материале зна-комого всем читателям нашей книги русского языка.

Начнем с именительного падежа. Чем он отличается от остальных? Прежде всего тем, что он как бы нейтрален, слово в именительном падеже является базисным, основным, исходным для остальных падежей. Винительный отличается от именительного тем, что действие в нем направлено на объект. Творительный отличается от именительного тем, что вовлекает в соучастие в действие и по отношению к главному действию он находится как бы на периферии; родительный — тем, что не полностью охватывает действие по объему…

Получаем различительные признаки: направленность— ненаправленность, периферийность — непериферийность, объемность — необъемность… Оказывается, их вполне достаточно, чтобы описать систему русских падежей в терминах различительных признаков. Каждый падеж, подобно фонеме, будет пучком этих признаков. Вот какая табличка у нас получится, если мы обозначим присутствие признака знаком плюс, а отсутствие— знаком минус.

Именительный — — — (ненаправленный, непериферийный, необъемный)

Родительный: — — + (ненаправленный, непериферийный, объемный)

Дательный: + + — (направленный, периферийный, необъемный)

Винительный: + — — (направленный, непериферийный, необъемный)

Творительный: — + — (ненаправленный, периферийный, необъемный)

Предложный: — + + (ненаправленный, периферийный, объемный)

Схема эта применима и к другим славянским и индоевропейским языкам. Разумеется, для того, чтобы описать падежную систему таких языков, как табасаранский с его пятьюдесятью двумя падежами, потребуется введение новых различительных признаков. Но дело не в числе этих признаков, а в самом методе. Принципы фонологии могут применяться не только к фонемам, но и более высоким «этажам» языка!

<p>Поиски и перспективы

Самое замечательное в различительных признаках падежей русского языка не то, что они описывают падежи, а то, что они могут быть применены и к другим грамматическим категориям. Как подчеркивал Якобсон, признак направленности может характеризовать еще признаки противопоставления глагола в залогах (действительный и страдательный). Признак объемности связан с понятием предела, и здесь мы видим связь с делением русских глаголов на совершенные и несовершенные. Так, отрицание одинаково воздействует на этот признак, касается ли это существительного в объемном родительном падеже или глагола несовершенного вида (возьми книгу — не бери книги).

Таким образом, открывается возможность анализировать не отдельные фрагменты грамматики вроде падежа или рода имен существительных, но и грамматику языка в целом. Причем в связи ее со значением, со смыслом слов.

Может быть, и для лексики удастся отыскать набор различительных признаков? Образуют ли значения слов систему, подобную той, что мы находим в фонетической структуре языка?

Ответить на этот вопрос не так-то просто. Число фонем да и грамматических форм ограничено. Слов же в любом языке очень много. И, что самое главное, для них нет никаких количественных ограничений. Одни слова исчезают, другие появляются. «Поэтому при первом рассмотрении словарь представляется отрицанием понятия состояния, устойчивости, синхронии, структуры, — пишет Луи Ельмслев в статье, названной «Можно ли считать, что значения слов образуют структуру?» — Кажется, будто в словаре царят каприз и произвол и что поэтому словарь — это противоположность структуры».

Тем не менее и Ельмслев, и многие другие современные лингвисты полагают, что ответ на вопрос, заданный им в заголовке статьи, должен быть положительным.

Количество слов в словаре неограниченно. Это, говорят математики, открытое множество, в отличие от фонем или категорий грамматики, образующих множество закрытое. Но внутри словаря можно найти закрытые множества, или классы. К ним относятся термины родства или обозначения цветов. Есть и совсем маленькие классы, состоящие всего из двух членов, например, непроизводные прилагательные вроде большой — маленький, длинный — короткий, красивый — безобразный, горячий — холодный и т. п. Как справедливо замечает Ельмслев, структурное описание возможно лишь при условии, что открытые классы удастся свести к закрытым. Для этого необходимо проделать огромную по объему работу.

Такая работа проводится в различных странах мира. С одной стороны, лингвисты стараются разбить все многообразие лексики на Отдельные семантические, то есть смысловые «поля». С другой стороны, делаются попытки описать то или иное конкретное семантическое «поле» в терминах различительных признаков по принципу «да — нет». «Двоичный набор признаков для классификации в последнее время строится для наиболее употребительных слов языка, не связанных с обозначением конкретных вещей, — констатирует советский ученый Вячеслав Всеволодович Иванов. — При изучении небольших подсистем слов с абстрактными значениями выделяются двоичные классификационные признаки, частично совпадающие не только с универсальными грамматическими признаками, но и теми признаками, которые оказываются существенными и для исследования мифологических и ритуальных систем».

В 1941 году, перед самой войной, советский этнограф А. М. Золотарев закончил монументальный труд «Дуальная организация первобытных народов и происхождение дуалистических космогонии». Безвременная кончина оборвала жизнь ученого, и труд его увидел свет лишь в 1964 году. И тем не менее книга его не устарела. Наоборот, она оказалась в русле современных идей, она дала уникальный материал для анализа с помощью различительных признаков не только мифологии первобытных народов, но и самой структуры общества, эту мифологию породившего.

0|1|2|3|4|5|6|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua