Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Тур Хейердал Ра

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|

Ручку на себя, нас вдавило в кресла, высотный руль вкупе с сильной восходящей струей воздуха бросил машину вверх, мы влетели в изумительную радугу на фоне голубого неба и пронеслись над самым краем бушующего кратера, там, где идущий нам навстречу лоснящийся поток, как бы надломившись, обрывался в пропасть. И опять под нами Нил, но уже этажом выше, волшебно изменившийся – бурого цвета, степенный, неторопливый, неслышный. И никаких круч или барьеров, ровное зеленое плато, ничем не заслоненный вид на отлогие холмы, блестящую воду и вечнозеленый лиственный лес.

– Хотите еще раз посмотреть? – спросил летчик. Не дожидаясь ответа, он развернулся, прошел над обрывом и опять бросил машину вниз, в клокочущее ущелье.

– Водопад Тиссисат, – бесстрастно сообщил он, когда остался позади оглушительный рев. – Здесь Нил срывается отвесно вниз с плато. Местные называют водопад Тис Аббай. Аббай – имя Нила, а «тис» означает «дым». Получается «курящийся Нил».

Мы обернулись – в самом деле, там, где великий Нил исчезал в преисподней, к безоблачному небу, словно дым исполинского костра, поднималась завеса из мельчайших капелек.

Самолет приземлился в Бахар-Даре, и вскоре мы уже снимали тот же водопад с земли. Здесь пролегала грань между двумя мирами – или этажами двухэтажного мира. Мы знали, что совсем близко люди по-прежнему, как во времена фараонов, плавают на папирусных лодках: всего один дневной переход отделяет Тиссисат от озера Тана, в котором берет начало Голубой Нил и на котором мы рассчитывали найти папирус в неограниченном количестве.

И вот мифические Лунные горы, вот начало реки, и серебряная с чернью гладь озера Тана отражает вечерние тучки, контуры гор и макушки деревьев. В заливе что-то двигалось, словно какие-то животные с загнутым вверх хвостом беззвучно пересекали серебристую дорожку. Нырнут в тень – пропадут, выйдут опять на отливающий серебром клин – отчетливо видно длинные силуэты. Я насчитал шесть силуэтов; шесть папирусных лодок бесшумно скользили по воде там, где два лесистых мыса сдавливают озеро Тана и рождается поток, который медленно катится к водопаду.

На каждой лодке сидели люди – где один, где двое, где трое, – и гребли тонкими шестами, как двухлопастным веслом. Может быть, они ловили рыбу в протоке, а может быть, просто тешились на досуге, бороздя тихие струи, с которых начинается Нил. Пониже чья-то лодка лихо неслась по белым перекатам в опасной близости от могучего водопада, но черный гребец искусно вывел легкое суденышко из бурлящей стремнины и пошел обратно к озеру, держась в тени у самого берега.

Лунные горы. Горы, вздымающиеся к Луне. Так рисовался здешний край путешественникам средневековья, карабкавшимся вверх с берегов Красного моря или с египетских равнин. Озеро Тана лежит на высоте 1800 метров над уровнем моря, а горы кругом достигают 3-4 тысяч метров. Озеро большое – с одного берега другой не видно. На нем нашли себе приют черные монахи. Лесистые острова стали их обителью, и сотни лет только папирусная лодка связывает их с внешним миром.

Хотя уже смеркалось, я даже на таком расстоянии рассмотрел интересную особенность здешних лодок. Если на кадай на уединенном озере Чад корма обрезана прямо, и только нос загнут вверх красивой дугой, то папирусная лодка, дожившая до наших дней в истоках Нила, сохранила исконную египетскую форму. Не только нос, но и корма изогнута вверх, причем ахтерштевень еще загибается внутрь, образуя характерный древнеегипетский завиток. И в этот тихий вечерний час я мысленно перенесся вниз по течению Нила, перенесся в далекое прошлое, когда занималась безмятежная заря истории.

Краешек тропического солнца провалился за далекие лесные кроны, и свет медленно померк, как в кинозале. Горы и озеро, скрывшись во тьме, растворились во времени. Теплый ночной ветерок принес сладкий запах благовоний и веяние нетленных тайн – дыхание островов, где календарь застыл на месте, где в наши дни живет средневековье, лелеемое и сберегаемое монахами, которые пронесли сквозь столетия образ жизни, одежду, ритуалы и веру, доставленные сюда их святыми предшественниками в ту далекую пору, когда средневековье для всех еще было явью.

Хотя на островах высятся могучие деревья, монахи по сей день не делают ни долбленок, ни дощанок. Предки провели папирусную лодку из седой древности в средневековье, потомки невозмутимо ведут ее дальше, в атомный век. Вот мы и приехали к ним за наукой: им ли не знать, как вяжут папирусные лодки и где найти нужное нам количество папируса!

Откуда пришли учителя черных монахов? Древние народы, обитавшие в разных концах Нила, делились друг с другом не только папирусными лодками и фараонами. Зарождающееся христианство проникло в Эфиопию из Египта за тысячу лет до того, как в спячке средневековья заглохли естественные связи между равнинами в устье Нила и нагорьем в его истоках. Уже около 330 года, задолго до прихода христианского учения на север Европы, в Эфиопии распространилась коптская вера. Первые христиане поселились севернее озера Тана, в древнем королевстве Аксум высоко в эфиопских горах. Позже многие из них бежали от преследований на юг, на затерявшиеся в просторах озер Тана и Звай острова. Черные монахи, нашедшие убежище на Тане, живут там уже семьсот лет, а преемственность обеспечивают, привозя на своих папирусных лодках молодежь с побережья.

Чтобы познакомиться с монахами и разведать участки папируса, мы взяли напрокат железную моторку с папирусной лодчонкой на буксире. Один предприимчивый итальянец привез две таких моторки на Тану и конкурировал с ладьями из папируса, забирая зерно на мелких пристанях и доставляя его на два центральных базара в северной и южной частях озера.

Густой лес покрывал откосы первого острова, к которому мы подошли, корни деревьев переплелись даже в воде. Мы протиснулись к суше на папирусной лодчонке и спрыгнули на берег под сень листвы. Между стволами начиналась узкая тропка, здесь стояли два монаха, словно поджидали нас. В длинных облачениях с опущенным клобуком, босые, темно-коричневая кожа, черная борода. Придерживая рукой коптский крест на груди, они молча поклонились и учтивым жестом указали нам путь к стоящей наверху часовне.

У солнечной стены сушились поставленные на ребро папирусные лодки, лежали снопы сухого папируса. Часовня стояла в высшей точке острова, такая же, как разбросанные по откосу скромные лачуги монахов, только размером побольше. Круглая постройка из жердей под толстой соломенной крышей конусом.

Раздались низкие мелодичные звуки гонга – подвешенной каменной плиты, по которой колотили дубинкой, и к часовне потянулись монахи. Красивые, статные люди, как большинство эфиопов: темная кожа, чеканное лицо, орлиный нос, острая черная бородка. Тут и юноши, и зрелые мужи, и согбенные седобородые старцы. Все в грубых облачениях, босые или в открытых сандалиях; я приметил несколько апатичных, изможденных лиц. Кормились эти бедняки тем, что им давали жалкие клочки земли, да рыбой из озера. Дни проходили в молитвах, псалмопениях и раздумье.

Нас приняли как желанных гостей; можно было надеяться, что мы здесь получим важные сведения. Два старика в чалмах приволокли похожие на бочонок барабаны и, колотя по ним ладонями, затянули надтреснутыми голосами диковинные церковные песни, явно унаследованные от древнейших эфиопских христиан. Должно быть, так же пели учредители их церкви, когда пришли сюда из королевства Аксум.

Остров называется Ковран Гавриил, и архангел Гавриил богатырского роста, с мечом в руке встретил нас, когда монахи предложили нам войти в их часовню с соломенной крышей. Его изображение, обрамленное многокрасочными библейскими сценами, украшало своего рода алтарь, который занимал всю среднюю часть часовни от пола до потолка, оставляя круговой проход вдоль стен с выходами на все стороны. По этому принципу устроены все коптские церкви на озере Тана.

Цветная роспись алтаря позволяла проследить всю библейскую историю. По словам монахов, которые подтверждаются очаровательно наивной трактовкой, алтари были расписаны лет двести-триста назад, а то и раньше. На картинке, изображающей, как фараон со своим египетским войском тонет в Красном море, только блестящие рыцарские шлемы и ружейные дула торчат из воды...

Нас попросили разуться у входа в часовню, и когда мы вышли, то вынесли с собой полчища блох, которые долго постились на церковных коврах. Я еще легко отделался, а вот порывистые движения кинооператора говорили о том, что передовые блошиные отряды быстро добрались до его подмышек и головы. Бегом спустившись к лодке, он, к великому замешательству монахов, затеял что-то вроде стриптиза с дезинфекцией при помощи пульверизатора.

К тому времени я уже успел выведать у монахов то немногое, что они могли рассказать о плавучести папируса. Хотя для этих островитян папирусная лодка то же, что для жителя пустыни лошадь и верблюд, никто из них не пользовался ею больше одного дня подряд. Походят день – непременно вытащат на берег и поставят ее сушиться, не то очень сильно намокнет. А намокший папирус хоть и не тонет, но грузоподъемность совсем не та. Чем больше лодка, тем дольше она сохраняет плавучесть, но чересчур большие делать нет смысла, слишком тяжело вытаскивать из воды и сушить.

Да, не густо.

Следующий остров назывался Нарга. Он был плоский, с папирусом в мелких заливах, но это растение нужно было самим монахам для пополнения своего флота. Они говорили, что папирус как-никак гниет; сколько ни просушивай лодки, раз в год приходится вязать новые. А в старинной каменной башне сидел монах, который вообще ничего не говорил. И не двигался с места. Только и видно темный силуэт на фоне облаков. Башня была построена царицей Ментуаб 250 лет назад, монах же уселся на верхней площадке лишь несколько лет назад, зато дал богу обет неподвижно просидеть там всю жизнь. До самой смерти. Его собратья смотрели на него как на живого святого.

Мы поспешили к соседнему острову, Дага Стефано, его лесистые взгорья высоко вздымаются над водой. Это самый священный остров на всем озере, до того священный, что ни одной женщине, будь она хоть царица, не дозволяется сходить здесь на берег. Последний раз такая попытка была сделана 250 лет назад. Царица Эфиопии Ментуаб со своей свитой подошла к острову на большой папирусной лодке, но ее учтиво спровадили. И пришлось ей продолжить путь до Нарга, где она и соорудила храм и башню.

Дага Стефано благодаря пышной растительности очень красив. На вершине острова между древесными кронами мы различили соломенную крышу с крестом. У единственного причала стоял на страже оборванный монах с явными признаками слоновой болезни; к деревьям позади него были прислонены маленькие папирусные лодки. Волнуясь, мы ступили на священные камни: что последует? Но монах позволил нам осмотреть лодки и не стал нас останавливать, когда мы пошли по широкой тропе вверх. Могучие деревья, соломенные лачуги, монахи... Немые поклоны, рот бормочет молитву, рука придерживает маленький крест... Папирус? Они дружно показали через озеро. Вон там. Там его сколько угодно. Они сами его там берут. Сколько держится на воде? Восемь дней. От силы две недели. К тому времени он, если не затонет под тяжестью груза, все равно сгниет и развалится на волне. Папирус надо сушить. Вытаскивать лодки на берег. Больше они ничего не могли нам сказать.

В храм нас не пустили. Его овальные стены из камня, бамбука и соломы грозили вот-вот рассыпаться. Но рядом было что-то вроде каменного грота с множеством реликвий. Два улыбающихся монаха любезно ввели нас в этакий кабинет ужасов. В полумраке на полках лежали белые черепа, старинные кресты и священные предметы, принадлежавшие покойным отцам церкви. Главной святыней были накрытые материей длинные стеклянные гробы. Покрывала сдвинули, и мы увидели мощи, бальзамированные тела четырех эфиопских царей со скрещенными на груди руками. Здесь, на священном острове, они обрели вечный покой. Их привезли сюда на папирусных лодках через бурное озеро Тана, как некогда траурные процессии сопровождали мумии фараонов по тихому Нилу.

Выйдя из темного грота на волю, мы устроили монахам маленький сюрприз: они услышали собственные голоса, записанные на портативном магнитофоне. Другим тоже захотелось услышать себя. И вот все монахи сидят в ряд на широкой лестнице и хором поют в микрофон. Звучат древние коптские псалмы. Я сижу на корточках перед ними и регулирую запись. Позади меня стоит долговязый кинооператор, согнувшись в три погибели над штативом. Вдруг я услышал страшное ругательство, от которого стрелка индикатора на магнитофоне ударилась в край шкалы, после чего откачнулась на ноль и застыла. Монахи закрыли рты и вытаращили глаза. Я обернулся и увидел, что мой итальянский товарищ исполняет какой-то лихой воинственный танец. Штатив он уже сшиб ногой и теперь торопливо стаскивал с себя рубаху. Отбросив ее, он взялся за брючный ремень.

– Стой! – яростно прошипел я. – Ты что, рехнулся?!

Мои слова не возымели никакого действия. Штаны последовали за рубахой, и Тоси, завершив стриптиз, обеими руками схватился за корму.

– Оса! – вопил он. – У меня в штанах оса!

Эх, оператор, оператор, так испортить нам последние минуты на острове Дага Стефано. Я не мог его простить, хоть и жалко было смотреть на беднягу, который не был в состоянии даже сидеть, когда мы вернулись в моторку. Монахов с лестницы как ветром сдуло, осталось лишь несколько человек; впрочем, они с признательностью приняли от нас скромную лепту в благодарность за содействие и во искупление греха, совершенного кинооператором.

В общем визит к черным монахам нас огорчил. Послушать их, так главное – делать папирусную лодку поменьше, чтобы легче было вытаскивать ее на берег и просушивать. Не очень-то это подходит для Атлантического океана... Как только лодка освобождалась, ее немедленно выносили на берег.

Чтобы упростить сушку, лодки побольше здесь делают из двух частей, которые можно выносить на берег отдельно: тонкий, так сказать, корпус с загнутыми вверх носом и кормой, а внутри корпуса – пригнанный к нему толстый папирусный матрац. Чадские кадай куда массивнее. Если монахи озера Тана стараются делать лодки легкими, ревностно сохраняя исконную древнюю форму, то для будума на озере Чад важнее всего капитальность конструкции.

Идя дальше через озеро, мы миновали несколько островков, ставших вотчиной бегемотов. Наше появление вызвало переполох, могучие звери, покинув свою обитель, погружались в воду и выныривали около нас. Нам объяснили, что они ненавидят папирусные лодки и всегда норовят их опрокинуть, потому что с таких лодок исстари били гарпунами бегемотов. Но когда мы столкнули в воду нашу папирусную лодчонку, бегемоты, окружив ее со всех сторон, только фыркали и таращили любопытные глаза.

В юго-западной части озера, где берег едва выдается над водой, раскинулись обширные заросли папируса.

В одном месте сквозь папирус пробивается мутный поток, и по озеру словно расплывается бурая краска. Здесь в Тану впадает речушка, ее устье сразу и не отыщешь в густом папирусе, где прячется много крупных болотных птиц. И так как озеро питает Голубой Нил, эту речку назвали Малым Нилом.

Как правило, Малый Нил настолько мелок, что на моторке по нему можно пройти всего несколько сот метров, но необычно высокий уровень воды позволил нам подняться вверх по реке до маленькой деревушки племени абайдар, лежащей в 3 километрах от озера. При появлении нашей моторки из крытых соломой круглых хижин высыпали на берег местные жители. Как нам объяснил Али, впервые одна из двух принадлежащих его итальянскому боссу моторок зашла в Малый Нил.

Встречающие спустили на воду лодки из папируса, сушившиеся возле хижин, и направились к нам, кто на веслах, кто толкаясь шестом. Самые маленькие здешние лодочки – по сути дела, поплавки, смахивающие на бивень слона; нам сказали, что они называются коба. Вяжут и применяют их точно так же, как в Центральной Африке, в Южной Америке и на острове Пасхи. Лодка побольше на одного человека, называется тароча, а наиболее обычная для Таны разъемная лодка на двух и больше гребцов – танкуа. Мы видели танкуа с экипажем в девять человек, но нам говорили, что есть лодки, на которых перевозят через озеро до 2-3 тонн зерна. Был случай, сильный ветер унес груженую танкуа, и она целую неделю дрейфовала по озеру, прежде чем ее удалось пригнать к берегу, даже зерно успело прорасти.

Абайдары, как и черные монахи, считали, что две недели – крайний срок, после которого танкуа, пропитавшись водой, неизбежно развалится. Корпус этой лодки настолько тонок, что она извивается на малой волне, будто змея.

Все это подтверждало мои первые впечатления. Хотя танкуа с загнутой вверх кормой больше похожи на лодки древнего Египта, чем чадская кадай, они уступают ей в прочности. И поскольку в нынешнем Египте нет ни папируса, ни строителей папирусных лодок, напрашивалось решение: взять папирус с озера Тана, строителей – с озера Чад, а образец для задуманной мной реконструкции – с древнеегипетских фресок.

Ночью разразилась жуткая гроза. Мы привязали моторку за дерево на берегу и накрылись папирусной лодкой. Гром гремел так, как это бывает, когда низкие тучи идут над самой водой. Ослепительный блеск молний и оглушительные залпы говорили о том, что центр грозы над нами. Молнии били в озеро, ударяли в берег. Вспышка, удар грома, толчок воздушной волны – и совсем рядом с нами раскололось огромное дерево! Дождь лил как из ведра. Наше имущество плавало в лодке вместе с дневным уловом рыбаков. А кинооператор крепко спал, в такую погоду он был избавлен от необходимости сражаться с насекомыми.

...На самом юге Эфиопии, с севера на юг параллельно Красному морю, протянулась в сторону Кении Рифт-Валли. Геологи полагают, что эта широкая долина, зажатая между двумя горными грядами, образовалась при медленном смещении Африки на запад за много миллионов лет. На дне рифта, словно бусины, лежат в ряд большие озера. На одном из них, озере Звай, вяжут папирусные лодки. Есть отличная автомобильная дорога, и большинство озер – излюбленное место отдыха; из столицы, Аддис-Абебы, сюда приезжают охотиться, ловить рыбу и купаться. Только Звай, хотя оно самое красивое, не посещается туристами. Сюда не доходит шоссе, и здесь растет папирус, прибежище улитки, в которой вырастает личинка шистозомы, гроза любителей купанья.

В Аддис-Абебе я встретил двух шведов, от которых кое-что узнал про Звай. Один из них, этнограф, изучал по литературе жителей тамошних островов. Другой – он кормится ловлей птиц в Эфиопии – сам побывал на озере.

Я взял напрокат джип, погрузил на него продукты и полевое снаряжение, мы покинули нашу базу в столице и помчались сперва по отличной, потом по хорошей, потом по посредственной и, наконец, по отвратительной дороге. Первый ночлег – у гостеприимных шведских миссионеров на высоком восточном склоне Рифт-Валли. На другое утро вместе с переводчиком – эфиопским учителем Асеффа – и «знающим дорогу» молодым парнем из племени галла мы двинулись дальше к озеру Звай.

Глубокое ущелье с порожистой рекой, секущее равнину к западу от озера, преградило нам путь, и в поисках переправы пришлось проехать 25 километров на юг по строящейся дороге, увязая в сыром грунте. Наконец мы пересекли реку по мощному каменному мосту, после чего километров пятьдесят ехали на северо-запад вовсе без дороги, где по конной, где по звериной тропе, где просто в просветах между редкими деревьями. Часто кому-нибудь из нас приходилось идти впереди джипа, отыскивая путь. «Проводник» сидел смирно, не раскрывая рта, а если и пытался что-то нам подсказать, то весьма неудачно. Дикие звери не попадались, зато мы видели много старых могильников. То и дело встречались нам галла – на плече копье, по пятам трусит собака. Хотели мы спросить у одного парня про дорогу, но он так перепугался, когда мы развернули джип в его сторону, что поднял копье для защиты, потом пустился наутек и мигом исчез среди акаций.

Вечерело, когда мы выехали на высокий утес, с которого открывается великолепный вид на восточный берег озера Звай и два ближних острова. На утесе стоял дощатый домик и большая палатка – шведская миссионерская поликлиника. Заведовала поликлиникой медицинская сестра, но она уехала в отпуск в Швецию, и мы застали только сторожа, живущего с семьей в шалаше по соседству. Он позволил нам разместиться в палатке.

От подножия утеса на юг и на север тянулись камышовые заросли, а на воде в лучах вечернего солнца поблескивало желтое зернышко: папирусная лодчонка возвращалась на свой остров.

День угас быстро, как и должно быть в восьми градусах от экватора. И тотчас начался спектакль. На деревьях тараторили обезьяны. Грузные бегемоты выбирались на берег и шли лакомиться кукурузой на поля. Все ближе и ближе скулили и выли гиены. Откуда-то с озера доносилась далекая барабанная дробь. Из палатки были видны костры на островах. Асеффа объяснил, что это копты готовятся встретить свой праздник маскал. Я вышел, чтобы полюбоваться всей панорамой, и у самых дверей наткнулся на две темных фигуры с копьями. Это сторож с одним из своих родичей пришел спросить, не хотим ли мы посмотреть на гиен, которые нашли околевшего мула и устроили пир.

Мы крадучись вошли в рощу. Где-то впереди звучали дикие вопли, тявканье, рычание, щелкали челюсти. В кустах со всех сторон сверкали, словно стоп-сигналы, бдительные глаза гиен. Но стоило мне включить фонарик, и обладатели глаз беззвучно улетучились, как будто по волшебству. Видно только лежащую на земле истерзанную тушу. Выключаю фонарик и жду. Опять кругом пара за парой вспыхивают глаза, опять зверье воет, скулит и рвет мясо, трещат кусты и сучья. Зажигаю фонарик... Половины туши как не бывало, осталась только передняя часть, да и та разодрана на куски. Мы поискали в кустарнике, идя по кровавым следам, но задние ноги мула канули в ночь.

На другое утро мы спустились к озеру. Маленькое кукурузное поле у подножия утеса подверглось за ночь основательному опустошению, вторгшийся сюда бегемот сжевал не одну сотню початков. Мы застали хозяина, когда он разгонял обезьян, которые задумали доесть то, что осталось после вылазки озерного исполина.

Вдали показалось несколько маленьких папирусных лодок, они шли от островов прямо к нам. Мы стояли там, где расчищенный в папирусе проход от причала встречался с тропой, спускающейся сверху. У нас были припасены топоры, веревки и два толстых сука в рост человека. Мы задумали один план и ждали, когда подойдут лодки.

Вот и они. Похожи на чадские: корма обрезана прямо, только нос заострен и изгибается кверху. Правда, совсем маленькие, на одного человека.

Островитяне пересекли озеро для меновой торговли с галла. Один привез буроватое кукурузное пиво в кувшине и в калебасе. У другого была свежая рыба. Подошел третий и начал вытаскивать свою лодку на берег. Мы перехватили их и предложили сделку. Взяв напрокат все три лодки, мы поставили их рядом и связали вместе. Только так можно было осуществить наш план и попасть на острова, к людям племени лаки. На всем озере Звай лишь они делают лодки, притом такие маленькие, что никто посторонний не может воспользоваться ими, чтобы проникнуть в древнее пристанище этого племени.

Лаки не состоят в родстве с галла, обитающими на берегах Звай. Галла – типичные африканцы, кормятся земледелием и скотоводством, они прочно приросли к суше, им в голову не приходило связать лодку или плот, чтобы выйти на озеро. А в жизни лаки папирусная лодка играет важную роль, ведь они не только земледельцы, но и рыбаки, и торговцы. Несмотря на черную кожу, лаки не негроиды, у них, как у большинства эфиопов, узкие лица, четкий рисунок которых наводит на мысль о жителях библейских стран. Как и монахи озера Тана, они пришли из области верховий Нила и принесли с собой искусство строительства лодок из папируса. Уже в 1520-1535 годах, они, спасаясь от гонений, после долгого странствия достигли Рифт-Валли и уединились на глухих островах озера Звай со всеми своими церковными сокровищами и древними коптскими рукописями. Мне говорили, что рукописи сохраняются до сих пор, ведь галла ни разу не смогли проникнуть на острова, несмотря на четырехвековую вражду с лаки. Правда, в последние годы розни пришел конец, наладилась меновая торговля, некоторые семьи лаки даже перебрались на берег, но по-прежнему на озере делают только такие лодки, что на них кроме гребца может поместиться от силы один человек. Да и то он рискует перевернуть тонкую связку папируса, если не будет сидеть тихонько, вытянув ноги вперед или свесив их по колено в воду.

Вот почему мы смотрели с торжеством на свое произведение – устойчивый плот из трех связанных вместе лодок. Мы уже собрали снаряжение и хотели занять места на плоту, чтобы переправиться на заманчивые острова, когда увидели, что один из лодочников потихоньку развязывает узлы. Объяснив Асеффе, что он пришел за дровами для большого праздничного костра, но теперь вспомнил, что самые хорошие дрова не здесь, а в другом месте, островитянин учтиво попрощался с нами и поспешно удалился на одной трети нашего тримарана.

Лишь под вечер нам удалось наконец зазвать еще одного лаки. Он шел вдоль камышей, забрасывая в воду небольшую сеть, и чуть не всякий раз в его сети трепетало живое серебро. Мы купили весь улов, двадцать одну тулуму с нежнейшим мясом, испекли на углях по рыбе на человека, а остальное вернули рыбаку. В нашу сделку с ним входил также прокат лодки, и на этот раз мы поспешили отчалить, как только связали плот. Он легко выдерживал вес троих пассажиров и кинокамеры с треногой, и Асеффа нерешительно присоединился к нам, когда я напомнил ему, что мне понадобится переводчик.

Берег был оторочен густыми зарослями низкого камыша, но папируса мы здесь не увидели. Небольшая волна заставила всех взяться за весла. Постепенно берег озера ушел вдаль, а над нами поднялись зеленые холмы ближайшего острова. Между деревьями на склонах отчетливо различались живописные круглые хижины из соломы. В это время из-за мыса вышла маленькая лодчонка и направилась прямо к нам. Верхом на папирусе, спустив ноги в воду, сидел суровый человек в похожем на мундир костюме защитного цвета. Умело работая веслами, он развернул свою лодку и стал поперек нашего курса. Асеффа сообщил, что этот человек называет себя не то шерифом, не то шефом острова Тадеча и требует, чтобы мы предъявили ему документы, прежде чем он пустит нас на берег.

Асеффа спросил, нет ли у меня какой-нибудь официальной бумаги. Я достал из нагрудного кармашка написанное по-французски письмо норвежского министра иностранных дел, адресованное властям Республики Чад. Асеффа ни слова не знал по-французски, но это не помешало ему, стоя на плоту, торжественно произнести на языке галла долгую тираду, в которой я разобрал только поминутно повторяемое имя императора Хайле Селассие. Что уж он там сочинил, знают лишь сам Асеффа да шериф; во всяком случае суровый чиновник растерянно отдал честь, освободил нам путь задним ходом и возвратился к мысу, а мы взяли курс на ближайший залив.

Остров был изумительно красив. Яркая зелень, пологие холмы, аккуратные кукурузные поля... В заливе голые ребятишки удили рыбу, сверху спускались к причалу женщины с кувшинами на голове, в платьях из домотканой материи, навстречу им поднимался мужчина, неся на плече свою папирусную лодку. Кругом сновали куры, порхали красочные птицы. На открытом гребне холма примостилась чистенькая деревушка, горстка хижин с конической соломенной крышей, стены – из камня и обмазанного глиной плетня, расписанные незамысловатым узором. Около большинства хижин сушились на солнце остроносые лодки, где одна, где две, а то и три. Нас учтиво пригласила к себе в дом симпатичная супружеская чета и предложила свежего кукурузного пива айдар. Его звали Дагага, ее – Хелу. В доме было уютно и чисто.

На утрамбованном глиняном полу стоял ткацкий станок и большие запечатанные кувшины. На каркасе стен висели калебасы и нехитрые орудия труда, постелью служили шкуры, подушкой – кривая деревянная скамеечка вроде древнеегипетских. Дагага и Хелу жили без забот, вещей у них было очень мало, зато бездна времени, чтобы получать от них радость. Нет холодильника, зато нет и счета за электричество. Нет автомобиля, но ведь и спешить некуда. Они отлично обходятся без того, чего у них нет, и что мы привыкли считать необходимым. И у них есть все, что им необходимо и чем охотно обходимся мы, расставаясь с городом на время долгожданного отпуска. Когда наш современный мир вскорости проникнет к ним, они многое у нас переймут, а мы у них – ничего, но это будет бедой и для них, и для нас, ведь обе стороны считают, что умнее, лучше, счастливее мы, раз у нас больше всякой всячины. Так ли это?

Пока я философствовал, сидя на холодке у двери, красавица Хелу с мудрыми глазами потчевала незнакомых гостей. Дагага сидел и поглаживал козленка, от души радуясь, что может угостить нас пивом и жареной кукурузой. До чего же вкусно! И до чего хорош вид из двери на зеленые холмы. Вот бы, лежа на шкурах, полюбоваться озером на закате, когда пойдут домой последние папирусные лодки... В эту минуту что-то сверкнуло на горизонте, потом донесся глухой рокот. По небу ползли черные тучи. Кинокамера! И все наше имущество в незастегнутой палатке на том берегу!.. Надо поторопиться, если мы хотим пересечь озеро до грозы. Солнце склонилось совсем низко. Я глянул на свои часы: ого! В доме Хелу и Дагаги часов не было, время здесь не дефицитный товар и нет нужды его мерить.

Мы сбежали вниз по склону и оттолкнули от причала папирусный тримаран. И вот уже остров уходит назад, растворяясь в вечерней мгле. Последнее, что мы видели, раньше чем дождь все заслонил, были тусклые огоньки на гребне холма. Наши лакские друзья, надежно укрытые в своих уютных хижинах, зажгли фитили масляных светильников...

Наступил маскал, главный коптский праздник, когда все эфиопы-христиане празднуют так называемое «открытие истинного креста». С нашего утеса мы видели большие костры на островах. Мы собирались еще раз навестить лаки, расспросить их о папирусных лодках, но не тут-то было. В этот день ни одна лодка не вышла на озеро. На следующий день мы увидели две лодки с рыбаками, но они держались вдали от берега. Может быть, им так велел шериф, чтобы избежать повторных визитов.

Мы погрузились в джип и покатили обратно. Ориентироваться было нетрудно. Несмотря на прошедший ливень, отпечатки наших колес сохранились. Мы уже приближались к ущелью, когда заметили между деревьями другой джип. Он тоже ехал по нашему следу, но навстречу нам. В машине сидели эфиопы. Выйдя из джипа, чтобы поздороваться, мы обратили внимание на одного из них, который был почти на голову выше остальных. На нем была роскошная ряса с шитьем, ниже косматой седой бороды на животе болтался огромный коптский крест на цепочке. Асеффа поцеловал крест и объяснил нам, что этот богатырь с благодушным лицом – глава эфиопской церкви, епископ Лука. Он направляется к озеру Звай, чтобы навестить своих единоверцев лаки. Епископ лукаво сказал, что знает способ вызвать лодки. И если мы сможем приехать на следующей неделе, он нас примет на главном острове – Девра Зионе. Но для этого надо спуститься к озеру с другой стороны, там есть небольшой лепрозорий, а при нем – пластмассовая лодка.

Возвращаемся в Аддис-Абебу. Нагружаем джип свежими запасами. Через несколько дней едем на юг по туристской магистрали вдоль западной кромки Рифт-Валли. Отсюда совсем просто спуститься к Звай, но в этом конце озера нет ни папируса, ни островов. Лепрозорий оказался закрытым, окна заколочены. Сидевший на крыльце галла с распухшими от слоновой болезни ногами сообщил нам, что лодку увезли на ремонт в Аддис-Абебу. А других лодок тут нет, только маленькие евелла, которые лаки вяжут из папируса.

Попытались проехать вдоль берега на север. Сплошное бездорожье. На юг... Заросшая тропа привела нас к монастырской школе. Школа тоже закрыта. Дальше путь нам преградила глубокая река. Сонный монах, кутаясь в рясу, сидел на траве и глядел на бегемота, который нежился у другого берега в тени могучих деревьев, высунув голову из воды. Ниже по течению начинались пороги.

Лодка? Откуда ей быть. Здесь никто не вяжет лодок: слишком много бегемотов, которые недолюбливают их еще с той поры, когда на них охотились люди с папирусных лодок. Автомобильная дорога? Нету. Здесь нету.

Возвращаемся к шоссе. Едем по нему на юг. Озеро Лангана среди каменистой равнины. Островов нет, папируса нет, шистозомы нет. Есть пляж, туристский отель, пиво, лимонад. Пластмассовая лодка? (Мы надеялись взять ее напрокат.) Увы. Она в Аддис-Абебе, ремонтируется. Едем обратно по шоссе. Ночь, тропический ливень. В деревне Ада-митуллу мы нашли приют. В дощатом сарае женщина галла торговала пивом и эфиопскими чебуреками. А во дворе за сараем мы увидели две конурки с постелями, ничем не огороженную выгребную яму и бочку с водой для тех, кто привык умываться.

Кинооператор приоткрыл дверь своей будки и просунул внутрь руку, в которой держал распылитель с дезинсекталем. Потом распахнул дверь настежь и вымел веником богатую коллекцию дохлых насекомых. Он так и уснул, лежа поверх покрывала с распылителем в руке. Я отыскал одного галла и поставил сторожить машину, снабдив его фонариком, затем вынес из своей будки все, оставил только голую железную кровать, и развел на полу костерок из взятых у хозяйки благовонных палочек. Всю ночь из окошка струился ароматный дымок.

Только я задремал, как в соседней конурке послышалось ругательство, и оператор с грохотом выскочил на волю и исчез в ночи. Утром я обнаружил его в нашем джипе, он лежал поверх багажа, свернувшись калачиком. Мало того что его чуть не сожрали паразиты, он всю ночь глаз не сомкнул из-за какого-то человека, который все время светил ему в лицо. Сторож гордо доложил, что это он следил за тем, чтобы верзила, явившийся откуда-то среди ночи, ничего не стащил.

Этот сторож нас здорово выручил. Уроженец деревушки, лежащей у южной оконечности озера, он сказал нам, что туда очень легко проехать, он охотно покажет нам путь. С проводником и переводчиком мы покатили через рощи и перелески, пока не уперлись в уже знакомую нам порожистую речку, правда, в другом месте, здесь через стремнину было переброшено для перегона скота несколько кривых бревен, присыпанных камнями и землей. Дюйм за дюймом мы форсировали этот мост и покатили дальше по конным тропам, сухим руслам, просекам и глинистым полям от одной идиллической деревни галла к другой. Километр за километром нас сопровождали веселые ребятишки, они живо разбирали изгороди на нашем пути, засыпали камнями и сучьями канавы. Природа тут красивая, разнообразная, птиц словно в зоопарке. Галла к югу от Звай образуют свой замкнутый мир, ни о чем не просят, ничего не получают и не нуждаются ни в чем. Никто не вмешивается в их жизнь, никто им не докучает, никто их не совершенствует и не портит. Они привязаны к земле, и никому из них не приходило в голову связать себе лодку.

Продолжая движение, мы под вечер увидели совсем близко самый большой из островов лаки. Его зеленые вершины вздымались выше, чем холмы на берегу. И вот уже только широкий пролив отделяет нас от Девра Зиона, куда направлялся епископ Лука. Мы выехали на ровное поле, к очередному селению галла. Ни у кого не было лодки, зато все знали, что епископ Лука сейчас на острове. За ним приходила оттуда большая оболу – так лаки называют лодки из трех снопов папируса, связанных плугом. Мы до сих пор видели обычные, узкие лодчонки, которые опрокидываются при малейшем неверном движении. Лаки называют их шафат, галла – евелла.

Поблагодарив за информацию, мы съехали по крутому спуску к самой воде и сигналили до тех пор, пока к нам с той стороны не подошел какой-то любопытный лаки на маленькой шафат. До острова здесь было всего 2 километра, и мы попросили лодочника вернуться и передать, что мы приглашены епископом Лукой и нам нужна оболу. Вскоре кинооператор вместе с переводчиком и лакским гребцом уже сидел в широкой лодке епископа. Сам я уселся на обычной шафат, спина к спине с гребцом, который объяснил мне, что нельзя сгибать ноги в коленях и надо плотнее прижиматься к нему, чтобы не опрокинуться. Съемочную аппаратуру мы погрузили на другую шафат.

Моя лодка была кое-как связана полусгнившим лубом. Я оперся рукой, чтобы не сидеть в шистозомной воде, в ту же минуту две лубяные петли лопнули и шафат начал разваливаться. Гребцы не на шутку переполошились, все трое что-то кричали друг другу и нам на своем языке. На всякий случай соседи подогнали к нам свои лодки, хотя было очевидно, что спасаться у них, если наша лодка распадется, бесполезно, только опрокинемся все вместе.

Чувствуя, как мои штаны все глубже погружаются в теплую воду, где резвились микроскопические чудовища, я сидел будто вкопанный и судорожно сжимал руками стебли папируса, чтобы предотвратить дальнейшее разрушение. Может быть, эти твари уже прокладывают себе путь через тонкую ткань шортов? Раньше до острова было рукой подать, теперь он вдруг отодвинулся куда-то страшно далеко. Никогда еще двадцать минут не казались мне такими долгими.

Когда мы вытащили на берег растрепанный сноп папируса, было очевидно, что этот шафат отслужил свой срок. Но мы добрались до Девра Зиона, а это все окупало.

От прибрежного папируса до скал внутри острова простирался поистине парковый ландшафт, на зеленых склонах высились старые деревья-исполины. Источенные ветрами утесы напоминали колонны и террасы разрушенного замка, который оброс цветущими кустами, лианами, кактусами и диковинными деревьями.

Мы шли очень быстро по горной тропе, не встречая ни полей, ни хижин, ни людей, лишь обезьян да многоцветных птиц. Наконец у наших ног простерлась глубокая долина в виде подковы. Ее ложе представляло собой сплошное зеленое болото с папирусом и зарослями камыша, в которых кишели длиннохвостые обезьяны и крупные болотные птицы.

От устья долины в озеро вдавалась песчаная коса, здесь мы застали епископа. Под его руководством два десятка лаки сооружали из только что срубленных сучьев нечто странное, больше всего похожее на двухэтажную клетку для птиц. Епископ Лука, явно удивленный нашим появлением, приветливо объяснил, что каркас обмажут глиной и получится дом для гостей с большой земли. Мы посмотрели на безлюдную заболоченную долину, на курящийся паром горячий источник, который впадал в озеро по соседству с косой.

А епископ тем временем уже развернул свои припасы и настаивал, чтобы мы ели его печенье и превосходные фрукты. Мы еще не успели опомниться от смущения, когда святой отец с тревогой в голосе добавил, что, закусив, мы сразу должны отправляться обратно, дескать, ночью озеро опасно из-за бегемотов. Мы ответили, что собираемся ночевать на острове. Ни в коем случае! При всей учтивости епископа Луки было очевидно, что ему не терпится нас спровадить.

– А пергаментные рукописи? Можно их посмотреть?

Рядом с епископом стоял высокий худощавый человек с орлиным носом, острой бородкой и проницательными глазами. Они посовещались и кивнули. Можно, только поскорей, сейчас нас проводят в церковь, а оттуда к лодкам.

Епископ быстро, но сердечно попрощался с нами, и так же быстро нам представили нашего проводника. Это был высокий спутник епископа, по имени Брю Мачинью, верховный вождь всех лаки, обитающих на пяти островах озера Звай, общим числом две с половиной тысячи. Следом за Брю, сопровождаемые вереницей его подданных, мы, тяжело дыша, затрусили вверх по склону между валунами и кактусоподобными деревьями. Подъем продолжался не один километр, наконец мы, совершенно измотанные, шатаясь на ходу, ступили на вершину острова. Отсюда открывался великолепный вид на озеро, соседние острова, дальний берег и горы. Прямо под нами, метрах в трехстах над озером, вырисовывались круглые соломенные крыши небольшой деревушки, прилепившейся на уступах склона. На самой вершине стоял сине-зеленого цвета квадратный домик из досок. Брю объяснил нам, что это новый монастырь и временная обитель епископа Луки.

Монах впустил нас в домик, и мы увидели на пыльной полке беспорядочную груду пожелтевших старинных рукописей и пергаментных книг. Брю гордо сообщил, что все это привезли с собой прадеды, пришедшие с севера много сотен лет назад. Я протянул руку наугад и вытащил огромную книгу длиной в полметра, с изумительно разрисованными страницами из кожи козлят. Картинки изображали древних патриархов в красочных облачениях и с крохотными ногами. Текст – черная с красными завитушками вязь непонятных эфиопских письмен – тоже смотрелся как произведение искусства. В любой библиотеке мира такая книга хранилась бы под стеклом в ряду самых дорогих реликвий.

Монах извлек откуда-то два огромных серебряных блюда с гравированным изображением апостолов – старинные изделия, также доставленные на остров предками. В эту минуту осмотр был прерван, нам напомнили, что пора бежать дальше, к причалу, скоро стемнеет. А мы хотели переночевать на Девра Зионе и всячески тянули время. Нельзя ли послать на другой берег шафат за продуктами и спальными мешками для нас? Это исключено. Никто из лаки не согласится возвращаться в темноте. Мы должны переночевать у галла, а завтра утром можем приехать опять.

Меня разбирало любопытство. Что тут такое происходит, почему никто из посторонних, кроме епископа Луки, не должен ночевать на острове? Начало смеркаться. Я шепнул несколько слов кинооператору и, когда все ринулись вниз по склону, незаметно спрятался за большим камнем. Вскоре вся компания исчезла и воцарилась тишина. Только ветер шелестел в листве, оттеняя мое одиночество. Я чувствовал себя так, словно сидел на крыше Африки. Вот наши лодки отчалили и пошли навстречу тени, ползущей но равнине. Озеро поглотило солнце, и поверхность воды превратилась в раскаленный металл. Медленно остывая, она стала темно-синей, потом почернела, а ночь уже катила дальше, через леса, горы и долы туда, где кончается земля.

Африка ночью... Исчезли во мраке круглые крыши, ничего не видно, только слышны какие-то странные звуки, сплетение тирольских трелей с религиозным песнопением. Было так темно, что я не рисковал трогаться с места. Лучше уж буду сидеть здесь, воспринимая мир на слух и на запах. Летучая мышь? Трава шуршит... Вдруг на плечо мне легла чья-то рука. Это был вождь Брю. Он молча взял меня под руку и повел, будто слепого, по невидимой тропе между огромными валунами и каменными террасами. Мы шли молчком, все равно мы не поняли бы друг друга без переводчика. На всем острове не было человека, с которым я мог бы объясниться.

Вождь знал тут каждый камень и следил в оба, чтобы со мной ничего не случилось.

Мы миновали первые хижины, прошли через две-три террасы и очутились перед домом собраний, который заметно выделялся своими размерами. Из низенькой двери падал наружу свет. Так вот откуда доносилось странное пение! Брю подвел меня к старейшинам, сидевшим на колодах и скамеечках у двери.

В плошке с растительным маслом горел фитиль, и глиняная штукатурка стен была расписана множеством огромных колышущихся мужских силуэтов. В глубине помещения стояли в ряд молодые женщины в белых одеяниях, они кланялись и ритмично хлопали в ладоши, одна выводила голосом переливы, остальные что-то монотонно пели. В полумраке за этими нимфами я разглядел круглые кувшины, такие большие, что в каждом свободно поместилось бы два человека. Несмотря на тлеющие головешки в глиняном очаге, дым не скапливался под высоким потолком, который покоился на столбе с распорками вроде зонтичных спиц.

Вместе с самым почтенным старцем, этаким белобородым Моисеем из Библии, меня и Брю посадили на резные скамеечки в полукруге мужчин. По эфиопскому обычаю, перед нами поставили столик, накрытый конической плетеной крышкой. Под ней лежали в два слоя огромные, мягкие, словно губчатая резина, лепешки с кусочками жареной рыбы и горкой коричневатого порошка, после которого обычный перец показался бы сахаром. Оторвал кусок лепешки – макни в этот порошок. Но прежде чем началась общая трапеза, каждый ополоснул пальцы в миске с водой. Брю старательно выбирал для чужестранца самые лучшие куски. И молчаливый перебежчик сразу ощутил себя почетным гостем. Под звуки необычного женского хора виночерпий наполнил наши кружки сперва сладким кукурузным пивом, потом крепчайшим самогоном. Мужчины оживились, зазвучали торжественные монологи на языке лаки. Один я сидел, как немой. Тут я вспомнил, что у меня на плече висит магнитофон... Не успели женщины устроить перерыв, как откуда-то полились тирольские трели. И не один мужчина поперхнулся пивом: только приложишься к кружке, в это время раздается твой собственный голос! В первую минуту воцарилось полное смятение, но затем магнитофон стал гвоздем вечера. С ним я превратился в чревовещателя, свободно болтал на языке лаки и громко хохотал, как будто понимал все шутки, все, что пелось и говорилось в доме собраний.

Наконец старейший встал в знак того, что пора расходиться по домам. К выходу потянулась вереница поющих женщин, и тирольский хор стал распадаться на отдельные голоса в ночи, смолкающие по мере того, как их обладательницы исчезали в своих хижинах.

Вождь взял меня под руку и отвел к себе. Его лачуга была устроена в точности, как дом собраний, только поменьше. В тусклом свете коптилки я различил несколько фигур, они свернули и вынесли покрывала, освобождая для меня единственную кровать, такую же, как древнеегипетские кровати в Каирском музее, с сеткой из узких кожаных ремней. Спорить было бесполезно, хозяева перетащили свои одеяла и подголовники в другую хижину, а мне знаком предложили располагаться на кровати, постелив чистые шкуры и домотканое покрывало. Пока я разувался, вождь велел своему сыну принести таз и вымыть мне ноги. Закончив омовение, мальчик отвесил глубокий поклон и облобызал пальцы моих ног, после чего ему и другим было велено покинуть дом. Поистине, на Девра Зионе еще живы библейские времена.

Я лег не раздеваясь, а Брю с женой затеяли вполголоса какое-то совещание. При этом они то и дело поглядывали на меня, как бы проверяя, всем ли я доволен, или они что-нибудь упустили. Не совсем понимая, что происходит, я вдруг заметил, что они стоят не одни, с другой стороны кровати смутно виднелась еще какая-то фигура. Скрытая столбом коптилка позволяла только различить, что это молодая женщина. Вот она чуть-чуть повернулась, и я рассмотрел очерченный тусклым светом красивый профиль. Наверное, одна из дочерей Брю... Наконец родители вышли, пригнувшись в дверях. Светильник был при последнем издыхании. Кажется, таинственная фигура исчезла? Нет, вон она по-прежнему стоит в ногах. Хорошее дело. Я занял кровать вождя, его сын вымыл мне ноги, теперь дочь исполняет роль ангела-хранителя... Вдруг я услышал, как чей-то далекий голос в ночи зовет меня. Это был кинооператор. Я не стал отзываться, боясь нарушить очарование. Но мой товарищ не унимался, голос его звучал все ближе, и вот он уже входит в комнату вместе с Брю и его женой. Кинооператор объяснил, что тревога за меня заставила его вернуться с переводчиком на остров на епископской оболу. Хозяева принесли кукурузного пива и лепешки с рыбой, постелили новым гостям шкуры на полу.

Мы остались гостить у вождя еще на день и с помощью переводчика узнали все, что нас интересовало.

Папирус на Звай рос в труднодоступном месте, нечего было и думать о том, чтобы вывезти его в большом количестве. Только болота озера Тана могли нас выручить. Но мы выяснили на земле лаки еще кое-что. Лакские шафат и оболу скорее походили на лодки Чада, Мексики и Перу, чем на связанные эфиопскими сородичами лаков танкуа с озера Тана. Лаки вяжут лодки из папируса не потому, что на озере нет леса, напротив, древесину здесь заготовить легче, чем папирус. Еще мы убедились в том, что не всякий народ, обосновавшись на берегу озера, непременно начинает делать папирусные лодки. Это явствовало уже из того, как сложно нам было попасть на острова из области галла. Искусство вязания лодок из папируса передавалось по наследству. Это древний обычай, который сопровождал определенные народы в их скитаниях. Однако лаки отмечали тот же недостаток, что монахи озера Тана: папирусные лодки надо каждый день вытаскивать на берег и просушивать. Если оболу или шафат оставлять в воде, она придет в негодность через восемь – десять, самое большее четырнадцать дней.

Уезжая назад в Египет, я колебался. Стоит ли отваживаться на такой лодке пересекать Атлантический океан?

<p>Глава 6 <p>В краю строителей пирамид. <p>Судоверфь в песках Египта

– Вы хотите огородить участок пустыни за пирамидой Хеопса, чтобы построить там лодку из папируса?

Широкоплечий министр поправил очки в роговой оправе и посмотрел на меня с недоверчивой улыбкой. Потом неуверенно покосился на стройного седого человека – норвежского посла, который стоял рядом со мной, как бы удостоверяя своим присутствием, что этот северянин, его соотечественник, находится в здравом уме. Посол вежливо улыбнулся.

– Папирус тонет через две недели даже на реке, – продолжал министр. – Это не мои слова, так говорит директор Института папируса. И археологи тоже утверждают, что папирусные лодки не могли выходить из дельты Нила, потому что морская вода разъедает папирус, и он ломается на волнах.

– Это как раз мы и хотим проверить на деле.

Более веской причины я не мог привести, оказавшись лицом к лицу со специалистами, которых министр культуры и министр туризма ОАР пригласили, чтобы обсудить мою просьбу, переданную через норвежское посольство.

Так открылось совещание с директорами музеев, археологами, историками и папирусоведами. Руководитель Института папируса Гасан Раджаб повторил свое заключение, но признал, смеясь, что из всех присутствующих я один видел настоящие папирусные лодки. И если я твердо решил провести опыт, он с удовольствием меня поддержит. Сам он мог только испытать куски папируса в баках с водой, ведь в Египте некому было построить лодку. Я подумал, что с таким же успехом можно испытать кусок железа и заключить, что «Куин Мери» непременно должна была пойти ко дну. Одно дело – строительный материал, совсем другое – сделанное из него судно.

Директору Каирского музея мысль о морском плавании на папирусной лодке казалась абсурдной. Конечно, в древности Египет поставлял Библу папирус для книг, но финикийцы сами приходили за товаром, ведь только деревянные суда могли пересечь Средиземное море. И уж тем более никакие папирусные лодки не могли и не могут одолеть Атлантический океан.

От папируса перешли к пирамидам и иероглифам по обе стороны Атлантики, ученая дискуссия затянулась. Последним взял слово генеральный директор археологических памятников Египта, доктор Гамаль Мерез. Это будет очень ценный эксперимент, сказал он, если кто-то по фрескам в наших древних гробницах восстановит папирусную лодку и испытает ее в деле. На том и порешили.

Министр культуры уполномочил директора Гизского заповедника отвести нам требуемый участок для палаток и строительства, но взял с нас обязательство не производить раскопок в древнем некрополе фараонов.

Мы спустились по лестнице; внизу, как повсюду в Каире, высилась кирпичная баррикада, окна первого этажа были заложены мешками с песком. Здесь мы простились с заместителем министра туризма Аделем Тахером.

– Непременно постройте лодку, – сказал он, улыбаясь и пожимая мне руку. – Мы поможем, сделаем все, что от нас зависит. Невредно напомнить миру, что Египет не только войной занят.

Оставшись вдвоем с послом, я от души поблагодарил его за неоценимую поддержку. С первой встречи Петер Анкер стал моим добрым другом. Он много лет проработал на Ближнем Востоке как представитель ООН и как посол Норвегии, давно увлекался историей и стал ходячей энциклопедией по вопросам древних торговых и культурных связей в этой области.

– Успех, – подвел он итог. – Ты получил участок, но никто не разделяет твоей веры в папирусную лодку!

– Если бы не было разногласия, то и лодку проверять незачем, – ответил я.

Вернувшись в гостиницу, я сел на кровать и призадумался. Участок получен, это верно. Но колеса еще не завертелись, есть время отступить. Сейчас я должен решить. Развертывать наступление на всех фронтах или бить отбой? Правда, моих денег никак не хватит на экспедицию, но издательства вряд ли откажут мне в авансе под будущую книгу. А если книги не будет?.. Я вертел в руках клочок бумаги. Монахи, лаки, ученые, папирусовед... Все, как один, утверждают, что папирус может выдержать от силы две недели в тихом пресном водоеме, а на море и того меньше. Мое знакомство с кадай, танкуа и шафатом измеряется какими-нибудь часами, и то я уже испытал, что это такое, когда сноп под тобой начинает разваливаться. Американский камыш тотора вполне способен выдержать долгое морское плавание, а его волокнистый стебель с губчатой начинкой напоминает папирус, но, может быть, египетский папирус все-таки впитывает воду намного быстрее тоторы?

Я развернул бумажку. На ней корявыми детскими буквами было написано:

Дорогой Тур в Италии.

Помнишь ли ты Абдуллу из Чада. Я готов приехать к тебе и вместе с Умаром и Муссой построить большую кадай. Мы ждем, что ты скажешь, а я сейчас работаю столяром у пастора Эйера в Форт-Лами.

Привет, Абдулла Джибрин.

Я отчетливо представил себе смешливого Абдуллу, эту черную физиономию с шрамом через лоб и переносицу, и невольно улыбнулся трогательному письму. В то же время нельзя было не восхищаться этим неграмотным парнем в Центральной Африке, который отыскал в Форт-Лами писаря, чтобы поторопить меня. Что тут раздумывать? Абдулла ждет, Умар и Мусса согласны ехать вместе с ним. Им приходилось строить для перевозки скота лодки побольше тех, на которых эфиопские христиане переправились на свои острова, и они знают о плавучести папируса больше, чем все ученые мира, вместе взятые. Они верят в свою кадай. Они берутся связать большую ладью, способную держаться на воде месяцами, и готовы идти на ней в дальние страны, о которых знают лишь то, что туда надо плыть много-много дней.

Письмо Абдуллы развеяло мои колебания. Положусь на ребят из Чада!

В тот же вечер я отправил в Аддис-Абебу телеграмму итальянцу, которому принадлежали катера на озере Тана. Мы с ним заранее условились, что он, как только получит от меня сигнал, пошлет Али и его команду заготовить на заболоченном западном берегу 150 кубометров папируса, а потом его просушат и свяжут в снопы на северном берегу.

Марио Буши – человек средних лет, коренастый, румяный, полный энергии. Опытный коммерсант, он сумел организовать доставку тяжелых железных катеров с Красного моря на озеро Тана. Еще в 1937 году он занимался перевозкой 180-тонного аксумского монолита из гор Эфиопии в Рим.

Сперва я думал сплавить папирус по Нилу, но на пути к Египту столько порогов и водопадов и целая страна – Судан. Буши воспринял мою просьбу переправить пятьсот снопов папируса на расстояние 725 километров от озера Тана в горах Эфиопии до Красного моря как почетное поручение, хотя и не очень сложное, ведь речь шла о каких-нибудь 12 тоннах; правда, если бы сложить все снопы вместе, получился бы небольшой дом.

Теперь каждый день был дорог. Скоро рождество, а чтобы пересечь Атлантику до начала ураганов у берегов Нового Света, надо выйти из Африки не позже мая. Опасно заготавливать папирус слишком рано, ведь старый он вряд ли будет прочным. Но если мы промедлим, то до мая и вовсе не управимся. Не так-то это просто – заготовить 200 – 300 тысяч стеблей, тем более что в это время года уровень воды в Тане высокий, а нам понадобятся стебли длиной около трех метров, значит, их надо срезать под водой. После этого папирус нужно сушить, чтобы не сгнил в снопах. А потом переправить через горы и провезти по Красному морю. В области Суэца из-за военных действий всякое движение прекращено, между тем надо выгрузить легковоспламеняемый папирус на берег в Суэце, чтобы по закрытой дороге везти его обратно к Нилу. И до того как груз прибудет к пирамидам, необходимо разбить лагерь в пустыне и наладить снабжение рабочих и сторожей. Будума из республики Чад, которым предстоит руководить работой, все еще сидят на своих плавучих островах в глухом уголке Центральной Африки. Когда наконец начнется строительство, потребуется немало времени, чтобы из тонких стеблей папируса связать мореходное судно длиной 15, шириной 5 метров. Надо также продумать и организовать доставку готовой лодки в один из портов на атлантическом побережье Африки и спуск на воду. Паруса и снасти, древнеегипетское рулевое устройство, каюта, кувшины с пресной водой и провиантом на старинный лад – тысячи проблем ждали своего решения. А в моем распоряжении меньше шести месяцев. И пока что я успел только отправить телеграмму в Эфиопию. Бумагу, карандаш! Надо пускать машину на полный ход. И главное сейчас – набрать команду из желающих участвовать в эксперименте.

Естественно было подумать прежде всего о ребятах, с которыми я провел сто одни сутки на бальсовом плоту «Кон-Тики». Мы и теперь собираемся вместе при каждом удобном случае, вспоминаем минувшие дни. Но Кнют Хаугланд, директор музея «Кон-Тики» в Осло, недавно был по совместительству привлечен к созданию Музея Норвежского сопротивления. Герман Ватсингер, много лет работавший в Перу в качестве эксперта ФАО по рыболовству, должен был вот-вот перейти с повышением в Рим. Бенгт Даниельссон, единственный швед на «Кон-Тики», после экспедиции занимался этнологией на Таити, а теперь вступил на пост директора Этнографического музея в Стокгольме. Эрик Хессельберг остался верен своему богемному образу жизни и по-прежнему странствовал с гитарой и палитрой; он-то уж сразу согласился бы снова идти со мной. Что же до Торстейна Робю, который на приглашение плыть на «Кон-Тики» телеграфировал одно слово «пойду», то его богатая приключениями жизнь оборвалась в ледяной пустыне северо-западнее Гренландии, куда он попал с экспедицией, намеревавшейся пройти на лыжах через Северный полюс.

Команда «Кон-Тики» состояла из шести скандинавов – одного шведа и пяти норвежцев. На этот раз мне хотелось собрать вместе столько наций, сколько позволит площадь. Если потесниться, можно выйти всемером. Семь человек из семи стран. Сам я представляю крайний север Европы, не мешает для контраста взять кого-то с крайнего юга; напрашивалась Италия. Европейцы – «белые», значит, хорошо бы включить в команду «цветного», а самых черных африканцев я видел в Чаде; естественно пригласить кого-нибудь из наших знатоков папируса. Поскольку цель эксперимента – подтвердить возможность контакта между древними цивилизациями Африки и Америки, символичным было бы участие египтянина и мексиканца. Соблазнительно включить в интернациональную группу по одному человеку из США и СССР, чтобы были представлены идеологические контрасты. Символом других наций может служить флаг ООН, если нам позволят его нести.

Сама жизнь говорила о том, как важны любые, даже самые скромные, попытки наладить сотрудничество между народами. Над сфинксом и пирамидами проносились военные самолеты, вдоль бездействующего Суэцкого канала грохотали пушки. Солдаты всех пяти континентов мира воевали на чужой земле. А в странах, не захваченных войной, сидели наготове у атомной кнопки, боясь нападения других держав.

На плавучей связке папируса могут удержаться только люди, готовые протянуть друг другу руку. Я задумал плавание как эксперимент, как научную экспедицию в далекое прошлое древних культур. Но этот эксперимент вполне мог сочетаться с другим – с экспедицией в тесный, перенаселенный мир завтрашнего дня. Телевидение, реактивные самолеты, космонавты помогают нам сжать нашу планету в такой комок, что скоро народам негде будет повернуться. Земного шара наших предков давно уже нет. Когда-то мир казался беспредельным, теперь его можно облететь за девяносто минут. Нации уже не разделены неприступными хребтами и неодолимым океаном. Народы не живут больше обособленно, независимо друг от друга, они связаны между собой, и появляются признаки скученности. Пока сотни тысяч специалистов лихорадочно экспериментируют с атомами и лазерами, наша маленькая планета летит со сверхзвуковой скоростью в завтрашний день, и все мы – участники огромного технического эксперимента, и нам надо научиться сотрудничать, если мы не хотим пойти ко дну вместе с нашим общим грузом.

Папирусная лодка в океане, во власти стихий, может стать экспериментальным микромиром, попыткой показать на деле, что люди могут мирно сотрудничать, невзирая на национальность, веру, цвет кожи и политические взгляды, лишь бы каждый понял, что в его же интересах вместе с другими бороться за общее дело.

Я взял ручку и написал письмо Абдулле, подтвердил, что жду Умара и Муссу, и пусть сам он едет переводчиком. Надо ли мне приезжать за ними, или Абдулла заберет остальных в Воле и доставит их в Форт-Лами, если я пришлю авиабилеты до Каира и встречу их здесь на аэродроме?

К моему удивлению, ответ не заставил себя ждать. Через писаря в Форт-Лами Абдулла сообщил, что нужны документы о найме, чтобы всю тройку выпустили из страны, нужны три авиабилета до Египта и 150 тысяч чадских франков наличными. Тогда он сам все устроит, и мне незачем снова приезжать в Чад.

Итальянский государственный банк не знал точного курса чадского франка, но сумма была изрядная, и пришлось одолеть немало препон, прежде чем деньги наконец дошли до Абдуллы. Дошли, ну и что? Я положился на открытое, честное лицо, а что я знаю об Абдулле Джибрине кроме того, что ой, по его же словам, столяр? Подошел ко мне в Боле какой-то человек в белой тоге, вызвался переводить мне, помог и потом исчез. Но если Абдулла меня не подведет, я сберегу и время, и деньги. Вместо того чтобы еще раз добираться до Бола, совершу напоследок очень важную для меня поездку к индейцам Перу; кстати, мне надо побывать в Мексике и США, отобрать участников.

Итак, два партнера уже вступили в игру. Буши взялся доставить папирус, Абдулла – строителей. Материал и люди, надо думать, прибудут в Египет примерно в одно время. К тому времени и лагерь должен быть готов, эту задачу я возложил на надежного друга, итальянского преподавателя Анжело Корио, который получил от своего министерства просвещения академический отпуск на полгода для языковой практики в нашем интернациональном отряде в ОАР. Корио прибыл к пирамидам, словно турист, с чемоданчиком и фотоаппаратом и сразу попал в окружение гидов, горевших желанием показать ему сфинкса и научить его ездить верхом на верблюде. Чтобы выжить в непривычной восточной среде, он нуждался в помощнике из местных, знающем все нравы и обычаи, все ходы и выходы. Таким помощником стал для него полковник в отставке Аттиа Оссама. Из-за военного положения его основное занятие было окутано покровом тайны, мы знали только, что оно связано с Синайским полуостровом, оккупированным Израилем. Обходительный и симпатичный человек, он согласился быть нашим посредником в сношениях с властями и добиться разрешения на выгрузку папируса в военной зоне Суэца.

Колеса закрутились, завертелись, подключались все новые страны. Срочные письма с диковинными марками, телеграммы, телефонные переговоры на разных языках – и все по секрету, чтобы работать без помех. Семь участников из семи стран. Я уже подобрал итальянца, наметил египетского кандидата, представителем Чада должен был стать один из тройки, которая приедет строить лодку. В Советский Союз послан запрос. Пора отправляться в Америку. Декабрь прошел, на подходе февраль. Остается три месяца.

В Нью-Йорке я встретился со своим американским помощником Фрэнком Таплиным. Корио ждал в Каире, когда прибудет папирус, который уже просох под солнцем на берегу озера Тана; Абдулла предпринимал необходимые меры, чтобы вывезти своих товарищей из Бола.

Фрэнк Таплин – американский бизнесмен, на редкость энергичный человек, борец за мир и активный деятель Всемирного союза федералистов мира, выступающего за более широкое сотрудничество между странами и укрепление ООН. Председатель ВСФМ – нью-йоркский редактор Норман Козэнс, близкий друг У Тана. Генеральный секретарь ООН принял нас троих на верхнем этаже стеклянной громады штаба Организации Объединенных Наций.

Семь национальностей, черные и белые, представители Запада и Востока – на связке папируса через Атлантический океан? Можно нести флаг ООН, но при этом обязательно соблюдать правило: все флаги должны быть одного размера и висеть на одной высоте. Семь национальных флагов, и по краям – флаги ООН? Пожалуйста. У Тан от души пожелал нам успеха. Где мы думаем стартовать?

– Я намечал Марокко.

– Тогда советую вам зайти к моему другу Ахмеду Бенхиме, представителю Марокко при ООН, это пятнадцатью этажами ниже, на двадцать третьем этаже.

Его Превосходительство на двадцать третьем этаже был высокий, статный мужчина, последний отпрыск одного из самых древних и самых деятельных семейств Марокко. Он принял меня с дежурной вежливостью, предложил мне сесть в кресло и бесстрастно выслушал вступление.

– Итак, вы собираетесь начать в моей стране дрейф через океан на папирусной лодке? – Он предложил мне сигарету.

– Спасибо, я не курю.

– Из какого порта вы думаете стартовать?

– Сафи.

– Сафи?! Мой родной город! Почему именно Сафи?

Он сразу оживился и встал с выражением крайнего удивления на лице.

– Почему Сафи? – повторил он.

– Потому что Сафи – один из древнейших африканских портов западнее Гибралтара. Касабланка – современная гавань, а Сафи упоминается еще в древности. К тому же Сафи расположен как раз там, где корабль из Средиземного моря скорее всего мог быть увлечен стихиями в океан. Поблизости проходит Канарское течение, вместе с пассатом оно подхватывает все, что держится на воде, и уносит к Америке.

– Мои родители живут в Сафи. Тамошний паша мой хороший друг, я напишу ему. Кроме того, я напишу моему брату, он министр иностранных дел Марокко.

Надо же, как мне повезло! Мы расстались очень довольные друг другом.

Здесь же в Нью-Йорке жил подходящий кандидат в члены экспедиции, и все шло на лад, пока мы не посвятили в нашу тайну его лучшую половину, после чего все трое быстро согласились, что надо подыскать замену. Я только-только успел пообедать с новым кандидатом перед тем, как вылететь в Лиму в далеком Перу.

Через несколько дней я уже жарил рыбу на плавучем островке посреди озера Титикака вместе с несколькими индейцами уру. Остров сплошь состоял из нагроможденных друг на друга пластов камыша тоторы. По мере того как нижние слои сгнивали под водой, сверху настилали свежий камыш. Всю эту часть озера заполняют разделенные узкими проливами искусственные островки, и кругом, куда ни погляди, растет тотора. Лишь далекие снеговые вершины взирают сверху на плоское болотное царство, где среди камыша и рыбы проходит вся жизнь уру. Дом и постель – из камыша. Лодки – из камыша, даже прямой парус связан из стеблей тоторы. Камыш – единственное топливо для кухонного очага. Из прелого камыша, смешанного с привозимой землей, на плавучих островках делают грядки для традиционного батата. Уру не знают, что такое твердая почва под ногами, для них она всегда зыбкая, будь то на огороде или в собственном доме.

Я приехал сюда проверить одну догадку. Индейцы уру, как и кечуа и аймара на берегах той же Титикаки или будума в Чаде, не вытаскивают лодки из воды для сушки каждый день. И однако они не тонут через две недели. Конечно, камыш постепенно погружается в воду, это видно хотя бы по плавучим островам, которые приходится наращивать сверху. Но изящные лодки держатся на воде без такого ремонта, совсем как на озере Чад в Центральной Африке. Объясняется это очень просто. Южноамериканские лодки, подобно чадским, туго связывают крепкой самодельной веревкой, так что капилляры внутри стебля закрываются. А маленькие эфиопские лодки кое-как скрепляют лубом или папирусным волокном, и пористые стебли впитывают воду.

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua