Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Николай Николаевич Непомнящий По следам великанов

0|1|2|3|4|5|6|

Культ этой планеты местные тольтеки переняли от своих северных кочевых соседей. Для них, как впослед­ствии и для толланских тольтеков, Венера была пред­ставительницей могущественного Мишкоатля — бога, требующего человеческих жертв.

Пирамида — в основании примерно 40х40 метров — имеет пять ступеней. Она украшена каменными релье­фами — изображениями ягуаров, а также орлов, по­едающих человеческие сердца. Орлы и ягуары были символами неких «рыцарских» орденов воинственных племен Центральной Мексики. Между каждой парой

орлов, украшающих облицовку пирамиды, всякий раз был расположен символ самой Венеры, которой была посвящена пирамида, — разверстая пасть змея. И в зме­иной пасти — человеческая голова. На вершине пира­миды, очевидно, находилось святилище, от которого сейчас остались лишь гигантские человеческие фигуры, вытесанные из камня, своего рода атланты высотой 4,6 метра. Восемь таких атлантов, изображавших, как я полагаю, тольтекских воинов, по всей вероятности, подпирали крышу святилища, которая давно рухнула.

По соседству с Тлауискальпантекутли я посетил еще одну достопримечательную толланскую постройку. На языке науатль, общем для ряда индейских племен ис­конной Мексики, она называется Коатепантли — «Стена змей». Как на «Орлиной пирамиде», так и здесь, на Коатепантли, змеи (а именно гремучие змеи) пожи­рают людей, собственно человеческие скелеты. Скелеты символически изображают тольтекских воинов, павших на поле брани. Змей — две колонны наподобие змеи­ных тел — я видел и на северной пирамиде. Их чешуй­чатые тела, вытесанные из камня, стерегут вход в святи­лище. Змеи связывают пол и потолок главного святили­ща тольтеков и соединяют, таким образом^ землю (мир тольтеков) с небом (обиталищем индейских богов).

Незадолго до моего приезда мексиканские, археологи обнаружили в Толлане еще один интересный предмет — Чак-Мооля, весьма необычную каменную статую, выте­санную из темного базальта. Чак-Мооль, лежащий с чуть согнутыми коленями и обращенной вверх головой, явно представляет какого-то посланца богов. Через осо­бое отверстие, которое иногда зияет прямо в животе статуи, а здесь, в Толлане, находится на ее левом плече, он принимает для них жертвы, в особенности жертву,

наиболее предпочитаемую богами, — человеческую кровь.

Встречей с диковинным Чак-Моолем, последней на­ходкой, которую принесли раскопки этого древнего го­рода, я и заканчиваю рассказ о посещении столицы тольтеков и снова возвращаюсь к доколумбовым майя, в мир великолепной архитектуры, математики и астро­номии, в мир, где царит точный и непререкаемый кос­мический порядок, где нет места для какого-либо несо­гласия или войны.

У Толлана, который мне пришлось посетить, чтобы понять, что сталось с майя, что сталось с Чичен-Ицой, совсем иной облик: статуи воинов, каменные подобия орлов и ягуаров — патронов военных союзов, орденов, изображение счастливой кончины павших воинов. Всюду смерть под эгидой священной войны. Всюду .культ отвратительного солдафонства. И человеческие жертвоприношения. И даже Чак-Мооль — своими ка­менными устами, точнее, плечами, сосущий кровь тех, кого приносили в жертву.

Да, мир майя, мир великолепной Чичен-Ицы, со­всем иной. Но что-то тут не согласуется. В сырой Ба-ланканче, подземной «Пещере волшебников», я нашел на алтаре статую Тлалока — мексиканского, а вовсе не

••майяского бога. А на поверхности земли? Неподалеку от Баланканче расположена Чичен-Ица. До сих пор я говорил о ее древнейшей части, о ее типично пуукской архитектуре. Но тут же рядом с пуукской Чичен-Ицой я обнаружил словно бы совсем другой город. И в нем тоже увидел изображения ягуаров и орлов, пожираю­щих людские сердца. Поднялся я и на каменную пло-

•щадку, где жрецы совершали обряд жертвоприношения. "Алтарь, где приносились человеческие жертвы, был по-

священ Венере, которой ранее обитатели Юкатана ни­когда не поклонялись. Затем в этой «второй» Чичен-Ице я посетил монументальный комплекс «Тысяча ко­лонн». Все колонны украшены изображениями воинов, как две капли воды похожих на своих двойников из Толлана.

Наконец, в Чичен-Ице я столкнулся и с культом че­репов. Здесь имеется целая «Стена черепов», или Цом-пантли. Нет, спорить излишне. Тот, кто строил и укра­шал Толпой, строил и тесал из камня и эти памятники Чичен-Ицы. Сходство абсолютное. Мне даже кажется, будто воинов-орлов и воинов-ягуаров, страшные ряды каменных черепов и изображения Венеры там и здесь делал один человек.

Чтобы из собственно Мексики добраться сюда, на Юкатан, я ехал автобусом, а потом поездом несколько дней. По хорошему шоссе, по железной дороге. Но ведь в древнюю эпоху путь между этими двумя городами преграждали высокие горы, глубокие реки и полоса не­проходимых болот. И кто же совершил это далекое странствие? Юкатанские майя или мексиканские толь-теки? Люди из Чичен-Ицы или люди из Толлана? По всем признакам это были тольтеки из Толлана.

Кто же их привел? Кто здесь впоследствии затеял, опираясь на собственные представления, перестройку города? Кто ,?аставил майяских жителей склонить голо­вы, принять новых господ, начать поклоняться Венере и поместить в Баланканче изображения чужих богов? Кто руководил столь далеким паломничеством?

Чтобы найти ответ, раскрываю книгу, которая со­провождала меня на всем пути по майяским городам. Написал ее еще в XVI столетии испанский епископ Диего де Ланда. Его «Сообщение о делах в Юкатане» —

самый надежный источник сведений о майя. Ланда рас­сказывает:

«По мнению индейцев, с ицами, которые посели­лись в Чичен-Ице, пришел великий сеньор Кукулькан. Что это истина, показывает главное здание, которое на­зывается Кукулькан. Говорят, что он пришел с запада, но они расходятся друг с другом, пришел ли он ранее или позже ица или вместе с ними. Говорят, что он был благосклонным, не имел ни жены, ни детей и после своего ухода считался в Мексике одним из их богов — Кецалькоатлем, юкатане его также считали богом…»

Что же нам сообщает здесь Ланда? Что некогда (как ныне мы полагаем, на рубеже Х и XI столетий) в Чичен-Ицу пришел чужой вождь по имени Кукулькан, чьей родиной была Мексика. Этому выдающемуся мо­гущественному вождю обитатели Чичен-Ицы впослед­ствии стали поклоняться как богу и в его честь постро­или главное здание города. И наконец, нельзя не обра­тить внимание на мексиканское имя этого обожест­вленного позднее вождя — Кецалькоатль. (В переводе оба имени означают одно и то же. Майяское Кукулькан и Кецалькоатль на языке науатль означают — «Оперен­ный змей», «Змей, покрытый перьями», или, как часто переводят, «Пернатый змей».) Однако есть основания предполагать, что бога Кецалькоатля мексиканские ин­дейцы почитали задолго до возникновения тольтекского Толлана. Культ «Пернатого змея», по всей видимости, зародился у индейских племен, населявших область во­круг современного города Тампико. Затем эти племена передали своего бога индейцам нагорий — теотиуакан-цам, тольтекам, а позднее и самым могущественным из них — ацтекам. Индейцы Центральной Мексики по­клонялись «Пернатому змею» как подлинному дарите-

лю цивилизации, как богу ветров, приписывая ему в своих представлениях и другие значения. Для многих он был творцом мира, для тех же, кто, подобно ацте­кам, верил в многократное сотворение и уничтожение земли, Кецалькоатль был творцом второго мира, того, который был уничтожен страшными ураганами.

Но каким же образом бог, которому мексиканские индейцы начали поклоняться задолго до того, как толь-теки положили первый камень в основание своей сто­лицы, попал в Толлан? И как он мог потом — в образе человека — зновь уйти из Толлана и явиться сюда, чтобы захватить майяскую Чичен-Ицу? На эти вопросы «Сообщение» епископа Ланды уже не дает ответа. Зна­чит, мне нужно открыть другие книги и другие индей­ские хроники. Говорят, что в Толлане, который в VIII веке был основан правителем Чальчиутланецином, на трон, примерно в 980 году, взошел первенец предыдущего властителя Толлана, принц, которому при рождении дали имя «Один тростник» — Се-Акатль;

полное его имя было «Наш господин Один тростник», или на науатль, языке мексиканских индейцев, — Се-Акатль-Накшитль-Топильцин.

Однако молодой способный правитель, бывший одновременно и верховным жрецом тольтеков, вступив на трон, принял имя бога, которому хотел служить, — бога Кецалькоатля. Новый вождь вскоре отличился как выдающийся организатор тольтекского войска, рефор­матор календаря и, разумеется, ревностный блюститель культа бога, чье имя он принял.

Но в тольтекской столице деятельность нового пра­вителя вызвала сопротивление. В то время как часть жителей остается верной «Пернатому змею», другая — среди которой были и воины отца Се-Акатля — начи­

нает выдвигать на первое место в тольтекском пантеоне бога Тескатлипоку. В Толлане разгораются религиозные распри. Борьба переносится во дворец правителя. В конце концов правитель Кецалькоатль был изгнан из Толлана.

Много лет спустя белые, пришедшие в Мексику, за­писали индейскую балладу, которая называлась «Толь-текский плач»:

<p>Накшитль-Топильцин, ты ушел, ушел далеко

Из той Тулы-Толланауда, ты вступил,

<p>Чтоб властителем стать, о Накшитль-Топильцин!

Никогда нам имя твое не забыть,

Вечно будем оплакивать память твою.

Дом бирюзовый, дом змей

Ты первым построил

Там в Туле-Толлане,

Куда ты вступил, чтоб властителем стать…

Итак, правитель с именем бога должен был покинуть Толлан. Вместе со свергнутым властителем город поки­нули тысячи жителей. И все они направились на вос­ток, откуда некогда пришел первый, божественный Ке­цалькоатль. «Пернатый змей» исчезнет с мексиканского горизонта. О его дальнейшей судьбе мексиканские хро­ники не рассказывают. Зато майя — здесь слово опять берет епископ Ланда — «вспоминают, что в ту пору во главе своего народа пришел в Чичен-Ицу чужеземец по имени Кукулькан». В ту пору — значит, когда? Я, ко­нечно, не знаю, как и каким путем шел Кецалькоатль-Кукулькан. На пути «Пернатого змея» мне известны лишь старт и финиш. Старт был взят в Толлане, фини­шем была Чичен-Ица. Но когда он состоялся? Видимо, где-то в конце Х столетия. Неизвестный тольтекский ваятель вытесал тогда в скале неподалеку от «Горы кла­дов» (ныне эту скалу называют Серро-де-Малинче — «Гора Малинча») фигуру тольтекского правителя, во-

круг которой обвился «Пернатый змей». И даже припи­сал имя изображенного: Се-Акатль — «Один тростник», следовательно — будущий Кецалькоатль. Более того, анонимный тольтек поставил под своим произведением дату, соответствующую нашему 980 году. Очевидно, это год, когда тольтекский принц вступил на толланский престол. Итак, из Толлана Кецалькоатль ушел где-то в 80 — 90-х годах Х века. Через несколько лет он завоевал со своими тольтекскими войсками Чичен-Ицу. И веро­ятно, сразу же овладев городом, сказал: «Здесь будет наш новый Толпой! Придайте ему тольтекский облик!»

И вот ваятели тесали из камня воинов, изображали Венеру, высекали ягуаров и орлов, пожирающих чело­веческие сердца… Да, с новыми властителями пришли в Чичен-Ицу и новые порядки. А с ними и новые мекси­канские боги. В Баланканче-Тлалок, а здесь — в непо­средственном соседстве с древним Акаб-Цибом — вы­сится памятник «Пернатому змею».

Памятник совершенно немайяский. Его первона­чальное название нам неизвестно. По-испански его на­зывают «Караколь» — «Улитка». Морская раковина (улитка) была одним из обычных символов Кецалькоат-ля как бога — повелителя ветров. «Караколь» находится примерно в полукилометре к югу от пирамиды Кукуль-кана. Но уже издали «Караколь» бросается в глаза. Я вообще впервые вижу в майяском городе строение с круговой горизонтальной проекцией. Его цилиндричес­кая форма напоминает мне, что и в Мексике только святилища «Пернатого змея» имеют круглую форму. Например, в главном городе ацтеков Теночтитлане единственным зданием круглой формы был как раз храм бога Кецалькоатля.

Следовательно, тольтекский правитель «Пернатый

змей» прежде всего приказал построить в побежденном майяском городе святилище бога, имя которого он носил. Однако майя не были бы верны себе, если бы не связали эту постройку не только с богами, но и с кален­дарем или, по крайней мере, не подчинили ее календа­рю, хотя бы задним числом. Здание, первоначально круглое, позднее было обнесено террасой; над первым этажом строители «Караколя» возвели второй, тоже круглой формы, но значительно меньших размеров. В стенах верхнего этажа проделали четыре квадратных от­верстия и в центре надстройки создали обсерваторию, откуда звездочеты Чичен-Ицы через упомянутые про­емы наблюдали за небесными светилами.

«Караколь» — первоначально, по всей вероятности, лишь святилище «Пернатого змея» — позднее, после того как тольтекские завоеватели Чичен-Ицы постепен­но слились с майя, превратился в настоящую индей­скую обсерваторию. Верхний этаж «Караколя» убеждает нас, что и построен он был специально для наблюдения за'некоторыми особенно важными астрономическими явлениями, прежде всего за движением Солнца и рав­ноденствиями. Например, западный проем служил для наблюдения за весенним и осенним равноденствиями. Он был сконструирован так, чтобы 21 марта и 21 сен­тября солнце стояло прямо против глаз астронома. И другое отверстие показывает, как прекрасно была сори­ентирована вся постройка, — оно смотрит прямо на юг.

Хотя после 1000 года архитектура майя начинает приходить в упадок и никогда уже не сможет создать постройки, столь великолепные, столь филигранно тон­кие, как те, что я видел в Паленке или в чисто пуукских городах, все же и в тольтекскую ^эпоху в юкатанских метрополиях вырастают строения, которые — теперь

уже в основном благодаря своему практическому значе­нию — заслуживают серьезного внимания. «Караколь» становится центром майяских астрономов, как некогда им был Вашактун, а затем Паленке.

Майяские звездочеты в «Караколе» пользовались двойным календарем, а следовательно, двойной систе­мой счета и двойной математикой, которая у майя не­посредственно зависит от календаря. Один из майяских годов продолжался 260 дней и состоял из 13 месяцев по 20 дней в каждом. Индейцы называли такой год «цол-кин». Другой год состоял из 18 месяцев, к которым до­бавлялось еще 5 дней. Этот 365-дневный солнечный год по-майяски назывался «хааб». Двадцатидневному меся­цу соответствовала система счета, в основу которой было положено число двадцать. Двадцать майяских лет составляли катун. Двадцать катунов дают один бактун, двадцать бактунов — один пиктун, двадцать пикту-нов —– один калабтун, двадцать капабтунов — один кин-чильтун и, наконец, двадцать кинчильтунов — один алаутун, то есть более 23 миллиардов дней. Пользуясь этими единицами счета, майя записывали на своих сте­лах соответствующие даты, которые теперь, когда ис­следователь может основываться на довольно точной корреляции между нашим и майяским календарями (так называемая корреляция Гудмена — Мартинеса — Томпсона, сокращенно — ГМТ), позволяют, как прави­ло, с приближенностью до одного дня определять, когда были построены те или иные майяские здания или стелы.

Но после того как в майяский город вступил «Пер­натый змей», к двум майяским календарям, как нам ка­жется, присоединился третий, в котором продолжитель­ность. года определялась временем обращения Венеры

(584 дня). Индейские звездочеты на «Караколе», искав­шие во взаимоотношениях небесных тел некий единый абсолютный порядок, быстро нашли– соотношение между «гражданским» майяским годом и годом планеты Венера. Пять тольтекских лет равняются 2920 дням. А 2920 дней составляют ровно 8 майяских хаабов.

Вместе с тольтеками в Чичен-Ицу вступила Венера. Следовательно, и я не могу не посетить посвященный ей памятник, украшенный тем самым устрашающим изображением Утренней звезды, которое знакомо мне по толланской Тлауискальпантекутли. «Храм Венеры» в Чичен-Ице — это низкая квадратная пирамида, к вер­шине которой со. всех четырех сторон поднимаются ши­рокие лестницы. На верхней площадке во времена «Пернатого змея», чьи изображения украшают стены пирамиды, и при его преемниках тольтекские жрецы приносили человеческие жертвы.

Площадка для жертвоприношений одновременно служила и открытой сценой. Майя, веселые и общи­тельные люди, любили развлечения. Ставились главным образом комедии, иные пьесы носили религиозный ха­рактер. Но до наших дней дошла лишь одна из них — «Рабиналь-ачи». Актеры выступали в богатых костюмах. Некоторые из этих костюмов я позже видел на репро­дукциях фресок, найденных американской экспедицией в одном из майяских городов Лакандонского девствен­ного леса — Бонампаке. Костюмы актеров изображали птиц и животных. Один представлял крокодила, у дру­гого были крабьи клешни. В уши продеты водяные лилии. А те, кто выступал без масок, по крайней мере не жалели грима.

Особенно оживленно бывало на сцене «Храма Вене­ры» в месяце шуль, шестом двадцатидневном месяце

майяского года. Этот месяц в тольтекский период май-яской истории был посвящен Кукулькану. И в память бога и властителя «Пернатого змея» в городе «У колодца племени ица» устраивались не только религиозные празднества, но и театральные представления.

Итак, «Пернатый змей» и его преемники преобразо­вали майяскую Чичен-Ицу в город, подобный тольтек-ской метрополии. Естественно, что более всего меня здесь интересует здание, о котором еще у епископа Ланды сказано, что юкатанские индейцы называют его именем «Пернатого змея». Пирамида Кукулькана, несо­мненно, была сердцем майяско-тольтекской столицы. Девятиступенчатая пирамида имеет квадратное основа­ние. На вершину ведут четыре лестницы, окаймленные балюстрадой, которая в первом этаже начинается с пре­красно выполненной змеиной головы и в виде змеиного тела продолжается до верхнего этажа.

На каждой лестнице девяносто одна ступень. 91 ум­ножить на 4 — это 364. Где же 365-я ступень — послед­ний день года? Я нахожу ее на самой вершине пирами­ды, перед святилищем Кукулькана-Кецалькоатля.

Однако подсчетом дней года пирамида-календарь не ограничивается. Люди «Пернатого змея» обозначили на ее стенах и месяцы. Каждая из четырех стен пирамиды разделена лестницей на две половины. Если учесть, что в пирамиде 9 уступов, то 9 половин, помноженные на два, дают число восемнадцать. Да, 365-дневный год, во­площенный в этой пирамиде, имеет восемнадцать меся­цев. Таким образом, пирамида «Пернатого змея» пока­зывает год индейского календаря. Однако тольтеки при­внесли в майяскую астрономию еще и другой кален­дарь — год Венеры, и связанный с ним новый эле­мент — свой высший календарный цикл, длящийся

ровно пятьдесят два года (по 365 дней). Для майя этот высший цикл был удобен еще тем, что включал в себя, не теряя ни одного дня, и священный год цолькин. Семьдесят три цолькина составляют ровно пятьдесят два года — один тольтекский цикл. И эту свою высшую календарную единицу строители пирамиды вписали в стены святилища. Каждую из них украшают ровно пятьдесят два каменных рельефа. Если поверхность пи­рамиды отдана календарю, то сама она посвящена «Пернатому змею». В собственно храм, расположенный на вершине пирамиды, вход с северной стороны, его .украшают колонны в виде змеиных тел. Когда же архео­логи начали обследовать пирамиду, к своему удивле­нию,'они установили, что под верхним покровом соору­жения скрывается еще одна девятиступенчатая пирами­да чуть поменьше.

Итак, я вхожу в эту «пирамиду внутри пирамиды» и оказываюсь в святилище, обнаруженном в ней несколь­ко десятков лет тому назад. Я… околдован. В центре по­мещения стоит изумительный каменный трон, изобра­жающий-ягуара. Каменное тело могучего зверя покрыто рыжей краской. Семьдесят три нефритовых диска ими­тируют пятна на его шкуре, из нефрита и широко рас­крытые глаза хищника. Зубы сделаны из педерналя (кремня) — камня вулканического происхождения.

Для кого же индейские мастера создали этот велико­лепный трон, подобного которому я ни до, ни после этого не видел в индейской Америке? Безусловно, для «Пернатого змея» или кого-либо из его преемников, ко­торые правили Чичен-Ицой до последнего дня сущест­вования этого майяско-тольтекского города.

В ПОСЛЕДНЕМ ГОРОДЕ АТЛАНТИДЫ

Я прощаюсь — теперь уже навсегда — с Чичен-

Ицой, городом «Пернатого змея», с «Колодцем смерти». Укладываю багаж и возвращаюсь в главный город Юка-(Тана — Мериду, которая представляется мне наиболее

-удобным исходным пунктом для путешествия в Ци-бмльчальтун.

Чтобы посоветоваться, каким путем и каким транс­портом лучше добраться до Цибильчальтуна, я зашел в

-Юкатанский национальный музей, находящийся в Ме-риде, к Антонио Канта Лопесу, одному из немногочис­ленных-юкатанскихмайяологов. Я собирался говорить с ним о корреляционных таблицах, помогающих устано­вить соотношение между майяским и нашим календа­рем (Канта Лопес как раз готовит их к публикации), но 'разговор быстро переходит на тему, в данный момент

-меня больше .'всего занимающую: .как попасть в Ци-бильчальтун?

Канта Лопес: прекрасно информирован. И я сразу же узнаю почему. В первых сообщениях о Цибильчальтуне,

' По книге М. Стингла «Тайны индейских пирамид».

<p><emphasis>Часть рельефа Большого дворца в Паленке</emphasis>

дошедших до меня еще перед отъездом в Центральную Америку, говорилось лишь об американских исследова­телях из Нью-Орлеана, которые совсем недавно начали работать в Цибильчальтуне. Из этих публикаций мне было известно, что еще в 1941 году Цибильчальтун по­сетили американские ученые Уиллис Эндрьюс и Джордж Брейнерд. Несколько лет назад Эндрьюс воз­главил первую экспедицию, начавшую систематическое

обследование Цибильчальтуна. Но как был обнаружен этот до недавнего времени совершенно неизвестный город, происхождение которого породило столько уди­вительных гипотез? Оказывается, Канта Лопес лично знает человека, который открыл Цибильчальтун. Чело­века, который и для большинства майяологов остался безымянным героем в истории поисков и открытий майяских городов.

Значительную часть территории между главным го­родом Юкатана Меридой и главным портом Юкатана Прогресс до сих пор покрывают густые джунгли. В не­скольких километрах к востоку от шоссе, ведущего в Прогресс, меридские мальчишки обнаружили до той поры никому не известный сенат (естественный водо­ем). На Юкатане, как я убедился по собственному опыту, всегда большая нехватка воды. Тем более воды для купанья! И потому те, кому приписывается откры­тие Цибильчальтуна, не ленились в течение нескольких лет изо дня в день совершать семикилометровый путь в сторону от шоссе, ведущего в Прогресс, по тропинке, которую они со временем протоптали в сельве, лишь бы поплавать в –тихом, всеми забытом озерце.

Прямо над сенатом возвышается холм, поросший в отличие от всей окружающей местности лишь низким кустарником. После купания мальчики обычно взбира­лись на него, чтобы обозреть свои безлюдные владения. Но однажды спускаясь с холма, один из мальчиков по­скользнулся и несколько метров проехал на заду, сди­рая при этом тонкий слой земли, покрывавший скалис­тый холм. И под этим слоем, к величайшему удивлению его товарищей, открылась стена, выложенная из грубо обработанных камней. Обработанные камни, стена — это означало, что перед ними здание, а может быть, и

целый город! На Юкатане, в стране индейцев майя, это должен быть майяский город. Среди товарищей маль­чика, который так неудачно и вместе с тем так счастли­во упал, был сын тогдашнего директора Юкатанского музея Барреры Васкеса.

Дома во время ужина мальчик рассказал, как его случайно упавший товарищ открыл посреди сельвы часть каменной стены. Для Барреры Васкеса этого было достаточно. Па следующий день он послал к забытому сенату своего коллегу Канто Лопеса. Того самого Канта Лопеса, который сейчас угощает меня обжигающим чи-апасским кофе. Ныне уже немолодой меридский майя-олог с заметной проседью в волосах вспоминает, как мальчики привели его к своей тайной купальне и пока­зали обнажившийся кусок стены. Развалины несколь­ких других древних зданий нашел затем по соседству с сенатом сам Канта Лопес. Нашел он и остатки подня­той над уровнем земли каменной дороги, которая отхо­дила по обе стороны от сената и вела к холмам, вероят­но скрывавшим в себе храмы или пирамиды. Однако там была непроходимая.,сельва. Впрочем, если бы со­трудники Юкатанского музея прорубили себе путь к этим ожидающим их открытиям, им все равно не хвати­ло бы средств даже для ориентировочных раскопок. Уже с первого взгляда было видно, что город занимает значительно большее пространство, чем, например, вся Чичен-Ица, до той поры самая крупная юкатанская метрополия.

Поэтому Канта Лопес и Баррера Васкес известили о находке более богатые американские музеи и американ­ские институты.

Директора одного из них, а именно^ Центральноаме­риканского исследовательского института Тулейнского

университета в Нью-Орлеане в штате Луизиана, про­фессора Роберта Уокопа известие заинтересовало, и он послал на Юкатан двух своих младших коллег Джорджа Брейнерда и Уиллиса Эндрьюса.

Профессиональное «чутье» быстро подсказало Энд-рьюсу, что это густо заросшее лесдм место, называемое Цибильчальтун, обещает исключительно богатую архео­логическую добычу. И потому сразу по возвращении в Соединенные Штаты он опубликовал о Цибильчальтуне короткое сообщение, в котором обрисовал перспективы изучения этой столь многообещающей местности, и затем уже ждал, когда какой-нибудь научный фонд предоставит достаточную сумму, которая позволила бы направить в Цибильчальтун настоящую комплексную археологическую экспедицию. Ждать ему пришлось 15 лет.

Только в 1956 году раскошелилось американское На­циональное географическое общество (которое оказало финансовую поддержку исследованиям Стирлинга в стране «ягуарьих индейцев»), небольшой вклад внес родной университет Эндрьюса, и, таким образом, по прошествии пятнадцати лет первая цибильчальтунская экспедиция могла наконец покинуть Луизиану.

Начальником экспедиции профессор Уокоп назна­чил настойчивого Уиллиса Эндрьюса. Поскольку имя Эндрьюса я уже давно знал по специальной литературе, мне хотелось лично познакомиться с этим научным пер­вооткрывателем Цибильчальтуна. В первую же свою по­ездку в Нью-Орлеан к профессору Уокопу я пытался ра­зыскать здесь и Уиллиса Эндрьюса. Но он был в «поле». Несколько лет спустя я искал его на этнографическом конгрессе в Токио, в котором он тоже должен был при­нять участие. И снова напрасно. В третий раз мы даже

побывали в одно и то же время на полинезийском ост­рове Бора-Бора. Но мы не знали друг друга, так что и на этом небольшом клочке тихоокеанской суши я с ним не встретился. Только по приезде в Мериду мне предста­вился случай посетить Эндрьюса в его юкатанском доме, где, окруженный книгами, обломками каменных памятников, керамикой и майяскими народными иг­рушками, он обрабатывает результаты своих многочис­ленных вылазок в удивительный Цибильчальтун.

И тут, во время долгих бесед, мне довелось узнать всю большей частью не опубликованную в печати исто­рию исследования этого необычнейшего майяского го­рода. Я смог записать основные выводы цибильчальтун-ской экспедиции, выводы, которые в представлениях некоторых романтически настроенных людей преврати­ли Цибильчальтун в «последний город Атлантиды».

Важнейшим результатом цибильчальтунской экспе­диции является установление того факта, что город был основан во 2-м тысячелетии до н. э., в то время как все другие ныне известные науке месоамериканские майяс-кие центры возникли не ранее чем в 1-м тысячелетии нашего летосчисления.

Таинственный Цибильчальтун превосходит Чичен-Ицу и другие центрально-американские города не толь­ко своим возрастом, но и числом построек. По всей ви­димости, их было тут более четырехсот'. Причем эти строения были разбросаны — что также не менее важно — на площади в сорок восемь квадратных кило­метров. Вероятно, это бьш самый древний и самый большой город майя. Даже Уиллис Эндрьюс не берется

' Археологи считают, что в городище Цибильчальтун было около двадцати тысяч монументальных здании и приблизительно столько же строении из дерева и тростника, tie оставивших замет­ных следов.

точно определить, когда он возник и когда в нем замер­ла жизнь. И при каких обстоятельствах. Мой собесед­ник говорит, что последователи атлантской теории склонны считать, будто с гибелью Цибильчальтуна свя­зано происхождение древней, но до сих пор весьма рас­пространенной среди юкатанских индейцев майяской легенды…

Жил когда-то на Юкатане правитель большого горо­да. Как-то вечером к нему пришел старик. И не было у него ничего, кроме ветхой сумы. «Я шел весь день и устал, позволь мне переночевать у тебя, «великий чело­век». И властитель не отказал ему в просьбе, даже на­кормил пришедшего невесть откуда старца. Странник поблагодарил хозяина и, чтобы не оставаться у него в долгу, сунул руку в суму и вынул из нее прекрасный большой самоцвет — яшму. Хозяина подарок удивил. Откуда у нищего такая прекрасная вещь? Заметил он также — старец прячет в суме еще что-то. Хозяин спро­сил об этом, но старик не ответил. Молчание гостя раз­гневало могущественного господина, и он приказал слугам убить старика и отобрать у него суму. Приказа­но — сделано. К полночи сума путника была в комнате «великого человека». Тот нетерпеливо раскрыл ее. Но какое разочарование! В ней был лишь простой камень. Властитель рассердился, схватил камень и размахнулся, да так, что добросил камень до самого моря, а море было далеко. И тут свершилось чудо. Море пришло в волнение, стало наступать на берег, вода все прибывала, поднялись высокие волны, обрушились на сушу и до­стигли большого города «великого человека». Гигант­ский потоп похоронил в своих волнах древний город и его злого правителя…

Я благодарю Эндрьюса за интересную легенду, как будто бы также напоминающую об Атлантиде и ее тра­гической гибели в водах океана. Теперь я уже обязан увидеть этот город собственными глазами. Итак, я про­щаюсь и спрашиваю о дороге в Цибильчальтун. Мой собеседник отвечает на вопрос вопросом: «А как вы, собственно, путешествуете?» Чистосердечно признаюсь:

«Пешком, чаще всего пешком».

Эндрьюс смеется: «Пешком вы Цибильчальтун ни­когда не обойдете. К тому же Девятнадцать двадцатых площади, которую он занимает, до сих пор покрыты сельвой. Чтобы увидеть весь Цибильчальтун хотя бы с высоты птичьего полета, вам необходимы мотор и кры­лья». У Эндрьюса есть собственный самолет. А что де­лать мне? Может быть, позднее я все же попытаюсь что-то придумать насчет самолета.

Девятнадцать двадцатых Цибильчальтуна этого стоят. Но пока я завтра же отправлюсь в Цибильчаль­тун, чтобы посмотреть хотя бы одну двадцатую, кото­рую Эндрьюс уже очистил во время своих экспедиций.

На этот раз мое дорожное расписание несложно. Первым утренним автобусом линии Мерида — Про­гресс я доеду по государственному шоссе до поворота к Цибильчальтуну. За последние годы местная юкатан-ская администрация проложила через сельву временную дорогу, ведущую к развалинам, по ней могут ездить и машины с хорошей проходимостью. Местные власти вполне резонно ожидали, что слава «последнего атлант-ского города» привлечет в Цибильчальтун тысячи ту­ристов, прежде всего самых богатых туристов с севера континента — из США и Канады. Но Юкатан находит­ся слишком далеко, наплыва туристов пока нет. И шоссе так же мертво, как и удивительный город, к ко­торому оно ведет.

Я шагаю по шоссе в совершенном одиночестве. Пер­вый человек, которого я встречаю, пройдя семь кило­метров, это кассир. Огромный город стережет семья официального хранителя, и с тех, кто проходит через казарменные ворота, взимается плата за вход. Ширина ворот примерно четыре метра. Цибильчальтун занимает много километров по окружности. На остающихся не­скольких тысячах метров вход свободный. Но всю жизнь меня кто-нибудь приучает к порядку. И я про­шел через ворота, заплатив два песо, а затем тропинка привела меня к сенату и расположенному неподалеку от него «холму» — развалинам древнего здания, «ориги­нальное» открытие которого привлекло в Цибильчаль­тун Канта Лопеса, а вслед за ним и американских ис­следователей.

Это строение, лежащее влево от сената, было одним из зданий дворцового комплекса. По соседству с ним около главного колодца я нахожу остатки еще несколь­ких весьма просторных зданий. На пространстве почти десять гектаров располагался центр большого города. Дворцовые здания окаймляли две четырехугольные пло­щади. Северная сторона одной из площадей явственно напоминает древнейшие здания самого древнего из ныне известных майяских городов — Вашактуна'.

От развалин дворцового комплекса я возвращаюсь к сенату. По другую сторону от него типичная майяская белая дорога ведет к храму, венчающему высокую полу­развалившуюся индейскую пирамиду. Эту сакбе архео­логи расчистили в Цибильчальтуне прежде всего. И те­перь она служит мне отличным средством сообщения в

' Вторым по древности (после Цибильчальтуна) городом архео­логи считают Тикаль, основание которого относится к VI веку до

недоступном городе. Я уже знаком с подобной белой дорогой, которая соединяет Нохкакаб с Кабахом, п Чичен-Ице я несколько раз прошел по священной до­роге паломников, ведущей от «Пирамиды «Пернатого змея» к «Колодцу смерти». Но сакбе, по которой я шагаю сейчас, во всем превосходит обе эти дороги. Она имеет примерно три километра в длину и поднята над уровнем земли на два с половиной метра. По ней могли бы спокойно проехать друг возле друга четыре совре­менных автомобиля.

Вдоль большой белой дороги строители Цибильчаль­туна расставили стелы, украшенные датами (наиболее явственно читаемая из них 9.14.10.0.0 — 5 Ахав, 3 Мак — соответствует нашему 721 году), и особо важные здания. Сенат оказался посредине этой дороги. Если я взгляну прямо перед собой, то увижу в конце шоссе лишь одно-единственное, теперь уже полностью рестав­рированное здание — храм, высящийся на цоколе полу­развалившейся пирамиды. Если оглянусь назад, то увижу другое, несомненно, столь же важное святилище, которое Эндрьюс назвал просто «Стоящим храмом». Так же как остатки зданий на дворцовых площадях, «Стоя­щий храм» (точнее — первоначальное святилище, кото­рое было вмуровано в основание построенного позднее храма) скорее напоминает постройки древнейших май­яских городов усумасинтской области, чем соседние го­рода индейского Юкатана. В фундаменте этого первона­чального храма Эндрьюс нашел расписную керамику, которая была доставлена сюда, очевидно, из Вашактуна уже в первые века нашего летосчисления.

. «Стоящий храм» — одно из немногих зданий Цибиль­чальтуна, переживших гибель города.. Но время и его за­несло тоннами пыли. Для того, например, чтобы извлечь

на свет одни только руины дворца, по расчетам Эндрью-са, несколько сот рабочих должны были бы непрерывно работать самое малое десять — пятнадцать лет! Во время единственного опытного зондажа в бывшем центре Ци-бильчальтуна Эндрьюс на пространстве пять метров дли­ной и четыре шириной нашел четверть миллиона оскол­ков различных изделий майяских гончаров.

Цибильчальтун — богатое поле деятельности для не­скольких поколений археологов. Соглашение же, кото­рое Национальное географическое общество и Тулейн-ский университет заключили с местными властями, имело силу лишь четыре года. Поэтому Эндрьюс решил попытаться произвести картографическую съемку всего огромного города, а также расчистить и по возможнос­ти реконструировать по крайней мере два объекта, иг­равших в Цибильчальтуне, –несомненно, важную роль:

прежде всего — сакбе, а затем — тот храм на пирамиде, у лестницы которого кончается белая дорога.

С цибильчальтунской сакбе я уже ознакомился. Но сейчас я снова ею воспользуюсь и пойду путем, каким когда-то, очевидно, возвращалась процессия паломни­ков от священного сената к этому, вероятно, главному храму удивительного города.

Перед храмом помещен постамент из нескольких ступеней, на котором высится необычно простая стела. И она тоже свидетельствует о значительной древности города. А за ней, уже в самом конце сакбе, на пирамиде возвышается храм. Однако большая часть несущей пи­рамиды до сих пор скрыта под землей. Святилище на ее вершине, такое простое по сравнению с храмами в Уш-мале или Чичен-Ице, американцы уже полностью очис­тили и реставрировали. Только для того чтобы предста­вить себе объем работ, я записал, что при раскопках

святилища пришлось на спинах носильщиков вынести три тысячи тонн земли и щебня (это четыре поезда по сорок вагонов в каждом). Еще семь тысяч тонн до сих пор скрывают нижнюю часть пирамиды.

Итак, храм теперь уже доступен посетителям. Я по­бывал во многих майяских зданиях, но это поразило меня сразу по нескольким причинам. Над крышей свя­тилища поднимается совершенно непривычная для майяских храмов башня. А в стенах храма я даже увидел настоящие окна, каких до той поры не встречал ни в одной другой майяской постройке.

Внешнюю часть храма украшают остатки богатого фасада. Я различаю на нем крабов, морских птиц, раз­ных рыб. Вхожу внутрь храма. Прежде всего меня заин­тересовал пол святилища. Эндрьюс обнаружил в нем примерно полуметровое углубление, в котором нашел семь глиняных статуэток. У двух из них на спине ог­ромные горбы, четыре имели деформированные живо­ты, седьмая изображала карлика. Вероятно, статуэтки должны были помогать жрецам предупреждать болезни и излечивать телесные недостатки, которые они изобра­жали. Но возможно также, что магические статуэтки сами «руководили» цибильчальтунскими жрецами и их обрядами. Дело в том, что углубление было соединено со святилищем каменной трубкой, может быть служив­шей особого рода магическим «телефоном», пользуясь которыми статуэтки при посредничестве жрецов пере­давали из своего мира приказы и распоряжения. Дико­винные статуэтки дали название пирамиде и святилищу на ее вершине: «Храм семи кукол». . Прямо над отверстием магического «телефона» твор­цы храма возвели главный, позднее дважды перестра­ивавшийся алтарь святилища. Сам по себе алтарь неин-

тересен, более интересен медальон, украшавший алтарь. За несколько дней до этого я видел его в Мериде, в Юкатанском национальном музее. На медальоне имеет­ся написанная иероглифами дата, относящаяся к тому времени, в какое уже ни в одном другом городе ни одна написанная рукой индейца дата нам не известна, а именно к началу XIV столетия, следовательно, к тому периоду, когда Чичен-Ица был уже мертвым городом. Эта уникальная находка стала еще одним ценным от­крытием цибильчальтунской экспедиции. Но Эндрьюс, нашедший 'алтарный медальон, на этом не успокоился. Он резонно задал вопрос: «Если весь алтарь несколько раз перестраивался, почему бы одновременно с ним не мог менять свой облик и алтарный медальон? Не скры­вался ли под штуковой поверхностью какой-нибудь более древний текст или более старая дата?» Эндрьюс тщательно скопировал надпись на внешней стороне ме­дальона, затем срезал скальпелем верхний слой штука и… действительно обнаружил под ним еще один диск, украшенный датой на шестьсот лет древнее.

Следовательно, храм существовал самое малое шесть столетий. В истории майяской архитектуры это нечто совершенно необычное. Даже самый красивый юкатан-ский город — Чичен-Ица тольтекского периода — жил едва ли половину этого времени. В «Храме семи кукол» я обратил внимание и на деревянные дверные притоло­ки, сохранившиеся до сих пор. Ведь строители «Храма семи кукол» сделали их из самого твердого юкатанского дерева субинче. Для уточнения датировки достаточно было бы вырезать несколько сантиметров притолоки из субинче и послать на исследование, которое определило бы его возраст по степени распада радиоактивного угле­рода С i4. Это сделал другой член экспедиции — Лаймен

Бриге. Пилкой для. резки металлов — таким твердым было это дерево — он выпилил две плашки и в качестве образцов послал в две разные североамериканские ла­боратории. Согласно данным анализа, в одном случае дерево, из которого сделана притолока, было срублено в 458 году (+ 200 лет), а другом — в 508-м. В среднем по­лучается — 483 год. А это значит, что «Храм семи кукол» служил верующим не менее тысячи лет. А сколь­ко же лет просуществовал весь Цибильчальтун? Осво­божденная от зарослей одна двадцатая города — боль­шая белая дорога, «Храм семи кукол», руины «Стоящего храма» — пока не слишком много говорит о его жизни и возрасте. Где же мне еще искать сведения о жизни предполагаемого «последнего города Атлантиды? Я прибыл в Цибильчальтун из Чичен-Ицы. И потому, не задумываясь, отвечаю: в сенате. Ведь в Чичен-Ице такой колодец поведал исследователям, которые набра­лись смелости спуститься в его .таинственные глубины, так много интересного о людях, приходивших когда-то

к нему.

Впрочем, в Америке уже производились и произво­дятся поиски «остатков Атлантиды» под водой. В при-.. брежных морях и даже не слишком далеко от границ Юкатанского полуострова, у Багамских островов и в водах Карибского моря близ Пуэрто-Рико. У Пуэрто-Рико на очень большой глубине два французских океа­нографа Жорж Ут и Жерар де Фробервиль, составляв­ших команду батискафа «Архимед», якобы заметили высеченную в скале лестницу. Следовательно — творе­ние рук человеческих. А где-то неподалеку от лестницы, как можно предположить, должны находиться и другие постройки. Сообщениям французских морских офице­ров я могу и, собственно, обязан не поверить. Ведь то,

что им якобы удалось увидеть под водой, они никак до­кументально не подтвердили.

Но из других мест, где, возможно, существуют под­водные развалины городов доколумбовой эпохи, мне уже известны первые фотографии. Это неглубокое море у берегов Багамских островов, особенно близ двух из них — Андроса и Бимини. Сей туристический рай Аме­рики непосредственно омывается Гольфстримом, про­текающим мимо обоих островов с неизменной скорос­тью — пять километров в час. Могучее течение подни­мает песок и снова опускает его на дно моря. И воз­можно, как раз это никогда не прекращающееся движе­ние открыло первому наблюдателю вид на подводную американскую Помпею.

Первые известия о ряде каменных колонн под по­верхностью моря у берегов Бимини принесли два мест­ных рыбака еще в середине 50-х годов. Но водолазы, которые через несколько недель туда отправились, нашли на морском дне лишь высокие валы зыбучего песка. Если когда-либо удастся неопровержимо дока­зать существование древних затонувших багамских го­родов, их первооткрывателями будут считаться не два упомянутых выше анонимных рыбака, а известный аме­риканский специалист в области подводной археологии доктор Димитри Рибикофф. В 1967 году в прибрежных водах острова Андрос он заметил с борта собственного • самолета на глубине менее десяти метров остатки пря­моугольной постройки длиной почти триста метров!

Год спустя другое подобное же здание увидел в водах, омывающих Андрос, пилот Роберт Браш во время одного из регулярных полетов на линии, соеди­няющей порт Майами во Флориде с главным городом Багамских островов Нассау. Дольше ждать было невоз­

можно. И Рибикофф вместе с одним известным амери­канским археологом, Мейсоном, решили взглянуть на «индейские дворцы» уже не с самолета, а непосредст­венно там, где они находятся, — под водой. Оба сдела­ли затем предварительное описание этого первого ле­гендарного «затонувшего дворца» древней Америки. По их словам, он занимает площадь 300 х 181 метр. Стены его имеют толщину девяносто сантиметров и сложены из тесно прилегающих друг к другу известняковых бло­ков.

Естественно, что с этого момента Мейсон и Риби­кофф развернули в водах Андроса еще более интенсив­ные поиски. И результаты не заставили себя ждать:

примерно в двух километрах от первого «дворца» иссле­дователи нашли здания меньших размеров и явно жи­лого характера. В сентябре того же года Мейсон пере­брался в воды второго «археологического» багамского острова — острова Бимини. И здесь ему тоже выпало большое счастье. Он нашел необыкновенную подвод­ную стену длиной более пятисот метров, сложенную из хорошо обработанных камней. Стена, когда ее не за­крывала песчаная завеса, почти на метр выступала из морского дна. Для чего эта удивительная постройка служила, сказать трудно. К тому же параллельно этой первой стене анонимные багамские строители возвели точно такую же вторую стену. Я невольно вспомнил при этом диковинные парные, зеркально отражающие друг друга валы-гребни, которые недавно видел в оль-мекском Сан-Лоренсо.

К счастью, Рибикофф и Мейсон сумели сфотогра­фировать биминские подводные укрепления, так что научная общественность впервые получила для оценки и суждений снимки (хотя и не совсем отчетливые) этих

удивительных, вызывающих споры подводных построек близ Багамских островов.

В период моего последнего путешествия в Централь­ную Америку в водах Бимини и Андроса уже работала настоящая экспедиция, которую на этот раз отправила сюда редакция американского журнала «Аргос», охотно публикующего сообщения о необычных загадках исто­рии Нового Света. Впрочем, руководитель этой экспеди­ции Роберт Маркс искал не индейцев или не только ин­дейцев. Он думал и о возможных связях доколумбовой Америки с Древней Грецией или Римом и, естественно, вновь имел в виду Атлантиду. Тем не менее и он сделал некоторые весьма примечательные открытия. Несо­мненно, самым интересным из них было обнаружение еще одной подводной стены, которая, однако, скорее на­поминала Марксу белые дороги юкатанских майя. Маркс также поднял со дна моря остатки керамики, при­надлежавшей строителям этой затонувшей дороги.

Экспедиция Роберта Маркса к берегам Андроса'и Бимини была кульминацией всех предпринятых до на­стоящего времени попыток ознакомиться с предполага­емыми затонувшими сокровищами древнеамериканской архитектуры. Только завтрашний день полностью от­кроет истину и поможет отделить зерно правды от горы фантазий. Я и вместе со мною 99 процентов остальных американистов' знаем эти постройки лишь по несколь­ким, к тому же не совсем отчетливым фотографиям, по­тому не беру на себя смелость высказывать о находках близ Багамских островов какие бы то ни было сужде­ния. Но если специалисты подтвердят существование у берегов Америки затонувших пирамид и дворцов или даже целых городов, то такое открытие будет большим вкладом в изучение истории Нового Света. Однако не­

зависимо от того, какой культуре, какому племени при­пишет наука авторство этих построек, я уверен, что это будет народ индейского происхождения, народ с индей­ского материка, а отнюдь не из провалившегося в без­дну царства Платоновых атлантов.

Поиски погрузившихся в море индейских пира­мид — это лишь грядущее (причем еще гипотетическое) исследование американского прошлого. Между тем как обследование сенатов, глубоких естественных водоемов на Юкатане, к которым я в своих мемуарах охотно воз­вращаюсь, уже имеет традицию. Успешный осмотр чичен-ицкого «Колодца смерти» был заманчивым при­мером. И археологам, занятым исследованием Цибиль-чальтуна, этого предполагаемого последнего города Ат­лантиды, вполне естественно, тоже пришла мысль за­глянуть в темную, мрачную глубь здешнего сената. Впрочем, водолазы работали в нем лишь два сезона. А теперь, как мне кажется, водоем опять принадлежит тем, кто, судя по рассказам, некогда открыл этот город, а именно купальщикам. Об этом по крайней мере сви­детельствует большой плакат, помещенный ревностным стражем и кассиром здешних руин на берегу сойота:

«Купание без трусов запрещается». Не трудно было до­гадаться, что колодец до сих пор служит в качестве при­ятного, хотя и несколько отдаленного места отдыха для меридских мальчишек.

С первого взгляда видно, что здешний сенат меньше чичен-ицкого «Колодца смерти». Он имеет примерно сорок метров в поперечнике. Зато глубина его значи­тельно больше. Современные юкатанские индейцы дали этому сенату название Шлаках «Старый город». Как он назывался первоначально, мы не знаем. Ведь о цибиль-чальтунском сойоте и обо всем этом огромном городе в

майяских текстах нет ни одной строки (в отличие, на­пример, от города «Пернатого змея», о котором Ланда — и не только он — сообщает десятки важных фактов). Так что первые исследователи Цибильчальтуна не знали даже, бросались ли и в Шлаках человеческие жертвы. Если это так, то в колодце должны находиться такие же сокровища, как и в чичен-ицком сойоте. И вот в первый же цибильчальтунский сезон Уиллис Эндрьюс включил в экспедицию двух, как мы бы сказали, добро­вольцев. Все сулило членам этой добровольческой сту­денческой бригады немало приключений. Со своими аквалангами они должны были погружаться в колодец и отыскивать в нем все, что могло заинтересовать архео­логов. Студенты горели нетерпением. Едва сдав экзаме­ны за семестр во Флоридском университете, оба «из­бранника», Дэвид Конкли и Уитни Робине, приехали на Юкатан. Единственным их археологическим снаря­жением были акваланги. Водолазы-любители, естест­венно, никогда раньше не работали в таких условиях. Тем не менее в первый же день они выловили костяные серьги, затем полностью сохранившийся глиняный сосуд, кремневый нож и несколько других предметов. До конца каникул студенты выловили из сената Шлаках около трех тысяч различных предметов, преимущест­венно обломков древней керамики. Конкли и Робине провели прекрасные, полные приключений каникулы. Руководитель экспедиции Уиллис Эндрьюс записал тогда: «К концу первого сезона всем нам было ясно, что мы ухватили за хвост солидного археологического мед­ведя». И Эндрьюс был полон решимости не выпускать из рук этого цибильчальтунского медведя.

«КРИПТА ВОСКРЕСЕНИЯ»'

Ниже приводится описание М. Стингла его путеше­ствия в Паленке, один из самых известных центров культуры индейцев майя, находящийся в штате Чиянас Мексика.

Насколько можно судить, в этом красивейшем го­роде Древнего царства жизнь замерла уже в конце VIII столетия н. э. До сих пор майяологи дешифровали в Паленке четырнадцать календарных дат, еще одиннад­цать паленкских надписей также, вероятно, содержат календарные данные. Древнейшая из известных пока надписей была обнаружена в «Храме лиственного крес­та». Мы можем прочесть здесь дату 5 Эб, 5 Кайяб — 9.5.1.11.12, что в применяемой ныне корреляции соот­ветствует 536 году н. э. Большая надпись в «Храме крес­та» содержит дату 13 Ахав, 18 Канкин — 9.10.10.0.0, или наш 642 год. К этому же году относится рельеф в «Храме солнца».

Надпись, которую я видел в Национальном антропо­логическом музее, относится к 652 году, рельеф в

' По книге М. Стингла «Тайны индейских пирамид».

«Храме лиственного креста» — к 692 году, и,-наконец, во дворце была найдена плита, помеченная датой 13 Ахав, 13 Муан — 9.17.13.0.0., или 782 годом н. э.

Я часто говорю здесь о майяских датировках. И мне следовало бы попытаться объяснить, каким образом майя датировали свои постройки и стелы. Речь идет о весьма сложном предмете. Для наглядности в качестве примера я выбрал как раз датировку из паленкского дворца: 9.17.13.0.0, 13 Ахав, 13 Муан. В майяском лето-счислении (дате) мы прежде всего замечаем число. Это пять цифр, записанных в особой двадцатиричной систе­ме, которой пользовались одни только майя. Число со­держит в себе не только количество минувших лет, н,о и точное количество всех дней, минувших с начала май-яского летосчисления. Следующий показатель датиров­ки—в данном случае 13 Ахав — это обозначение дня священного майяского года цолкина (состоящего из 260 дней), где число 13 можно себе представить как опреде­ленный день недели, например наше воскресенье. Ахав же соответствует празднику нашего календаря, напри­мер Рождеству. Наконец, третий показатель — здесь 13 Муан — говорит мне, о каком дне месяца идет речь. К примеру, это может быть 25 декабря. Таким образом, содержание датировки 9.17.13.0.0, 13 Ахав, 13 Муан мы можем представить себе, например, как: 1975 год, чет­верг, Рождество, 25 декабря (учитывая, разумеется, что майяское число входит в двадцатиричную систему, что дата цолкина 13 Ахав состоит из чисел от 1 до 13 и 1 из 20 святых патронов этого дня, а дата 365-дневного года — хааба — состоит из 18 месяцев по 20 дней и 5 остаточных дней). Датировок, более поздних, чем 9.17.13.0.0, 13 Ахав, 13 Муан, или 782 год, в Паленке не существует. Очевидно, примерно в это время жизнь в

Астрономическая ориентация древнейшей пирамиды майя в Ва-шактуне. 1. Пирамида — площадка для наблюдения. 2. Храм Е-1, восход солнца 21 июня. 3. Храм Е-2, восход солнца2Jмарта и 21 сентября. 4. Храм Е-3, восход солнца 21 декабря.

«Змеином городе» замирает. В отличие от абсолютного большинства других центров Древнего царства, о при­чинах гибели или обезлюдения которых майяологи до сих пор продолжают спорить, Паленке после кратких 250 лет ослепительного существования явно было раз­громлено чужим войском, вторгшимся на территорию этого города-государства.

Подробное обследование, проведенное за последние годы в ареале города, с достаточной достоверностью по­казало, кто именно напал на него. В развалинах Пален­ке были найдены многочисленные каменные ярма и особенно так называемые пальмы (ритуальные камен-

ные топоры), которые характерны только для одной ин­дейской культуры — тотонаков, живших в ту пору и по­ныне живущих в штате Веракрус. Тотонаки тогда, оче­видно, захватили и разграбили Паленке и, весьма веро­ятно, физически уничтожили в «Змеином городе» всех представителей светской знати и жречества.

Исключительно тщательное археологическое обсле­дование Паленке, которое недавно дало ответ на во­прос, каким образом, когда и кем был разгромлен вели­колепный «Змеиный город», принесло еще одно неожи­данное открытие внутри четвертой, главной пирамиды Паленке «Храма надписей».

И я приехал в Паленке не только чтобы еще раз уви­деть этот «самый утонченный» город индейской Амери­ки, но и чтобы заглянуть внутрь знаменитой окутанной столькими легендами пирамиды…

Прежде чем спуститься внутрь «Храма надписей», мне сначала пришлось подняться по десяткам ступеней девяти уступов этой пирамиды на высоту двадцати че­тырех метров. Только там, наверху, расположен сам храм. Его наружные стены и дверные колонны украше­ны рельефами, каких я до этого не видел ни в одном другом майяском городе. Дело в том, что, помимо муж­чин, они изображают и женщин. Матери держат на руках невероятно уродливых детей: лицо каждого ре­бенка заменяет маска бога дождя, из ножки вырастает змея. Возможно, эти странные портреты матерей и детей запечатлевают привычное для центральноамери­канских индейцев представление, будто роженицы, умершие во время родов, возносятся в ту часть небес, которая отведена лишь им да счастливым воинам, пав­шим на поле брани.

Внутри храма я увидел, пожалуй, самую большую из

известных науке майяских надписей — три иероглифи­ческие плиты, занимающие всю заднюю стену святили­ща'. Если мы сложим иероглифы этих трех каменных плит, то получим число 620. В самом тексте я опять-таки нахожу ряд календарных данных, дополняющих даты, известные мне по «Храму креста», «Храму лист­венного креста», паленкскому дворцу и другим объек­там города. Примечательно, что трехчастная каменная надпись содержит календарные даты, охватывающие период в десять катунов (один майяский катун соответ­ствует приблизительно двадцати годам, таким образом, это почти целых 200 лет). Основополагающей календар­ной вехой на каменных плитах в паленкском «Храме надписей» майяологи считают дату, соответствующую ; нашему 692 году.

Эти иероглифические плиты известны исследовате­лям уже давно. Многие майяологи провели на камен­ном полу святилища по нескольку дней, чтобы тща­тельно скопировать текст этого клада среди майяских надписей, и не подозревали, что прямо под ними, под каменным полом храма, скрывается другой клад, от­крытие которого позднее поразит всю Америку.

При сравнении «Храма надписей» с другими майяс-кими храмами меня удивило, почему ни один из иссле­дователей, которые часами сидели на вершине пирами­ды, срисовывая диковинные майяские иероглифы, не задался вопросом, каково назначение этого здания. В майяских городах пирамиды обычно строились всего лишь в качестве великолепных постаментов для неболь­ших святилищ, где, ближе к небу, совершались богослу-

' Самая большая иероглифическая надпись майя помещена на лестнице храма 26 в Копаче, она содержит» не менее двух с поло­виной тысяч иероглифов.

жения. Однако здание, украшающее вершину этой пи­рамиды, явно не было храмом. Внутри комнатки на вершине строения мы находим упомянутую выше пре­красную иероглифическую надпись и ничего больше…

Какой же цели служил паленкский «Храм надпи­сей»? За ответом, еще до того как, отправиться на поис­ки сокровищ майяских городов, я зашел в Националь­ный автономный университет города Мехико к профес­сору Альберте Русу, который впервые задал себе этот вопрос. На основе его рассказа и коллекции маленького паленкского музея, расположенного прямо в городе, я могу реконструировать, что тут некогда произошло.

В 1949 году профессор Рус Посетил Паленке; до этого он был здесь уже несколько раз, его привлекала тайна высокой пирамиды. Но ни знаменитая надпись, ни удивительные рельефы на дверных колоннах ничего не говорили ему о ее подлинном назначении. Тогда он заинтересовался полом помещения. В отличие от полов в других паленкских храмах этот пол был покрыт искус­но обработанными каменными плитами. Внимание ис­следователя привлекла одна плита, которая имела по краям двенадцать отверстий, плотно закрытых камен­ными пробками. Поскольку плита немного выступала над полом, помощники Руса попытались приподнять ее с помощью рычага. После довольно длительных усилий это удалось. Когда плита была устранена, перед Русом открылся вид на часть лестницы.

Хотя лестница была завалена тоннами камня и глины, ее стены прекрасно сохранились. Было ясно, что кто-то специально закрыл вход в глубь пирамиды. На­стала пора изнурительной, однообразной, каторжной работы. В течение долгих четырех лет исследователи вместе с десятками индейских рабочих освобождали

ступень за ступенью, продирались сквозь засыпанную лестницу, чтобы открыть тайну необычной пирамиды. За первые два года была очищена двадцать одна сту­пень. В 1951 году исследователи добрались до вентиля­ционных шахт, через которые сюда попадали воздух и свет.

На глубине шестнадцати метров экспедиция достиг­ла места, где лестница кончалась и открывался какой-то коридор, вход в который преграждала стена из камней, зацементированных раствором извести с песком. О том, что стена закрывает доступ к какому-то «святому» месту, говорила и еще одна находка. В глиняной шка­тулке, замурованной в стене, исследователи нашли жер­твенные предметы: раковины, окрашенные в красный цвет, прекрасную жемчужину диаметром тринадцать миллиметров и множество драгоценностей из нефрита.

Когда участники экспедиции проломили эту стену, они увидели еще одну толщиной целых четыре метра. В конце ее Рус сделал очередное удивительное открытие:

в небольшом каменном ящике были останки шестерых людей — пятерых мужчин и одной женщины. Кости погребенных (как оказалось, это были человеческие жертвоприношения) пришлось первоначально сломать, иначе они не уместились бы на таком маленьком про­странстве. Столь непочтительно уложенные тела шести покойников странно контрастировали с явными доказа­тельствами их благородного происхождения — дефор­мированными черепами и остатками «аристократичес­кой» инкрустации зубов.

А затем Рус и рабочие подошли к последнему пре­пятствию — огромной каменной плите. Когда и она была устранена, они вступили в просторную крипту, ле­жащую на глубине двадцати пяти метров ниже уровня

пирамиды. Произошло это 15 июня 1952 года, и Рус вспоминает эту дату как самый прекрасный день своей жизни. «Крипта, — рассказывает он, — напоминала сказочный мир фильмов Диснея». Постоянные тропи­ческие дожди, поливавшие пирамиду не менее 1200 лет, образовали на потолке склепа сосульки из белоснежных сталактитов.

Под сталактитовой бахромой лежала монолитная плита, закрывавшая большую часть пола гробницы. При этом крипта весьма просторна: девять метров в длину, четыре — в ширину, почти семь метров в высо­ту. Одну из стен покрывали штуковые рельефы девяти Властителей ночи — богов девяти майяских преиспод­них. Все они празднично одеты; их наряд украшают перья кетцаля и пояса, на каждом из которых изображе­ны три человеческих черепа.

Богатые жертвенные предметы лежали на полу храма и на каменной плите. Среди них была, на мой взгляд, самая замечательная работа майяских портретистов — прекрасно сделанная мужская голова, свидетельствую­щая о совершенном техническом мастерстве своего творца. Лицо этого-человека, жреца или представителя знати, не просто передает портретное сходство. Оно вы­ражает все, что надлежало соединять в себе властителям майяских городов: возвышенность духа, богатую внут­реннюю жизнь, тесную связь с математизированным порядком вещей — покорность неизменной философии времени».

Теперь Рус и его спутники не сомневались, что от­крыли тайное святилище, где для совершения обрядов собирались сановники Паленке, и что этот огромный камень был центральным алтарем тайного святилища внутри пирамиды. А поскольку каменный алтарь до сих

Пирамида надписей в Паленке. 1. Разрез и горизонтальная про­екция пирамиды. 2. Внутреннее пространство Пирамиды над­писей: на верхнем рисунке проекция лестницы и входа в крип­ту, на среднем — разрез внутренних помещений, на нижнем — разрез крипты. 3. Тайная лестница, по которой Рус проник в «крипту вознесения»

пор остается на первоначальном месте, я могу сравнить находку Руса с другими подобными творениями индей­ских мастеров, виденными мною в майяских. городах.

Плита действительно огромна и превосходит разме­рами все произведения такого рода, которые до сих пор

были найдены в индейских городах Америки. Длина ее 3,8 метра, ширина — 2,2 метра, толщина — 25 санти­метров. Вся поверхность алтарной плиты богато укра­шена. В центре ее фигура молодого мужчины — явно не портрет конкретной личности, а изображение человека, как такового, — представителя человеческого рода. Из него вырастает крест, символ животворной кукурузы. По обе его стороны из кукурузных листьев выступают двуглавые змеи. А змея в майяских представлениях свя­зывалась с урожаем, точнее сказать, с дождем (дожде­вые тучи якобы ползут над землей, как ленивые пре­смыкающиеся).

На самой вершине креста жизни я вижу кетцаля — священную птицу центральноамериканских индейцев, чьим оперением имели право украшать себя лишь знат­ные жители майяских городов, в первую очередь жрецы. По сторонам креста как бы свисают схематичес­кие изображения бога солнца. Из тела юноши выраста­ет жизнь, но сам юноша почиет на лике смерти — на безобразной голове фантастического животного, из пасти которого торчат острые клыки. Нос и подбородок животного лишены мышц. А дикие глаза словно ищут новую жертву. Да, это лик смерти, а в представлениях центральноамериканских майя это одновременно и бо­жество, олицетворяющее мать-землю. Бога земли майя представляли как огромную ящерицу, которая живет в земле и питается телами людей и животных, ибо после смерти все возвращается в землю.

Смысл этой драматической каменной картины со­вершенно очевиден. Да, человек умирает, отправляется в землю, но лишь для того, чтобы когда-нибудь снова ожить, подобно зернышку священной кукурузы, снова вернуться на этот свет.

С 15 июня 1952 года в течение нескольких месяцев Альберто Рус исследовал святилище. Когда картина, ук­рашающая каменный алтарь, и портреты девяти Влас­тителей ночи были тщательно скопированы, Рус заин­тересовался постаментом алтаря. Ведь огромная алтар­ная доска покоилась на могучем каменном цоколе. Кроме того, алтарную плиту поддерживало еще шесть богато украшенных каменных столбиков. Нижний несу­щий блок весил более двадцати тонн, сама алтарная плита — еще пять тонн. Исследователи попытались простукиванием установить, в самом ли деле перед ними монолитный блок или, может быть, каменный цоколь скрывает в себе полость.

Выяснилось, что действительно полость там есть. Что она содержит? Несколько дней ушло на поиски какой-нибудь щели в поверхности каменного цоколя. Наконец один из рабочих нащупал ее. Затем Рус спус­тил через щель на нитке простейший зонд. Когда зонд вытянули, на нем оказались следы красной краски. Это было очень важное обстоятельство. Красная крас­ка означает восток. А поскольку, по майяским пред­ставлениям, на востоке каждый день рождается Со­лнце, в предыдущий вечер умершее на западе, красный цвет — это краска воскрешения. Восстание из мерт­вых. То есть та же тьма, что украшает алтарный ка­мень. Красный цвет должен был даровать погребен­ным воскрешение и вечную жизнь. Поэтому майя во времена Древнего царства натирали красной краской тела умерших и все предметы, которые клались вместе с ними в могилу. Впрочем, настоящая могила (если исключить столь недостойным образом захороненные останки б мертвецов в преддверии этого святилища) до сих пор не была найдена ни в одной индейской пира-

миде". Тем нь менее исследователи предполагали, что в полости каменного постамента алтарной плиты они обнаружат выкрашенные в красный цвет жертвенные предметы. Так или иначе, оказалось, что открытием тайного святилища в «Храме надписей» обследование паленкской пирамиды еще не завершено. •

Рус пытался приподнять каменную плиту, чтобы за­глянуть внутрь каменного постамента. Это была исклю­чительно трудная работа. Узкий коридор не позволял доставить в крипту технические средства, камень при­шлось сдвигать лишь с помощью деревянных ломов, принесенных рабочими. Передвижка плиты продолжа­лась 24 часа. За все это время никто из участников не покинул душной крипты.

Когда наконец камень стронулся с места. Рус смог прямо над открытой могилой продиктовать своему по­мощнику Сесару Саэнсу телеграмму президенту респуб­лики: «Сегодня я открыл в крипте пирамиды, называе­мой «Храмом надписей», погребение правителя. С глу­бочайшим почтением Алъберто Рус. Паленке, 27 ноября 1952 года».

Следовательно, была найдена первая индейская пи­рамида, служившая надгробием. В каменном саркофаге покоился мертвец, которого жрецы положили сюда, ве­роятно, в 692 году. По сравнению с другими индейцами погребенный был довольно высокого роста (1,73 метра) и относительно статный. Умер он в возрасте примерно сорока пяти лет. Значительная влажность атмосферы повредила скелет, особенно верхнюю его часть, поэтому нельзя было установить, подвергался ли череп погре-

' Погребения в маияских пирамидах археологи находили и до раскопок в Паленке (Вашактун, Комалькалько, Чинкультик, Ио-шиха, Сан-Антонио, Танина и др.) и после (Тикаль, Караколь, Цибильчальтун и др.).

бенного искусственной деформации, как это было при­нято у знатных майя. На зубах мертвого не было ин­крустаций, привычных для майяской аристократии и украшавших, в частности, челюсти тех покойников в преддверии святилища, которые, как мы теперь пони­маем, были принесены в жертву перед входом в гробни­цу, чтобы их души после смерти охраняли душу погре­бенного и прислуживали ей.

Видимо, властитель был похоронен в праздничном облачении, которое также подверглось губительному воздействию влажного воздуха. Но сохранились его дра­гоценности. Ожерелье — более чем из тысячи зернышек нефрита, нанизанных в девять рядов. На обеих руках — браслеты, на каждом пальце — нефритовый перстень. В ногах покойного лежала маленькая статуэтка, изобра­жающая бога солнца.

Но самые изумительные драгоценности украшали голову. К огромной диадеме было подвешено нефрито­вое изображение бога — летучей мыши. Пластинки серег исписаны иероглифами. Во рту лежала прекрас­ная раковина, которой, очевидно, покойник должен был заплатить за свое загробное пропитание. А само лицо покрывала прекрасная мозаичная маска, сложен­ная из более чем двухсот кусочков нефрита. Только для глаз паленкский мастер использовал обсидиан и рако­вины. Как показало обследование каменного гроба, в момент погребения эта маска была налеплена, вероят­но, раствором песка с известью прямо на лицо знатного человека. Совершенно ясно, что мозаичная маска дает относительно верный портрет покойного.

Открытие паленкской гробницы вызвало значитель­ный интерес. И снова стал обсуждаться уже традици­онный вопрос: не находится ли прародина майя в

Египте? Там, где стоят подобные же пирамиды, слу­жившие гробницами фараонов? Ученые давно дали на этот вопрос отрицательный ответ. Перед нами случай­ное совпадение двух схожих погребальных обрядов. Но таких, повторяю, лишь по случайности аналогичных обрядов, нравов, сходных черт материального и духов­ного мира различных культур можно найти множество во всех частях света. И тот, кто попытался бы соткать из них картину мира, найти пути, по которым тысячи лет назад перемещались по нашей планете народы и культуры, сразу же заблудился бы в своих предположе­ниях. К тому же весьма трудно представить, чтобы при тогдашних мореплавательных возможностях египтяне могли достигнуть Америки или, наоборот, майя Егип­та. Но в большей степени, чем гипотезу о египетском происхождении майя, паленкское открытие воскресило не менее смелые, но еще менее обоснованные теории, согласно которым майя пришли из легендарной Атлан­тиды.

. Перед майяологами открытие Руса поставило другие вопросы. Например, кто был похоронен в этом велико­лепном мавзолее? Тот, кто открьш гробницу, считал по­гребенного правителем, то есть «великим человеком» Паленке. Но.. с точки зрения выполняемых функций, между правителями майяских городов были, как извест­но, определенные различия. Мне представляется, что в период Древнего царства и конкретно здесь, в Паленке, «великий человек» города объединял в своем лице две главные должности — был светским главой государства и одновременно высшим религиозным сановником, верховным жрецом. И можно также предположить, что этот двуединый властитель Паленке сам был «автором плана» и «проектировщиком» своей блестящей гробни­

цы. Когда он умер, жрецы положили его в заранее при­готовленный мавзолей и загородили вход в крипту ог­ромным валуном. Они также принесли в жертву богам нескольких знатных молодых людей и одну женщину, – возможно главную жену своего господина, дабы они со­провождали властителя на тот свет. Наконец, они засы­пали всю лестницу камнями и глиной, а ее верхний выход заложили каменной плитой в полу помещения на вершине постройки. Для тех, кто пытался раскрыть тайну необычной индейской пирамиды, эта плита стала первым ключом к разгадке.

Но чтобы связь с обожествляемым мертвым не была навсегда утеряна, пол верхнего помещения был соеди­нен непосредственно с криптой при помощи длинной змеи, трубкообразное полое тело которой, вылепленное из известковой массы, ползет от камня, закрывающего в святилище проход в глубь пирамиды вниз по ступе­ням лестницы, по полу коридора к самому саркофагу, где ее путь как бы завершается.

В последний раз я стою перед каменной плитой и смотрю на картину, изображающую воскрешение. Май-яское воскрешение! Над меридским сенатом мы гово­рили себе: «Майя мертвы». Но этот великолепный ре­льеф утверждает иное: строители крипты, майяских го­родов, индейских пирамид не умерли. Даже сейчас они постоянно присутствуют здесь.

Они сохранились в своих творениях: в каменной гробнице великолепного Паленке, в таинственном Ци-бильчальтуне и нарядном Ушмале, в ощетинившемся укреплениями Тулуме и в забытом Сайиле, в лесных га­лереях Бонампака, подземном святилище Баланканче и в драгоценностях, выловленных из священного колодца Чичен-Ицы. Уже сейчас, обнаруженное майяологами,

их наследие предстает перед глазами очарованного пу­тешественника как птица феникс.

К гробнице великого властителя, индейским пирами­дам и дворцам в Юкатане и берегах полноводной Усума-синты пока в основном приходят лишь исследователи. Но когда-нибудь в эту отдаленную, забытую часть Цент­ральной Америки, я уверен, будут приезжать люди со всех концов света. И они увидят не только пирамиды и величественные дворцы. Они увидят индейца майя. Увидят человека, благодаря воле, таланту и чувству ко­торого вознеслись своды храмов, воздвигнуты стелы, благодаря труду которого родились все сокровища и тонны этих индейских пирамид, индейских городов.

РАЗБУДИТЬ ТЕОТИУАКАН О мексиканских пирамидах

Рассказывает Антонио Пинья, мексиканский писа­тель и археолог.

Древний мексиканский город Теотиуакан — одно­временно и храм, и университет, и музыкальный ин­струмент, и машина по управлению космическими энергиями. Нельзя с уверенностью ответить на вопрос, кто и когда его построил. Археологи утверждают, что город возник за несколько столетий до Рождества Хрис­това. Но Хранители традиции говорят, что его воздвиг­ли гиганты многие тысячелетия назад и указать точную дату невозможно, потому что это случилось в слишком далекую от нас эпоху. Неизвестно также, кто подразу­мевается под «гигантами» — люди большого роста и ог­ромной физической силы или личности, высокоразви­тые в духовном смысле. Известно только, что долгое время город оставался покинутым и успел превратиться в горы щебня, заросшие сорной травой. Примерно за тысячу лет до рубежа нашей эры началась вторая эпоха жизни Теотиуакана, та самая, которая известна архео-

логам. Но на самом деле тогда была произведена рес­таврация древнего города, приведшая к его новому рас­цвету. Его возрождение осуществляли те же люди, что взялись за это во второй половине нашего века, — оль-меки. В ту эпоху, как и в наше время, сложились под­ходящие условия для создания четырех новых культур. Первая была ольмекская, и ее основоположники зада­лись целью очистить и вновь задействовать многие сак­ральные центры, до того долгое время остававшиеся в забвении. Одним из таких центров был Теотиуакан, и его постепенно восстановили целиком, вернув ему функции хрома, университета, музыкального инстру­мента и машины энергий. В действительности реставра­ция проходила в четыре фазы, и ольмеки больше зани­мались храмовой функцией Теотиуакана.

Вторую фазу осуществили майя. Они уделяли особое внимание университетскому аспекту центра. И сделали это наплаву. Церемониальный город является подобием гигантской библиотеки, которая содержит множество данных о пропорциях, измерениях и геометрических от­ношениях каждого из входящих в него зданий. Есть в нем и сложнейшие математические модели, и карты со­звездий, и точные указания орбит планет. Город полон невообразимых систем для проведения расчетов, осо­бенно того, что касается звезд.

Третья фаза восстановления осуществлялась сапоте-ками, и их больше всего интересовали возможности этого центра как музыкального инструмента. И точно так же, как майя добились того, что каждый камень здесь представляет собой послание глубокой мудрости, так и сапотеки, со своим чувством гармонии, придали различ­ным сооружениям такую форму, что все вместе они стали совершенной симфонией. Ведь все существующее

испускает вибрации и звуки. Способность ясно их разли­чать достигается определенной тренировкой. Музыку гармонии можно выразить в архитектуре, скульптуре, живописи и любом другом виде искусства. То же самое можно сказать и о человеческом обществе, которое орга­низуется для проявления той или иной мелодии, или, как это происходит сейчас, разрозненных шумов. Поэто­му священные центры — это не просто собрания постро­ек, производящие прекрасную музыку, но инструменты для гармоничной интеграции всех его обитателей.

Четвертая и последняя фаза реставрации — дело рук индейцев науатль. Она стала самой известной, потому что именно тогда Теотиуакан засиял в полном блеске своей славы. Эта фаза продолжалась с V века до н. э. по VIII век н. э. Именно о тогдашнем Теотиуакане мы можем говорить как о великом городе, так как в это время он превратился в столицу империи тольтеков. И именно об этом периоде археологам известно больше всего, но им по-прежнему недостает силы зрения, чтобы разглядеть, какие же на самом деле были функции Тео­тиуакана. Науатль преобразили Теотиуакан в невероят­ный аппарат, способный улавливать и трансформиро­вать с пользой не только для человечества, но и для всей Вселенной самые мощные космические энергии.

Однако вот уже более тысячи лет Теотиуакан забро­шен и все место превратилось в холмы строительного мусора. В самом начале XX века начались работы по реставрации центра. Занялись этим тоже два ольмека. Они очень хорошо знали, что нужно делать. Чтобы на­чать новую эру, необходимо произвести в Пирамиде Солнца особую концентрацию энергии, чтобы она опять могла распределяться надлежащим образом. Для этого сперва требовалось восстановить саму Пирамиду

.Солнца. Два ольмека поступили по обычаям своего на­рода — то есть анонимно и молчаливо, передав задачу тогдашнему правительству Порфирио Диаса. Приман­кой для правительства послужило то соображение, что в преддверии празднования столетия независимости Мексики было бы неразумно оставлять туристов, кото­рые стекутся со всего мира, без зрелища столь очевид­ного свидетельства былого величия страны. Шесть лет сотни каменщиков работали над восстановлением пира­миды; многие из них были Хранителями традиции, а их глава и руководитель — ольмек.

В первые годы по реставрации пирамиды никаких других работ в городе не производилось, но по мере ее расчистки росли аппетиты археологов, не только мекси­канских, но и иностранных, и уже в 1918 году, несмот­ря на нестабильную политическую ситуацию в стране, были проведены кое-какие разведочные работы в раз­ных частях Теотиуакана.. Это заставило Хранителей стать особо внимательными к тому," чтобы предотвра­тить расхищение различных ценных предметов, равно Как и невосполнимые изменения в форме зданий. К тому времени два старых ольмека уже умерли, и всем занялся «Проводник» (Эль-Чанек), последний предста­витель древнего народа. Ему удалось завоевать доверие Мануэля Гамио, прекрасного археолога, который долгое время руководил раскопками в Теотиуакане. «Провод­ник» стал его личным помощником, что сильно облег­чило выполнение миссии. В годы депрессии 30-х годов и второй мировой войны деньги на археологические раскопки не выделялись.

Следующий бум реставрации начался после второй мировой войны, в 1948 году. Тогда Хранители надея­лись на публичное возвращение Куатемока (императо­

ра) в страну 21 марта 1968 года. Император имел наме­рение пробудить Мексику и своей первой задачей счи­тал использование Пирамиды Луны для разрушения «тюрьмы сна», в которой пребывает человечество. Это требовало проведения некоторых новых работ по рес­таврации пирамиды. «Проводник» успел передать свое понимание того, как необходимо это делать, ученику, Дону Уриэлю, который по смерти последнего ольмека стал его продолжателем и главным архитектором в Тео­тиуакане. После долгих баталий с бюрократами и архе­ологами, в 1968 году восстановление Пирамиды Луны, точно так же как и Пирамиды Солнца в 1948 году, было завершено. Теперь требовалось «зажечь пламя» внутри пирамиды.

ВЕЧНЫЕ ХРАНИТЕЛИ МЕКСИКИ

Каждый народ представляет собой сокровищницу накопленного материального и духовного наследия. На протяжении своей истории, поколение за поколением, это наследие растет и является на самом деле сутью того или иного человеческого сообщества. Но его со­хранение, а вместе с тем и поддержание жизни самого духа каждой нации было бы невозможно без существо­вания группы людей, которые специально занимаются охраной и накоплением этого богатства.

В чисто человеческом плане восприятия, эти сущест­ва являются Хранителями священных традиций, всеми теми людьми, которые на весьма разных уровнях осу­ществляют одну работу по сохранению самых важных сокровищ народа, что включает и заботу о святилищах в так называемых археологических зонах, и о самой рели­гиозности и культуре. В более высоком плане, задача защиты священного наследия каждой нации осущест-

вляется множеством разных существ, которые превзо­шли границы материального мира. Это герои и святые, жившие в прошлом, но каким-то образом продолжаю­щие радеть о стране, в которой они родились. Это анге­лы и архангелы, которые поддерживают и охраняют людей разных наций.

То, что на протяжении бесчисленных столетий и не­смотря на периоды полного забвения сохранялась па­мять о том, что Теотиуакан — это священное место, не является случайностью. Это результат постоянного при­сутствия Хранителей, — как в плане земном, так и не­бесном, и именно последние заботились о том, чтобы Теотиуакан всегда выполнял свои особые функции.

Королева Мексики, на человеческом уровне женщи­на по имени Рехина, занявшаяся реактивацией Пира­миды Солнца в 1968 году, говорила, что ее труд заклю­чается в том, чтобы воззвать к «Хранителям других вре­мен», но на самом деле именно они были теми людьми, кто вместе с ней зажег пламя в сердце пирамиды.

РАЗЖИГАНИЕ ПЛАМЕНИ

Это случилось 21 июля 1968 года. В Теотиуакан при­ехали четверо: Дон Уриэль, Рехина и двое тогда еще не знающих толком, в чем им предстоит участвовать, — «Свидетель» и Летисия. У самого входа в Теотиуакан королева воздала должное новым покровителям Мекси­ки, «привитым» испанцами, Богу-Отцу, Богу-Сыну и Святому Духу христианской религии. По совету встре­тившего их Верховного хранителя традиции ольмеков, дона Симона, дальше шли разделившись — женщины слева, мужчины справа — вокруг сакрального центра, понсмногу проникаясь молчанием и энергией места. Перед глазами идущих появились разные символы, ко­

торыми были испещрены камни у пирамиды. Созерца­ние этих символов, выбитых еще в эпоху науатль, помо­гает людям, которые намереваются подняться на Пира­миду, в их работе по внутреннему развитию. Поднима­лись они тоже раздельно, и не напрямую, а огибая па­мятник с двух сторон. Само «разжигание пламени» про­исходило внутри пирамиды Солнца, путь куда был скрыт от большинства людей до 1971 года. Здесь, в самом сердце пирамиды, в конце туннеля, находилась центральная зала, соединенная с четырьмя другими. Каждая из зал является как бы лепестком цветка, и в каждой проявляется один из четырех элементов или фундаментальных энергий нашего плана существова­ния: вода, земля, воздух и огонь. Королева встала по­среди центральной залы и начался ритуальный танец. Все остальные почувствовали, как движения Рехины, направленные к каждой из отходящих комнат по от­дельности, образуют невидимую связь между ее сущест­вом и духом каждого элемента. Окончив танец, короле­ва села на пол в позе лотоса и погрузилась в глубокую концентрацию. И все почувствовали, как воцаряется тишина.

Этим молчанием королева воззвала к Хранителям других времен, существам света, которые в далекие эпохи участвовали в создании духовного наследия Мек­сики. Сердце пирамиды охватило пламя.

ПЕЧАТИ

Пламя было разожжено, но впереди было еще много работы. Когда город перестал функционировать как ма­шина по управлению энергиями, в разных его местах были наложены печати. Они относились к другому из­мерению и не имели физического вида. Например,

чтобы энергия разожженного пламени могла подняться к вершине Пирамиды Солнца и выйти наружу, требова­лось разрушить все печати, наложенные на саму пира­миду. Затем освобожденная энергия должна направить­ся к площадке перед самой пирамидой, в центре кото­рой находится маленький, каменный храм. Эта площадь функционирует как «резервуар» и «отводник» одновре­менно. И если бы не печать, наложенная в месте ма­ленького храма, энергия распределялась бы на всех присутствующих на площади во время праздничных ри­туалов. Каждый из них становится частью белого, поло­жительного элемента циркуляции, своего рода Янь, и маленьким «резервуаром», а в дальнейшем может ис­пользовать энергию в зависимости от уровня своего развития. Но у площади есть еще одна функция — быть «отводником», возвращать себе энергию, полученную от людей, входящих в черный, негативный элемент цирку­ляции Ин. Последняя печать располагалась в самом центре вершины Пирамиды Солнца. С разрушением ее в этом месте космические и телурические энергии спла­вятся, и возникнет невидимое пламя, излучающее во все стороны. И тогда людям, желающим припасть к этому источнику света, не надо будет приезжать в Тео-тиуакан, а достаточно будет мысленно визуализировать этот свет и принять эту энергию.

К счастью, большинство священных центров Мекси­ки никогда не прекращали функционировать полнос­тью, и страна, хотя и оставалась спящей, никогда не умирала. Но хотя два главных центра, Попокатепетль и Ицтачиуатль были целиком пробуждены, в стране оста­валось еще множество других, по-прежнему погружен­ных в глубокую летаргию.

2 октября 1968 года начался процесс реактивации

чакр Земли, что привело все человечество к началу этапа духовного расцвета, последствия которого пока невообразимы. В этот день королева Мексики и четы­реста других мучеников принесли себя в жертву. Их ра­бота была совершена. Оставшуюся часть должны были выполнить совсем другие люди.

МЕКСИКА – ТИБЕТ

Между Мексикой и Тибетом всегда существовала особая связь. Обе страны помогали друг другу пробу­диться, так как благодаря цикличности этого процесса, когда одна страна отдыхала, другая возобновляла свою активность.

В 1391 году в Восточном Тибете родился человек, которому было суждено положить начало одной из самых оригинальных духовных акций в истории. Его звали Гедун Дуб, и с малолетства он демонстрировал обладание сверхъестественными способностями. За свою жизнь он проделал исключительную работу по преобразованию буддийской доктрины, ее углублению и реформе монашеских орденов (эту работу начал еще Цзонхава, другая важная фигура в истории Тибета). В признание всех высоких заслуг Гедун Дуба самые вы­дающиеся мастера Тибета согласились, что он является не кем иным, как реинкарнацией Чен Ре Си (будды Авалокитешвары), считающегося в буддийском миро­здании Воплощением Милосердия. Гедун Дуб был при­знан первой реинкарнацией Авалокитешвары, и с него началась линия далай-лам, которые с течением времени сконцентрировали в своих руках максимальную духов­ную и политическую власть. Вместе с этой силой далай-ламы всегда обладали бесценными секретными знания­ми по некоторым вопросам, например своего рода клю-

чами, привезенными в Тибет многие столетия назад, необходимыми для реактивации священных, центров, находящихся на другом конце планеты, в чакре Земли, называемой Мексикой. Тенцин Джамцо, четырнадца­тый Далай-лама, родился в 1935 году. Его правление, начавшееся в 1950 году, сразу встретилось с серьезней­шей угрозой разрушения всей страны. Под предлогом защиты природных богатств «Крыши Мира» — мине­ральных месторождений — правительство Китая захва­тило страну, и в 1959 году Далай-лама был вынужден покинуть Тибет и основать на территории Индии пра­вительство в изгнании.

ВСКРЫТИЕ ПЕРВОЙ ПЕЧАТИ

Несмотря на многочисленные заботы по возвраще­нию своей стране независимости, Далай-лама никогда не забывал о священной обязанности по отношению к Мексике. Уверившись, что пробуждение мексиканской чакры уже началось, он предпринял определенные дей­ствия по ускорению этого процесса. Это произошло во время его исторического визита в Мексику в 1989 году.

В 9.47 утра 3 июля 1989 года четырнадцатый Далай-лама прибыл на вертолете в древнюю столицу тольтек-ской империи. Не выполняя никаких видимых церемо­ний, с той же естественностью и отсутствием торжест­венности, с какими обычно вставляют ключ в замочную скважину, поворачивают его и открывают дверь, Далай-лама сломал невидимую печать у основания Пирамиды Солнца. Нескольких слов, тихо произнесенных в сопро­вождении быстрых движений руками, оказалось доста­точно для выполнения этой задачи. Энергия, которая излучалась сердцем пирамиды, теперь могла сделать первое движение на пути к своей вершине.

ВСКРЫТИЕ ВТОРОЙ ПЕЧАТИ

Энергия, вырвавшись из пирамиды, теперь текла на­ружу. Но по-прежнему не работал «резервуар-отводник» на площади напротив пирамиды, и энергия била клю­чом безо всякой возможности ее применения. Испол­няя строгий приказ самого Далай-ламы, в марте 1990 года в Теотиуакан прибыли восемь лам из монас­тыря Ганденг Шарцэ. 'Этот монастырь был основан в 1409 году Цзонхавой и славился с самого начала своим образованием, сконцентрированным на развитии спо­собностей, обычно дремлющих в человеке. Для этого использовались самые разные методы: священные танцы и песнопения, слова силы (мантры) и тщатель­ное изучение буддийской доктрины. С подчинением Тибета Китаю монастырь был эвакуирован в гималай­скую область Индии и продолжил свою работу. В 1989 году Далай-лама назначил настоятелем монастыря Кан-жура Ринпоче Лобсана Топжала, ламу известной свя­тости, прославившегося чудесными исцелениями и до назначения жившего в отдаленном горном монастыре.

Утром 21 марта 1990 ламы прибыли в Теотиуакан. Создание в июле 1989 года Тибето-Мексиканского дома позволило решить многие проблемы с устроением этого визита. Лам ожидала огромная толпа в тридцать тысяч человек (почти все одетые в белое).

Спустившись к небольшому храму посреди площади напротив Пирамиды Солнца, ламы во главе с Ринпоче Топжалом приступили к церемонии. С большим умени­ем управляясь со своими ритуальными инструментами (большими медными трубами, маленькими барабанами, колокольцами и тарелками) и издавая необычные горло­вые звуки, посланцы Тибета создали .особое сакральное пространство. Убедившись, что тесная связь между ис-

полнителями ритуала и энергией пирамиды установлена, Ринпоче Топжал резким голосом произнес секретное за­клятие, которое разрушило печать на этом месте. Вскры­тие печати все присутствующие ощутили как волну не­обычной радости, накатившую на них. Но поток энер­гии, которая била из основания пирамиды, хотя и начал теперь свое восхождение, натыкался еще на одну печать, наложенную в месте одной из больших платформ, нахо­дящихся у самой нижней части сооружения.

Для разрушения этой печати была назначена дата — через два года, в день весеннего равноденствия 1992 года.

РАЗРУШЕНИЕ ТРЕТЬЕЙ ПЕЧАТИ

Еще со времен жертвоприношения королевы Мекси­ки в 1968 году в день весеннего равноденствия, 21 марта, в Теотиуакане собирались люди, одетые в белое, желающие приобщиться к великой энергии. В 1990 году их было тридцать тысяч, в 1991-м — еще больше. Мек­сиканский национальный институт антропологии и ис­тории, в официальном ведении которого находился свя­щенный центр, начал проявлять беспокойство. Дошло до того, что были запрещены любые сборища 21 марта и проведение любых церемоний как ведущих к разру­шению памятника. Так как тибетское правительство на­ходится в изгнании и Мексика не имеет с ним дипло­матических отношений, а с Китаем, наоборот, имеет, ламам, которые должны были сломать третью печать, также было запрещено появляться в Теотиуакане. В ка­честве подкрепления своего решения институт добился от правительства введения войск на территорию свя­щенного центра. И лишь в ночь на 21 марта представи­телям Мексикано-Тибетского дома и Хранителям уда­лось убедить президента отозвать войска.

Десять лам из монастыря Дрепунг Лоселинг появи­лись в Теотиуакане с восходом солнца. На платформе, примыкающей к пирамиде, их ждала собравшаяся за ночь огромная толпа. Совершив традиционное доис-панское приветствие на четыре стороны звуками труб и барабанов, ламы приступили к церемонии. Было оче­видно, что семь молодых лам лишь помогают в прове­дении ритуала трем старшим. Песнопениями, игрой на разных инструментах и горловыми звуками была слома­на третья печать. Заработал «резервуар» энергии, рас­пределяя ее между всеми собравшимися в белых одеж­дах. И одновременно проявилась функция «отводника»:

среди толпы возникла группа людей в черном, в точ­ности воспроизводя «инскую» часть китайского симво­ла. Они требовали, чтобы тибетцы оставили в покое мексиканскую святыню. И если семь молодых лам про­явили видимое беспокойство при этих требованиях, то трое старших оставались довольны. Черная негативная энергия была отведена. На пути пламени из сердца пи­рамиды теперь оставалась последняя преграда.

ПОСПЕЯИЯЯ ПЕЧАТЬ

Ее разрушение произошло в марте 1993 года при участии Тайного хранителя Теотиуакана и всех важней­ших людей — Хранителей священных традиций Мекси­ки. Начиная с этого момента, самые мощные энергии космоса и земли объединяются в Пирамиде Солнца для произведения света, с которым может соединиться любой человек с благими намерениями, из любой части мира, желающий ею воспользоваться для возвышенной цели. Первый этап процесса, который когда-нибудь приведет к возрождению Теотиуакана, — реактивация Пирамиды Солнца завышен.

КАК РАЗМЯГЧИТЬ КАМЕНЬ

Древние обитатели высокогорных Анд были перво­классными зодчими. Но ученые по сей день недоумева­ют: каким образом они умудрялись обтесывать огром­ные глыбы так, что строительные блоки подгонялись друг к другу без малейшего зазора? Одна из «безумных» гипотез на этот счет предполагает, что индейцы умели… размягчать камни. А потом лепили из них что угодно — как из пластилина.

Подтверждением этой неожиданной версии может слу­жить рассказ некоего англичанина (фамилия его в прессе не сообщается), долго работавшего на шахтах Перу.

«Как-то раз мы с друзьями, — рассказывает он, — решили в выходной день отправиться на экскурсию к древним сооружениям инков…»

По пути заглянули в туземную лавчонку. Естествен­но, у европейцев «с собой было», но их внимание при­влекла глиняная бутылка, явно старинная, тщательно запечатанная и соблазнительная с виду: ведь известно, что вино чем старше, тем лучше. Цена была высокова-та, но приятели, решив отпробовать «экзотики», торго­ваться не стали. Продавец, вручая им покупку, что-то

пытался объяснить, однако те, плохо владея местным диалектом, почти ничего не поняли. Подумали, что их предупреждают об особой крепости напитка.

Экскурсия удалась на славу. К вечеру с основными запасами спиртною было покончено и настала очередь заветной посудины. Предвкушая удовольствие, евро­пейцы отбили пробку. Внутри плескалась густая тягучая черная жидкость.

«К счастью, нас насторожил запах — резкий и не­приятный. Только тут мы догадались спросить у нашего гида, тоже из индейцев, что это за пойло».

Проводник взял поднесенный стаканчик, понюхал, побледнел и… бросился бежать. Инженер, державший тяжелую бутыль, от неожиданности выронил ее из рук. Черепки разлетелись во все стороны, а странное содер­жимое растеклось по камням.

Последовала сцена, будто взятая напрокат из фантасти­ческого фильма. На глазах изумленных приятелей жидкость превратилась в какое-то вязкое вещество, затем исчезла, и впитавшие ее камни «потекли», как разогретый воск.

Потом европейцы расспрашивали всех кого могли, но выяснить удалось не очень много. По словам индейцев, их предки изготавливали размягчающий раствор из сока како­го-то растения, однако секрет этот давно угерян, и лишь из­редка кое-где еще встречаются древние сосуды с чудо-жид­костью. Обращаться с ней следует весьма осторожно, по­скольку на человеческую плоть состав воздействует так же легко, как и на камни. А вот глину почему-то не растворяет. Не растворяет, к слову, как выяснилось в ходе невольного эксперимента, и стекло — ведь стаканчик остался цел.

Дальнейшие поиски результата, увы, не дали — дру­гую такую бутылку найти не удалось. А жаль. Ведь раз­гадка тайны перуанских зодчих могла бы совершить на­стоящий переворот в строительном деле.

РАПА-НУП

Остров Пасхи накрепко связан в нашем сознании с исследованиями Тура Хейердала. Но мало кто знает, что первой исследовательницей этих изваяний, извест­ных как моаи, была англичанка Кэтрин Скорсби Рут-лидж. Вместе с мужем она организовала в 1914 — 1915 годах экспедицию на остров и составила карту карьера Рано Рараку, вулканического кратера, где было высечено большинство статуй, изучила и нанесла на карту немощеные тропы от Рано Рараку к ритуаль­ным площадкам — агу. За последнее время на острове проводились интенсивные археологические раскопки. Было определено местонахождение всех моаи, их из­мерили, сфотографировали, сделали чертежи и нане­сли на карту.

ПОХИЩЕННЫЙ И СПРЯТАННЫЙ ДРУГ

Первый вопрос, возникающий при изучении этих исполинов: как же их передвигали? А как транспорти­ровали большие каменные глыбы в других частях света? В Индонезии огромные многотонные надгробные

Образчик древней письменности жителей острова Пасхи — кохау ронго-ронго

плиты до сих пор буксируют на санях до полутора сотен взрослых и детей, натягивающих привязанные веревки. Из других источников известны случаи транспортиров­ки мегалитов на Мадагаскаре, островах Тонга, в Мик­ронезии и на Маркизских островах, в Ла-Венте в Мек­сике, на плато Гиза в Египте, в Стонхендже и других местах Великобритании. Фактически во всех местах камни двигали в горизонтальном, в частности боковом, положении на санях с помощью вращающихся цилинд­ров (роликов).

А каким же образом восемь изваяний перекочевали с Рапа-Нуи в зарубежные музеи? Статуя, находящаяся в Смитсоновском институте, была вывезена в 1886 году казначеем ВМС Уильямом Томсоном на корабле ВМФ США «Могиканин». Островитяне и тягловый скот две с половиной мили (четыре километра) тащили моаи от удаленного от моря аху к бухте Анакена, откуда и от­плыл «Могиканин». Статую британского музея, под на­званием Хоа Хакананайя («похищенный и спрятанный друг») в 1868 году сняли с каменного капища, а затем без помощи саней волокли туземцы и члены экипажа английского военного корабля «Топаз». Миссионер ост-

рова отменил меры «предосторожности», принятые, чтобы избежать повреждения изваяния, поскольку его тащили лицом вниз, «и его нос оставлял в земле-длин-ную борозду».

А как же передвигали каменных, истуканов сами або­ригены? Существует ряд версий, причем некоторые из них ученые пытались подтвердить экспериментально. Американский археолог Уильям Маллой, возглавляв­ший установку статуй на нескольких реконструирован­ных постаментах, предположил, что Паро — десятимет­ровую статую весом восемьдесят девять тонн — могли двигать с помощью сошки из трех бревен длиной около девяти метров. Он считал, что статую, подвешенную к сошке веревками, могли медленно передвигать вперед, перекатывая ее на торчащем животе.

Позднее команда под руководством Тура Хейердала продемонстрировала, что четырехметровую моаи могли постепенно привести в вертикальное положение на со­вершенно ровной поверхности, раскачивая и поворачи­вая статую взад и вперед. При этом канаты, управляю­щие движением, привязывали к основанию и голове из­ваяния, примерно так, как если бы двигали тяжелую мебель. Эта статуя, которая сейчас стоит вблизи Агу Тонгарики, была разбита у основания во время этой операции.

В экспериментах, подобных этому, использовались бетонные копии моаи, небрежно выполненные или не соблюденные в пропорциях.

Эти эксперименты по большей части были блужда­нием впотьмах. Нужно было найти такой способ транс­портировки, который не подвергал бы опасности насто­ящую статую и не зависел бы от неудобных и точных копий.

ВНИЗ ЛИЦОМ

Базируясь на полинезийской этнографии, предыду­щих археологических экспериментах, на данных других мегалитических культур топографии Рапа-Нуи и харак­теристиках статуй, американцы решили, что наиболее логичен горизонтальный метод транспортировки. Ров­ная тыльная поверхность статуй и очертания плеч были идеально приспособлены для этого. Эксперименты с масштабной моделью помогли спроектировать легкие и экономичные сани. В компьютерной модели они имели вид двух непараллельных бревен длиной пять с полови­ной метров и диаметром почти двадцать пять сантимет­ров. Их «подложили» под компьютерную эталонную статую. Вес статуи самой по себе удерживал бревна точно на месте. От пятнадцати до двадцати «роликов» около двадцати пяти сантиметров в диаметре помогали движению, осуществлявшемуся с помощью канатной тяги.

<p>Интересно, что из 383 статуй, обнаруженных за пре­делами Рано Рараку, 163 лежали ничком, 122 на спине и 31 на боку; Значит ли это, что их передвигали глав­ным образом лицом вниз? По крайней мере, такой вер­сии отрицать нельзя. Но ее нужно было проверить. Чтобы нос не оставлял в земле глубокой борозды, ком­пьютерная модель была скорректирована — для этого потребовались две поперечные перекладины двухметро­вой длины. Одну подложили под шею моаи, чтобы со­хранить чистыми от земли нос и лицо, другую, потонь­ше, поместили у основания. Эксперименты же с кам­нем создавали давление на шею статуи, независимо от того, лежала она лицом вверх или вниз. В положении на спине простое подкладывание древесных материалов под тыльную сторону шеи статуи решало проблему, но

в положении ничком давление распределялось неравно­мерно. Некоторые из статуй, найденных «по дороге», были сломаны в области шеи, возможно, от того, что их передвигали вниз лицом.

Наиболее сложным аспектом транспортировки моаи было определение местоположения и затем установка статуи на агу. Статуи, как бы они ни лежали на санях — лицом вверх или вниз, — вероятно, перевозились впе­ред ногами. В случае Агу Акиви моаи могли быть до­ставлены в любом положении и с любой стороны. Ос­тавленную на санях статую подравнивали так, чтобы ее основание было перпендикулярно площадке. Затем ее подтягивали вверх по плавно покатому земляному скло­ну длиной около трех-четырех размеров статуи. Основа­ние поднимали примерно на 1,2 метра и устанавливали на гладкий пьедестал на вершине площадки. При помо­щи камней, земли, веревочных опор, клиньев и рычагов каменного исполина затем медленно приводили в вер­тикальное положение. Раскачиванием добивались более точной корректировки. Любые неровности на гладко отполированной поверхности пьедестала зачищали кус­ками кораллов или пемзы.

Археолог Кэтрин Скорсби Рутлидж, отмечая образ­цы повреждений некоторых статуй «по дороге», впе­рвые выдвинула, а затем отвергла мысль о том, что их перевозили вертикально. Вместо этого она предположи­ла, что большая их часть стояла там, где положено, об­разуя ритуальный путь к Рано Рараку. Проверяя эту ги­потезу, археолог Арне Скьелсволд из музея «Кон-Тики» в 1986 году провел раскопки двух статуй «по дороге». Они имели украшенное узором каменное приспособле­ние в основании, говорившее о том, что оно выдержи­вало вес вертикальной статуи. Раскопки Рутлидж и

Скьелсволда в 1955 году в карьере Рано Рараку обнару­жили человеческие кости, каменные ролики и инстру­менты. Эта огромная моаи были около девяти метров высотой, более чем в два раза выше среднестатистичес­кой. У нее изрезано основание, и это наводит на мысль о том, что ее передвигали при помощи рычагов в гори­зонтальном положении, но разрушена она таким обра­зом, что, по-видимому, упала из положения стоя.Всеэти данные свидетельствуют о том, что, по крайней мере, некоторые стоящие статуи в каменоломне, и дру­гие, которые кажутся оставленными «по дороге», на самом деле, возможно, были умышленно установлены вертикально на их нынешнем месте для использования в обрядовой деятельности.

Чтобы проверить гипотезу, Рутлидж дополнительно составила карту положения и ориентации моаи, лежа­щих вдоль главного пути от Рано Рараку к Рано Кау и густонаселенному юго-восточному побережью острова. Большинство из статуй, лежащих как на боку, так и ничком, были ориентированы головами от карьера, в то время как головы лежащих вверх лицом статуй были повернуты к карьеру. Это означает, что почти все вер­тикальные статуи были направлены на юго-запад к гро­мадине кратера Рано Кау. Здесь начиная примерно с 1450 — 1500 годов действовал общеостровной культо­вый центр Оронго — место проведения ритуалов «людей-птиц». Культ «людей-птиц» имел исключитель­ное значение для Рапа-Нуи. Он возник и развивался от­части как реакция на дефицит пищевых ресурсов. Ведь для островной жизни очень важны были предсказания сезонного прибытия стай черных крачек и других птиц, следующих по пути миграции тунцовых рыб. Если «ри­туальный путь» Рутлидж был фактически просто укра-

шен стоящими моаи, то соединение двух культовых центров, Рано Рараку и Рано Кау, цепочкой истуканов имело большой духовный идеологический смысл.

СТОЯ ИЛИ ЛЕЖА?

Наибольшее усилие, требуемое для перемещения статуи и горизонтальном положении, равно 2,5 тонны. Вертикально стоящая четырнадцатитонная статуя с гладким прямоугольным основанием требует для накло­на силу 2,3 тонны, тем самым раскачивание сохраняет небольшое количество энергии, и этот метод транспор­тировки не требует древесины. Перекатывание верти­кально стоящей статуи на роликах требует почти такого же количества древесины, как и передвижение лежащей статуи, однако рабочей силы нужно почти в два раза меньше. Наиболее очевидный аргумент против транс­портировки в вертикальном положении — рельеф Рапа-Нуи. Расчеты показывают, что при этом статуя часто будет падать на уклонах свыше 10 градусов. Раскачива­ние вертикально стоящей статуи или передвижение ее на «подвеске» из бревен вверх или вниз даже по самому пологому склону может оказаться сложным и опасным. Почему же туземцы обращались к подобным методам, если они все же на самом деле к ним обращались? Единственным логичным объяснением была бы нехват­ка древесины и недостаток рабочей силы.

Транспортировка и установка статуй на Ату Акиви — обычное дело для вождей Рапа-Нуи, и это немалое до­стижение. Методы транспортировки, использовавшиеся искусными островитянами, должны были бы, по логике вещей, быть более рациональными и проверенными на практике, и горизонтальный метод представляется наи­более подходящим.

МОАИ УЧАТСЯ ХОДИТЬ

Из воспоминаний Павла Павела, чешского инжене­ра, заставившего «ходить» истуканов острова Пасхи.

Дорогой господин Павел!

Я был очень удивлен, когда увидел фотографию

копии статуи с острова Пасхи.

На фото статуя перемещается на катках с помощью многих рычагов, что мне вполне понятно. Но на другом снимке кажется, что Вы передвигаете статую в положе­нии стоя, и трудно понять, как, собственно, Вы это де­лаете. ^

Был бы весьма рад, если бы Вы прислали мне по­дробное описание, и хочу Вас поздравить с идеей про­вести эксперимент с бетонной копией.

С пожеланием всего лучшего

Тур Хейердал.

Наш самолет приближался к месту назначения, и через несколько минут мы увидели внизу Рапа-Нуи –знаменитый остров Пасхи.

Я летел вместе с экспедицией, возглавляемой Туром Хейердалом, и со съемочной группой шведского телеви­дения, состоящей из четырех человек. Тур Хейердал и его спутник, профессор Арне Скьелсволд, через трид­цать лет возвращались на остров Пасхи.

Пока мы медленно облетали вулкан, на его желтом травянистом склоне появилась группка мелких черных точек. Я, замерев, следил, как точки постепенно прини­мали очертания каменных статуй моаи, этих таинствен­ных королев острова Пасхи.

Я оглянулся и увидел Тура, невозмутимо сидевшего в среднем ряду кресел, спокойно обсуждавшего что-то с киногруппой и совсем не разделявшего воодушевления пассажиров. Когда мы выходили из самолета, у меня в руках оказалось две сумки, моя и Хейердала. Он попро­сил помочь ему.

Церемония встречи превратилась в довольно утоми­тельную работу. У трапа нас ждала ликующая толпа во главе с молодым высоким человеком в очках. Это был губернатор острова известный археолог и друг Тура Хейердала доктор Серхио Рапу. Островитяне, увидев старых знакомых, обнимали их и выкрикивали рапа-нуйское приветствие — «иа ора на».

Для меня остров Пасхи начался задолго до этого пу­тешествия. Еще дома, в Страконице, я попытался разга­дать одну из тайн Рапа-Нуи, и, как мне кажется, небез­успешно.

Древние каменщики вытесали на склоне кратера вулкана Рано Рараку больше семисот статуй разной ве­личины. Некоторых готовых гигантов переправили на расстояние от нескольких сотен метров до шестнадцати километров! Как им это удалось при тогдашних прими-

<p><emphasis>Приспособления для перемещения каменных истуканов (здесь и далее рисунки Павла Навела)</emphasis>

тивных орудиях и без тягловых животных, о которых в ту пору на острове еще не знали?

Что же бьшо под рукой у тогдашних островитян? Ка­наты, деревянные рычаги, камни, чтобы подкладывать под основание, и человеческая сила. Нс так уж мало;

Но достаточно ли подобных подручных средств для перемещения колоссов в несколько десятков тонн весом? И главное, как они ухитрились при транспорти-

ровке ни капельки не повредить поверхность истука-.нов?

Теорий о том, как проходило передвижение моаи, несколько. Первое, что приходит в голову, взять статую в руки и перенести. Нет, это не так просто. В Ла-Венте в Мексике провели любопытный эксперимент: тридцать пять человек, впрягшись в лямки, перенесли статую весом в тонну на семь километров. Но что возможно с небольшим изваянием, вряд ли получится с таким, ко­торое в десять, а то и сто раз тяжелее.

Хорошо, но есть еще один способ — волоком.

Тур Хейердал еще во время первой экспедиции на острове по совету Педро Атана, старосты деревни, орга­низовал интересное испытание. Сто восемьдесят рабо­чих, ухватившись за канаты, тянули десятитонную ста­тую по земле. И она перемещалась. Чтобы не повредить изваяние, туземцы сделали деревянные сани, которые предохраняли его от трения о землю. Позже Тур Хейер­дал сам признал: этот. метод не представляется реаль­ным. Ведь выбранный им истукан был из самых ма­леньких, а чтобы волочить по земле гигантов, не хвати­ло бы всего населения, жившего тогда на острове.

Тащить статуи волоком мне не кажется разумным еще по одной причине. Несколько десятков, а то и сотен человек, ухватившись за канаты, растянулись бы на десятки метров. И тогда непонятно, как древние ост­ровитяне расставляли моаи прямо на берегу. Чуть даль­ше — уже бурный, неутихающий прибой и большая глубина. Те, кто волочил изваяние, здесь бы не нашли опоры для ног.

Не могли ничем помочь и островитяне. На все во­просы они отвечали одно и то же: «Статуи ходили сами».

474

Я еще и еще раз перечитывал книгу Хейердала «Аку-Аку» и рассматривал фотографии моаи. И вдруг осоз­нал: островитяне утверждали, что статуи ходили сами, а мы почему-то не воспринимали это всерьез.

Конечно, поверить, что статуи ходили сами, мне мешал здравый смысл. А если им кто-то помогал? На­клонил, повернул… Ведь мы, передвигая тяжелый шкаф или бочку, всегда именно так и делаем. Наклоним на одну сторону, повернем, наклоним, повернем. У груз­чиков в былые времена для такого способа был свой профессиональный термин — кантовать. Кантовали тя­желые грузы, с которыми иначе не справиться.

А можно ли кантовать огромную моаи?

Вопрос не давал мне покоя, и я решил проверить. Из глины по фотографиям я вылепил почти четырехметро­вую модель. Когда она высохла, я попытался ее накло­нить.. При наклоне градусов пятнадцать — двадцать она начинала падать. Хотя наклон этот, скорее всего, не-. обязателен. Поворачивая модель на твердой площадке, я могу приподнять чуть-чуть ее основание с одной сто­роны, и тогда она повернется в противоположную сто­рону. Но как статую наклонить? Достаточно ли завязать вокруг головы канаты и тянуть? Однако при подсчетах оказалось, что для наклона нужна довольно большая сила. Это меня озадачило: получалось, что в передвиже­нии истуканов участвовало множество людей. Такой ва­риант мне не подходил. Правда, я рассчитывал статис­тическую силу при условии, что статуя стоит на твердой поверхности. На мягкой же почве результаты получи­лись другие, и величина необходимой силы немного уменьшилась.

Первая часть задачи — наклон — оказалась легкой. Но была и вторая часть — поворот. Как заставить по-

вернуть такой колосс? А как, собственно, выглядит ос­нование моаи? На фотографиях и в книгах оно казалось прямым, но снимки были невысокого качества. А если основание закругленное, как утверждает Френсис Ма-зьер, то уменьшится и величина силы, нужной для на­клона.

Удача пришла ко мне, когда одну из своих статей о возможности передвижения статуй острова Пасхи я по­слал в научный журнал. Там были снисходительны к начинающему автору, и в конце концов мой материал опубликовали. В конце статьи я упомянул, что мы пред­полагаем правильность теоретических расчетов прове­рить на практике. Тут была своя хитрость: попросить о помощи. Остров Пасхи довольно далеко, и мысль по­ехать туда и попробовать передвинуть парочку моаи, очевидно, показалась бы безумием… Ну а почему не по­пытаться сделать точную копию, например, у нас, в Страконице? Дни уходили один за другим, а я мыслен­но перебирал, с кем, из чего и как сделать статую. Дере­во и камень я сразу отбросил — очень трудоемко. Нужно было найти способ и материал попроще.

На площадке за моим домом ребята постоянно игра­ли в футбол, а вокруг сидели болельщики. Я решил об­ратиться к ним. Показал им чертеж статуи моаи и долго объяснял, зачем она мне нужна, из чего и как ее надо сделать. У большинства интерес быстро пропал. Но один — Мартин — сказал:

— Я бы попытался, если сумею.

Итак, нас было уже двое: Мартин Обельфальцер и я. Потом к нам присоединился брат Мартина Томаш, его товарищи Петр, Франта и еще много других.

Наконец я решил: модель будем отливать из бето­на. Сделаем форму из глины, а способ отливки обсу-

<p><emphasis>Так двигались великаны</emphasis>

дим со специалистами. Нам повезло — дело бцло на­столько курьезное, что многие, помогая, видели в нем забавное развлечение. Нам шли навстречу и совер­шенно незнакомые люди. Немалую роль в этом сыгра­ла и опубликованная статья. Размер статуи предопре­делила доступная нам механизация. Не могли же мы сделать гиганта, которого бы не поднял ни один кран и не увез никакой грузовик. Высота четыре с полови­ной метра и вес десять-двенадцать тонн. Так мы ре­шили, посоветовавшись со специалистами автомобиль­ного транспорта.

…Ну вот глиняная форма и готова, мы торжественно залили ее бетоном, и он месяц застывал. Деньги за це­мент для бетона я заплатил из собственного кармана, но то сказочное ощущение, когда автокран поднял ста­тую и мы впервые увидели плоды своего труда, нельзя оценить никакими деньгами.

Настал момент, которого мы ждали более полугода. Серый осенний день. К испытанию все готово, и статуя стоит на центральной площади Страконице. Удастся испытание или все кончится большим конфузом? Глав­ное, чтобы никто не пострадал, это самое важное. А вдруг статуя упадет? Вероятность неудачи была велика. Для страховки я выпросил автокран, чтобы он во время испытания удерживал статую от падения.

Ребята мне помогали как мюгли и, главное, верили, что наш эксперимент пройдет хорошо.

— Все готовы?

Наклоняющие держали веревки, укрепленные на го­лове модели, и ждали команды. Те, кто тянул поворачи­вающие канаты, должны были придать нашему бетон­ному гиганту движение вперед.

— Взяли!

Канат натянулся, ребята перехватили его, пока было можно, — ничего. Ослабили на минуту напряжение, чтобы получше ухватиться, и снова потянули. Опять ничего.

— Не идет!

Нашу неудачу видели и зрители. К двум канатам, идущим от головы модели, встали новые люди, но всем не хватало места. Что дальше? Сделали перекладину, чтобы удобнее было держать канат. Руки добровольных помощников быстро передали деревянный брусок, при­вязали его к веревке. Это было уж.е лучше.

<p><emphasis>Местные жители — единственные «двигатели» каменных ги­гантов</emphasis>

Начали!

Наклон в другую сторону, поворот в противополож­ную — первый шаг! Ура! Она ходит!

С меня разом свалились все заботы предыдущих дней. Ребята радовались не меньше меня. Чтобы опре­делить необходимое количество людей, мы постепен­но — по одному — уменьшали число стоявших у кана­тов. Оказалось, что для наклона нужно восемь, а для поворота — девять человек. Всего семнадцать.

Однажды мне позвонил товарищ, с которым я уже год не виделся. Вместо обычного «здравствуй, как дела?» он огорошил меня вопросом:

— Ты едешь с Хейердалом на остров Пасхи?

О предстоящей экспедиции я не имел ни малейшего представления, о чем и сообщил приятелю. По его со­вету я нашел номер газеты «Млада фронта» и прочел:

«Норвежский ученый Тур Хейердал, который в 1955 — 1956 годах пересек на бальсовом плоту «Кон-Тики» Тихий океан, организует очередную экспедицию. По желанию норвежского музея «Кон-Тики» он проведет археологические раскопки на острове Пасхи. Полный сил и энергии семидесятилетний ученый предполагает отправиться в экспедицию в будущем году. Она будет посвящена раскопкам ритуальных предметов и других исторических памятников».

У меня закружилась голова. Поехать с Хейердалом на родину моаи! Несбыточная фантазия. К счастью, я быстро взял себя в руки и прочел заметку еще раз. Экс­педиция отправляется через полгода. Может ли заинте­ресовать Хейердала наш эксперимент?

Я долго колебался, но потом с помощью друга, зна­ющего английский, описал наш опыт, отправил письмо и стал ждать. Я считал дни и мысленно представлял, как известный ученый держит листок в руке, снисходи­тельно улыбается и бросает его в корзину.

Но через три недели пришел ответ. Тура интересова­ли детальные подробности нашего эксперимента. Мы написали второе письмо на нескольких страницах и приложили фотографии нашей «шагающей стракониц-кой моаи».

И снова пришел ответ от Тура Хейердала. В нем было приглашение участвовать в экспедиции.

<p><emphasis>Для перемещения статуй прилунялись такие вот рычаги</emphasis>

К первой моаи я подходил со смешанным чувством:

похожа на нашу, страконицкую? Не похожа? Я нетерпе­ливо ускорил шаг и обогнал остальных членов экспеди­ции. Взглянул на нижнюю часть лежащего гиганта, и сердце запрыгало от радости. Основание было таким, как я предполагал, — не совсем прямое, но и не слиш­ком закругленное. Пока я прощупывал его, подошла вся группа. Началась оживленная дискуссия о том, что нам нужно для успешного проведения эксперимента.

После обеда мы отправились к кратеру вулкана Рано

-Рараку. Поднялись на вершину. Вид на озеро внутри .кратера для меня не был совсем неожиданным, перед приземлением мы довольно долго покружили над Рано

-Рараку. Озеро, метров триста в диаметре, лежит в мел­кой продолговатой чаше в жерле вулкана. Его темно-синяя поверхность резко контрастирует с зеленым

тростником, растущим вдоль берегов, и с черно-крас­ными породами кратера, которые покрыты редкой тра­вой. На вершине выступают два черных пика скал, ко­торые поднимаются вверх на южной стороне кратера. Под ними стоят несколько десятков полуприсыпанных моаи. Эти статуи были высечены внутри кратера и так там и остались. Ни одна из них не стронулась с места. В этом мы убедились, рассмотрев отдельные статуи и сна­ружи и внутри кратера.

На побережье, в стороне от деревни, расположена Тагаи — отреставрированная недавно древняя ритуаль­ная площадка размером с квадратный километр. Сторо­ну, обращенную к океану, образуют три каменные плат­формы агу с истуканами: на одной их пять, на двух дру­гих — по одному. Посредине между платформами про­ходит дорога шириной метров пятнадцать, вымощенная каменными плитами.

Никогда раньше не приходило мне в голову, как ог­ромны эти статуи, сколько усилий и материала потре­бовалось па их создание. Древние неутомимые ваятели не только вытесали моаи и разместили их по всему ост­рову. Они еще для каждой построили обширные вели­чественные постаменты. А может, наоборот? Сначала на берегу океана построили платформы агу и только много позже догадались украсить их моаи?

Как же выглядит платформа агу?

Это ровная либо слегка наклоненная к морю пло­щадка длиной от десяти до ста метров и шириной около пятидесяти. Большинство агу расположено прямо на берегу, и от воды их отделяет только стена шириной один-два метра. Собственно говоря, с.тена — это пье­дестал для моаи. Его высота три, а бывает и шесть мет­ров. Островитяне строили такую стену из больших кам­

ней, умело положенных один на другой. На некоторых агу каменные плиты так точно пригнаны друг к другу, что диву даешься. На первый взгляд они напоминают знаменитые постройки инков Южной Америки. Плиты обработаны мастерски, никаких зазоров между ними нет. Такие агу, по-видимому, относятся к раннему пе­риоду заселения, а о том, доказывают ли они связь ост­рова с индейскими, цивилизациями Южной Америки, ученые спорят и до сих пор.

Между стеной-пьедесталом и платформой лежит на­клонная плоскость под углом пятнадцать-двадцать гра­дусов. Она выложена рядами черных валунов, которые служат своеобразным украшением. Так выглядели агу во времена, когда тут проходили культовые церемонии и погребения высокопоставленных особ племени. Сегодня большинство из 244 агу лежат в развалинах. Они пали в неравном бою со временем, людьми и природой. Не­сколько восстановленных агу — заслуга доктора Уильяма Мюллуа. Он был участником первой экспедиции Тура Хейердала и потом несколько раз возвращался на остров, чтобы продолжить раскопки и реставрировать разрушен­ные памятники. Рапа-Нуи его очаровал, и он не хотел оставаться без преемников. Он выбрал нескольких ода­ренных детей островитян и дал им возможность изучать археологию в университетах на континенте. Наш хозяин, Серхио Рапу, один из них. Когда доктор Мюллуа умер, его последователи поставили ему в Тагаи памятник.

После обеда мы снова отправились к Рано Рараку, нашей целью было осмотреть стоящие на его склоне моаи.

0|1|2|3|4|5|6|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua