Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Тур Хейердал Ра

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|

На другой день исчез наш голубь. Последние дни он вел себя беспокойно, описывал все более широкие круги в воздухе над «Ра», но каждый раз возвращался на крышу к блюдечку с зерном. А 27 июня взлетел и уже не вернулся. Потоп пошел на убыль, и ковчег остался без голубя. Без него стало как-то пусто. Уж не почуял ли он землю? Ближайшей сушей была Французская Гвиана на юге. Пернатый путешественник улетел с двумя кольцами, на одном был испанский номер, на другом метка «Ра II».

Двадцать восьмого июня температура воды вдруг поднялась на два градуса, и с того дня мы больше не видели мазута. Может быть, нас подхватила другая ветвь течения? Странно, ведь когда мы годом раньше оставили «Ра I», нас со всех сторон окружали черные комки, а океан совершает непрерывный круговорот между материками.

Двадцать девятого июня мы увидели, что цепочка Сафи свисает в воду, а обезьяны нет. Тревога, аврал! А Сафи, чувствуя себя вольной птицей, сидела на вантах и с чрезвычайно довольным видом глядела на нас свысока. Ни кокосовый орех, ни мед не могли заменить ее вниз, тогда Юрий принес ей любимую резиновую лягушку, зеленое чудовище с огромными красными глазами. Миг – Сафи уже на палубе и схватила игрушку, а Юрий схватил ее. Почти одновременно раздался громкий крик в каюте. Норман установил прямую связь с радистом ооновского исследовательского судна «Каламар» – оно находилось где-то совсем рядом – и нас попросили ночью пускать сигнальные ракеты, чтобы можно было разыскать «Ра II» в беспокойном океане.

В ту ночь нам довелось пережить сильный испуг. 30 июня в 0.30 Норман поднял меня на вахту, я сел в спальном мешке и начал натягивать носки, так как на мостике было сыро и холодно. Вдруг снова послышался голос Нормана, и теперь в нем звучал ужас:

– Иди сюда, скорей! Смотри!

Я нырнул в дверь, сопровождаемый по пятам Сантьяго, вскарабкался на мостик, и через крышу каюты мы уставились в ту сторону, куда показывал Норман.

Чисто конец света. Над горизонтом с левого борта, на северо-западе восходил бледный диск, похожий на призрачную алюминиевую луну. Не отрываясь от воды, он медленно увеличивался в размерах. Правильно расширяющийся полукруг напоминал то ли очень плотную туманность, ярче Млечного пути, то ли шляпку от гриба, которая неотвратимо наступала на нас, все шире захватывая небо. Луна сияла в противоположной стороне, было безоблачно, сверкали звезды. Сперва я подумал, что это световое пятно на фоне влажного ночного воздуха от какого-нибудь мощного прожектора за горизонтом. А может, это атомный гриб, плод чудовищной оплошности людей? Или северное сияние? В конце концов я склонился к тому, что это светящийся дождь космических тел, вторгшихся в земную атмосферу. Тут диск, который уже занял около тридцати градусов черного небосвода, вдруг перестал расти, как-то незаметно растаял и пропал. Так мы и не поняли, что это было.

А затем мы сами устроили фейерверк – жгли красные фальшфейеры и пускали сигнальные ракеты, чтобы обозначить свою позицию «Каламару». Странная ночь, необычная атмосфера. Мы снова услышали по радио голос «Каламара», но там не заметили наших ракет, а когда показывался световой диск, на палубе никого не было.

Утром мы узнали от барбадосского радиолюбителя, что это же явление, но на северо-востоке, наблюдали с многих островов Вест-Индии. Может быть, это взорвалась и сгорела, войдя в атмосферу, какая-нибудь ракетная ступень с мыса Кеннеди? Мы не узнали ответа. Но «уфоисты», охотящиеся за доказательствами существования летающих тарелочек, смешали этот феномен с двумя другими, которые мы наблюдали две ночи подряд несколько раньше, когда на горизонте на северо-западе появлялся оранжевый огонек. В первую ночь это была просто короткая вспышка, а во вторую ночь мы видели каплевидное световое пятно, которое под острым углом нырнуло в море. Мы тотчас оповестили радиолюбителей на континенте, ведь это могли быть сигналы бедствия, но «СОС» никто не передавал, так что скорее всего это сигналили военные суда на маневрах, может быть, всплывшая подводная лодка обозначала свою позицию.

Мы шли на всех парусах прямо на запад, а «Каламар» кружил, разыскивая нас. Ракеты приходилось беречь, но мы непрерывно вели наблюдение с мачты. И вот опять взошло солнце, проходит час за часом, и Норман, хлопоча то с секстантом, то с таблицами, то с аварийной радиостанцией, раз за разом докладывает, что «Каламар» совсем рядом... на севере... а теперь на юге... но высокие волны не давали нам возможности обнаружить его. Мы пообедали. Поужинали. И потеряли надежду, что нас найдут. Еще немного, и тропическое солнце уйдет за горизонт 6 часов вечера по местному времени, а на наших часах уже 9, потому что мы только один раз переводили стрелки после старта. И тут впередсмотрящие на обоих судах одновременно произнесли долгожданные слова. С «Каламара» нам передали, что видят парус, а мы разглядели на горизонте за кормой чуть заметное серое пятнышко. Уже смеркалось, когда нас догнал маленький гордый корабль. Вот она, великая минута.

Быстроходный траулер подошел вплотную и приветствовал нас, приспустив развевающийся на мачте голубой флаг ООН. Норман поспешил к двойной мачте и ответил нашим ооновским флагом, от которого осталось две трети, остальное унес шторм. Радость переполняла нас. Взобравшись на мостик, на каюту, на мачту, мы махали руками, кричали, пронзительно дудели в охотничий рог. Команда «Каламара» – черные, коричневые, белые – выстроилась вдоль борта и кричала и махала нам в ответ. На мостике стоял капитан – китаец. А его сосед крикнул в мегафон по-шведски:

– Добро пожаловать на эту сторону океана!

Увидев китайца на мостике, Кей не смог сдержать своих чувств, забрался ко мне на крышу и протянул руку для рукопожатия:

– Спасибо, что взяли меня.

Во всем этом было что-то нереальное. Надо же случиться так, чтобы на этой стороне нас первым встретило ооновское судно! До сих пор я вообще не видел судов под флагом ООН, не считая нашей «Ра».

Тьма поглотила океан, ярко освещенный траулер описал несколько кругов, потом застопорил машину и лег в дрейф на ночь. И вот уже его огни остались где-то позади, мы опять наедине с волнами и нашим тусклым керосиновым фонарем. Уютно, да одиноко.

А затем стихии решили напомнить нам, что плавание еще не окончено. Неожиданно с севера налетел сильный шквал и развернул парус поперек, застигнув вахтенных врасплох. Давление ветра на парус было настолько сильным, что «Ра» накренилась на левый борт и палуба погрузилась в воду. Как-то непривычно было, выскочив из каюты на подветренный борт, сразу же очутиться в воде выше колена, причем это была не просто волна, которая пришла и ушла, – сам океан вторгся к нам и явно не собирался уходить. Впервые за все мои плавания я почувствовал, что опора под моими ногами идет ко дну.

Шум, крики, мелькание карманных фонариков. Мадани по пояс в воде без страховочной веревки. Ширма Юрия с подветренной стороны разорвана в клочья. Но вот ветер вернулся на более привычный для нас румб, подул с востока на запад, и восемь искушенных мореплавателей на папирусе сумели наконец развернуть парус, как положено. «Ра II» спокойно выпрямилась, вода скатилась за борт, и палуба всплыла на поверхность. Правда, три кувшина из тех, что были привязаны с подветренной, защищенной стороны, разбились, и я порезал босые ноги о черепки, пришлось Юрию перевязывать меня. К тому же левый борт опутали блестящие жгучие нити двух «португальских военных корабликов», и Жорж, отправившись по нужде, обжегся так, что понадобилось лечение аммиаком.

Настало утро, но «Каламар» не сразу нас догнал. Никто на траулере не думал, что примитивная лодка из папируса может развить такой ход. Несмотря на все осложнения, мы прошли за сутки 75 морских миль, то есть 140 километров.

С «Каламара» на «Ра» передали почту, мазь для Карло, чудесные барбадосские фрукты и добрую порцию мороженого, которое превратилось в ванильный соус, пока его переправляли к нам на резиновой лодчонке. Двое суток «Каламар» сопровождал нас, потом прибавил ходу и ушел вперед, везя на Барбадос наши приветы.

Мы снова вошли в тот район, где рождаются атлантические ураганы. Начало июля, погода ненадежная. Куда ни глянешь, всюду темные ливневые завесы, и чуть не каждый день порывистые ветры, доходящие до штормовых шквалов, напускали их на нас. Только поспевай отдавать плавучий якорь и спасать парус. Но в целом ветер и течение благоприятствовали нам, и в последние дни мы достигли самой высокой среднесуточной скорости за все плавание, проходя до 81 мили, то есть до 151 километра. То и дело нам попадались суда, плавающие между Северной и Южной Америкой.

Восьмого июля до Барбадоса оставалось всего 200 морских миль, и островные власти выслали навстречу быстроходное судно «Калпеппер», чтобы передать нам свое «добро пожаловать» в эту маленькую независимую часть Британского содружества. В качестве пассажиров на «Калпеппере» находились Ивон и моя старшая дочь Аннет, и встреча должна была состояться ночью, ведь наши координаты были известны.

Но миновала ночь, миновал день, а «Калпеппер» никак не мог нас отыскать среди волн. Погода была далеко не идеальная, и мы услышали, как с судна передают на берег, что волна нешуточная и супруга плотоводца страдает морской болезнью, но храбро настаивает на продолжении поиска. И поиск продолжался. Еще ночь. Еще день. Заканчивались вторые сутки, дело шло к вечеру, до острова оставалось миль 100, и мы уже решили, что дойдем до берега раньше «Калпеппера», когда он вдруг появился на горизонте, правда, не с той стороны, откуда мы его ждали, а позади нас. Широкий, плоский, остойчивый, типично мужской корабль поравнялся с нами, и мы увидели вцепившихся в поручни двух белых женщин, окруженных приветствующей нас чернокожей командой. Если женщины явно старались опознать каждого из косматых загорелых бородачей, неистово махавших им руками с каюты «Ра», то внимание команды «Калпеппера» сосредоточилось на Мадани, которого они приняли за моряка с Барбадоса. И сухопутный краб из Марракеша не ударил лицом в грязь, он забросил удочку, наживив крючок соленой колбасой, и вытащил одну за другой пять пампано да еще какую-то серебристо-зеленую рыбу. Солнце заходило, однако аквалангист Жорж отправился вплавь на «Калпеппер», чтобы совершить вполне позволительный обмен, и получил за свежую рыбу, египетские лепешки и никогда не теряющее своей прелести марокканское селло не столь уж необходимые, но такие желанные апельсины. Он уже приготовился прыгать с кормы в волны, чтобы плыть обратно на «Ра II» по серебристой тропке, которую прочертил на воде прожектор «Калпеппера», когда один из членов команды остановил его и спросил, неужели люди на «Ра» совсем не боятся акул?

– Нет, – бестрепетно ответил Жорж, однако тут же взял свои слова обратно, когда моряк спокойно показал рукой на здоровенную хищницу, которая медленно выплыла из-под судна на световую дорожку.

Наш надувной плот столько терся о кувшины на палубе, что мы не решались спускать его на воду, и пришлось Жоржу ночевать на «Калпеппере», а утром его переправили к нам на металлической лодочке без весел, которую потом подтянули тросом обратно.

Весь следующий день «Калпеппер» шел за нами слева. 12 июля к нам с запада потянулись такие большие стаи морских птиц, что стало очевидно – суша где-то сразу за горизонтом. Было воскресенье, мы с Норманом стояли на мостике – нам досталась вахта с пяти до восьми утра – и предвкушали смену. Скоро поднимутся Кей и Карло и достанут из известковой кашицы последние яйца, чтобы экипаж мог отметить этот день доброй яичницей. А вообще-то у нас было еще вдоволь провианта, больше всего – уложенных в рундуки египетских лепешек, висящих под бамбуковым навесом соленых колбас и окороков, а также кувшинов с селло, этой смесью из муки, миндаля и меда, в которой есть все, что необходимо страннику в пустыне. Мы ни разу не жаловались на голод, и все чувствовали себя превосходно. Но что это? Я схватил Нормана за руку.

– Чувствуешь? – Я втянул носом соленый морской воздух. – Невероятно, я отчетливо слышу запах свежего сена!

Мы продолжали принюхиваться. Пятьдесят семь дней в море... Сантьяго, Карло и остальные присоединились к нам, но только мы, некурящие, явственно ощущали запах. Постой, даже навозом потянуло, чтоб мне провалиться! Типичный деревенский запах. В кромешном мраке мы ничего не видели, но и волны уже вели себя иначе, их ритм изменился, словно им что-то преграждало путь. Мы повернули рулевые весла, приводясь к дующему справа ветру, и старались держать возможно более северный курс. Несмотря на глубокую осадку, наша ладья удивительно хорошо шла бейдевинд.

Все утро Норман, Карло и Сантьяго по очереди лазили на мачту, и в 12.15 мы услышали неистовое «ура»! Норман увидел землю. Сафи визжала, утка бегала по каюте, хлопая крыльями. Весь экипаж, словно мухи, облепил перекладины двуногой мачты, не боясь опрокинуть «Ра II», которая стала остойчивее после того, как большая часть папируса погрузилась в воду. Загудела сирена «Калпеппера». Да, вот она, земля – низкий, плоский берег на северо-западном горизонте. Накануне мы чересчур далеко отклонились на юг. Сделали поправку на течение, которое перед самым островом уходит к северу, и перестарались. Пришлось поворачивать весла и парус в другую сторону, чтобы нас не пронесло мимо Барбадоса. Правда, дальше сплошной цепочкой тянутся другие острова, но на Барбадосе нас ждали родные и друзья. «Ра II» слушалась руля, словно килевое судно. Возможно, продольная ложбина между двумя основными связками играла роль негативного киля. Мы шли почти в полветра, и конец от красного спасательного буя, который мы тащили на буксире, вытянулся совершенно прямо, подтверждая, что нас не сносит, мы идем туда, куда показывает нос, прямо к низкому берегу впереди.

Рассаживаясь вокруг стола, мы знали, что это будет наш последний обед на борту «Ра II». Во второй половине дня в небе послышался гул мотора. Чей-то частный самолет кружил над нами, приветственно качая крыльями. Вслед за ним с острова прилетел самолет побольше, двухмоторный, с премьер-министром Барбадоса на борту. И вот уже четыре летчика кружат над мачтой «Ра», а один из них спикировал так низко, что воздушная волна чуть не обстенила наш парус. Земля поднималась все выше из воды, замелькали солнечные блики в окнах. Уже видно дома, еще и еще. Из окутывающей берег мглы вышли суда, большие и малые, в огромном количестве. Лихо прыгая по гребням, примчался быстроходный катер, в котором сидели жена Нормана, Мери-Энн, и мои младшие дочери – Мариан и Беттина. Суда всевозможных типов. Лица – удивленные, радостные, искаженные морской болезнью. Кое-кто, давясь от смеха, допытывался, неужели мы и вправду пришли из Марокко на «этой штуке». Ведь со стороны было в общем-то видно только плетеную каюту и величественный египетский парус, да еще впереди и сзади торчали из воды куцые пучки папируса. Лоскутная ширма Юрия отнюдь не делала нашу лодку похожей на океанский крейсер.

Мы взяли курс на Бриджтаун – столицу Барбадоса. На финишной прямой «Ра II» эскортировало больше полусотни судов. Кругом сновали парусные яхты, глиссеры, рыбацкие шхуны, всякие увеселительные яхты, один катамаран, один тримаран, полицейский катер, зеленый парусник голливудского вида, оформленный под пиратское судно и битком набитый туристами, не отставал и наш старый знакомый, «Калпеппер», и при виде всего этого бедлама миролюбивый Карло вдруг затосковал по океанскому уединению. Зато Жорж чувствовал себя, как рыба в воде, он зажег наш последний красный фальшфейер и встал с ним на каюте в позе статуи Свободы.

Так закончились плавания на «Ра». У входа в бриджтаунскую гавань нам подали с «Калпеппера» буксирный конец, и мы в последний раз спустили выцветший парус с солнечным диском и свернули его.

В гавани было как в муравейнике. Все улицы битком набиты людьми. Наши часы показывали без пяти семь, но нам пришлось переводить их на барбадосское время, ибо день еще далеко не кончился, как-никак мы прошли 3270 морских миль, или больше 6100 километров от берегов Африки.

Перед тем как пришвартоваться к пристани, восемь членов экипажа улучили минуту и обменялись рукопожатиями. Все мы понимали, что только мирное сотрудничество помогло нам благополучно пересечь океан.

Последний взгляд на покоренную стихию. Океан, с виду такой же безбрежный, как в дни Колумба, как в пору величия финикийцев и ольмеков. Долго ли еще будут в нем резвиться рыбы и киты? Научатся ли люди, пока не поздно, зарывать свой мусор – свой боевой топор, которым они замахнулись на природу? Научатся ли завтрашние поколения снова ценить океан и землю, которые инки называли Мама-Коча и Мама-Альпа – «Мать-Океан» и «Мать-Земля»? А не научатся, так не спасут нас ни мирное сожительство, ни тем более потасовки на борту нашей общей маленькой лодки.

Мы спрыгнули босиком на берег.

Течение продолжало свой путь без нас. Пятьдесят семь дней. 5700 лет. Изменился ли человек? Природа не изменилась. А человек неотделим от природы.

<p>Эпилог

Ноги сухие. Голова сухая. Все сухое. Окна закрыты. Высокие деревья качаются от ветра. Ветер сильный. За окном. А бумаги на моем столе никуда не улетают. Даже не шевелятся. Мое кресло стоит неподвижно. Все стоит на своих местах, ничто не качается и не колышется. Я в полной безопасности в своем рабочем кабинете. Между качающимися ветвями могучих деревьев проглядывает голубая вода. Средиземное море. Магистраль древних культур. Звено, соединяющее три континента, которые окружают его сплошным кольцом, оставляя только проход у Гибралтара.

На голубых волнах белеют барашки, но голоса моря не слышно. Чтобы услышать рокот прибоя, я должен открыть окно. Но я этого не делаю, иначе ветер учинит разгром на моем столе. До чего же хорошо снова очутиться в уютном, тихом кабинете. Кругом книги. Книги и закрытые окна. Не завидую тем, кто сейчас идет под парусами при таком ветре. Развертываю рулон большой карты перед окном, обращенным к морю. Вот он, могучий Атлантический океан, каким его видят картографы. Плоский, безжизненный – преграда, делящая на две части прямоугольный мир. Справа Африка, слева Америка. Вверху север, внизу юг. Потрясающе неверное понятие о самом динамичном, деятельном, неутомимом эскалаторе, когда-либо созданном природой. Вечно движущийся конвейер, остановленный на фотографии, как антилопа в прыжке. Неподвижный, как Сахара. Окаменелый, как Альпы. Только цветом от них отличается. Он изображен синей краской, а суша – желтой, зеленой, белой. Какое великолепное игровое поле. Бросай кубик и передвигай фигурки. Можно продвигаться по полю любого цвета, пока не дойдешь до синего. Если попытаешься пересечь синее поле, значит, ты жульничаешь. А диффузионистам наплевать. Они жульничают. Передвигают фигурки по синему полю во всех направлениях. Вот бы удивились участники игры, если бы голубое поле вдруг пришло в движение. Подобно океану. Как покатятся широкие полосы, разбрасывая фигурки, перенося их из Африки в тропическую Америку. Из тропической Америки в Азию, а оттуда назад, в Северную Америку. Если бы карты делали подвижными, пришлось бы изобретать для игры новые правила. Белые и черные фигурки, дойдя до кружочка у берегов Марокко, получают право продвинуться до Америки по голубой ленте Канарского течения. Желтые фигурки у берегов Индонезии попадают на вращающееся кольцо, которое начинается у Полинезии и в два хода доставляет их туда же, по течению Куро-Сиво и через Северо-Западную Америку. Синий цвет всегда будет означать длинный прыжок в одну сторону, пропуск хода – в другую. В этой реалистичной игре препятствиями станут зеленые болота, желтые пустыни, белые льды.

Я дернул шнур, и нелепая карта свернулась в трубку со скоростью ракеты. И опять передо мной между деревьями колышется Средиземное море, словно луг под порывами ветра. Я отворил окно, чтобы послушать живой прибой. Пусть ветер учиняет разгром на моем столе, пусть летят во все стороны мои бумаги и домыслы. К черту бумагу. К черту «измы», как диффузионизм, так и изоляционизм. Окна настежь. Свежий воздух. Дождь и гром, и живая жизнь. Если бы рокочущее море вдруг заговорило. Одно несомненно: оно могло бы порассказать о никем не описанных древних плаваниях, которые вполне могли бы померяться с тщательно документированными плаваниями средневековья. Средние века были шагом вниз, а не вверх. Люди древности не были фигурками в игре. Их поразительные творения говорят о том, что они были динамичными, изобретательными, любознательными, умными, отважными. Были сильнее, чем человек кнопочной эры, и больше него верили в свои идеалы, хотя им тоже были присущи честолюбие, любовь, ненависть, желания и страсти, заложенные в мозгу и сердце человека во все века, со времен Адама. Мореплаватели Древнего Египта выходили из Красного моря и посещали не только Месопотамию, но и более далекие азиатские страны. Выходя из устья Нила, они бороздили восточное Средиземноморье, собирали дань для фараона на далеких островах.

Народы Египта и народы Месопотамии, близкие друг к другу, хотя и говорили на разных языках и пользовались разными письменами, взрастили мореплавателей, которые своим искусством не уступали их зодчим. И на далеких островах, служивших трамплинами в их движении на север и на запад, рождались морские цивилизации, тоже со своим языком и своей письменностью. Мы не знаем, когда на эти острова впервые проникло египетское влияние, знаем лишь, что постепенно место египтян заняли финикийцы. Нам мало что известно о происхождении финикийцев и о том, какие суда они строили первоначально. Их ближайшие соседи на востоке и на юге искони пользовались лодками из папируса и камыша. И на западе тоже: на древнем критском кольце выгравировано изображение серповидной камышовой лодки с поперечной вязкой, мачтой и каютой. Из финикийских вод культура распространилась за Гибралтар. До Ликсуса, где еще долго жили лодки из камыша. Никто не сможет восстановить пути всех этих судов и реконструировать взаимосвязи этих разнохарактерных цивилизаций, таких своеобразных, несмотря на тесную связь, частично основанных на более древней местной культуре и развивавшихся в различной географической среде, при господстве разных династий. Кто сумеет установить, какие именно моряки доставили кувшин с золотыми и медными средиземноморскими монетами IV века до нашей эры на остров Корво в Азорском архипелаге, откуда до Северной Америки ближе, чем до Гибралтара? В поисках богатства или нового пристанища тысячи кораблей выходили в древности из родных портов, и никто на борту не вел судового журнала.

Придворные художники увековечили великую морскую экспедицию царицы Хатшепсут через Красное море в Пунт, но только случайно древний географ Эратосфен записал расстояние между далеким Цейлоном и рекой Ганг, выразив его в количестве дневных переходов на обыкновенных папирусных ладьях с египетской оснасткой. Никто не воздвигал храмов в честь этих мореплавателей. Лишь когда правитель Ханно лично вышел через Гибралтар в V веке до нашей эры на шестидесяти кораблях с добрым запасом провианта и с тысячами финикийских переселенцев обоего пола, это событие было запечатлено на стеле, воздвигнутой в его честь в Карфагене. И однако из надписи явствует, что Ханно не был первопроходцем, ведь на четвертый день после прохождения Гибралтара его флот подошел к мегалитическому городу Ликсус, где он взял на борт местных лоцманов, которые знали берега и названия всех мысов на расстоянии 28 дней пути дальше на юг. Забрав провизию еще на два месяца, Ханно повернул назад лишь после того, как его многонациональная экспедиция прошла далеко вниз вдоль изобилующего реками лесистого побережья Экваториальной Западной Африки.

На стеле Ханно, как записали потом греки, о жителях Ликсуса говорилось как об иностранцах, и экспедиция задержалась здесь достаточно долго, чтобы наладить дружбу и получить совет. Эти древние мореплаватели великолепно умели устанавливать плодотворные контакты даже с враждебными первобытными народами. По их собственным свидетельствам, они всегда помещали на берегу какой-нибудь заманчивый дар для местных племен, залог дружбы, и лишь после этого отваживались покинуть корабли. Древние превосходно понимали пользу международного сотрудничества при путешествии в чужие страны, и это в полной мере относится к египтянам и финикийцам. И нет ничего удивительного в том, что египтяне и финикийцы сообща совершили первое исторически зафиксированное плавание вокруг Африки, лет за 200 до того, как тщательно подготовленная Ханно экспедиция переселенцев отправилась вдоль уже изведанного западного побережья. Как известно, организованная по велению фараона Неко около 600 года до нашей эры экспедиция вокруг Африки была египетской затеей, но с использованием финикийских кораблей и моряков. В этом трехлетнем плавании не участвовали никакие правители, поэтому его история не запечатлена ни на стелах, ни в гробницах. Это чистый случай, что Геродот, странствуя в V веке до нашей эры у финикийских берегов, в Месопотамии и Египте перед написанием своей знаменитой всемирной истории, сделал запись и об этом событии.

Какая культура могла развиться среди первобытных лесных охотников по ту сторону Атлантики, если бы туда прибило такую смешанную экспедицию из исследователей и переселенцев? Что-нибудь совершенно новое и в то же время очень похожее, с местным колоритом?

Эта нелепая карта с мертвой синью отодвигает Мексику от Марокко на века и тысячелетия, а ведь на самом деле их разделяет всего несколько недель пути. Даже не успеешь выспаться как следует, будь ты обезьяна, утка или какой-нибудь другой пассажир. Секунды в масштабе истории. Конечно, народы Америки не видели дощатых кораблей до прихода Колумба. Но народы Марокко, всего Средиземноморья и Месопотамии видели лодки из папируса и камыша, подобные тем, что сохранились в Америке. Я произвел лишь робкий эксперимент, построил две лодки с помощью горстки озерных жителей и за четыре месяца прошел 6 тысяч миль, причем при второй попытке достиг Америки. А построй мы сотню «Ра», мы могли бы, подобно Ханно, научиться спокойно ходить в оба конца мимо грозного мыса Юби. Но до тех пор сколько раз мы рисковали остаться со сломанными веслами и благодаря им очутиться в Америке? И одно небо знает, какую культуру стал бы насаждать смешанный экипаж «Ра»! Я закрыл окно. Взял карандаш и записал:

Я по-прежнему не знаю. У меня нет никакой гипотезы сверх того, что лодки из камыша и папируса вполне мореходны, а Атлантический океан работает как эскалатор. Но отныне я буду считать почти чудом, если из множества древних мореплавателей, которые тысячелетиями ходили в этих водах, никто не ломал руля в районе Ликсуса и не сбивался с курса, стараясь избежать крушения на опасных банках у мыса Юби. Что помогло нам совершить дрейф в Америку – беспрецедентное неумение обращаться с рангоутом или беспрецедентное умение сидеть на папирусе?

Вот моя гипотеза на этот счет: может быть, мы преуспели потому, что плыли в океане, а не на карте.

<p>Классика путешествий и открытий

Среди современных нам ученых-первооткрывателей и путешественников вряд ли можно назвать человека, имя которого было бы более известно миллионам читателей, нежели имя Тура Хейердала.

Это объясняется и его личными человеческими качествами, и его особым талантом доступно, увлекательно и искренне довести до широкого читателя сущность своих научных идей и ход своих смелых экспедиций и полевых исследований, призванных подтвердить его гипотезы.

С чего же все началось? Как пришел Тур Хейердал к убеждению о связи древних обитателей Перу с Полинезией и затем посвятил десятилетия изучению и доказательствам трансокеанских миграций и культурных контактов?

В предисловии к русскому изданию своей первой книги, «В поисках рая», Хейердал писал:

«Я провел год на полинезийском острове, пытаясь жить, как жили первобытные люди, и не подозревал, что мои наблюдения и опыт заставят меня переключиться на совсем другую область науки и десять лет спустя я снова попаду в Полинезию уже на бальсовом плоту из Южной Америки»[7].

Но хотя в увлекательной повести о бегстве двух молодых людей – Хейердала и его жены – из современной цивилизации к первобытности почти нет и намека на связь далекой Америки с Маркизскими островами, именно здесь впервые им овладела эта мысль.

Древние сказания стариков острова Фату-Хива о прошлом своего народа невольно перекликались с преданиями Перу, а найденные Хейердалами изваяния напоминали древние американские скульптуры.

Но само свадебное путешествие в первобытность никак не было вызвано подобными размышлениями. Как, впрочем, и зоологические изыскания 23-летнего студента были лишь официальным обоснованием поездки. На маленький остров Фату-Хива Хейердала привела романтическая мечта «расстаться с современностью, с цивилизацией, с культурой. Сделать прыжок на тысячи лет назад. Познать жизнь первобытного человека. Познать истинную жизнь во всей ее простоте и полноте.

Нелегко определить все причины, вызвавшие у Хейердала желание бежать от цивилизации.

Арнольд Якоби, друг и биограф Хейердала, отмечает критическое отношение молодого Тура к современному обществу, убежденность, что мир болен и болезнь неизбежно приведет к нарыву, который лопнет, к новой войне, которая будет страшней всех предыдущих. Тур был убежден, что люди совершенствуют только технику, а сами при этом не становятся лучше.

Эта мысль после первой мировой войны значительно распространилась. Протест против «машинного прогресса» принимал различные формы. Одни трактовали его как антисоциальное явление, другие теологически противопоставляли христианско-духовные ценности убивающему их техническому прогрессу. Некоторые, глядя на мир, где господствуют магнаты монополистической индустрии, мечтали о возврате к мелкому производству[8]. Так различные социальные группы психологически воспринимали кризис системы, не видя и не понимая выхода из создавшегося положения революционным путем.

Однако для Хейердала, как нам кажется, бегство к девственной природе и первобытности было подготовлено его представлением об отношении человека к природе, глубокой любовью к ней большим интересом к дальним странам и народам, населяющим «дикие» районы, то есть качествами, которые складывались у него с раннего детства. Еще маленьким мальчиком он мечтал: «Когда я вырасту, буду сам себе хозяин, буду делать все, что захочу, и уеду к пальмам и негритятам». Сохранился рисунок семилетнего Тура его будущего дома-хижины на сваях среди экзотической тропической природы.

Тур Хейердал родился 6 октября 1914 года в маленьком городке Ларвик у входа в Осло-фиорд. Он был единственным ребенком богатой и уже немолодой четы. Его мать до этого была дважды замужем и имела одного ребенка от первого брака и трех от второго. Отец также был уже один раз женат и имел троих детей. Однако дома Тур рос в обществе взрослых, под влиянием своей матери, образованной женщины, убежденной дарвинистки, решительно порвавшей с религией. Она развивала и укрепляла его любовь к природе и окружающему миру. Ему дарили игрушечных зверей, изображения доисторических животных, книги о путешествиях и народах.

Туру было пять лет, когда мать впервые повела его в зоологический музей. А в семь лет собственные коллекции Хейердала уже не помещались в его комнате, и он устраивает свой «зоомузей», а затем аквариум и террариум. Он читал и запоминал все, что его интересовало из жизни природы и человека, не признавая стихов и беллетристики. Во время болезни в постели он изучал «человеческие расы». В школе застенчивый ученик-середняк поражал учителей естествознания своими глубокими знаниями. Будущую профессию, зоологию, он выбрал в раннем детстве.

Любовь к природе, длительные экспедиции в горы, лыжи закалили неловкого и избалованного мальчика, панически боявшегося плавать после двух случаев, когда он в детстве тонул. Упорно и целеустремленно Хейердал воспитывал в себе «настоящего мужчину», сильного, выносливого, не боящегося трудностей.

Уже в старшем классе школы он начинает размышлять о неустройстве современного мира, его тянет к простой первобытной жизни, которую можно было испытать лишь на отдаленном, почти необитаемом острове, где нет европейцев.

На зоологическом факультете, куда он поступил, его разочаровало кабинетное обучение, оторванное от природной среды. Признавая важность научной методики, необходимость микроскопии и анатомии, он считал, что «надо больше заниматься географическим распространением и повадками животных». Он мечтал изучать живое единство природы, связи между живыми организмами и средой. Это тоже толкало его на бегство в первобытность, к природе.

Эксперимент на Фату-Хиве показал Хейердалу невозможность осуществления его романтической мечты. Но впечатления от местного фольклора, древних изваяний, возникшие аналогии определили решительный перелом в его жизни и интересах. Вернувшись на родину, он со страстью и целеустремленностью приступает к изучению всех доступных материалов по Полинезии и древним американским культурам.

При первой же возможности Тур с женой отправляется в Северную Америку. Но здесь его застает вторая мировая война. Тяжелые испытания и почти нищета на чужбине в первые годы войны, участие в военных действиях добровольцем в последние ее годы – все это прервало его сосредоточенные исследования. Но после войны он с удвоенным рвением возвращается к ним. Огромный материал, прочитанный и изученный на месте, приводит его к убеждению о существовавших в древности связях между Южной Америкой и Полинезией, мысли о которых родились на Фату-Хиве. Так возникла идея экспедиции на плоту из Перу в Полинезию.

С затаенным дыханием повсюду следили за движением бальсового плота со смельчаками по бурным просторам Тихого океана. В 1948 году появилась книга «Экспедиция “Кон-Тики”». Она была опубликована на Западе более чем на 50 языках в количестве 2,5 миллиона экземпляров. В нашей стране на ряде языков «Кон-Тики» выдержала свыше 20 изданий общим тиражом более одного миллиона.

После «Кон-Тики» советский читатель познакомился с первой книгой Хейердала «В поисках рая»[9] и повестью о научной экспедиции на остров Пасхи – «Аку-Аку»[10]. Наконец, русский перевод сборника научных статей Тура Хейердала «Приключения одной теории»[11] сделал доступной для широкого читателя теоретическую основу его положений.

И вот сейчас вместе с «Кон-Тики» появляется в русском переводе новая и пока последняя повесть – об экспедиции через Атлантику на папирусной лодке «Ра». Повесть не менее увлекательная, чем «Кон-Тики».

Читателя «Кон-Тики» пленял не только подвиг смельчаков. Он невольно подпадал под обаяние личности автора – замечательного человека с огромным кругом интересов и знаний. Страстная убежденность Тура Хейердала заставляла верить в его научные идеи, для подтверждения которых была предпринята экспедиция. Верить, несмотря на то, что в книге его гипотеза была изложена схематично, кратко и не подкреплялась даже теми солидными аргументами, которые уже были собраны им в то время. Первое научное обоснование своей гипотезы Хейердал изложил в рукописи «Полинезия и Америка» еще до своей экспедиции на «Кон-Тики».

Тем не менее специалисты обрушились на «Кон-Тики», вовсе не претендовавшую на изложение и обоснование миграционной теории Хейердала. Это заставило автора снабдить последующее издание книги «Экспедиция “Кон-Тики”» послесловием, где он подчеркивал: «Успешный результат экспедиции на “Кон-Тики” не доказал правильности моей миграционной теории, как таковой. Мы доказали лишь, что южноамериканский бальсовый плот обладает качествами, о которых современные учение раньше не знали, и что Тихоокеанские острова расположены в пределах досягаемости для доисторических судов, отплывавших из Перу»[12].

Нельзя было отрицать факт, что бальсовый плот достиг Полинезии, хотя Хейердал и его спутники не владели древней техникой управления плотами при помощи выдвижных килей – гуар. Но противников Хейердала подобное, как они утверждали, чисто спортивное достижение не могло заставить отказаться от господствующей теории заселения Полинезии, выдвинутой известным знатоком Полинезии полуирландцем-полумаори Питером Баком (Те Ранги Хироа) и изложенной в его блестяще написанной работе «Мореплаватели солнечного восхода».

Выступая в 1964 году в Лондоне, в Королевском Географическом обществе Тур Хейердал говорил в связи с награждением его медалью Общества: «Сочетание одобрения и противодействия – вот главный двигатель научного поиска. Одобрение – желанная награда, противодействие – вызов, не позволяющий успокоиться... Противодействие, возражения, а иногда и поражения необходимы, чтобы идти к научной истине, расширять пределы человеческого знания».

«Противодействий-вызовов» выпало на долю ученого более чем достаточно. Ему пришлось встретить широкий фронт противников, в котором объединились признанные этнографы, ботаники, археологи.

Тур Хейердал засел за подготовку аргументированного научного обоснования своей теории, расширяя и перерабатывая рукопись, написанную до экспедиции.

В 1952 году вышел его монументальный труд «Американские индейцы на Тихом океане. Теоретические предпосылки экспедиции “Кон-Тики”»[13], где были систематизированы и обобщены исторические, географические, ботанические и другие свидетельства и доказательства, тщательно разобраны возражения противников. Но и после выхода в свет этого научного труда резкая критика его теории не прекратилась.

Однако теперь уже трудно было относиться к автору, как к «недоучившемуся студенту», «авантюристу» и т.д. После выхода научного труда Хейердала резко изменилось отношение если не к его теории, то к нему самому многих крупных ученых. Известный, французский этнограф Альфред Метро, выступавший до того с резкой критикой против него и не допускавший, в частности, возможности какого-либо сходства между изваяниями на острове Пасхи и древними статуями Перу, писал: «Хейердал, ставший одним из самых популярных героев нашего времени, теперь привлекает внимание публики новым достижением. Этот исследователь, вполне заслуживающий славы, которой он пользуется, был вправе обижаться на презрение, выпавшее на его долю. Он смиренно просил не выносить приговора, пока не опубликован труд, где он собирался представить свои идеи, подкрепленные документами. Он исполнил свое обещание. Всякий, кто откроет этот труд, занимающий 821 страницу, невольно будет поражен таким обилием познаний. Не подготовь нас Тур Хейердал заранее к этому труду, естественно было бы спросить, как мог один человек в такой короткий срок прочесть столько трудов, сделать выписки и представить итог исследования в виде подлинного свода фактов из области этнографии, археологии, лингвистики, ботаники, географии и истории. Мало кому под силу такой подвиг».

Сейчас, когда советскому читателю уже хорошо известна история жизни и научной борьбы Хейердала, написанная Арнольдом Якоби, нет необходимости излагать сложный путь новатора от критики и насмешек к постепенному признанию его как ученого.

Вместе с биографом читатель может проследить неутомимый исследовательский труд ученого, мобилизацию все новых аргументов и доказательств в защиту своих положений. В послесловиях советских ученых Г. И. Анохина к книге Якоби[14] и В. М. Бахты к сборнику научных статей Тура Хейердала[15] читатель также найдет краткое изложение этапов нелегкого научного пути норвежского исследователя.

Хотелось бы лишь подчеркнуть одну особенность научной борьбы Хейердала: критике своих противников он неуклонно стремится противопоставить новые фактические доказательства.

Ради этого он предпринимает сложные полевые работы – экспедиции на отдаленные острова, вновь изучает остатки древних культур Америки.

В результате организованной Хейердалом экспедиции с участием археологов на Галапагосские острова было доказано, что задолго до европейцев сюда неоднократно доходили древние обитатели Америки. Были обнаружены их стоянки в удобных местах для причаливания плотов и лодок. Специалисты изучили собранные экспедицией черепки и установили их американское происхождение. Были найдены, в частности, остатки полихромной керамики, относящейся к доинкскому периоду. В 1956 году результаты экспедиции были опубликованы[16]. Археологические свидетельства убедительно подтвердили доиспанские плавания на Галапагосские острова.

После тщательных полевых работ по изучению древнего доинкского центра культуры Тиауанако в районе озера Титикака и доинкских сооружений и каменных скульптур Хейердал организует археологическую экспедицию на остров Пасхи.

Впервые проведенное стратиграфическое исследование обнаружило несколько культурных и этнических слоев, отодвинуло по крайней мере на тысячу лет предполагавшееся время первоначального заселения острова человеком. Были опровергнуты представления о том, что остров Пасхи с древнейших пор лишен растительности и что именно отсутствие дерева побудило заселивших его полинезийцев перейти к изготовлению каменных изваяний.

Добытые Хейердалом рукописи открыли новый этап в историческом объяснении и толковании загадочной письменности острова Пасхи – ронго-ронго.

Именно глубокий анализ фактов – одна из причин убедительности аргументов Хейердала.

Вторая причина – это подход к решению поставленной проблемы с позиций компетентного использования и обобщений данных и аргументов различных наук.

В наше время жизнь убедительно подтверждает, что крупные научные открытия совершаются на стыках различных наук. Их дифференциация и растущая специализация лишь все более настоятельно требуют кооперации. И тем не менее часто узкие специалисты встречают в штыки всякую попытку «непосвященного» вторгнуться в заповедник их специальности.

Однако, научные исследования Хейердала убедительно показали, что он обладает необходимыми данными и эрудицией, чтобы сопоставлять и объединять материал различных наук и смело выносить свои выводы на суд различных специалистов.

После экспедиции «Кон-Тики» не было почти ни одного конгресса американистов, ни одного международного конгресса антропологов и этнографов, на котором Хейердал не выступал бы с обоснованием того или иного аспекта своей гипотезы.

Пишущему эти строки впервые довелось встретить Тура Хейердала на X Тихоокеанском конгрессе в Гонолулу в августе 1961 года. Этот конгресс явился, пожалуй, первым его крупным успехом на международном собрании ученых, примечательным еще и потому, что Тихоокеанские конгрессы в отличие от специализированных конгрессов, подобных антропологическим, объединяют в своих секциях и симпозиумах ученых всех областей естественных и гуманитарных наук. И тут сказалось влияние идей Хейердала в различных секциях и симпозиумах. А принятая конгрессом резолюция явилась признанием не только его научного вклада в исследование Полинезии, но и его точки зрения о заселении также из Америки.

За 20 лет, прошедших со времени экспедиции «Кон-Тики», многие идеи Хейердала, подкрепленные дальнейшими исследованиями, получили признание. Что же толкнуло его на новый сенсационный рейс, на этот раз через Атлантику на папирусной лодке?

Сравнивая свои два путешествия, Хейердал пишет, что перед экспедицией из Перу у него «была гипотеза, были веские данные и логический вывод. Теперь нет ни того, ни другого, ни третьего».

Предусмотрительно он предупреждает: «Я вовсе не предполагаю, что египтяне принесли свою культуру на далекие острова или континенты. Многие считают, что задолго до Колумба древние египтяне достигали тропической Америки. Я такой гипотезы не выдвигаю, у меня нет свидетельств ни за, ни против. Я увлечен проблемой, но не вижу убедительного ответа».

Научная добросовестность Хейердала не позволяет ему выдвигать положение, которое он не может подтвердить бесспорными доказательствами. Но каждый, кто внимательно прочитает «Ра» и ознакомится с разбросанными в других работах мыслями Хейердала и возникшими у него аналогиями, невольно приходит к выводу, что в глубине души он допускает и верит в существование в древности хотя бы односторонних контактов между Африкой и Месоамерикой.

Переход Атлантики на папирусной лодке для нас, конечно, не просто экспериментальное доказательство мореходности этого судна.

Тур Хейердал уже давно был знаком с лодками из камыша тоторы. Он тщательно изучал их использование в наши дни. Он наблюдал их на острове Пасхи и доказал, что камыш тотора был завезен в древности мореплавателями из Америки. Хейердал пишет, что, готовя свою первую экспедицию, он имел небольшой выбор древних морских судов империи инков: бальсовый плот, камышовую лодку и понтоны из связанных бурдюков – надутых тюленьих шкур. Надувные понтоны для длительного перехода им были отвергнуты сразу. Бальсовый плот казался более солидным. Экспедиция и дальнейшие изыскания Хейердала убедили, что плот мог явиться мореходным средством, принесшим древних мореплавателей и их культуру в Полинезию. С точки зрения доказательств миграционной гипотезы Хейердала уже несущественно – совершались или нет плавания древних перуанцев в Полинезию не только на бальсовых плотах, но и на камышовых ладьях.

Другое дело – мореходные связи между Африкой и тропической Америкой. Бальсовых плотов в Африке не построишь. Следовательно, остается ладья из папируса. Доказанная возможность перехода через Атлантику на папирусном судне открывает реальный путь, по которому могли достигнуть Америки выходцы из Старого Света.

Книга «Ра» – описание экспериментального доказательства этой возможности, обладающая такой же притягательной силой, как «Кон-Тики». В этой работе вновь ярко отражены характерные черты автора как ученого, вдумчивого организатора научных экспедиций и замечательного человека.

Его идеи, кажущиеся сперва фантастическими – это результат аналогий и обобщений, выявленных в процессе многолетней работы. Способность удерживать в памяти все виденное, прочитанное, поразившее в природе, в древних памятниках, в искусстве и фольклоре, несомненно, облегчает возникновение плодотворных ассоциаций. Сила его сравнительного анализа в равной мере сказывается, когда он рассматривает явления природы и творения человека. И каждый раз Хейердал стремится проверить эти ассоциации, вновь сопоставляя и изучая лежащие в их основе явления.

В считанные дни, оставшиеся до прибытия лодочных мастеров в Каир, он переносится из страны в страну, комплектует команду для будущей «Ра», договаривается с У Таном о поднятии на папирусном судне флага ООН и умудряется вновь попасть на озера Титикака. Ему надо проверить свои догадки, касающиеся лодок из тоторы и папируса. Он летит к пирамидам Перу и Мексики, чтобы освежить свои впечатления. «После увиденного мной неделю назад нельзя было не поражаться сходству здешних пирамид с древнейшими египетскими», – отмечает Хейердал.

Сочетание острой догадливости и наблюдений позволило Хейердалу опровергнуть утверждение специалистов, будто бальсовый плот в короткий срок теряет свою плавучесть, понять, как древние мореплаватели предотвращали эту опасность.

Это же свойство ученого помогло ему понять, почему современный папирусный кадай, применяемый для плавания по озеру Чад, как и камышовые лодки Титикаки, не требует постоянной просушки, понять, что восстановление древней конструкции папирусной ладьи вернет ей ее прежние мореходные качества. Как и с бальсовым плотом, Хейердал смог стерва теоретически опровергнуть утверждение специалистов о невозможности мореплавания на судах из папируса, а затем и доказать его мореходные качества своей экспедицией.

В книге «Ра» вновь выступают научно-организационные способности Хейердала, всегда поражавшие его спутников и сотрудников, будь то подготовка «Кон-Тики» или экспедиция на остров Пасхи.

Нужна большая целеустремленность, организованность и энергия, чтобы преодолеть все препятствия, свести вместе строителей лодок из племени будума, папирус из Эфиопии и создать судно по древним изображениям на каменных стенах гробницы фараона.

И прежде чем «Ра» отчалит в дальний путь через океан, перед читателем развернется увлекательная повесть о поисках камышовых лодок, строителей, папирусного сырья и т.д. Повесть, насыщенная талантливым описанием первобытной природы, людей, быта и сохранившихся древних обычаев.

Как и в прежних книгах, в этом произведении выступает Хейердал-человек. Его глубокая вера в интернациональность людей и их возможности – результат не только собственного восприятия мира, больших знаний, но и контактов с самыми различными народами и племенами разных рас и разного уровня социального развития. Она органична. В предисловии к советскому изданию «В поисках рая» Хейердал писал: «Один из самых полезных уроков, которые мне преподала жизнь, заключается в том, что человек остается человеком, будь он норвежец, полинезиец, американец, итальянец или русский, когда и где бы он ни жил – в каменном или атомном веке, под пальмами или у кромки ледника. Добро и зло, отвага и страх, ум и глупость не признают географических границ, они есть в каждом человеке... Все мы люди, об этом надо помнить и стремиться к дружбе, взаимопониманию и сотрудничеству, чтобы человечество могло выжить на нашей маленькой планете, исправляя все, что было испорчено в веках из-за недостатка знаний и уважения к ближнему»[17].

И это человеческое уважение, подлинный демократизм, очевидно, чувствуют в Хейердале люди, отделенные от него, казалось бы, непреодолимыми барьерами языка, психологии, многовекового разрыва с современным уровнем развития человеческого общества.

Поражает та простота и легкость, с какой устанавливались близкие контакты между молодым Хейердалом и местным населением еще во время его первого путешествия («В поисках рая»). И в дальнейших его экспедициях и полевых работах способность как-то естественно завоевать доверие открывает ему, в нарушение всяких табу, путь к сокровенным тайнам древних обычаев, к ритуалам и священным гробницам, заставляет хранителей и владельцев древних реликвий уступать их Хейердалу.

Со всем этим мы опять встречаемся в «Ра», читая страницы, посвященные подготовке экспедиции. Так же как старики на острове Пасхи высекали для Тура Хейердала каменными орудиями копии древних статуй и поднимали на платформу поверженных исполинов, старики на африканской реке связывают для него по старым, почти забытым канонам камышовую лодку.

Философский взгляд Хейердала на единство человека и природы, единство людей во времени и пространстве приводит его к глубокому убеждению в необходимости совместных усилий народов для сохранения мира и спасения человечества. «Сама жизнь, – пишет Хейердал, – говорила о том, как важны любые, даже самые скромные попытки наладить сотрудничество между народами». Составляя команду «Ра», он стремился объединить на тесной ладье представителей различных народов, различных идеологических концепций. «Мне хотелось собрать вместе столько наций, сколько позволит площадь». Европеоиды и негроид с озера Чад. Египтянин и мексиканец как символ экспедиции, призванной подтвердить возможность контакта между древними цивилизациями Африки и Америки. По одному человеку из США и СССР, чтобы были представлены идеологические контрасты.

Так был составлен экипаж «Ра» из семи человек. Этнографический эксперимент становился своеобразным социальным. «Я задумал плавание как эксперимент, как научную экспедицию в далекое прошлое древних культур. Но этот эксперимент вполне мог сочетаться с другим – с экспедицией в тесный перенаселенный мир завтрашнего дня... Нам надо научиться сотрудничать, если мы не хотим пойти ко дну с нашим общим грузом».

Надо признать, что перенаселенная «Ра» с честью выдержала испытания, надо отдать должное Хейердалу – его человеческим качествам, его такту и находчивости не только в моменты, грозившие гибелью, но и в спокойные дни плавания. Его умение разрядить пусть незначительные конфликты, неизбежные при длительном пребывании в предельно тесном пространстве перегруженной лодки и крохотной каюты, несомненно сыграли огромную роль в сплочении участников плавания «Ра» в дружный коллектив.

Видимо, каждый согласится, что только личное обаяние Тура Хейердала, отношение к нему его спутников могло подвигнуть их на повторение трудного и опасного рейса в столь короткий срок.

Для Хейердала организация этой второй экспедиции чрезвычайно характерна. Казалось бы, первое плавание, хотя и кончилось уходом с развалившейся «Ра», достаточно убедительно доказало возможность мореходства между Африкой и Америкой.

Но ему этого мало. И к тому же он должен был исправить ошибки строителей папирусной лодки и команды и показать древнее средство связи в его подлинных возможностях. Впрочем, так же он совершенствовал технику управления бальсовым плотом после экспедиции «Кон-Тики». Очень удачно, что в этом томе читатель познакомится, пусть более кратко, и с экспедицией на «Ра II».

Можно не сомневаться, что «Ра», как и другие произведения Хейердала, займет свое место среди классики путешествий и открытий, станет одним из лучших ее образцов.

Думается также, что откроется и новая страница в исследованиях контактов между древним «старым» и древним «новым» светом.

Александр Губер



0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|
Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua