Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Тур Хейердал Ра

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|

– Нет, правда, у тебя совсем нет морского опыта? – недоверчиво спросил он, обращаясь к Юрию, который сидел с ним рядом, круглый, благодушный, вертя в руках клистирную трубку.

– Я ходил на советском судне в Антарктику и обратно, – широко улыбаясь, ответил Юрий Александрович Сенкевич, наш русский экспедиционный врач.

И он начал рассказывать про прекрасных девушек Манилы, однако Нормана больше интересовало, верно ли, что Юрий год провел в самой холодной точке земного шара. Да, подтвердил Юрий. В качестве врача и физиолога он год зимовал на советской станции «Восток», посреди антарктического материка, на высоте 3 тысяч метров над уровнем моря, где температура падает до 80° ниже нуля.

Юрий был единственным из ребят, кого я еще совсем не видел, и мы одинаково волновались, когда его самолет приземлился в Каире. А началось с того, что я написал президенту Академии наук СССР М. В. Келдышу; этот серьезный, немногословный исследователь возглавляет всю науку Советского Союза, от спутников до археологии. В письме я напомнил ему, как он однажды спросил меня, почему в моих экспедициях не участвуют русские. Теперь такой случай представился. Мне нужен советский участник, нужен врач, не может ли президент Келдыш предложить кого-нибудь? Желательно, чтобы врач этот владел иностранным языком и был наделен чувством юмора. Русские вполне серьезно отнеслись ко второму пункту. Когда Юрий вышел из аэрофлотского самолета, нагруженный подарками и медицинским снаряжением, я заметил, что он выпил рюмочку для веселья.

Юрий сразу стал в экипаже своим человеком. Он был не очень силен в английском языке, но достаточно, чтобы понимать юмор. Сын врача, он родился в Монголии и смахивал на коренного жителя Азии. Его выбрали среди молодых ученых одного из институтов Министерства здравоохранения СССР, где он изучал влияние экстремальных факторов на организм человека. Осмотрев щелеватую бамбуковую каюту, в которой нам предстояло быть запущенными в океан, Юрий не без юмора заключил, что космонавтам лучше.

С итальянцем Карло Маури я тоже познакомился недавно. Он шел с нами кинооператором. Сначала я пригласил одного своего хорошего друга из Рима, кинопродюсера и превосходного аквалангиста, который снимал на дне Атлантического океана затонувший пароход «Андреа Дориа». Но когда Абдулла очутился в кутузке и я укатил куда-то в Африку, он разуверился в моем плане и предложил взамен себя Карло Маури. Рыжебородый и голубоглазый Карло Маури, хоть и был похож на викинга, тоже не обладал никаким морским опытом. Он был профессиональный горный проводник и один из самых знаменитых альпинистов Италии. Участвовал в четырнадцати международных альпинистских экспедициях на разных материках, в некоторых – как руководитель, и отвесные кручи Гималаев и Анд знал не хуже, чем неприступные вершины Африки, Новой Гвинеи и Гренландии. В Альпах он сильно повредил ногу, и ему пришлось оставить работу горнолыжного тренера, но от восхождений он отнюдь не отказался. Карло находился в Антарктике, когда узнал о планах экспедиции на папирусной лодке, а туда он попал сразу после съемок белых медведей во льдах Арктики и теперь предвкушал купание в свободных ото льда, теплых экваториальных водах.

В последнюю минуту чуть не сорвалось участие Мексики. Мой друг Рамон, который возил меня к индейцам сери, лег в больницу на серьезную операцию в тот самый день, когда папирусную лодку погрузили на пароход в Александрии. Эта грустная весть пришла в разгар пресс-конференции, и мне ее не сообщали, пока кто-то из журналистов не попросил назвать участников.

– От Мексики участвует... – начал я, но тут чья-то рука нервно сунула мне телеграмму.

У меня сердце сжалось. Только бы Рамон благополучно перенес операцию, остальное не так важно. Слова застряли у меня в горле. Газетчики зашевелились.

– От Мексики участвует... доктор Сантьяго Хеновес!

Пресс-конференция была прервана, и в Мексику полетели две телеграммы. Одна Рамону, другая доктору Хеновесу, тому самому, который в разговоре со мной шутливо обещал прибыть, если его предупредят за неделю. Теперь я предупредил его за неделю. И он прибыл. По дороге этот энергичный человек успел получить в Барселоне премию имени папы Иоанна XXIII за 1969 год, присужденную ему за антивоенную книгу «Человек – война или мир?», по которой он начал снимать фильм[6]. Из Испании он поспел в Марокко как раз вовремя, чтобы сопровождать лодку по суше из Танжера в Сафи.

И вот Сантьяго Хеновес, теперь уже завхоз и провиантмейстер экспедиции, размещает на неровной палубе грушевидные египетские кувшины, ставит их вплотную друг к другу, чтобы не падали, и крепит веревками. Косматые кокосовые орехи служили отличной прокладкой. Мы заказали сто шестьдесят амфор по образцу древнеегипетских кувшинов Каирского музея, и Сантьяго обращался с ними так же бережно, как с индейскими черепами у себя в университете. С научной дотошностью – недаром много лет редактировал международный ежегодник по физической антропологии! – он нумеровал и записывал в книгу кувшины, корзины и бурдюки.

Я видел Сантьяго Хеновеса на научных конгрессах в разных странах, в том числе в его родной Испании, которую он покинул во время гражданской войны. Последний раз мы встретились в Мексике; профессор университета в Мехико, он специализировался на сложной проблеме происхождения индейцев, моряком никогда не был. Зато – не в пример другим моим знакомым в мире науки – этот ученый-крепыш когда-то был... футболистом-профессионалом.

Трудно было представить себе более далеких от морского дела людей, чем Юрий, Карло и Сантьяго. Разве что Абдулла Джибрин, уроженец Республики Чад, который вырос в сердце Африки и даже не знал, что море соленое. Его мы пригласили как специалиста по папирусу. Пожалуй, этого парня я успел узнать лучше других за две встречи в Чаде и семь недель совместной работы у пирамид. Превосходная голова, но постоянно держится настороже, словно газель, которой всюду чудятся опасности. Наверное, Абдулла еще сам в себе как следует не разобрался. Если исключить его небылицы о мнимых поездках в Париж и Канаду, мне было известно о нем, что он родился в деревушке у папирусных болот Чада. Он смутно помнил, как в детстве его куда-то повели, сколько он ни цеплялся за мать, и украсили ему лоб и переносицу знаком племени. Еще я знал, что он столяр и порядочный донжуан. Как добрый мусульманин, Абдулла мог иметь несколько жен, а я должен был их содержать. Дома жена с тремя детьми, второй женой он обзавелся перед отъездом – вот уже мне забота каждый месяц переводить валюту в Чад. А он еще женился в третий раз в Каире, воспользовавшись моей отлучкой в Марокко. Свадьбу отложили до моего возвращения, чтобы я мог оплатить все расходы. Роскошный праздник с танцем живота и египетскими музыкантами состоялся на крыше арабского домика тестя. Мусса и Умар пришли в такой восторг от застенчивой красавицы-невесты, что засунули большую часть своей недельной получки в ее пышное декольте. Оказавшись перед необходимостью переводить валюту и в Египет тоже, я поклялся, что в Марокко мы не будем спускать глаз с Абдуллы.

Самым младшим из нас был Жорж Сориал, рост метр девяносто два, сложение Тарзана, по образованию инженер-химик, по профессии аквалангист, забубенная головушка, чемпион Африки и шестикратный чемпион Египта по дзюдо. После института Жорж главным образом резвился в клубах Каира и волнах Красного моря. Он разбивал кирпичи ребром ладони, развлекая потрясенных друзей, ногу его украшали следы акульих зубов, и среди всех моих знакомых это был единственный человек, который нырял в гости к мурене и кормил ее изо рта рыбой, гладя при этом опасное чудовище рукой, словно какое-нибудь кроткое комнатное животное. Жорж тоже не был моряком, море знал, как говорится, только снизу, и когда он, прочтя заключение экспертов о папирусе, попросился в экспедицию, то упирал, не без намека, на то, что под водой чувствует себя лучше, чем на воде. Подобно другим древним коптским родам в Египте, семья Сериала связывала свое происхождение с племенами, которые пришли в область Нила еще до того, как арабы принесли сюда мусульманскую веру.

Обычно Сориал спал, как мумия, по четырнадцать часов в сутки, но как только у него родилась надежда войти в состав экспедиции, он стал подниматься чуть свет и являться в лагерь у пирамид. Используя его многочисленные знакомства во всех уголках Каира, мы нашли парусных мастеров, которые шьют паруса по старинке, корзинщика, который вручную сплел нам каюту, пекаря, который испек египетские лепешки по рецепту из Каирского музея, и уединившийся на пригорке клан гончаров, которые разминали ногами сырье, стоя по пояс в глиняном месиве, потом босыми ступнями вращали гончарный круг, – так мы получили сто шестьдесят кувшинов, точно повторяющих пятитысячелетние музейные образцы.

Волны покачивали связки папируса, которые с каждым днем впитывали все больше воды, меж тем как на палубе кипела работа. Первоначально общий вес папируса вместе с веревками составлял около 12 тонн, и, несмотря на то, что стебли с тех пор вобрали не одну тонну воды, лодка не погружалась. На палубу свалили несколько тонн груза – хоть бы что, наша ладья была неколебима, как остров. Тяжелее всего была огромная двуногая мачта, которую мы установили, но и мостик, связанный из брусьев сразу за каютой, чтобы рулевой видел, что впереди, тоже весил немало. Если добавить плетеную каюту, огромные рулевые весла и сложенный на палубе материал для ремонта, вес всего дерева превышал 2 тонны. Еще добрую тонну весила вода в тяжелых кувшинах, и не меньше двух тонн составляли провиант с тарой и снаряжение.

Последняя неделя прошла под знаком лихорадочной деятельности. Если верить экспертам, каждый лишний день пребывания папируса в морской воде сокращал срок его службы, так что мы старались не мешкать. К тому же с каждым днем приближался сезон ураганов в западной части Атлантики. До сих пор мы, несмотря на всякие препоны, каким-то чудом выдерживали график с точностью до недели, но дальше и дня нельзя было терять, и темп работы возрос до предела. Кто-то упаковывал, носил, катал грузы на пристани. Кто-то лазил по мачте и вантам, тянул веревки, вязал узлы. Кто-то рубил, строгал и укреплял ремнями и веревками мостик и весла.

Со всех сторон нас окружали помощники. Бельгийский капитан де Бок, участник первой научной археологической экспедиции на остров Пасхи, морской волк, взял отпуск за свой счет и выехал из Антверпена в Сафи, предварительно рассчитав вероятный путь нашего дрейфа. Лоцман антверпенского порта, он привык иметь дело с гигантами водоизмещением в 50 и 100 тысяч тонн, теперь же, стоя на палубе «Ра», следил за тем, чтобы загрузка и оснастка «бумажного кораблика» производилась по всем правилам морского искусства. В это же время его норвежский коллега Арне Хартмарк, капитан судна, которое доставило на Пасху мою экспедицию, висел на мачте вместе с альпинистом Карло Маури, крепя снасти. Герман Ватсингер, участник экспедиции «Кон-Тики», прилетел из Перу, чтобы подсобить нам на старте; Фрэнк Таплин привез из Нью-Йорка добрые пожелания от У Тана. В складском помещении на берегу наши жены под руководством супруги паши, сидя на корточках вокруг кувшинов, клали сыр в оливковое масло, свежие яйца в известковый раствор, наполняли корзины и мешки орехами, сушеной рыбой и бараньей колбасой. Айша Амара смешала мед, тертый миндаль, масло, муку и инжир, и получилось селло, которое исстари известно в Марокко как лучшая дорожная провизия, не боящаяся долгого хранения.

Иной раз паше приходилось вызывать полицию и устраивать оцепление, чтобы работа могла продолжаться: уж очень напирали журналисты, фотографы и просто любопытные. Один зевака свалился с пристани на лодку, разбил несколько кувшинов и раздавил керосиновый фонарь.

И вот настал долгожданный день. «Ра» уже восемь дней впитывала морскую воду в порту, иначе говоря, минула половина срока, который ей отводили ученые-специалисты. Рассвет принес слабый ветер с суши, он постепенно усиливался, и в восемь утра 25 мая флаги на лодке и на старой португальской крепости дружно указывали на Атлантический океан. Раис Фатах, темнокожий араб могучего роста, руководитель профсоюза рыбаков и специальный консультант экспедиции, привел четыре лодки с шестнадцатью гребцами, которые должны были отбуксировать «Ра» в открытое море.

На длинном каменном пирсе творилось что-то невообразимое: народ – стеной, на всех лодках и кранах – фотографы. Супруге паши пришлось просить помощи у полиции, чтобы пробиться к лодке с прощальным даром, непоседливой обезьянкой, которую люди паши совсем недавно поймали в Атласских горах и назвали Сафи. Она отчаянно цеплялась за крестную мать нашего судна, пока не увидела шерсть на лице у некоторых членов команды; после этого Сафи весело прыгнула к нам и приняла самое активное участие в прощальной процедуре с объятиями и добрыми пожеланиями на двунадесяти языках, а рыбаки тем временем невозмутимо подали концы со своих лодок, закрепили их за толстый канат, опоясывающий «Ра» по ватерлинии, и ждали только приказа, чтобы налечь на весла. Один за другим мы вырывались из толпы на волю и прыгали с высокого пирса на мягкую папирусную палубу. Абдулла, Жорж и Сантьяго с южным пылом слали во все стороны воздушные поцелуи и раздавали автографы, Карло еще раз прижал к сердцу свою русоволосую жену, охрипший от простуды Норман простился с американским послом, который осыпал его напутствиями и добрыми пожеланиями, советский посол сердечно обнял Юрия, впервые пускающегося в путь без отечественного руководства и управления. Взяв в руки поданный кем-то микрофон, я произнес прощальную речь, поблагодарил наших друзей и помощников, которые остались на пристани, хотя по справедливости их место было на борту «Ра». Спасибо вам, посол Анкер из Каира, паша Амара с сотрудниками, капитаны де Бок и Хартмарк, преподаватель Корио, Герман Ватсингер, Фрэнк Таплин, Бруно Ваилати... Затем и я соскочил на пружинистую палубу. Сигнал Раису Фатаху, ребята на пристани отдали швартовы, и шестнадцать рыбаков навалились на весла. Часы показывали 8.30. Плавучий стог начал медленно удаляться от пирса.

И вдруг нас оглушил какой-то вой, в первую секунду мы вздрогнули от неожиданности, а потом почувствовали, как к горлу подкатывается клубок: все стоявшие в гавани рыболовные суда включили свои сирены, им вторили басовитые гудки заводов и портовых складов, звенели судовые колокола, кричали люди... А с грузового парохода, стоявшего на рейде, пустили сигнальные ракеты, они шипели и взрывались блестками, и звездный дождь медленно ложился на воду перед нами в пелене алого дыма. От таких почестей мы даже слегка оробели, а тут еще эта непривычная лодка, и необычные снасти, и два закрепленных наискось параллельных рулевых весла, какими люди не пользовались с тех пор, как последние из древних египтян, увековечив это устройство на стенах своих склепов, исчезли с лица земли вместе со своими судами. Вдруг древний механизм нам не покорится? Вдруг волны за молом разметают папирус, и нам придется вплавь добираться обратно к пирсу? А в гавани уже все пришло в движение, под звуки сирен и совсем новогоднего колокольного звона эскорт из рыболовецких шхун, парусных яхт и катеров вышел следом за нами за мол, в воздухе кружили прибывшие из марокканской столицы Рабата самолет чьего-то посольства и вертолет. Как только мы вышли из гавани, стало потише, зато здесь нас встретили океанские валы, и суда поменьше повернули назад, оставив нас и самые крупные шхуны наедине с океаном. Буксировавшие нас лодки отдали концы, и гребцы, выкрикивая добрые пожелания на своем языке, тоже укрылись за высоким молом.

И вот мы впервые поднимаем парус «Ра». Большой, тяжелый, из крепкой египетской парусины, 8 метров в высоту, 7 в ширину по верхней рее, сужающийся книзу – как у древних египтян – до 5 метров, то есть до ширины самой лодки. Тихое дыхание слабеющего ветра с трудом отрывало увесистую рею от двойной мачты. И бордовый парус с блестящим, кирпичного цвета солнечным диском, символизирующим «Ра», тоже почти не шевелился. Как будто разноцветное белье, висели над каютой в ряд наши флаги, по латинскому алфавиту: Чад, Египет, Италия, Марокко, Мексика, Норвегия, США и СССР, и по краям – оптимистический флаг Организации Объединенных Наций – белый глобус на голубом поле.

Мы с Абдуллой стояли на мостике, каждый у своего рулевого весла, озабоченно глядя то на обвисший парус, то на белые гребни прибоя в нескольких сотнях метров от нас. Кажется, приближаются?.. Точно. Мы засекли две линии: конец мола и башню на крепостной стене – и убедились, что лодку медленно несет к берегу. Пришлось подать конец на ближайшую шхуну, и вот мы полным ходом идем в море, а кругом чуфыкают моторами сейнеры. Но такая скорость не была естественной для «Ра». Сперва линь, на котором за бортом болталась сетка с живыми омарами, занесло за корму, и он обмотался вокруг одного из рулевых весел. Весло напружинилось, грозя сломаться. В последнюю минуту нож обрубил линь, весло было спасено, зато лакомое блюдо поглотили волны. Затем под напором воды переломилось одно из трех укрепленных вдоль борта толстых весел, играющих роль швертов, притом именно то весло, к которому Норман приладил нерв, призванный соединять нас с родными и близкими, попросту говоря, медную пластину, заземление нашей портативной радиостанции. Металл явно был чужеродным телом на упругой папирусной лодке, и весло переломилось как раз по краю медной обшивки, только провод не дал волнам унести лопасть.

Нет, так не годится. Ветер не ветер – надо обходиться своими силами. Мы остановили эскорт, выбрали все концы и снова подняли парус При этом нам бросилось в глаза, как сильно качает шхуны; наше плоскодонное суденышко, подобно своему предшественнику, бальсовому плоту «Кон-Тики», чуть покачивалось вверх-вниз на широких валах.

И вот родился ветер, сначала легкие, потом все более сильные и долгие порывы, но уже не со стороны суши. Вместо обычного в это время года норд-оста подул норд-вест, а он грозил прибить нас прямо к невысоким скалам, что тянутся к югу от тихой гавани Сафи. Берег был еще совсем близко, отчетливо видно не только дома, но и коварный прибой, беззвучно лижущий желто-коричневые камни там, где прокаленный солнцем фасад зеленых равнин Марокко отражал вечный напор океана. И нас туда выбросит, если мы не научимся управлять своим стогом...

Всю нашу семерку заботило, как действует рулевое устройство. Мы могли только гадать, научить нас было некому. Вся надежда была на то, что ветер и течение, господствующие у берегов Марокко, увлекут лодку в океан, и мы сможем неделю-другую экспериментировать, не опасаясь, что нас прибьет к скалам. Мы боялись берега, а не океана. Начни мы проводить испытания в море около устья Нила – могли бы очутиться на мели, так и не успев выяснить принцип действия рулевого устройства древних египтян. А здесь, в Атлантике, можно беспрепятственно заниматься экспериментами, ведь обычно стихии уносят всякие обломки в океан.

Мы поставили на «Ра» точно такое рулевое устройство, какое показано на многочисленных моделях и фресках древнейшей поры Египта. И даже, по примеру древних египтян, попытались достать для рулевых весел кедр из Ливана, но в бывшем царстве финикийцев осталось совсем мало кедра, да и тот в заповедниках. Пришлось нам для мачты довольствоваться египетским сенебаром (он похож на можжевельник), а на два 8-метровых весла пошло африканское дерево, которое марокканцы называют ироко, причем лопасти были такой ширины, что вполне можно сделать небольшой письменный стол. Эти весла укрепили наискось по бокам заостренного ахтерштевня «Ра». Нижняя часть веретена опиралась на лежащее поперек кормы тонкое бревно. Примерно в 4 метрах выше – вторая точка опоры, поперечный брус, который был отнесен подальше от кормы и служил также задним поручнем мостика. В поперечинах бруса были вытесаны и выстланы кожей желоба для веретен, и в этих местах весла туго привязали толстой веревкой, так что они в стороны не двигались, а только вращались вокруг продольной оси. Иначе говоря, ими нельзя было рулить так, как длинным рулевым веслом на плоту «Кон-Тики», ведь они были фиксированы в двух точках.

Как же они работали? В верхней части каждого веретена была привязана поперек рукоятка из крепкого дерева, своего рода румпель, и обе они соединялись между собой шестом, висящим горизонтально на веревочных петлях. Когда человек, стоя посередине, толкал этот шест в сторону, весла вместе поворачивались вокруг продольной оси, как будто параллельные рули. Это выглядело так замысловато и так непохоже на все, чем пользуются теперь разные народы, что, когда я в первый раз осторожно толкнул шест влево и «Ра» медленно, но послушно, как смирная лошадь, повернулась вправо, у ребят вырвался крик радости и облегчения. Я сейчас же толкнул рычаг в другую сторону – лодка не спеша повернулась влево.

Все правильно. Мы имели дело с рулевым устройством, которое исторически предшествовало рулю, было связующим звеном между элементарным рулевым веслом и современным рулем. В далеком прошлом египтяне обнаружили, что вовсе не обязательно толкать длинное тяжелое рулевое весло, чтобы заставить парусную лодку повернуть, достаточно крутить его вокруг своей оси, и лодка ляжет на нужный курс. Они прикрепили поперечину к рукоятке, и появилось рулевое устройство, такое, как на «Ра». Подвешенный к румпелям шест был только дополнительным усовершенствованием, чтобы рулевой мог действовать сразу двумя веслами. Дальше древним морякам оставалось убедиться на опыте, что лодка поворачивает и тогда, когда все весло поставишь вертикально и крутишь лопасть, – так они изобрели тот руль, который нам известен теперь.

Сияющий Абдулла, сын пустыни, тоже взялся за поперечный шест, в четыре руки дело пошло еще лучше, а на палубе хлопотали остальные – повинуясь указаниям Нормана, они тянули шкоты, ловя парусом переменчивый ветер. Журналисты и искушенные морские волки на снующих вокруг нас сейнерах внимательно следили за нашими первыми, робкими шагами. И кажется, они не меньше нашего обрадовались, когда выяснилось, что папирусная лодка слушается нас. Норд-вест норовил прибить «Ра» к берегу, но мы сумели лечь на курс под прямым углом к ветру и пошли правым галсом на юго-запад, параллельно суше.

Здесь нас уже не защищал мыс Бадуса, мощная океанская волна изрядно мотала рыбацкие шхуны, и так как на них сейчас было много непривычных к качке пассажиров, капитаны начали поворачивать назад. Одна за другой звучали прощальные сирены. Последней, кого я видел, была Ивон, она стояла, расставив ноги для устойчивости, и махала нам двумя руками. Вертолет уже исчез. За ним и самолет описал над нами последние круги.

И вот мы остались наедине с океаном. Семь человек, обезьянка, упоенно кувыркающаяся на вантах, и в деревянной клетке кудахтающие куры и одна утка. Теперь лишь океанские валы бурлили и шипели вокруг нашего мирного Ноева ковчега, я сразу стало как-то удивительно тихо.

После того как парус был поднят, шкоты и брасы надежно закреплены, Норман, пошатываясь, пришел на корму и признался мне, что чувствует себя очень скверно. Он был совсем бледный, глаза воспалены. Нетвердо шагая, – еще не освоил морскую походку – подошел Юрий, поставил ему градусник, и мы с ужасом услышали, что у Нормана температура тридцать девять. Грипп... И так как порывы морского ветра становились все холоднее, наш русский врач велел нашему американскому штурману немедленно идти в каюту и ложиться в спальный мешок. Единственный моряк в команде на время вышел из строя.

А ветер крепчал, и волны шли все чаще, но «Ра» спокойно приподнимала один борт и любезно пропускала под связками даже самые большие валы. Правда, удар, приходящийся на весла, порой был таким сильным, что они заметно гнулись, грозя сломаться, и я кричал Абдулле, чтобы он ослабил свою железную хватку.

В целом все шло хорошо, и у всех было превосходное настроение, даже у злополучного больного, хоть он и сетовал, что от него никакого проку. Карло, привыкший есть и спать в подвешенном состоянии, уже доказал, что никто на борту лучше него не вяжет узлы; теперь он заботливо подал нам горячий кофе и холодные куриные ножки. Он радостно доложил мне, что в море все равно что в горах: то же самое чувство слияния с природой, напряженное единоборство со стихиями, огромный душевный подъем, необходимость быстро находить решение неожиданных проблем.

Мы продолжали идти перпендикулярно ветру со скоростью около четырех узлов, и берег как будто не приближался. В 15.15 я сказал себе, что все в порядке, можно сдавать вахту следующей двойке. Карло и наш дзюдоист Жорж заняли место у руля, Абдулла отправился отдыхать в каюту, а я пошел вперед, посмотреть на носовую палубу, которая была настолько загромождена кувшинами, бурдюками и овощными корзинами, что пройти на нос можно было только по самому краю папирусного фальшборта. Перед пузатым парусом, прислонясь к клетке с птицей, сидел Сантьяго; он улыбался, любуясь видом на далекий берег. Измотанный почти семичасовой рулевой вахтой, я сел рядом с ним и позволил себе – впервые за много недель непрерывной горячки – расслабиться.

Мы не могли нарадоваться, видя, как легко наша лодка переваливает через любую волну, сколько бы та ни ярилась и ни бросалась на нас справа. До нас долетали только редкие брызги, и я растянулся на палубе, наслаждаясь приятной усталостью во всем теле. Вдруг мое блаженство было нарушено испуганным трио:

– Тур! Тур!

Не прошло и пяти минут, как я спустился с мостика... Я вскочил на ноги и, держась за край заполоскавшегося паруса, осторожно протиснулся мимо него назад, обуреваемый тревожными догадками. Навстречу мне, раскачиваясь, словно подвыпивший канатоходец, уже спешил Юрий, от волнения он говорил по-русски и лихорадочно жестикулировал, показывая на корму, а там из-за каюты торчали головы рулевых, которые, продолжали испуганно взывать ко мне.

Так, все на борту. А это самое главное, были бы все целы, остальное как-нибудь уладим. Жорж растерянно развел руками, а Карло крикнул мне по-итальянски, что сломались рулевые весла. Оба сразу! Одного взгляда было довольно, чтобы определить размах бедствия. Веретена переломились в самом низу, и широкие светло-коричневые лопасти всплыли, волочась за нами на буксире, будто доски для серфинга. А нам так расписывали прочность ироко... Хорошо еще, что мы, как это делали древние египтяне, привязали веревки к лопастям, чтобы весла не отходили назад. Мы поспешили вытащить из воды обломки, пока веревки не перетерлись. Карло и Жорж стояли каждый со своим веретеном, крути не крути – толку чуть.

Меня как будто ударили под ложечку.

– Что, будем возвращаться в гавань? – тихо выговорил Карло.

Все трое вопросительно смотрели на меня с выражением глубокого отчаяния на лице.

Я не успел ответить. «Ра» неторопливо повернулась, парус снова наполнился, и лодка как ни в чем не бывало сама пошла тем самым курсом, который мы так упорно ей навязывали. В ту же секунду я сообразил, что произошло, и сердце наполнилось ликованием. Это заработали два укрепленных вертикально весла впереди, играющие роль швертов. Поскольку мы остались без рулей, и на корме не было никакого подобия киля, ветер с моря толкал корму влево, а нос автоматически приводился к ветру, отворачивая от берега.

– Здорово! – крикнул я по-английски, стараясь вложить в этот возглас побольше радости, чтобы только что родившаяся у меня уверенность передалась ребятам, которые – не без основания – уже готовы были поставить крест на плавании через Атлантический океан.

Переполох на палубе заставил больного Нормана покинуть спальный мешок; он вылез из каюты как раз в ту минуту, когда раздался мой радостный крик, и нетерпеливо спросил, чему я так радуюсь.

– Здорово! – повторил я с энтузиазмом. – Оба рулевых весла сломаны, теперь мы можем идти дальше, управляя гуарами, как древние инки!

Норман ошалело воззрился на меня лихорадочными глазами, не зная, смеяться или плакать, остальные тоже пристально смотрели на руководителя экспедиции, пытаясь понять, то ли он потерял рассудок из-за аварии, то ли знает какое-то секретное индейское чародейство. Скорее последнее, ведь «Ра» лучше прежнего держала курс, об этом говорил и компас, и угол между форштевнем и берегом. Карло долго изучал мое лицо, наконец грусть исчезла из его голубых глаз, и он расхохотался. Тут и Абдулла проснулся, и вот уже мы все вместе стоим и смеемся, восхищаясь лодкой, которая сама собой управляла, и никаких хлопот, знай посиживай на корзинах. Компасная игла осталась в одиночестве на мостике, лежа в своем котелке, она диктовала курс зюйд-вест, а нам как раз туда и надо, и «Ра» с наполненным парусом послушно шла на юго-запад среди сердито шипящих волн, предоставляя нам наслаждаться ролью пассажиров.

– Вот теперь мы все равно что потерпевшие кораблекрушение, – признался я своим товарищам и, чтобы не сбивать их окончательно с толку, поспешил добавить, что это идеальный случай для моего эксперимента, как раз то, что грозило судам такого рода, если они, пройдя Гибралтар, направлялись дальше вдоль берегов Марокко. Теперь мы точно выясним, куда их заносило в итоге.

Сияющий Карло не переставал смеяться, покачивая головой. Да, тут самое лучшее – положиться на природу, стихии сами обеспечат доставку. На палубе лежало запасное весло, но оно было единственное, и мы решили не ставить его: чего доброго, сломается раньше, чем начнется по-настоящему наш рейс через Атлантику. И уж во всяком случае это хваленое ироко надо основательно укрепить, перед тем как подвергать весло напору волн.

Под вечер Юрий выбрался из каюты с озабоченным видом и объявил, что теперь у нас два пациента с постельным режимом. Сантьяго третий день жаловался на зуд в паху, а морской воздух, видимо, вызвал обострение, у него во многих местах сошла кожа, и он предполагал, что это неприятная болезнь тинья, которую он наблюдал на Канарских островах, куда нас несло течение. Юрий опасался, что догадка Сантьяго может подтвердиться, ведь тинья широко распространена в Северной Африке.

С наступлением ночи мы увидели огни пароходов, одни шли навстречу, другие обгоняли нас, и некоторые проходили в опасной близости, так что Карло влез на качающуюся мачту и укрепил на верхушке керосиновый фонарь, чтобы кто-нибудь ненароком не подмял наш стог сена. Ночную вахту поделили между собой Италия, Египет и Норвегия, у Советского Союза был полон рот хлопот с США и Мексикой, а столяру из Чада не мешало, на наш взгляд, хорошенько выспаться, чтобы он на следующий день мог взяться за починку рулевых весел.

Ветер пугал нас коварными порывами то с норд-веста, то с вест-норд-веста, и я следил за мигающим на берегу маяком, пока он не пропал из виду. Тьма кромешная, штурман лежит в жару, и я не решался сомкнуть глаз, потому что у нас оставался только один способ определять расстояние до берега – высматривать огни во мраке. Каждый пароход, который появлялся прямо по курсу или с левого борта, заставлял сердце учащенно биться: что это – свет окон на берегу, нас уже несет на камни, или всего-навсего другие странники морские? И только когда различишь красные или зеленые габаритные огни, душа становится на место, особенно после того, как убедишься, что пароход пройдет стороной. Чем просторней кругом, тем спокойней.

Но вот небо на востоке зарумянилось, земли не видно, и я пошел поднимать Юрия на вахту, хотя на мостике ему сейчас нечего было делать. Он вышел, улыбаясь и поеживаясь от утреннего холодка, одетый так, что хоть в Антарктику, сел этаким медведем у входа в каюту и набил себе трубку, а остальная шестерка уютно устроилась в спальных мешках, предоставив папирусным связкам плыть по собственному разумению. Вероятно, не только я после двадцати четырех часов предельного напряжения был настолько измотан, что сразу уснул, не успев оценить по достоинству ершистый нрав нашей плетеной каюты, которая изо всех сил старалась перескрипеть, перекряхтеть, перетрещать и перевизжать папирус.

Первые сутки на борту «Ра» были позади.

<p>Глава 8 <p>Вдоль берегов Африки до мыса Юби. <p>На птичьем гнезде – в океан

Кукареку! Пахнет свежим сеном. Я в деревне. Да нет, какая деревня – меня куда-то несут на качающихся носилках. Я очнулся в спальном мешке и услышал, как подо мной булькает вода и прямо в ухо шипят волны. Ну конечно. Я на лодке. Я открыл глаза и сквозь щелеватую бамбуковую стенку увидел свинцовые океанские валы. Да ведь я на «Ра»! А сеном пахнет от наших матрасов, набитых марокканской травой.

Кукареку! Опять, это уже не сон, и я метнулся на четвереньках к выходу, проверить – не иначе, рядом берег, сейчас мы в него врежемся. Сколько хватало глаз, были видны только курчавые гребни воли; но вид вперед заслонял изогнутый луком бордовый парус, который увлекал нас по волнам. Из-за паруса доносилось сквозь плеск воды неистовое кудахтанье, а вот опять петух прокукарекал. Все правильно, это наш собственный птичник на носу. Облегченно вздохнув, я в одних трусах вылез из каюты. Ну и холодина. Юрий сидел на мостике закутанный, как эскимос, и что-то писал.

Видимо, мы ушли далеко в море: дул леденящий северный ветер, бурлящие гребни вздымались на высоту 3-4 метров, и даже с верхушки мачты, в какую сторону ни посмотри, был виден только зубчатый стык между океаном и небом.

– Где мы находимся? – спросил Юрий.

– Здесь, – ответил я и поглядел на распростертое тело в каюте, в котором вирусы-микробы яростно отбивались от пилюль.

Один штурман умел пользоваться секстантом. Я умел только дрейфовать на плотах. Черт его знает, где мы находимся. И вообще, сейчас важнее всего надеть свитер и штормовку.

Из тесного прохода между парусом и передней стенкой каюты, заглушая плеск волн и разноголосый скрип, вдруг донесся развеселый свист. Из-за бамбуковой плетенки выглянуло бородатое румяное лицо Карло.

– Кушать подано! Горячий чай каркаде а ля Нефертити и Тутанхамоновы лепешки с медом!

Проснулся Абдулла и растормошил своего африканского соседа Жоржа. Голодная команда окружила Карло, он накрыл на крыше курятника, и мы заняли места, кто на кувшине, кто на мешке с картофелем, кто на бурдюке с водой. Ничего, наведем порядок на палубе и устроимся поуютнее, только бы наладить сперва эти рулевые весла.

– Где мы находимся? – спросил Жорж.

– Здесь, – откликнулся Юрий, идя к больным с двумя кружками горячего каркаде.

– Африка все еще там, – добавил я, очерчивая взмахом руки горизонт слева. – Будут еще вопросы?

– Да, – сказал Жорж. – Интересно, как эти мужики в древности определяли в море свое место без секстанта и компаса?

– Восток и запад они могли найти по солнцу, – объяснил Карло, – а север и юг – по Полярной звезде и Южному кресту.

– А широту они могли определить по углу между горизонтом и Полярной звездой, – добавил я. – На Северном полюсе он равен девяноста градусам, а на экваторе Полярная звезда стоит над самым горизонтом. На шестидесятом градусе северной широты угол между ней и горизонтом – шестьдесят градусов, на тридцать втором – тридцать два. Увидел Полярную звезду – можешь прямо по ней узнать свою широту. Долготу финикийцы, полинезийцы и викинги определяли приблизительно, исходя из скорости и пройденного пути, но тут невидимое течение всегда вносило элемент неопределенности, когда берег скрывался из виду.

У себя в Каире Жорж видел в музее приборы, которыми его соотечественники много тысяч лет назад измеряли угол небесных тел, и он знал, какую роль играли Солнце и Полярная звезда в их астрологических и архитектурных вычислениях. По Солнцу, Луне и наиболее известным созвездиям всегда можно узнать, куда нас несет. К тому же я решил смастерить самоделку, которой можно определять широту без современных навигационных инструментов.

Красный египетский каркаде, похожий на горячий вишневый морс, освежал и бодрил. Рассыпчатые египетские лепешки напоминали плоские сдобы: с медом, без меда – мы в жизни не ели лучшего провианта. Перед началом нового трудового дня мы зашли в каюту пожелать скорейшей поправки нашим прихворнувшим товарищам. Норману было очень худо, однако ни он, ни Сантьяго не вешали носа. Для Сантьяго все осложнялось тем, что из-за влажности воздуха на «Ра», где считанные сантиметры отделяли нас от воды, одежда, спальные мешки и одеяла постоянно были липкими и солеными. Он страдал от потертостей, и малейшее движение причиняло острую боль. В общем, эта двойка задала работу Юрию. И уж наверно им, обреченным на безделье, несладко было лежать и слушать грохот и душераздирающий визг и треск, которым отзывались папирусные связки, когда очередной могучий вал заставлял их сгибаться, извиваться и дергать многочисленные веревки. Порой казалось, что под ящиками Нормана кто-то одновременно разрывает в клочья сто тысяч воскресных выпусков «Нью-Йорк Таймс».

На плетеном полу каюты стояло шестнадцать деревянных ящиков – на каждого члена экипажа по два, да еще в двух ящиках хранилась радиоаппаратура и навигационные инструменты. Папирус изгибался на волнах, как банановая кожура, упругий пол повторял движения связок, и такие же кривые выписывали ящики, сенные матрасы и спина с ягодицами или же плечо и бедро, смотря по тому, какую позу вы изберете. Так и кажется, что лежишь на спине морского змея.

Да и снаружи колебания палубы «Ра» были не менее заметны. Смотришь с кормы вперед и видишь, как желтый фальшборт выгибается согласно с волнами, а если вытянуться так, чтобы разглядеть за парусом высокий заостренный форштевень, видно, что и он то мерно поднимается вверх вместе с носовой палубой, как будто хочет обозреть даль над гребнями, то снова опускается, и только самая верхушка торчит над курятником. Наша «Ра» напоминала морское чудовище, которое плывет, шумно дыша и извиваясь всем своим могучим телом, и шипит, кряхтит, скрежещет, словно хочет криком разогнать все рифы и барьеры на своем пути.

Но всего чуднее было смотреть на двуногую мачту с большим парусом – как будто огромный спинной плавник двигался взад-вперед, послушный мощным мускулам «Ра». То больше метра отделяет ее от каюты, перед которой Карло сложил кухонные ящики, то просвет сузится настолько, что поглядывай, как бы тебе не прищемило ступню полом каюты или мачтовой пятой; ведь мачта, каюта и мостик были привязаны к гибкой палубе веревками и качались независимо друг от друга. А без этого мы и одних суток не продержались бы на воде. Если бы мы не выполнили в точности все древние правила, если бы скрепили мостик гвоздями, сколотили каюту из досок или привязали мачту к папирусу стальным тросом вместо веревок, нас распилили бы, разбили, разорвали в клочья первые же океанские волны. Именно гибкость, податливость всех суставов не давала океану по-настоящему ухватиться за мягкие стебли папируса и сломать их. И все же в первый день я слегка оторопел, когда наш столяр Абдулла, вооружившись метром, показал, как настил мостика то отходит от каюты сантиметров на двадцать, то прижимается к ней так плотно, что можно и без пальца остаться. Словом, пока не освоился, лучше быть начеку и глядеть в оба. Но что станется с нашим бумажным корабликом через неделю-другую, если он уже на второй день проявляет такую расхлябанность на волне?

По опыту «Кон-Тики» я еще до старта знал, что самое опасное – если кто-нибудь упадет за борт. Мы не сможем повернуть и возвращаться против ветра; во всяком случае пока что наш скудный опыт исключает возможность такого маневра. И даже очень хороший пловец не догонит нас, борясь с волной. Между стояками мостика на корме была привязана пенопластовая спасательная лодка на шесть человек, но она предназначалась для аварийных случаев, и, чтобы спустить ее на воду, надо было сперва разломать мостик, для этого рядом висел топор. К тому же и этот квадратный плотик не догонит «Ра», мы будем дрейфовать порознь. Отсюда правило номер один: держись на борту. Никуда не ходить без страховочного конца. Карло Маури каждому выдал двухметровую веревку с крюком, какими пользуются альпинисты, чтобы не свалиться в пропасть, и за пределами каюты мы всегда передвигались с веревкой вокруг пояса, цепляясь крюком когда за найтовы, когда за ванты, когда за остов мостика.

Не боясь стать смешным, я упорно настаивал на том, чтобы это правило выполнялось в любую погоду, и напоминал, как Герман Ватсингер очутился за бортом «Кон-Тики» и в последнюю минуту был спасен Кнютом Хаугландом. Аквалангист Жорж и житель Центральной Африки Абдулла никак не могли уразуметь, что страховаться надо всегда, а не только когда один несешь ночную вахту или висишь на кормовой поперечине, занятый сугубо личным делом. В конце концов Жорж понял, как это важно для меня, и покорился, но Абдуллу я и на второй день застал стоящим без страховки на бортовой связке. Стоит и поет, а веревка болтается сзади, как хвост.

– Абдулла, – сказал я, – это море больше всей Африки и в тысячу раз глубже озера Чад, где Жорж может нырнуть и достать дно.

– Ух ты, – восхищенно произнес Абдулла.

– И здесь полно рыб, которые едят людей, они больше крокодила и плавают вдвое быстрее.

– Ух ты, – смышленый Абдулла всегда был рад узнать что-то новое.

– Как ты не понимаешь: если ты упадешь в море, то утонешь, тебя сожрут, ты никогда не увидишь Америки!

Лицо Абдуллы озарилось широкой покровительственной улыбкой, и он ласково положил мне на плечо свою ручищу.

– Это ты не понимаешь, – сказал он. – Погляди-ка!

Он завернул край толстого свитера, обнажая плотно набитый черный живот. Поперек живота тянулась веревочка, с нее сзади свисали на крестец четыре кожаных мешочка.

– С этим мне ничего не страшно, – заверил он меня. Кожаные мешочки ему дал отец, а наполнял их один чадский шаман. Судя по тому, что я видел на рынке в Боле, в мешочках лежали когти леопарда, крашеные камушки, семена и засушенные растения. Абдулла с таинственным видом опустил свитер и победоносно кивнул. Теперь я спокоен? С Абдуллой никогда ничего не может случиться. Но чтобы порадовать меня, он тоже обещал страховаться.

В первое же утро Абдулла испытал серьезное потрясение: он прибежал ко мне и сообщил, что в воду попала соль. Вся вода соленая. Как это могло получиться? Я не на шутку встревожился. Из каких кувшинов он пил?

– Да нет, не в кувшинах, там! – Абдулла показал на море.

До сих пор он не подозревал, что море соленое. И когда я объяснил ему, что мы всю дорогу от Африки до Америки будем идти по соленой воде, он недоверчиво осведомился, как же могло попасть в море столько драгоценной соли. Мое геологическое пояснение совсем убило его. Ведь Сантьяго говорил, что воду надо беречь, каждому тратить в день не больше литра, но ему нужно в пять раз больше, он должен мыть руки, ноги, голову и лицо перед тем, как молиться аллаху, а молиться положено пять раз в день.

– Для омовения можешь пользоваться морской водой, – сказал я.

Но Абдулла уперся. Его вера требует использовать для омовения чистую воду. А эта с солью.

Не успели мы разрешить соляную проблему, как на Абдуллу обрушилась еще одна напасть. Жорж извлек сонную Сафи из картона, где она ночевала, и от радости обезьянка напрудила на матрас Абдуллы. Увидев лужицу, бедняга окончательно пал духом. Это обезьяна сделала? Правоверный, чью одежду осквернила собака или обезьяна, сорок дней не может молиться аллаху! Абдулла в отчаянии вращал глазами. Сорок дней без покровительства аллаха!

Жорж спасительной ложью избавил душу Абдуллы от угрызений. Никакая это не обезьяна, просто с моря брызнуло. Абдулла предусмотрительно решил поверить, не донюхиваясь до истины. А я заверил, что обезьяна все равно получит штанишки, и ей никогда не позволят сидеть на матрасе Абдуллы.

– Абдулла, – продолжал я, – тебе вот нужна вода для молитвы, а ты хоть раз подумал, сколько обезьян и собак живет по берегам водоемов Чада? Здесь ты на сотни миль не увидишь ни одной собаки, а мелкие грехи Сафи остаются далеко за кормой. Нигде на свете ты не найдешь такой чистой воды, как в океане.

Абдулла выслушал меня, поразмыслил. И вот уже он изучает морскую воду в парусиновом ведре. Наконец началось омовение. Оно совершилось в лихорадочном темпе и с ловкостью фокусника. Затем Абдулла поднялся на мостик, и Юрий помог ему определить по компасу примерное направление на Мекку. С непосредственностью глубоко верующего человека он, лицом к востоку, опустился на колени у выхода из каюты и принялся отбивать поклоны на своем матрасе. Потом достал четки и начал отсчитывать молитвы. Они сыпались из него, как горох, но он держался так искренне, что мы все – копт, католик, протестант, атеист, пантеист, – невольно с уважением смотрели на такую убежденность. Да, кого только не было в нашем маленьком коллективе! После того как Абдулла очистился телесно и духовно, мы, стоя на мостике, попытались с помощью ножа и сверла прикрепить отломившуюся лопасть к веретену. У Абдуллы было отличное настроение, он пел что-то центральноафриканское и приплясывал. Мы обмотали весло веревкой, тут и Карло помог своими альпинистскими узлами, и дело уже шло к концу, когда налетевшие с разных сторон шквалы вывернули парус. И так как мы без руля не могли развернуть лодку, ветер изо всей силы обрушился на широкий парус спереди. Тяжелая 7-метровая рея яростно колотила по мачте вверху, грозя ее сломать, а широченный парус бешено метался во все стороны, норовя сам себя распороть. Он опрокидывал фруктовые корзины, цеплялся за курятник, и куры исступленно кудахтали, заглушая наши команды. Вдруг одна корзина с провиантом поплыла у нас в кильватере своим ходом. Один лишь завхоз Сантьяго знал, что в ней лежит, но он сам лежал в каюте со своими списками, Юрий чуть не силой удерживал его и Нормана в постели.

Стоя на мостике, я попробовал руководить поединком с 8-метровым парусом. Трудно человеческому голосу противостоять шквалам, которые относят его вдаль над бурлящими гребнями вместе с хлопаньем, треском и скрипом парусины и папируса. О том, чтобы спускать парус, теперь не могло быть и речи, его тотчас унесло бы, как воздушного змея. Надо было вернуть лодку на правильный курс, маневрируя парусом и корпусом. Опирая обычное весло о торчащий папирусный хвост, богатырь Жорж принялся выгребать корму к ветру. Отдали плавучий якорь, этакий брезентовый зонт на длинной веревке – лучшее средство погасить ход и развернуть корму. Стрелка компаса начала медленно поворачиваться, а я сражался со строптивым шкотом, который хлестал меня и норовил сдернуть за борт, не давая мне закрепить его за мостик, и одновременно следил за правильным размещением и страховкой моей малочисленной команды. Стараясь перекричать гул ветра, я отдавал команды по-французски Абдулле, по-итальянски Карло, по-английски Юрию, по-итальянски, по-английски или по-французски Жоржу, хотя, по правде сказать, не знал даже, как называются на моем родном языке веревки, которые надо было тянуть, и мое восхищение догадливостью интернационального отряда сухопутных крабов росло с каждой минутой.

Наконец наш драгоценный парус был спасен, шкоты закреплены, все гребные весла установлены около кормы и носа на манер индейских гуар, плавучий якорь поднят на палубу и воцарился относительный порядок. Мы получили небольшую передышку, и я решил использовать ее, чтобы, на случай повторения подобной ситуации, когда каждая секунда дорога, разучить короткие и всем понятные обороты. В промежутках между шквалами сквозь щелеватую стенку из каюты доносились обрывки добрых советов, которые подавал нам слабым голосом больной Норман. Он еще раньше пытался обучить нас важнейшим морским командам на английском языке, чтобы мы знали, когда выбирать, потравить или крепить гордень, служащий для подъема паруса, брасы, вращающие рею в горизонтальном направлении, и шкоты, притягивающие к бортам нижние углы паруса. Но, так как трое из оставшихся в строю ребят плохо понимали на слух английский, никогда нельзя было предугадать, что последует, если я крикну Юрию или Карло: «Пулл ин старборд такк!» Или скомандую Абдулле: «Лет гоу порт сайд шит!».

Не успели запыхавшиеся, но довольные победители собраться на мостике, чтобы придумать несколько кратких команд в духе эсперанто, как наш грот снова угрожающе захлопал, и хотя на сей раз все молниеносно оказались на местах, ветер опять успел развернуть парус и лодку. Раз за разом повторялось одно и то же. Мы продолжали дрейфовать прежним курсом, но задним ходом, и рея с парусом беспорядочно дергались. Каждый раз нам в конце концов удавалось наполнить парус ветром и спасти рею, хотя иногда для этого приходилось выносить парус на левый борт, вместо правого, и лодка естественно, шла почти перпендикулярно тому курсу, который был нам нужен, чтобы не столкнуться с сушей.

И вот нас опять – сколько можно! – несет полным ходом к берегу Африки, и мы гребем, выбираем шкоты, возимся с плавучим якорем, в борьбе с бушующими волнами переставляем весла-гуары, силясь вернуться на верный курс. Но без больших рулевых весел «Ра» категорически не признавала половинчатых решений. Парус увлекал ее либо на юго-восток, либо на юго-запад, и как только своенравный шквал разворачивал нас носом на юго-восток, незримые берега Африки неумолимо приближались. Карло то и дело взбирался на макушку качающейся мачты, но земли, к счастью, не было видно. Что ж, это еще ничего не значит, ведь отступив на восток к югу от Сафи, берег потом опять выдается на запад.

Только укротим парус, вынеся его на борт, как ветер опять зайдет с другой стороны, и парусина начинает дергаться с такой силой, что знай упирайся покрепче, чтобы не вылететь за борт. Один головной убор за другим оказывался в море, особенно жалко было яркую тюбетейку Абдуллы, она как бы стала частью его самого. Зато теперь каждый, перейдя на другое место, тотчас автоматически страховался, у обезьянки тоже была своя веревка, и она лихо раскачивалась на вантах вниз головой, да и куры были надежно защищены брезентом в своей клетке, которую мы принайтовили к палубе подальше от паруса.

С каждым часом шквалы становились все яростнее, грозя оставить нас без такелажа. Надо убирать парус, пересиливая ветер. Другого выхода нет.

Три человека взялись за брасы, чтобы притянуть рею с парусом к палубе, но не успели двое других раскрепить фал, как налетел новый шквал, и тяжеленный парус заполоскался над морем, будто флаг. На левом борту Юрий и Абдулла прилагали отчаянные усилия, чтобы поймать снасти, которые вырвались из рук и теперь болтались над волнами. Тем временем наша тройка судорожно цеплялась ногами, чтобы нас не сдернули за борт правые снасти, ведь теперь только они могли спасти парус и не дать ему навсегда исчезнуть в волнах. Мачта и ванты угрожающе скрипели, а папирусные связки накренились с жалобным скрипом так сильно, что мы впервые почувствовали, что кажется и эта чудо-лодка способна опрокинуться. Одно несомненно: никакой другой парусник пятнадцатиметровой длины не устоял бы против такого мощного напора, разве что мачта сломалась бы.

Дюйм за дюймом мы подтягивали рею и парус, но часть парусины лежала на волнах, в складках собралось немало ведер воды, и, силясь вырвать эту тяжесть из хватки океана, мы сшибли еще одно из наших драгоценных весел. Оно исчезло в воде, потом вынырнуло и закачалось на волнах за кормой – попробуй, поймай.

– До свидания в Америке! – крикнул ему Карло. – Только мы придем туда раньше!

Так как рея была на два метра шире палубы, пришлось нам складывать мокрый, тяжеленный парус вдоль левого борта «Ра». Вымотанные, как после двадцати раундов бокса, мы торжествующе уселись на него верхом, чтобы обуздать строптивого бордового птеродактиля, который снова и снова начинал корчиться, когда порывы ветра накачивали воздух в складки. В конце концов мы надежно скрутили чудовище.

И сразу на борту воцарилась неожиданная тишина. Слышно было только безмятежное мерное поскрипывание, оно говорило о том, что океан усыновил папирусную лодку «Ра», эту колыбель с семеркой беспокойных близнецов, которых надо было поскорее убаюкать, пока они не натворили бед – того и гляди опрокинут колыбельку. «Ра» опять шла так, как ей хотелось, и при этом не грозила больше врезаться вместе с нами в береговые утесы.

Я посмотрел на Карло. Он улыбнулся. Потом прыснул. Потом громко расхохотался. Остальные тоже уставились на него.

– Теперь у нас ни паруса, ни рулевых весел. Лодка больше не подчиняется воле человека. Теперь природа распоряжается. Надо только перестать с ней воевать, и можно спокойно передохнуть и прийти в себя.

Мы осмотрелись кругом. В самом деле, полнейший порядок. Покачиваемся в папирусном гамаке без руля, без паруса, без мотора и без хлопот, могучее океанское течение несет нас туда, куда ему надо, и нам надо туда же. Абдулла ушел в каюту и лег там, держа возле уха карманный транзистор. Жорж решил заняться рыбной ловлей. Юрий съел апельсин и пошел за медицинским спиртом, чтобы настоять его на корках, Карло начал рыться в мешках и корзинах, подыскивая сырье для плотной трапезы. Сантьяго, стараясь не тревожить свои болячки, смирно лежал в каюте со списком в руках и выкрикивал номера кувшинов с водой, финиками, яйцами, оливками и кукурузой для кур. Я взял нож, чтобы выстругать прибор для измерения широты. Тут Норман не выдержал.

– Ребята, нам здесь хорошо, – простонал он. – А каково тем, кто дома остались. Мы обещали вчера выйти в эфир. Надо сообщить им, что у нас все в порядке, не то подумают, что мы уже на дне.

Юрий был с ним вполне согласен и помог ослабленному температурой Норману отвернуть матрас, снять крышку с ящика в ногах и вытащить маленькую аварийную радиостанцию с ручным генератором. Вскоре радио Сафи откликнулось на вызов Нормана и услышало, что оба рулевых весла сломаны, но у нас все хорошо, и мы идем дальше через Атлантику. Заодно Норман передал, что мы не обещаем регулярных сеансов связи, потому что весло с заземлением сломалось и лежит на палубе. Если просто так спустим медную пластину за борт, она нам перепилит и веревки, и папирус.

После сеанса Норман бессильно опустился на матрас, и Юрий убрал радиостанцию, а Карло принес больному горячее питье.

Жорж никакой рыбы не поймал, но его осенила идея. Что если взять рифы на парусе? При таком ветре даже лоскут заметно прибавит нам ходу. Парус был сшит так, что мы могли во время усиливающегося ветра уменьшить его площадь и на одну, и на две трети. Мне понравилось предложение Жоржа, и Норман вяло кивнул в знак согласия. Хорошенько подкрепившись по примеру древних соленой колбасой и свежими овощами, мы снова вышли впятером на палубу и ценой невероятных усилий развернули рею с намокшим парусом поперек палубы, так что она торчала на метр с каждой стороны. Не простое это дело – брать рифы на парусе при ветре от свежего до очень крепкого, но общими силами мы с ним справились – расстелили парус на курятнике и корзинах, придавливая его собственным весом, и свернули, оставив лишь верхнюю треть. Велика была наша радость, когда узкое полотнище на верхушке мачты наполнилось ветром. Выбрав плавучий якорь и закрепив малые весла, мы понеслись по гребням на юго-запад, торжествуя новую победу над стихиями.

Прошло четверть часа, второй день нашего плавания был в разгаре, вдруг на парус обрушился новый шквал. Услышав, как тяжелый свиток мокрой парусины с маху, будто кувалдой, ударил жесткой реей по верхушке мачты, мы все, как один, бросились к шкотам. Второй удар – казалось, мачта жалобно вскрикнула, и у нас сердце сжалось, когда этот крик перешел в жуткий треск, который пронизал нас до мозга костей. Мы посмотрели вверх и увидели, как наша рея, единственная и незаменимая рея, на которой держалась парусина, медленно поникла плечами, и парус съежился, как будто сложила крылья летучая мышь. Острые щепки на изломе торчали, словно когти. Пришлось все спустить, пока эти когти не распороли парус. Шел второй день нашего пребывания в море. Второй день.

Едва погибшая рея и парус упали на палубу, как «Ра» снова стала смирной и послушной, магические папирусные связки продолжали извиваться по волнам в нужную нам сторону, точно укрощенный морской змей.

– Что я говорил, – удовлетворенно сказал Карло и полез в свой спальный мешок.

Абдулла отправился на корму, чтобы совершить омовение рук и ног перед очередной молитвой аллаху. Юрий, посмеиваясь, сел с трубкой и дневником в дверях каюты, я примостился рядом с ним и снова принялся стругать деревяшку.

– Все в порядке? – осведомился Сантьяго, высунув нос из спального мешка.

– Все! – дружно ответили мы. – Полный порядок. Все, что можно было сломать, сломано. Остался один папирус.

Остаток дня мы мирно провели в каюте, слушая, как воет ветер. И хотя мы в этот день не видели ни одного корабля, все-таки разделили ночь на вахты, ведь здесь проходил маршрут торговых судов. То и дело кто-нибудь лез на мачту высматривать огни. Столкновение с пароходами или береговыми утесами – единственное, чего мы страшились.

В 0.30 меня разбудил Карло. Наклонившись надо мной с керосиновым фонарем в руках, округлив испуганные глаза, он доложил шепотом, что слева по борту вдоль всего горизонта видно огни. Сильный норд-вест гнал нас боком как раз туда. Я лежал одетый – обвязался страховочным концом и пошел на палубу. Было облачно, дул студеный ветер умеренной силы. Сквозь черноту ночи я и в самом деле прямо по нашему курсу разглядел на горизонте огни – четыре очень ярких, пятый послабее. Берег Марокко, что же еще. Карло уже сидел на макушке качающейся мачты. Как быстро приближаемся. Я поднял остальных трех здоровых членов команды. Надо что-то делать, надо грести, чтобы не погибнуть на камнях.

Вдруг Карло, да и мне показалось, что один из огней зеленый. Еще один зеленый, красный. Это не земля! Прямо на нас шла флотилия рыболовных судов! Продрогшие ребята опять забрались в спальные мешки. Вскоре перед носом «Ра», качаясь на волне, прошли три сейнера. Четвертый, застопорив машину, лег в дрейф бортом к нам, так что нас несло прямо на него. Я осветил фонариком каюту и папирус и стал семафорить: «Ра ОК, Ра ОК». Сейнер включил двигатель и в последнюю минуту ушел в сторону, мы едва не врезались в него. На его топе замелькали какие-то непонятные сигналы, потом он исчез во мраке.

Жорж, закутанный в штормовку и одеяла, будто мумия, заступил на вахту, а я лег. Даже хриплое карканье сотен тысяч скрученных веревками стеблей папируса не могло заглушить полного искренней радости пения сына Нила, которое вместе с ветром проникало в каюту через плетеную стенку – единственную преграду между нашей уютной обителью и окружающим нас суровым миром.

Рассвет возвещает наступление нашего третьего дня в море, и по-прежнему облачно. Ветер потише, но волны беснуются пуще прежнего. С удовлетворением отмечаем, что исступленно пляшущие волны только поднимают нас вверх. Океан нес лодку, будто мяч на вытянутой руке, и даже самые коварные гребки не могли окатить нас водой. На груз не попадало ни капли.

Идя без руля и без паруса, не видя берега, не зная своей позиции, мы провели третий день спокойно, закончили ремонт одного рулевого весла и укрепили середину длинного бруса, которому предстояло заменить сломанную рею.

Готовясь к молитве, Абдулла начал мыть свою бритую голову, и вдруг я услышал возмущенный хриплый крик.

Кто сказал, что море чистое! А это что, чем он вымазал себе голову, кто набезобразничал?

В парусиновом ведре Абдуллы плавали большие и маленькие черные комки. Мы посмотрели за борт. Сотни таких же комков. И с одной, и с другой стороны. Мягкие, похожие на асфальт. Прошел час, а кругом все так же густо плавает грязь. Видно, какой-нибудь танкер чистил цистерны. Мы поднялись на мачту, но не увидели виновника, и однако весь день волны несли черные комки.

Во второй половине дня мы обогнали большую луну-рыбу, которая нежилась у поверхности, а затем нас навестило около сотни дельфинов, они резвились и выскакивали из воды, затеяв веселую пляску на радость Абдулле, потом вдруг исчезли так же неожиданно, как появились.

На четвертый день стало потеплее и потише, между тучами проглянуло солнце. Мы долго видели вдали отчетливые голубые контуры двух горбатых вершин на материке. Сантьяго чувствовал себя скверно, зато Норман пошел на поправку, температура упала, и Юрий разрешил ему подняться и взять высоту солнца. Но так как у нас не было хронометра, а радио Сафи наш приемник уже не брал, мы не знали точного времени и не могли верно вычислить наши координаты, что немало беспокоило Нормана и Сантьяго. Первый объяснил, что, раз мы по-прежнему видим материк, нам не удастся обогнуть Канарские острова с севера, а мы войдем в опасный проход между островом Фуартевентура и мысом Юби на западе Африки. Сантьяго (он в детстве жил на Канарских островах) подтвердил то, о чем говорилось в справочниках Нормана; мыс Юби – гроза всех моряков, коварное жало этой песчаной косы дотягивается до течения как раз там, где берег Африки сворачивает на юг.

Мы сидели и ели на свернутом парусе, вдруг раздался радостный крик всевидящего Абдуллы, который уже проглотил свою порцию.

– Гиппо! Гиппо! – Он поправился: – Гиппопотам!

Мы посмотрели туда, куда он показывал и через минуту они опять медленно всплыли – два здоровенных кита, которые лениво глядели на нас своими маленькими глазками и громко фыркали, извергая дыхалом струю воздуха с водяной пылью. В Чаде Абдулла никогда не видел таких огромных бегемотов, так что этого впечатления ему хватило на целый день. Услышав, что на свете есть млекопитающие с рыбьим хвостом, он не поверил своим ушам, но тут один кит вежливо махнул нам хвостом на прощание, и Абдулла лишился языка от удивления: до чего же аллах горазд на выдумку!

Утро пятого дня встретило нас пронизывающим северным ветром и сильной волной. Мы надели все, что везли с собой, и все равно у Абдуллы зуб на зуб не попадал. Пятые сутки океанские валы непрерывно штурмовали правый борт «Ра» – так и должно быть, ведь весь наш путь пролегал в зоне северо-восточного пассата. Недаром мы вход в каюту сделали с противоположного, левого борта, зная, что он будет подветренным. Больше того, мы сдвинули каюту к правому борту и там же сосредоточили основную часть груза, чтобы ветер, наполняющий огромный парус с этой стороны, не мог опрокинуть лодку. На парусном судне положено нагружать тяжелее наветренный борт – это было известно и нам, и всем тем, кто нас консультировал. Однако уже с пятого дня мы на собственном горьком опыте начали убеждаться, что папирусная лодка в этом смысле отличается от других судов: это единственный парусник, у которого надо тяжелее нагружать подветренный борт. Потому что с наветренной стороны папирус выше ватерлинии из-за волн и брызг впитывает не одну тонну воды, тогда как противоположный борт над ватерлинией остается сухим. Мало-помалу вес воды, абсорбированной наветренным бортом, возрастает настолько, что судно начинает крениться к ветру, а не от ветра, как обычно.

Передвигать каюту на середину было поздно. Ее привязали к папирусу крепкими веревками, которые пронизывали насквозь всю конструкцию. Мы перенесли груз с правого борта на левый, но это не очень помогло. Слишком много воды впитали связки папируса выше ватерлинии, и все эти тонны незримого балласта шутя перевешивали две-три сотни килограммов провизии и питьевой воды, которые перекочевали на другую сторону. Видно, нам так и придется идти через океан с постоянным креном к ветру.

Норман вернулся в строй, и пока мы заново укладывали груз, он постарался укрепить под водой строптивую медную пластину, чтобы наладить связь и узнать по радио точное время. У него были причины опасаться, что до берега намного ближе, чем показали его вчерашние расчеты без хронометра, и что нас несет прямо на мыс Юби.

К ночи ветер усилился почти до штормового, завывая в вантах, и «Ра» совсем разболталась под яростными ударами волн, которые трепали лодку сильнее прежнего. Ночью мы несли вахту по двое, чтобы не прозевать песчаные отмели у мыса Юби, и придирчиво следили за веревками. Ни один строп не лопнул. Ни один стебель папируса не отвязался. А вот деревянный мостик так сильно терся об угол бамбуковой каюты, что внутри все было засыпано опилками. Сантьяго с самого начала страдал бессонницей, а в эту ночь и другие составили ему компанию. Поди усни, когда ящики под тобой подпрыгивают, а каюта, мостик и мачта, качаясь не в лад, устраивают такой концерт, будто тысяче кошек защемило хвосты веревками. Каюта так сильно кренилась вправо, что на боку не улежать. Слева от входа помещались четверо, справа, где было отведено место для радиостанции и штурманского столика, – трое. Абдулла без конца скатывался на Жоржа, Жорж на Сантьяго, а Юрию, который лежал внизу у самой стенки, некуда было катиться, и ему оставалось только выставлять против них руки и коленки. Я подложил под правый край своего матраса валиком лишнюю одежду, и то же самое сделал Карло, чтобы не съезжать в радиорубку к Норману.

Буря не унималась всю ночь, волны вздымались на высоту до 4-5 метров, и ветер срывал гребни, осыпая лодку мелким соленым дождем. А утром шестого дня оказалось, что «Ра», как ни странно, словно бы окрепла, связки уже не так вихлялись, веревочные крепления стали туже. Гребень высокой волны неожиданно накрыл корму, и Норман очутился по пояс в воде, которая надолго застоялась на папирусе. Очевидно, непрерывно смачиваемые сверху и снизу стебли набухли и закрыли все щели и просветы. Оттого и лодка стала крепче и прочнее, вот только этот правый крен нас огорчал. Зато поражала великолепная устойчивость «Ра» на штормовой волне, и, когда Норман заявил, что надо выбирать: либо мы попытаемся поставить парус и использовать сильный норд, либо нас выбросит на берег, – мы единогласно решили сделать еще одну попытку поднять парус на новой укрепленной рее, взяв один риф. Даже Сантьяго выбрался из каюты, и с полным экипажем мы дружно поставили парус и спустили в воду отремонтированное рулевое весло. И понеслись, словно летучая рыба, по гребням, уходя от суши. Увы, вскоре опять раздался треск – толстое веретено починенного весла сломалось, как спичка, а лопасть пришлось вытащить.

Но сухопутные крабы уже начали превращаться в моряков. Прыжок – Абдулла очутился на носу и поймал угол хлопающего паруса. Рядом с ним взялся за парус Сантьяго. Карло и Юрий без слов исчезли за каютой и потравили правые шкоты. Жорж, в одних трусах, схватил весло и привел корму к ветру, а мы с Норманом отрегулировали вертикальные весла, и вот уже «Ра» без рулевого тяжелой рыбиной скользит вперед через гребни. Весь день нам удавалось держать курс, и ни один стебель папируса не пострадал от бури. Все наши проблемы были связаны с толстыми бревнами, а не с тонким папирусом.

На следующую ночь ветер пошел на убыль, – ветер, но не волны, которые достигали шести метров. Каюта утратила симметрию и стала похожа на шляпу, надетую набекрень, с наклоном к ветру. Задолго до начала моей ночной вахты я выбрался на палубу, чтобы проверить лодку. И когда я пролез под парусом на нос, у меня чуть сердце не остановилось. Впереди справа, в окружении мерцающих окон возвышался маяк с цветными огнями. А нос нашей «Ра» смотрел левее, следовательно, на сушу. Так далеко в море – маяк, это мог быть только мыс Юби.

Мы с лихорадочной быстротой изменили курс, насколько было можно без весел. Мало. Не обойдем. И тут мы вдруг заметили, что маяк и дома как-то странно колышутся. Где это видано, чтобы песчаная коса так качалась! Проходя мимо, левее, мы увидели, что это буровая вышка в море, обозначенная огнями до верху, чтобы самолет не задел. Долго мы стояли и глядели. Потом я прикрикнул на Жоржа, чтобы он либо немедленно полезал в спальный мешок, либо одевался, пока не сгубил свое здоровье.

Седьмой день, зарифленный парус на месте, и мы идем как будто наперегонки с могучим валом, который спешит в одну сторону с нами. Справа и слева ползли навстречу друг другу тяжелые тучи, но прямо по носу между двумя фронтами голубел узкий просвет. Похоже было, что Канарские острова и африканский материк кутаются в облака, а просвет открылся как раз над морем между ними. И «Ра» послушно шла туда.

Врачебное искусство Юрия подняло на ноги Нормана и Сантьяго. Жоржа пришлось уложить, он жаловался на сильную боль в спине, застудил мышцы, сражаясь ночью полуголый с веслом на ледяном ветру.

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua