Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Грэм Хэнкок Ковчег завета

0|1|2|3|4|5|6|7|

Имелись и другие совпадения, например пророческая функция Грааля для сообщества, полагающегося на него:

«Мы пали на колени перед Граалем, на котором внезапно обнаружили сообщение о приходе к нам рыцаря. О том, что, если задать ему Вопрос, нашим страданиям придет конец, что, если бы ребенок, девица или мужчина предостерег бы его о Вопросе, последний не достигнет своей цели и рана останется той же и даже причинит большую боль. «Вы поняли? — спросила Надпись. — Если вы предупредите его, это может оказаться вредным. Если он пренебрежет Вопросом в первый вечер, его сила исчезнет. Но если он задаст свой Вопрос в подходящий момент, он обретет Царство».

Ковчег также часто служил пророчеством, предлагая совет, который имел решающее значение для выживания израильтян. В Книге Судей израилевых, где личность Самого Бога часто полностью сливается с индивидуальностью ковчега, я нашел следующее место:

«И вопрошали сыны Израилевы Господа (в то время ковчег завета Божия находился там, и Финеес, сын Елеазара, сына Ааронова, предстоял пред ним): выходить ли мне еще на сражение с сынами Вениамина, брата моего, или нет? Господь сказал: идите; Я завтра предам его в руки Ваши» (Суд. 20, 27–28).

Нашел я дальше в Библии и другое место, в котором утверждается, что ковчег уже редко говорит и что «видения» стали теперь «необычными». И все же, когда пророк Самуил «лежал в храме Господнем, где ковчег Божий», голос из святой реликвии произнес предостережение:

«Вот, я сделаю дело в Израиле, о котором кто услышит, у того зазвенит в обоих ушах» 6.

Да и высказывания и видения не были единственными способами, которыми ковчег сообщал свои пророчества. Подобно Граалю, он также использовал (время от времени) письменное слово, в частности для передачи царю Давиду плана храма, который должен был воздвигнуть его сын Соломон 7.

<p><strong>ВЕС ГРЕХА, ЗЛАТОЙ ТЕЛЕЦ И КАМНИ С НЕБА</strong>

В ходе своего исследования я открыл многие другие характеристики, связывающие Грааль с ковчегом и особенно со скрижалями. Примером может служить то, как чудесным образом меняется вес реликвии. Согласно Вольфраму, «Грааль (в то время как его может поднять невинное сердце) так тяжел, что грешные смертные не могли бы поднять его с места».

Здесь, чувствовал я, прослеживается связь с древнееврейской легендой, в которой рассказывается о том, как пророк Моисей спустился с горы Синай, неся в руках каменные плитки с только что написанными божественными словами десяти заповедей. Придя в лагерь, пророк застал сынов Израиля поклоняющимися золотому тельцу, т. е. совершающими ужасный грех.

«Он вдруг увидел, как письмена исчезли со скрижалей, и одновременно почувствовал их огромный вес, ибо, пока на них были божественные письмена, они несли на себе их вес и не обременяли Моисея, но с их исчезновением все изменилось».

В зашифрованном тексте Вольфрама также появляется золотой телец. Больше того, он появляется в таком контексте, что я просто ощутил, как автор преднамеренно использует этот прием для передачи послания, которое еще больше отождествляет Грааль с ковчегом:

«Там жил язычник по имени Флегетаний (прочел я в главе 9 «Парсифаля»), известный благодаря своим признаниям. Этот человек был потомком Соломона, с израильской родословной, восходящей к древним временам… Он писал о чудесах Грааля. Флегетаний, поклонявшийся тельцу, как если бы он был его богом, был язычником по отцу… [и] сумел определить для нас удаление и возвращение каждой планеты и время ее обращения по своей орбите до того, как она окажется в той же точке. Все люди подвержены влиянию движения планет. Язычник Флегетаний видел собственными глазами. — и почтительно говорил об этом — скрытые в созвездиях тайны. Он объявил, что имеется некая вещь, называемая «Грааль», название которой он без особого труда прочитал по звездам. Группа [ангелов] оставила ее на земле, а потом поднялась выше звезд, как если бы их невинность побудила их вернуться».

Действительно важным в этом отрывке мне представляется использование некоего Флегетания (с интригующей Соломоновой и еврейско-языческой родословной) для объявления звездного происхождения Грааля.

Почему это важно? Да просто потому, что в ряде самых серьезных научных исследований Библии, прочитанных мною, утверждалось, что скрижали, хранившиеся в ковчеге завета, были в действительности двумя кусками метеорита. Не является этот отрывок лишь одним из современных толкований, с которыми не могли бы согласиться Моисей и жрецы-левиты, которые заботились о ковчеге. Напротив, известно, что с древних времен семитские племена вроде сынов Израилевых поклонялись камням, «упавшим с неба».

Лучшей иллюстрацией этого обычая, сохранившегося до наших дней, может служить особое почитание мусульманами священного «черного камня», вделанного в угол стены Кааба — храма в Мекке. Каждый паломник, совершающий хадж в Святую землю, целует этот камень, объявленный пророком Магометом упавшим с неба на землю и переданным изначально Адаму для поглощения его грехов после изгнания из райского сада. Позже он был подарен ангелом Гавриилом еврейскому патриарху Аврааму. В конце концов он стал краеугольным камнем Кааба — «бьющегося сердца исламского мира».

Геологи, как я слышал, не сомневаются в метеоритном происхождении «черного камня». Также считается, что пары священных камней, называвшихся «бетилы» и бравшихся доисламскими арабскими племенами в свои странствия по пустыне, были аэролитами, как и признается, что существует прямая линия передачи культуры, связывающая эти бетилы (которые часто хранились в переносных ковчегах) с «черным камнем» Кааба и со скрижалями Закона, хранившимися в ковчеге завета.

Позже я обнаружил, что бетилы были известны в средневековой Европе как ляпис бетилис, что это название «имело семитское происхождение и что позже греки и римляне принимали их за священные камни, обладающие божественной жизнью, за камни с душой [которые использовались] для всевозможных суеверий, для колдовства и предсказания будущего. Это были метеоритные камни, «упавшие с неба».

В таком контексте трудно было поверить, что Вольфрам лишь предавался игре воображения, когда указывал на метеоритное происхождение Грааля-камня. Он не только использовал для этого своего персонажа по имени Флегетаний, но и дал через несколько страниц странное альтернативное название Грааля — «ляпсит эксиллис». Я нашел несколько толкований истинного значения этого псевдолатинского названия, но наиболее достоверным представляется его происхождение от ляпис эксцелис («камень с неба»), ляпсит экс целис («он упал с неба») или даже от ляпис, ляпсус экс целис — «камень, упавший с неба». В то же время мне представляется, что исковерканные слова «ляпсит эксиллис» достаточно похожи на «ляпис бетилис», чтобы заподозрить немецкого поэта в преднамеренной (закодированной) игре слов.

<p><strong>БЛАГОДЕЯНИЯ, СВЕРХЪЕСТЕСТВЕННЫЙ СВЕТ И СПОСОБНОСТЬ ВЫБОРА</strong>

Другую и совершенно отличную область сравнения представляет собой повторяемое Вольфрамом описание Грааля как источника благословения и изобилия для тех людей с чистым сердцем, которые вступали с ним в контакт. Процитирую в качестве примера следующий отрывок из главы 5 «Парсифаля»:

«За чем бы ни протягивал человек руку в присутствии Грааля, это и появлялось уже готовым — теплые блюда, холодные блюда, новомодные блюда и привычные деликатесы… ибо Грааль был плодом блаженства, рогом изобилия сладостей этвго мира».

Мне это описание показалось весьма похожим на древнее талмудическое толкование, в котором говорилось:

«Когда Соломон доставил Ковчег в Храм, все золотые деревья, имевшиеся в Храме, наполнились влагой и в изобилии дали фрукты к большой выгоде и радости гильдии жрецов».

Я обнаружил еще более тесное соответствие между ковчегом и Граалем в сверхъестественном свечении, свойственном, как говорят, обоим предметам. Святая святых Храма Соломона (где хранился ковчег до его таинственного исчезновения), согласно Библии, — место, в котором царила «мгла» 8. Талмудические источники, тем не менее, указывают: «Высший жрец Израиля вошел и оставил при свете, испускаемом Священным Ковчегом…» — удобная обстановка, изменившаяся после того, как реликвия исчезла. С тех пор жрец «двигался ощупью в темноте».

Следовательно, ковчег был источником паранормального свечения: он испускал ослепляющее излучение, как-то подтверждают многие места в Библии. Точно так же Грааль Кретьена — что, полагаю, Вольфрам воспринял с удовольствием (поскольку это дало ему «сосудную» часть «ковчегова» шифра, который он дополнил затем своим камнем) — излучал свечение, «столь яркое… что свечи меркли, как звезды при восходе солнца или луны».

Грааль Кретьена также был изготовлен из «чистого золота», в то время как ковчег был обложен «чистым золотом внутри и снаружи» 9 и покрыт крышкой также «из чистого золота» 10. Но не от этого драгоценного металла получали ковчег и Грааль свою способность излучения света, она, скорее, была производным насыщения того и другого огненной небесной энергией. И именно эта энергия (излучаемая скрижалями после того, как на них пальцем Бога были записаны десять заповедей) заставила светиться лицо Моисея внушающим суеверный страх сверхъестественным светом, когда он спускался с горы Синай:

«Когда сходил Моисей с горы Синая, и две скрижали откровения были в руке у Моисея при сошествии его с горы, то Моисей не знал, что лице его стало сиять лучами… И увидел Моисея Аарон и все сыны Израилевы, и вот, лице его сияет, и боялись подойти к нему». 11

На мой взгляд, нельзя считать простым совпадением то, что Грааль-камень Вольфрама, когда он впервые упоминается в «Парсифале», несла во время процессии в руках некая Репанс де Шуа, лицо которой излучало такое сияние, что все вообразили, будто встает солнце.

<p><strong>ГЕРОЙ С НЕБЕСНЫМ ПРЕДНАЗНАЧЕНИЕМ</strong>

Репанс де Шуа была «принцессой», отличавшейся «идеальной непорочностью». Но самое важное заключалось в том, что Грааль выбрал ее. «Ту, кому Грааль позволил нести себя, — объясняет Вольфрам, — звали Репанс де Шуа… Только ей, а не кому-либо еще, как мне сказали, дозволял Грааль нести себя».

Подобные фразы наводят на мысль, что реликвия обладала чем-то вроде сознания. С этим было связано и другое качество: «Ни один человек не может уговорить Грааль, — утверждает Вольфрам в главе 9 «Парсифаля», — кроме небом предназначенного для этого». Эта мысль особо подчеркивается в главе 15: «Ни один человек не мог уломать Грааль силой, кроме того, кого призывает к этому Бог».

Эти два представления — что Грааль обладает способностью выбора и что он являлся наградой, на которую могли рассчитывать только «избранники неба» — имели величайшее значение в вольфрамовской всеобщей схеме вещей. Больше того, я пришел к заключению о том, что прецеденты обоих представлений были заложены в библейских описаниях ковчега завета. В Числах (10, 33), например, ковчег выбирает маршрут, которым предстояло следовать по пустыне сынам Израилевым, и место, где им следовало остановиться. В Первой же книге Паралипоменон (15, 2) дается указание на определенных, «избранных небом» людей для несения ковчега:

«…Никто не должен носить ковчега Божия, кроме левитов, потому что их избрал Господь на то, чтобы носить ковчег Божий и служить Ему во веки».

Но не в Библии нашел я наиболее тесные соответствия между ковчегом завета и наделенным сознанием, небом избранным Граалем Вольфрама. Они проявились скорее в «Кебра Нагаст», где рассказывается история доставки ковчега в Эфиопию. В авторитетном английском переводе сэра Уоллиса Баджа я наткнулся на следующее место, где священная реликвия описывается почти как особа женского пола (которая, как все леди, может запросто передумать):

«И то, что ты говоришь о путешествии ковчега завета в их город, в страну Эфиопию, если Бог пожелал того и она сама пожелала того, никто не смог бы воспрепятствовать ей, ибо по своей воле она пошла и по своей воле вернется, если того пожелает Бог».

Затем я обратил внимание на указания на то, что реликвия якобы обладает умом и что честь хранения ее означала небесное предназначение:

«Ковчег идет по своей собственной воле, куда пожелает, и его нельзя забрать с его места, если он не пожелает того».

«Без воли Бога ковчег Бога не остановится ни в каком месте».

«Но избраны Господом люди Эфиопии. Ибо там есть обиталище Бога — небесный СИОН 12, ковчег Его завета».

Не менее важно и то, что я нашел в главе 60 «Кебра Нагаст» долгие сетования Соломона, узнавшего о том, что ковчег был похищен его сыном Менеликом из святая святых храма в Иерусалиме. В минуту горчайшей печали ему явился ангел и спросил:

«Почему ты так печален? Это же случилось по воле Бога. Ковчег… был отдан… твоему первенцу…» И царь был успокоен этими словами и сказал: «Да исполнится воля Бога, а не воля человека».

Не именно ли это, задался я вопросом, имел в виду Вольфрам, когда написал: «Ни один человек никогда не мог захватить Грааль силой, кроме того, кто был призван для этого Богом»? Иными словами, если Грааль действительно был криптограммой ковчега, тогда не послужил ли немецкому поэту сам Менелик прототипом «небом назначенного» героя?

В поисках ответа на этот вопрос я еще раз перечитал «Парсифаля». Но я искал не свидетельства литературного влияния «Кебра Нагаст», как то сделала Хелен Адольф, а наличие четких ключей, спрятанных в тексте и указывавших на Эфиопию. Я хотел знать, есть ли хоть что-то, что подсказывало бы, что Эфиопия могла быть той загадочной Дикой землей Вольфрама — землей Грааля и, следовательно, землей ковчега.

<p><strong>Глава 4</strong>
<p><strong>КАРТА СПРЯТАННОГО СОКРОВИЩА</strong>

Чтение «Иарсифаля» весной и летом 1989 года навело меня на мысль об одной поразительной возможности: выдуманный предмет — чаша Грааля мог быть изобретен в качестве сложного символа ковчега завета. Это привело меня к формулированию еще одной гипотезы, а именно: за «небом назначенным» героем Вольфрама фон Эшенбаха могла скрываться другая фигура, которая, будучи узнанной, укажет путь к сердцевине тайны местонахождения ковчега, — фигура, реальную личность которой поэт скрыл под слоями загадочных и порой преднамеренно уводящих в сторону деталей. Такой фигурой, заподозрил я, мог быть не кто иной, как сын царицы Савской и царя Соломона Менелик I, который, согласно абиссинским легендам, доставил ковчег завета в Эфиопию. Если в этих рассуждениях есть рациональное звено, считал я, тогда есть и надежда найти скрытые в «Парсифале» дополнительные кодовые ключи, часто затемненные ложными следами, разбросанными тут и там в отдельных главах и могущих быть рассчитанно туманными и двусмысленными, но все же служащими подтверждением эфиопского «следа» при условии, если их собрать вместе и доискаться их смысла.

<p><strong>ЧЕРНОЕ ДЕРЕВО И СЛОНОВАЯ КОСТЬ</strong>

Первые из таких ключей я уже обнаружил в главе «Парсифаля», в которой говорится о далекой земле «Зазаманк», где обитают «темные, как ночь» люди. В эту землю прибыл странствующий европейский аристократ «Гахмурет из Анжу» и влюбился там не больше и не меньше как в царицу — «прекрасную и верную Белакане».

В «Белакане» я не мог не увидеть отражение «Македы» — эфиопского имени царицы Савской, которое я впервые узнал, когда в 1983 году посетил Аксум. Я также знал, что ту же царицу мусульмане называли «Билкис». Поскольку я к тому времени уже близко познакомился с пристрастием Вольфрама к неологизмам и с его склонностью изобретать новые и причудливые имена с помощью сочетания старых имен, мне показалось опрометчивым полностью отвергать возможность того, что «Белакане» могло быть комбинацией слов «Билкис» и «Македа», и вдвойне опрометчивым ввиду того, что поэт называл ее «смуглой царицей».

Когда я пристальнее пригляделся к любовной связи Белакане и Гахмурета, подробно описанной в первой главе «Парсифаля», то обнаружил новые отражения истории о царе Соломоне и царице Савской в «Кебра Нагаст», а также в других, отличающихся меньшими вариациями эфиопских легендах. В этой связи я посчитал неслучайным, что Вольфрам постарался ясно показать, что Гахмурет, подобно Соломону, был белым, а Белакане, подобно Македе, — черной.

Например, после прибытия «белокожего» анжуйского рыцаря в Зазаманк Белакане говорит своим служанкам: «Его кожа отличается цветом от нашей. Я только надеюсь, что это его не расстраивает». Его это не очень расстраивало, ибо в последующие недели ее роман с Гахмуретом расцвел пышным цветом, и в конце концов парочка уединилась в ее спальне во дворце.

«Царица сама, своими темными руками сняла с него доспехи. Там была великолепная постель с покрывалом из собольего меха, где его ждали новые почести, но только частного характера. Они остались одни: юные придворные дамы покинули комнаты и закрыли за собой двери. Царица отдалась прекрасной и благородной любви с Гахмуретом — возлюбленным ее сердца, хоть их кожа и была разного цвета».

Возлюбленные поженились. Поскольку Белакане была некрещеной язычницей, а Гахмурет — христианином с ожидавшими его многими рыцарскими подвигами, он бежал из Зазаманка, когда она была «на двенадцатой неделе беременности», оставив ей только следующее письмо:

«Я отплываю как вор. Я должен был уехать тайком, дабы избежать слез при расставании. Госпожа, не могу скрывать, что, принадлежи ты к моему вероисповеданию, я бы вечно любил тебя. Даже сейчас моя страсть причиняет мне бесконечные страдания. Если наш ребенок будет мужского пола, клянусь, он станет храбрецом».

Много времени спустя после своего бегства Гахмурет продолжал страдать от раскаяния, ибо «смуглая леди была ему дороже жизни». Позже он заявит:

«Сейчас многие друзья считают, что я сбежал от ее черной кожи, но в моих глазах она была светла, как солнце! Мысль о ее женской красе все еще тревожит меня, так что, если бы благородство было щитом, она стала бы его главным украшением».

Так кончается история Белакане и Гахмурета. А что же их ребенок?

«Когда пришло время, госпожа родила сына. У него была пестрая кожа. Бог решил сделать из него чудо, ибо он был одновременно черным и белым. Царица пристрастилась целовать его белые пятна. Маленькому мальчику она дала имя Феирефиз Анжуйский. Когда он подрос, то пришлось вырубить целые леса — столько он разбивал дротиков, пробивая ими дыры в щитах. Его волосы и кожа были разноцветными, как у сороки».

Вольфрам не мог бы найти более графического способа подчеркнуть, что Фейрефиз был полукровкой — плодом союза черной женщины и белого мужчины. Этот полукровка Фейрефиз призван был сыграть главную роль в «Парсифале». Его отец — любвеобильный Гахмурет вернулся в Европу после бегства от Белакане и сочетался браком с другой царицей — некой Херцелойде, приложив усилия к тому, чтобы она побыстрее забеременела. Вскоре он оставил и ее, отправившись на поиски новых приключений, покрыл себя неувядаемой славой в ряде битв, пока в конце концов не погиб. «Через две недели», — пишет Вольфрам, — Херцелойде «родила ребенка, столь широкого в кости, что она едва выжила при родах». Этот сын и стал Парсифалем — героем, давшим свое имя истории Вольфрама, будучи сводным братом Фейрефиза.

В «Кебра Натает» и других, имеющих отношение к делу эфиопских легендах я нашел многочисленные параллели сложных взаимоотношений Гахмурета, Белакане, Фейрефиза, Парсифаля и т. д. Эти параллели часто носили косвенный характер. Тем не менее я уже ожидал поразительных намеков от Вольфрама и обретал все большую уверенность в том, что он выстраивал цепочку следов, которые сквозь расставленные ловушки и лабиринты приведут меня в конце концов в Эфиопию.

Постоянные указания на контраст черноты и белизны Белакане и Гахмурета были недвусмысленными с самого начала «Парсифаля». В «Кебра Нагаст» влюбленными были царь Соломон и царица Савская. Подобно Гахмурету и Белакане они уединились в спальне. Подобно Гахмурету и Белакане один из них (на этот раз Македа) сбежал от другого и отправился в долгое путешествие. Подобно Гахмурету и Белакане плодом их союза был сын-полукровка — в данном случае Менелик. Раз за разом, подобно Гахмурету и Белакане, различие в их цвете постоянно подчеркивается в тексте — на этот раз в «Кебра Нагаст». В типичной сцене еврейский монарх выслушивал упреки за похищение Менеликом ковчега в следующих выражениях:

«Твой сын умыкнул ковчег завета, твой сын, которого ты породил, которого зачала из чужого народа, с которой Бог не повелел тебе жениться, т. е. эфиопская женщина, отличная от тебя по цвету, не являющаяся жительницей твоей страны и к тому же черная».

Имелись и дополнительные параллели между Менеликом и Фейрефизом, кроме того что они были полукровками. Среди прочего вызывает интерес само имя «Фейрефиз». К какому языку оно принадлежит и что оно могло бы значить? Я проверил и обнаружил, что у литературных критиков имелись устоявшиеся идеи по этому вопросу. Большинство склонно видеть в странно звучащем имени типичный неологизм Вольфрама, основанный на французских словах «вэр фис», означающих буквально «пегий сын». Последователи другой школы не менее убедительно производят его от слов «врэ фис» — «истинный сын».

В «Кебра Нагаст» я не смог найти сравнения, прямо отражающего этимологию (хотя в главе 36 Соломон объявляет, когда ему представляют Менелика в первый раз: «Смотрите все, вот мой сын»). В несколько отличном, но одинаково древнем эфиопском варианте той же легенды (переведенном на английский в 1904 году профессором Эрно Литманом из Принстонского университета) о встрече Соломона и Менелика я нашел такое место:

«Менелик тут же подошел к нему и взял его руку, дабы поприветствовать его. И тогда Соломон изрек: „Ты мой истинный сын“».

Иными словами: «Врэ фис»!

<p><strong>ХИТРЫЕ МЕХАНИЗМЫ</strong>

Подобные совпадения все больше зацикливали меня на мысли, что Вольфрам в самом деле связал своего Фейрефиза с Менеликом. Почему он поступил так? Не потому же, рассуждал я, что он находился под влиянием «Кебра Нагаст» (как еще в 40-х годах предположила Хелен Адольф), а, скорее, потому, что он знал о последнем пристанище ковчега завета в Эфиопии и решил закодировать это знание в «Парсифале»; таким образом последний стал литературной «картой сокровищ», где Грааль служит шифрованным сообщением о ковчеге завета.

Вольфрам любил изобретательные трюки — своеобразные словесные фокусы, столь же загадочные, сколь и развлекательные. Я, однако, чувствовал, что начинаю проникать во многие из его обманов и узнавать ловушки, которые он так часто устраивает, дабы отвлечь своих читателей от тайны, скрытой в центре его повествования. Поэтому я совершенно спокойно принял тот факт, что не Фейрефиз занимался поисками Грааля и не Фейрефиз удостоился чести найти бесценную реликвию. Подобный результат подбросил бы слишком прямой и очевидный намек. Кроме того. Вольфрам не мог позволить язычнику, полукровному сыну черной царицы стать героем рыцарского романа, написанного для развлечения христиан средневековой Европы.

Исходя из подобных соображений, я посчитал, что умный немецкий поэт был рад позволить совершенно белому и прекрасному Парсифалю добраться до несуществующего Грааля — единственной вещи, которая заинтересовала бы читателей. Тем временем для немногих посвященных именно истинный сын Фейрефиз должен был указать путь к ковчегу.

Я все же сообразил, что мне понадобятся более серьезные доводы в пользу моей гипотезы, нежели ряд простых совпадений, какими бы интригующими и наводящимиони ни были. Поэтому я взялся за головоломную задачу пройтись тонким гребешком по «Парсифалю» еще раз.

В конце концов я нашел то, что искал. Из предыдущего прочтения я помнил, что Фейрефиз женится на Репанс де Шуа — чистой и прекрасной носительнице Грааля, которая на протяжении всей истории постоянно появляется и исчезает, окруженная аурой святости и силы. На этот раз я наткнулся на весьма значимую подробность, содержащуюся в одной строке, на которую Я раньше не обратил внимания: согласно «счастливому» концу истории Вольфрама сын Фейрефиза и Репанс де Шуа был назван «Престер Джон».

Мне сразу же стало ясно, что это может стать важным ключом. Я знал, что первые посетившие Эфиопию европейцы обращались к местным монархам: «Престер Джон».

Я также знал, что легендарным основателем самозваной «Соломоновой» династии, к которой принадлежали эти монархи, был Менелик I, предполагаемый сын Соломона и царицы Савской. Поэтому я не мог не взволноваться, прочитав, что Репанс де Шуа родила Фейрефизу «сына по имени Джон» и — что еще важнее — что «они называли его „Престер Джон“ и с тех пор они не называли иначе своих царей».

Было бы прекрасно, если бы в тот момент я смог доказать, что страна Грааля — Дикая земля и была страной, которой правил «Престер Джон». Такая прямая связь заметно подкрепила бы по крайней мере мою теорию «карты клада» в применении к труду Вольфрама. К сожалению, в «Парсифале» не было ни малейшего доказательства в пользу этой точки зрения: местонахождение Дикой земли давалось в самых призрачных и неопределенных выражениях, и даже намека не было на то, что ее царем был «Престер Джон».

Я был уже готов признать, что зашел в весьма малоприятный тупик, когда обнаружил, что существует еще одна средневековая немецкая эпическая поэма, в которой Престер Джон становится-таки хранителем Грааля. Названная «Младшей Титурел», она была написана в настолько похожем на «Парсифаля» стиле, что ученые давно уже приписывали ее самому Вольфраму (это началось еще в XIII веке). Сравнительно недавно было, однако, обнаружено, что она принадлежит перу более позднего автора. Им стали считать некоего Альбрехта фон Шарфенберга, написавшего «Младшего Титурела» между 1270 и 1275 годами (примерно через полстолетия после смерти Вольфрама) и взявшего за основу ранее неизвестные отрывки книги Вольфрама. В самом деле, отождествление Альбрехта с «его учителем» было столь велико, что он даже назвался Вольфрамом, «не только взяв его имя и тему, но и восприняв его манерность в повествовании и подробности его собственной биографии».

Я знал о существовании в средневековой литературе упрочившейся традиции, когда более поздние авторы расширяли и завершали работу своих предшественников. «Парсифаль» Вольфрама и сам является заимствованным из оригинальной истории Кретьена де Труа о Граале. Теперь же оказывалось, что она была оставлена для завершения третьему поэту — Альбрехту, завершения, в котором Грааль находит свое последнее пристанище.

Этим пристанищем, как четко указывается в «Младшем Титуреле», стала земля Престера Джона. Мне показалось весьма примечательным то, что подобное утверждение имеется в посвященной Граалю литературе и что, больше того, оно было сделано учеником Вольфрама, явно имевшего доступ к записям и пометкам Вольфрама. Это, по моему мнению, могло быть тем хитрым механизмом, который «учитель» установил, дабы не обнародовать слишком открыто свой эфиопский секрет в «Парсифале» и одновременно гарантировать передачу этого секрета грядущим поколениям.

Быть может, этот вывод был надуманным, быть может, нет… Однако его значение заключается не столько в академических достоинствах, сколько в том факте, что он побудил меня принять всерьез короткое упоминание Вольфрамом «Престера Джона» и продолжать весьма утомительное, но в конечном итоге плодотворное исследование.

Его целью был поиск ответа на один-единственный вопрос: когда Вольфрам говорил о «Престере Джоне», мог ли он иметь в виду эфиопского монарха?

На первый взгляд ответ должен был быть отрицательным: в самом деле, он прямо утверждает, что «Престер Джон» родился в «Индии» — стране, которой якобы правил Фейрефиз и в которую он с Репанс де Шуа вернулся после приключений, описанных в «Парсифале».

Картина осложняется тем, что в том же абзаце указывается, что «Индия» была также известна как «Трибалибот» («Здесь мы называем ее «Индией», а там это «Трибалибот»). Выше в тексте я нашел места, в которых Фейрефиза называли «господином Трибалибота», что звучало достаточно достоверно, поскольку я уже знал, что его сын «Престер Джон» сменил в конце концов его в качестве правителя Трибалибота-Индии. Но я не забывал и того, что сам Фейрефиз был сыном царицы «Зазаманка» Белакане. Поэтому и не удивился, узнав, что Вольфрам также называл Фейрефиза «царем Зазаманка».

Единственный разумный вывод из подобной мешанины экзотических титулов и названий состоял в том, что «Зазаманк», «Трибалибот» и «Индия» были на деле одним и тем же местом. Но могло ли оно быть Эфиопией? Не разумнее ли было предположить, что Вольфрам имел в виду Индостан, поскольку он и называет его?

Я решил исследовать реальную, историческую родословную «Престера Джона» в надежде на то, что она прольет дополнительный свет на проблему.

<p><strong>РЕАЛЬНЫЙ ЦАРЬ</strong>

Имя «Престер Джон», обнаружил я, не было известно до XII века, в котором европейские крестоносцы заняли священный город Иерусалим на продолжительный период в восемьдесят лет с лишним (в конце концов в 1187 году они были изгнаны сарацинами). Историки полагают, что первое упоминание Престера Джона было примерно в середине указанного периода — в 1145 году в «Хронике» епископа Отгона Фрейзингенского. Ссылаясь на сведения, полученные от сирийского священника, епископ пишет о некоем «Джоне — царе и священнослужителе», христианине, жившем на «дальнем Востоке», где он командовал огромными армиями, которые он якобы желал прислать в помощь защитникам Иерусалима. Этот «Престер Джон» — «он сам желал, чтобы его так называли» — был очень богатым, его скипетр был вырезан из цельного изумруда.

Позже, уже в 1165 году в Европе ходило письмо, якобы написанное самим Престером Джоном и адресованное «ряду христианских царей, в частности, императору Константинополя Мануйлу и римскому императору Фридриху». Полное самых нелепых, прямо-таки фантастических пассажей, это многословное послание утверждало среди прочего, что царство Престера разделено на четыре части, «ибо именно столько существует Индий».

Следующий эпизод случился в 1177 году, когда папа Александр III направил (из Венеции) письмо своему «любимейшему сыну во Христе Джону, просвещенному и великолепному царю индийцев». Хотя папа считал, что он отвечает автору письма 1165 года, он дает ясно понять, что получил информацию о «Престере» из другого источника. Например, он говорит о своем личном враче — «лекаре Филипе», с которым в Иерусалиме якобы сблизились эмиссары Престера. Примечательно, что эти эмиссары, названные «достопочтенными лицами из двора монарха»; выразили желание своего правителя получить в подарок нечто, что даже не было упомянуто в письме 1165 года — придел в церкви Гроба Господня в Иерусалиме. Отвечая на эту просьбу, папа отмечает:

«Чем благороднее и великодушнее ты поведешь себя и чем меньше будешь похваляться своим богатством и властью, тем с большей готовностью мы рассмотрим твое желание получить придел [алтарь] в церкви Гроба Господня в Иерусалиме».

Многое озадачивало в указанных документах двенадцатого столетия. Из них одно только было очевидным: Престер Джон в его ранних воплощениях был явно связан с «Индией». Копнув глубже, я смог подтвердить, что так оно и было: раз за разом царства «Престера» назывались «Индией» или — еще свободнее — «Индиями».

Тем не менее было совершенно очевидно, что ни один из средневековых правителей не имел ни малейшего представления о точном местонахождении этой Индии или Индий. Не менее ясно было и другое: когда они говорили об Индии, они редко имели в виду сам полуостров Индостан. Большинство упоминаний явно связывалось с каким-то другим местом, может быть, в Африке или где-то еще, хотя никто, похоже, не знал этого.

По мере углубления в предмет изучения, я начал понимать возможное происхождение всей этой неопределенности: на протяжении тысячелетия с лишним до самого первого упоминания Престера Джона существовала большая терминологическая путаница, при которой «Индия» часто путалась с «Эфиопией». В самом деле, с I века до н. э. (когда Виргилий писал о Ниле, берущем истоки в «Индии») и по крайней мере до Марко Поло, когда все страны на берегах Индийского океана все еще назывались «Индиями», термины «Эфиопия» и «Индия» явно использовались таким образом, словно они были взаимозаменяемыми.

Классическим примером могут служить труды Руфиния, византийского теолога IV века, описавшего обращение Эфиопии в христианство, о чем я читал в 1983 году. Подробности этого важного трактата (в том числе такие географические названия, как Аксум, и такие известные истории личности, как Фрументий и царь Эзана) — развеяли все сомнения относительно того, что Руфиний действительно говорил об Эфиопии, хотя постоянно называл ее «Индией».

Это происходило, как объяснил один историк, потому, что «первые географы всегда рассматривали Эфиопию как западную часть великой империи Индии». Больше того, та же географическая ошибка в сочетании с любопытными письмами, ходившими в XII веке, помогла, похоже, создать впечатление, что Престер Джон был азиатом — действительно индийским царем.

Это впечатление, хоть и ошибочное, было столь устойчивым, что сохранялось еще довольно долго после того, как «Престер» перестал быть мифической фигурой, а его царства были локализованы с определенностью на Африканском роге. В конце XIII века, например, Марко Поло пролил немного света на условную «мудрость» своего времени, написав, что «Абиссиния является большой провинцией, называемой средней или второй Индией. Этой страной правит христианин». Точно так же в XIV веке флорентийский путешественник Симоне Сиголи все еще писал о «Престо Джованни» как о монархе, обитавшем в Индии: его «Индией» оказалась земля, которая граничила с владениями египетского султана, а его царя описывали как «хозяина Нила», течение которого в Египте он мог, как считалось, контролировать. Еще позже, когда в XVI веке первая официальная португальская миссия была послана в Эфиопию, ее члены верили, что они познакомятся с «Престером Джоном из Индий». Официальный отчет об этой миссии был написан монахом Франсишко Алварешом, который высадился в порту Массауа на берегу Красного моря в апреле 1520 года и затем провел шесть лет в путешествии по Эфиопии. Несмотря на этот физически изнурительный тур по части Африканского материка, название его отчета продолжало отражать старую терминологическую путаницу: «Достоверная информация о странах Престера Джона из Индий».

В своем академическом и поучительном труде Алвареш постоянно называет императора Эфиопии «Престером» или «Престером Джоном». Я также установил, что и гораздо раньше, в 1352 году, францисканец Джованни де Мариньолли — папский посол в Азии писал в своей «Хронике» об «Эфиопии, в которой живут негры и которую называют землей Престера Джона». Схожим образом в 1328 году фра Жорданус «Каталани» называл императора Эфиопии «Престре Жоан». Позже, уже в 1459 году, составленная фра Мауро знаменитая карта известного в то время мира отмечала крупный город в границах нынешней Эфиопии подписью: «Главная резиденция Престе Джанни».

Рассматривая все эти противоречивые документы, я был буквально ошеломлен: иногда Престер Джон недвусмысленно связывался с Эфиопией; в других случаях его местонахождение устанавливали в Эфиопии, но говорили о нем как о правителе «Индий»; порой же его помещали в самой Индии или где-то еще дальше на востоке. При всей этой путанице, похоже, существовал реальный Престер Джон, герой всей этой мифологии, который, несомненно, должен был быть правителем Эфиопии — единственного неевропейского христианского царства, существовавшего где-либо во всем мире в средние века, и потому единственно возможной страны, которую Вольфрам мог называть «Индией», управляемой «Престером Джоном» — христианским сыном Фейрефиза и Репанс де Шуа.

За окончательной, надеялся я, информацией я обратился к «Британской энциклопедии», в которой говорилось:

«Нет ничего невероятного в том, что с очень давних времен имя «Престер Джон» приписывалось абиссинскому царю, хотя какое-то время такое опознание затруднялось преобладавшим влиянием азиатской легенды. В основе двойной локализации, несомненно, лежало смешение Эфиопии с Индией, восходившее ко временам Виргилия или, возможно, к еще более древним временам».

Мне показалось примечательным то, что статья в «Энциклопедии» заканчивалась ссылкой на обмен письмами между папой и Престером Джоном, который, как отмечалось выше, состоялся во втором половине XII века:

«Каким бы смутным ни было представление папы Александра III относительно географического положения властелина, которому он писал из Венеции в 1177 году, единственной реальной личностью, которой могло быть послано письмо, был царь Абиссинии. Следует заметить, что «досточтимыми лицами из монаршего двора», с которыми мог познакомиться на востоке лекарь Филип, должны были быть представителями некой реальной власти, а не какого-то фантома. Должен был существовать реальный царь, который заявлял во всеуслышание о желании получить в пользование алтарь в Иерусалиме. Больше того, мы знаем о том, что эфиопская церковь долго владела часовней и алтарем в церкви Грода Господня».

Это действительно так. На деле, как я имел возможность убедиться, впервые часовня и алтарь были переданы Эфиопии в 1189 году, но не папой (который задолго до того утратил возможность оказывать подобные милости), а мусульманским полководцем Саладином, который в 1187 году отобрал Иерусалим у крестоносцев. Самое важное заключалось в том, что особые привилегии при церкви Гроба Господнего были получены для эфиопской православной церкви в результате прямого обращения к Саладину ни кого иного, как самого царя Эфиопии.

Эти события имели место за десятилетие до того, как неизвестные каменщики оставили в северной Франции загадочные изображения Грааля, ковчега завета и эфиопской царицы Савской на северном портале Шартрского собора, и также лишь за десятилетие да того, как Вольфрам фон Эшенбах начал писать своего «Парсифаля». Мне представляется маловероятным, что подобные совладения были просто совпадениями. Напротив, я теперь чувствовал, что у меня набралось уже достаточно косвенных доказательств правильности моей гипотезы о том, что скульптуры Шартра и замечательная эпическая поэма Вольфрама явно были созданы, чтобы служить эзотерическими картами кладов. И хотя они не отмечены «крестом», мало сомнений в том, что эти карты указывают в качестве места спрятанного клада только на Эфиопию — землю Престера Джона, землю, которая предоставила последнее пристанище вымышленному Граалю, и, следовательно, землю (если моя теория верна), в которой может быть найден ковчег завета — реальный предмет, символизируемый Граалем.

Но теперь возникли новые вопросы.

• Каким образом в конце XII века информация о хранении ковчега в Эфиопии могла дойти до немецкого поэта и группы французских скульпторов?

• Что объединяло того и других? Они просто должны были быть связаны каким-то образом, раз и тот, и другие стали авторами произведений искусства, в которых было закодировано одно и то же послание.

• И наконец, почему кто-то рассказал о тайне местопребывания ковчега в поэме и скульптурах? Я уже пришел к выводу, что это было сделано, дабы обеспечить передачу секрета грядущим поколениям. Одновременно использованный код, особенно Вольфрамом, — было исключительно трудно разгадать. Мне самому при использовании средств исследования, свойственных XX веку, удалось продвинуться относительно далеко только потому, что я побывал в Аксуме и тем самым был предрасположен признать, что ковчег может находиться в Эфиопии. В XII и XIII веках никто не имел подобного преимущества. Отсюда вытекает, что закодированное послание Парсифаля никак не могло быть расшифровано в средние века — если только не было людей, имевших доступ к весьма специфической и конфиденциальной информации. Поскольку нет смысла разрабатывать код, который никто не смог бы разгадать, мне показалось логичным предположить, что такие люди существовали. Но кто это мог быть?

И я нашел-таки одну группу европейцев, вполне подходивших под указанные условия. Будучи частью оккупационной армии крестоносцев, они сохранили массовое присутствие в Иерусалиме в XII веке: они находились там в 1145 году, когда впервые получили хождение легенды о Престере Джоне, и все еще оставались там в 1177 году, когда посланцы царя Эфиопии посетили Священный город, дабы заполучить алтарь в церкви Гроба Господня. Таким образом, вполне вероятен прямой контакт эфиопов и членов европейской группы.

Занимающая нас группа была в высшей степени скрытной и регулярно пользовалась кодами и шифрами в своих обширных международных связях. Мало того, эта же группа была связана с развитием и распространением в Европе готической архитектуры (особенно с архитектурой и иконографией Шартрского собора). И наконец, самое важное: Вольфрам фон Эшенбах несколько раз упоминал эту группу, используя название, с которым я столкнулся, рассматривая чашу Грааля, которую скульпторы северного портала Шартрского собора поместили в левую руку внушительной статуи царя-жреца Мельхиседека (кстати, практически единственное изображение Мельхиседека во всей средневековой Европе).

Так как же называлась эта необычно влиятельная, мощная и много путешествовавшая группа?

Ее полное официальное название было «Бедные рыцари Христа и храма Соломона», но ее члены были больше известны как тамплиеры, или рыцари-храмовники. В основе своей это был духовный орден или орден воинствующих монахов, и на протяжении большей части XII века его штаб-квартира находилась в Иерусалиме на месте храма Соломона, на том самом месте, откуда ковчег завета необъяснимо исчез еще во времена Ветхого Завета.

<p><strong>Глава 5</strong>
<p><strong>БЕЛЫЕ РЫЦАРИ, ЧЕРНЫЙ КОНТИНЕНТ</strong>

По мнению Эммы Юнг — аналитика, лектора и жены знаменитого психиатра Карла Густава Юнга, посвященный Святому Граалю литературный жанр появился в конце XII века как-то сразу и неожиданно. В заслуживающем доверия исследовании легенды о Граале (которое она предприняла по поручению Фонда Юнга) она утверждала, что за этим неожиданным и драматичным событием должно было стоять нечто весьма важное. Юнг даже предположила, что в первых двух произведениях этого жанра — «Сказании о Граале» Кретьена де Труа и «Парсифале» Вольфрама как бы «был приоткрыт кран некоего подземного потока». Что мог представлять собой такой «подземный поток»?

Ответ, мне думается, следует искать в том периоде истории, когда стали появляться романы, посвященные Граалю. Все же это была эпоха крестовых походов, эпоха, которая впервые привела европейцев к тесным контактам с арабской и иудаистской культурами и к оккупации Иерусалима христианскими армиями на протяжении восьмидесяти восьми лет (с 1099 года до отвоевания Священного города Саладином в 1167 году). Свой вариант истоири и Грааля Кретьен написал в 1182 году — на восемьдесят третий год оккупации Иерусалима. Вскоре после его отвоевания Вольфрам фон Эшенбах приступил к работе над своим «Парсифалем».

Поэтому я не мог не прийти к заключению, что эти ранние варианты рыцарского романа о Граале были основаны на каком-то событии либо на материале, ставшем известным в тот период, когда Иерусалим находился под полным контролем европейских сил. Я весьма внимательно изучил текст «Парсифаля» на предмет выявления какого-либо подтверждения этой догадки и обнаружил, что Вольфрам неоднократно упоминал таинственный источник, называемый «Киот», — некий человек, на сведения которого он полностью полагался и который, к счастью, был «крещеным христианином — иначе эта история все еще оставалась бы неизвестной. Ни один неверный не помог бы нам рассказать о Граале, о том, как приходишь к знанию его тайн».

Это было далеко не единственное место в «Парсифале», где немецкий поэт намекает на то, что за его Граалем кроется нечто большее, чем может показаться на первый взгляд. Я уже знал, что это «нечто большее» вполне могло быть ковчегом завета — реальным предметом, скрывавшимся за красивым надуманным символом. Теперь же, изучая многочисленные ссылки на «Киота», я сообразил, что эта «темная лошадка», личность которого так и не была раскрыта, могла быть источником, посвятившим Вольфрама в тайну того места в Эфиопии, где прятали ковчег. В одном месте упоминается «Киот, который снабдил нас достоверными сведениями», — значит, это была весьма важная личность. Но кем он был?

В «Парсифале» было несколько очевидных ключей. Здесь говорилось о нем как об «Учителе» и давалась подсказка, что его родным языком был французский. Но дальше подобных намеков автор не шел. Поэтому я обратился к литературоведам и обнаружил, что кое-кто из них довольно точно опознал в Киоте французского поэта двенадцатого столетия Гийо де Провэна, который совершил паломничество в Иерусалим незадолго до того, как Священный город был захвачен сарацинами, и одно время находился при дворе императора Священной Римской империи Фридриха Барбароссы.

Я обратил внимание на этот последний факт, поскольку знал, что Фридрих, подобно Вольфраму, был немцем по рождению (до своего избрания императором в 1152 году он был герцогом Швабии). Я знал также (см. предыдущую главу), что тот же Фридрих был одним из двух монархов, названных по имени среди ряда христианских царей, которым в 1165 году было адресовано «письмо Престера Джона».

Позже в ходе своего исследования я узнал кое-что еще, имевшее немаловажное значение: Гийо-Киот был тесно связан с рыцарями-тамплиерами, которые, в соответствии с работой Эммы Юнг, «считались хранителями храма Соломона». Я также узнал, что именно из этого храма во времена Ветхого Завета таинственно исчез ковчег завета. Поэтому меня взволновало открытие, что в «Парсифале» Вольфрам описал хранителей Грааля как «тамплиеров» и похвально отзывался о них:

«…Благородное братство… которое силой оружия отразило наскоки воинов из всех земель, и таким образом Грааль был показан только тем, кто был призван в Мунсальфаше для присоединения к обществу Грааля».

Были ли «тамплиеры» Вольфрама теми же, что и члены Известного военного ордена того же названия?

Я нашел, что слово, переведенное на английский как «Тамплиеры», звучало на средневековом верхненемецком языке «Парсифаля» как «темплейс». Ученые спорили о том, что именно означало это слово. Но все были согласны, что этот термин был «очевидным вариантом правильных форм «темплариус», «темплиер» и что вольфрамовский «орден рыцарей на службе Грааля» мог быть «отождествлен с орденом тамплиеров».

Тут я припомнил, что в одном из приобретенных мной при посещении Шартрского собора путеводителей говорилось о «Вольфраме фон Эшенбахе, которого считали тамплиером, хотя нет никакого доказательства этого». В ходе дальнейшего исследования я смог установить, что действительно ходили упорные слухи по этому поводу. Я также обнаружил, что несколько уважаемых ученых сделали предположение, что немецкий поэт мог и сам посетить Святую землю в то время, когда он писал «Парсифаля».

<p><strong>НА ПУТИ К СОКРОВИЩУ?</strong>

Меня заинтриговало утверждение Эммы Юнг, что тамплиеры во времена Вольфрама «считались хранителями Храма Соломона». Я не мог понять, как это могло быть. Однако, начав собственное исследование ордена, я открыл, что его официальное название («Бедные рыцари Христа и храма Соломона») объяснялось тем, что их штаб-квартира в Иерусалиме находилась на вершине горы Мориа, где стоял храм Соломона до его разрушения вавилонянами в 587 году. Храм был построен в Х веке до н. э. и его очевидным и единственным предназначением было служить, как сказано в Библии, «домом покоя для ковчега завета Господня» 13.

Отождествив себя с Храмом Соломона, рыцари тем самым, подумалось мне, отождествили себя и с ковчегом завета. И мое ощущение укрепилось, когда я начал изучать теорию ордена.

Орден тамплиеров был основан девятью французскими дворянами, добравшимися до Святой земли в 1119 году — двадцать лет спустя после захвата Иерусалима европейскими армиями. Историк XII века архиепископ Уильям из Тира отмечал, что «главными и самими выдающимися» в той девятке «были досточтимый Гуго де Пейен и Годфри де Сент-Омер».

Дальше я обнаружил нечто интересное: Гуго де Пейен, бывший первым великим магистром Ордена, родился в деревушке Пейен в восьми милях к северу от города Труа в старинном французском графстве Шампань. Больше того, похоже, что все девять основателей были из одной и той же области. Отметим здесь несколько совпадений.

1. Шартр с его замечательным собором был — как в XII, так и в XIII веке — владением графов Шампаньских.

2. Один из Девяти первых рыцарей — Андре де Мон-бар (позже ставший пятым великим магистром) был дядей Святого Бернара Клервоского, также родившегося в Шампани. Этот необычайно влиятельный духовник проявил особый интерес и к готической архитектуре, и к романам о Граале.

3. Город Труа, близко расположенный к месту рождения первого великого магистра тамплиеров Гуго де Пейена, был также и родиной Кретьена де Труа — «изобретателя» святого Грааля.

4. Гуго де Пейен был кузеном графа де Шампань, который в 1125 году вступил в орден тамплиеров.

5. Когда Кретьен де Труа получил в конце XII века известность, его главным патроном была графиня де Шампань.

Обратив внимание на эту цепочку совпадений, я с еще большим интересом продолжил изучение ранней истории тамплиеров.

В ней было немало необычного. Самым, пожалуй, странным было то, как девять первых рыцарей были приняты царем Иерусалима Балдуином I в 1119 году. По прибытии в Священный город они сразу объявили ему о своем намерении устроить свою штаб-квартиру на Храмовой горе, на которой монарх совсем недавно сделал из мечети Аль-Акса свой царский дворец. Как ни странно, он немедленно удовлетворил просьбу рыцарей, предоставив им для исключительного пользования значительную часть бывшей мечети и ее внешних строений, прилегавших к знаменитому «Куполу из камня» и входивших в пределы когда-то стоявшего там храма Соломона.

С тех пор, подобно современным археологам, занимающимся крупными раскопками, в этом поистине бесценном месте жили, ели, спали и трудились рыцари. В самом деле, на протяжении почти семи лет после своего прибытия они редко покидали это место и непреклонно отказывались принимать кого-либо извне. В публичных высказываниях они заявляли, что их миссия в Святой земле заключается в том, чтобы «охранять от бандитов дорогу от побережья к Иерусалиму». Однако мне не удалось найти доказательства того, что они действительно делали хоть что-то для выполнения указанной миссии на протяжении тех семи лет; напротив, как отмечал один авторитетный историк, «новый орден явно мало что делал» в тот период. К тому же простая логика подсказывает, что девять человек едва ли могли защитить кого-либо на дороге длиной почти в пятьдесят миль, а их-таки оставалось девять, пока в 1125 году в орден не вступил граф де Шампань. Больше того, члены более древнего и гораздо большего военного ордена рыцарей Святого Иоанна уже занимались охраной паломников еще до прибытия тамплиеров.

Напрашивался поэтому вывод: Гуго де Пейен и его коллеги имели иное, незаявленное предназначение. Как отмечено выше, они в основном держались границ Храмовой горы в первые семь лет своего временного пребывания в Иерусалиме, а это, без сомнения, наводит на мысль, чти они руководствовались иными мотивами, связанными именно с этим местом.

С самого начала они вели себя скрытно, и не было никаких достоверных свидетельств, как я обнаружил, о том, чем они занимались на самом деле. Представлялось вполне вероятным, что они что-то там искали, и это подозрение окрепло, когда я узнал, что они действительно использовали свое пребывание на Храмовой горе для проведения широкомасштабных раскопок.

Поскольку сегодня на Храмовой горе находятся третья и четвертая по значению святыни ислама — Каменный купол и мечеть Аль-Акса, современные археологи так и не получили разрешения поработать там. В последние же годы группы израильских археологов вели раскопки с южной стороны горы, где и нашли вход в тоннель, который, как они установили, был выкопан тамплиерами в XII веке. В официальном отчете археологи указывали:

«Тоннель ведет в гору на глубину примерно тридцати метров от южной стены и заблокирован камнями и мусором. Мы знаем, что он идет у дальше, но мы строго придерживались правила: не копать в пределах Храмовой горы, находящейся ныне под мусульманской юрисдикцией, не получив разрешения соответствующих мусульманских властей. В данном случае они разрешили нам только измерить и сфотографировать открытую часть тоннеля, но не вести дальнейшие раскопки. Закончив нашу работу, мы завалили выход из тоннеля камнями».

И это все, что было известно или сказано о тоннеле тамплиеров. Археологи сумели лишь подтвердить, что он продолжается дальше, чем им разрешили забраться. Поскольку он вел с юга в глубь горы, я понял, что он вполне мог достигать самого центра святых мест и проходить непосредственно под Каменным куполом, находящимся примерно в сотне метров к северу от мечети Аль-Акса.

Каменный купол, как я обнаружил, получил свое название от лежащего внутри его огромного камня, известного евреям как «Шетийях» (буквально «основание»). Когда в 900 годах до н. э. был возведен храм Соломона на том самом месте, ковчег завета поставили на «Шетийях», который стал частью пола святая святых. В 587 году до н. э. храм был разрушен вавилонянами, которые увели в плен большую часть населения Иерусалима. Не осталось, однако, каких-либо свидетельств того, что завоеватели захватили и ковчег; напротив, он как бы растворился в воздухе.

Позже появилась легенда, дававшая вероятное объяснение случившемуся, с которым согласилось большинство евреев. По этой легенде за мгновение до того, как вавилонские мародеры ворвались в святая святых, священная реликвия была спрятана в тайной, засыпанной пещере под самим Шетийях.

Поскольку эта легенда воспроизводилась в ряде талмудических и мидрашских свитков и в популярном откровении, известном под названием «Видение Баруха», которые еще были широко распространены в Иерусалиме в XII веке, мне пришло в голову, что тамплиеры досконально знали эту интригующую легенду. Больше того, дальнейшее исследование помогло мне установить, что они вполне могли знать ее до 1119 года, когда официально появились в Иерусалиме. Основатель ордена Гуго де Пейен совершил еще в 1104 году паломничество в Святую землю вместе с графом де Шампань. Оба вернулись во Францию и, как было известно, находились там вместе с 1113 года. Три года спустя Гуго снова отправился в Святую землю, на этот раз один, и снова вернулся на родину — теперь уже для того, чтобы собрать еще восемь рыцарей, которые и сопровождали его в путешествии 1119 года и образовали ядро ордена тамплиеров.

Чем больше я размышлял над очередностью событий, тем вероятнее представлялось мне, что Гуго играф де Шампань могли во время своего паломничества в 1104 году услышать о том, что ковчег завета мог быть спрятан где-то внутри Храмовой горы. Если это так, рассуждал я, тогда не могло ли случиться, что они составили план поиска священной реликвии? И не объясняет ли это ту решительность, с которой девять рыцарей взяли под свой контроль Храмовую гору в 1119 году, как и многие другие странности их поведения в первые годы существования ордена?

Косвенное подтверждение своей догадки я нашел в принадлежащем перу Эммы Юнг авторитетном и заслуживающем доверия исследовании легенды о Граале. В своих отступлениях от основной темы аналитик утверждает, что захват Иерусалима в XII веке европейцами был инспирирован, по крайней мере отчасти, верой в то, что в этом городе спрятана некая могущественная, священная и бесценная реликвия. Юнг указывает далее:

«Такое глубоко укоренившееся представление о спрятанном сокровище способствовало тому, что призывы освободить Гроб Господень пробудили столь широкий отклик [и] придали столь мощный импульс крестовым походам, если только не оно само побудило — к их организации».

В то время не могло существовать реликвии более ценной или более священной, чем ковчег завета, который в столетии, необычайно одержимом поиском религиозных реликвий, вполне мог считаться высшей наградой. Поэтому мне представляется не просто возможным, но и весьма вероятным, что Гуго де Пейен и его соратник граф Шампаньский действительно руководствовались желанием найти ковчег и ради достижения этой цели могли организовать орден тамплиеров и взять под свой контроль Храмовую гору.

Если так оно все и было, тогда их постигла неудача. В XII веке, как выразился один историк, «знаменитая реликвия имела огромную цену». Обладание столь уникальной реликвией, как ковчег завета, принесло бы дополнительно огромную власть и престиж ее владельцам: Отсюда вытекает: если бы тамплиеры нашли ковчег, они бы обязательно доставили его с триумфом в Европу. Так как этого не случилось, мне представляется вполне логичным заключить, что они не нашли реликвию.

Однако слухи утверждали, что они нашли-таки что-то за семь лет интенсивных раскопок на Храмовой горе. Ни один из этих слухов не имеет никакого археологического подтверждения, но некоторые из них были действительно интригующими. Согласно одному мистическому труду, в котором делалась попытка определить, чем действительно занимались тамплиеры в Иерусалиме в 1119–1126 годах, «истинная задача девяти рыцарей заключалась в том, чтобы заполучить определенные реликвии и рукописи, содержащие суть тайных догматов иудаизма и Древнего Египта, некоторые из которых могли быть доставлены туда во времена Моисея… Не приходится сомневаться в том, что [они] выполнили эту частную задачу и что полученное ими таким образом знание передавалось из уст в уста в тайных кружках ордена».

Не было представлено никакого документированного доказательства в поддержку столь привлекательнбго утверждения. В том же источнике я с интересом обнаружил одно имя, с которым сталкивался несколько раз в своем исследовании, — Святой Бернар Клервоский. Именно он, утверждалось в этом источнике (тоже бездоказательно), послал девять рыцарей в Иерусалим.

Я знал уже, что Бернар был племянником одного из девяти рыцарей-основателей. Мне также было известно, что он присоединился в 1112 году к ордену цистерцианцев, в 1115 году стал аббатом и занял довольно высокое положение во французских религиозных кругах уже к 1119 году, когда первые тамплиеры прибыли в Иерусалим. Поэтому я посчитал неразумным отвергать с наскока возможность того, что он сыграл определенную роль в формулировании их задачи. Эта догадка получила подтверждение, когда я взялся за исследование того, что происходило с тамплиерами после первых, весьма любопытных лет их существования.

<p><strong>КОМПРОМИСС?</strong>

В конце 1126 года Гуго де Пейен неожиданно покидает Иерусалим и возвращается в Европу в сопровождении не кого иного, как Андре де Монбара — дяди Святого Бернара. Рыцари прибыли во Францию в 1127 году, а в январе 1128 года приняли участие в самом значительном в ранней истории тамплиеров событии. Речь идет о синоде в Труа, созванном с четкой целью заручиться официальной поддержкой ордена тамплиеров церковью.

Меня особенно интересовали три вещи касательно этого важного форума. Во-первых, он состоялся в родном городе поэта, который несколько лет спустя изобретет чашу Грааля; во-вторых, на нем председательствовал Святой Бернар в качестве секретаря и, в-третьих, в ходе заседаний синода сам Бернар составил официальный устав рыцарей-храмовников, который с тех пор направлял развитие ордена.

Если мои подозрения были оправданны, то получалось, что первые девять рыцарей изначально занимались раскопками на Храмовой горе в Иерусалиме. Какие бы вещи они ни откопали там, к 1126 году стало ясно, что им не удастся найти основной предмет поиска — ковчег завета. Понимание этого вынудило их задуматься о будущем. В частности, раз они утратили смысл своего существования, следовало ли им распустить орден или действовать и дальше?

История свидетельствует, что они действительно испытывали в 1126 году кризис самосознания, который они все же сумели преодолеть, решив действовать дальше и заручившись поддержкой Святого Бернара. На синоде в Труа он составил их устав и добился со стороны церкви поддержки их экспансии. Впоследствии, в ряде проповедей и ярких панегириков вроде «Де лау де нове милите» он всячески рекламировал молодой орден, используя собственный престиж и влияние для обеспечения его успешной деятельности.

Результаты превзошли все ожидания. В орден вступали новые рекруты со всей Франции, а затем и из других стран Европы. Состоятельные патроны дарили ордену земли и деньги, и стремительно росло его политическое влияние. К концу XII века орден стал феноменально богатым, руководил совершенной международной банковской сетью и имел свои владения во всем известном тогда мире.

И все это происходило благодаря, в какой-то степени, выступлению Святого Бернара в 1128 году в его поддержку и его постоянной помощи в последующие годы. Подыгрывал ли он тамплиерам из чистого альтруизма? Или они дали ему что-то взамен?

Вспомним, что именно в тридцатые годы двенадцатого столетия на французской сцене неожиданно и таинственно появилась готическая архитектура, что Бернар был инициатором распространения готической формулы и что ходили упрямые слухи, указывающие на то, что тамплиеры получили в Иерусалиме доступ к какому-то важному древнему знанию. Я не мог не задаться вопросом: а не было ли это результатом своеобразного обмена? Рыцари, несомненно, потерпели неудачу в поисках ковчега завета. Но что если в ходе своих раскопок на Храмовой горе они откопали какие-то свитки, рукописи, расчеты или планы, связанные с самим храмом Соломона? Что если эти открытия включали некие утраченные архитектурные секреты геометрии, пропорции, равновесия и гармонии, которые были известны строителям пирамид и других великих памятников античности? И что, если тамплиеры поделились этими секретами со Святым Бернаром в обмен на его восторженную поддержу их ордена?

Подобные размышления не были лишены оснований. Тем более что одна из связанных с тамплиерами странностей состояла в том, что они были великими архитекторами. В 1139 году папа Иннокентий II (кандидатуру которого, кстати сказать, также энергично поддержал Святой Бернар) даровал ордену уникальную привилегию: право строить собственные церкви. Этой привилегией тамплиеры широко пользовались: прекрасные места отправления религиозных обрядов, часто круглые в плане, вроде церкви Храма в Лондоне, стали свидетельством активности тамплиеров.

Рыцари также зарекомендовали себя превосходными военными строителями, их замки в Палестине были исключительно хорошо спроектированы и практически неприступны. Среди этих внушительных крепостей выделялся Атлит (Шато Пелерен или Замок Паломника), который, как я узнал позже, была построена в 1218 году четырнадцатым великим магистром тамплиеров Вильгельмом Щартрским, в самом имени которого видна связь с великим готическим собором.

Сооруженный к югу от Хайфы на окруженном с трех сторон морем мысе, Атлит в свою лучшую пору имел свежую воду, собственные сады и огороды и даже собственную бухту и судоверфь вместе с пирсом длиной в двести футов. Сарацины часто осаждали его, но так и не смогли взять. Он мог дать убежище четырем тысячам человек. Его массивные стены, возведенные на необычайно глубоких фундаментах, имели более девяноста футов в высоту и шестнадцать футов в толщину и были сложены так искусно, что до сих пор сохранились их крупные секции. В 1932 году там производил широкомасштабные раскопки археолог С. Н. Джонс. Он пришел к выводу, что архитекторы и каменщики тамплиеров далеко опередили обычных средневековых строителей и были «исключительно» хорошими мастерами даже по современным меркам.

Тамплиеры много строили и в Иерусалиме, где они продолжали держать свою штаб-квартиру на Храмовой горе вплоть до того, как священный город был вновь захвачен мусульманами в 1187 году. Я вычитал, что в 1174 году паломничество в Иерусалим совершил немецкий монах Теодерик, который сообщает, что все здания в районе Каменного купола все еще находятся «во владении солдат тамплиеров». И добавляет:

«Они стоят гарнизоном в этих и других зданиях, принадлежащих им… Под ними находятся конюшни, возведенные еще царем Соломоном… со склепами, арками и крышами самых разных типов… По нашим прикидкам, в этих конюшнях могут разместиться десять тысяч коней с конюхами».

На самом деле конюшни не были сооружены царем Соломоном, а восходят к временам царствования Ирода Великого (современника Христа). Склепы же, арки и крыши принадлежали работе самих тамплиеров, которые значительно расширили подземные галереи и были первыми и единственными, кто использовал их для размещения коней.

«Свидетель» Теодерик так описывает дальше Храмовую гору в 1174 году:

«С другой стороны от дворца [мечети Аль-Акса] тамплиеры построили новое здание, его высота, ширина и длина, его подвалы и трапезные, лестница и крыша совершенно не согласуются с обычаями этой страны. Действительно, его крыша так высока, что, упомяни я ее высоту, никто из, слушателей мне не поверил бы».

«Новое здание», описанное Теодериком в 1174 году, было, к сожалению, снесено в 50-е годы нынешнего столетия во время предпринятой мусульманскими властями реконструкции Храмовой горы. И все же свидетельство немецкого монаха ценно само по себе, особенно своей, как мне кажется, восторженной тональностью. Он явно считал архитектурное искусство тамплиеров сверхъестественно передовым, причем особое впечатление на него произвели возведенные ими парящие крыши и арки. Перечитывая его впечатления, я понял, что он далеко не случайно заостряет внимание на парящих крышах и арках, составляющих отличительную черту готической архитектуры, типичную для Шартрского и других французских соборов XII века. Многие наблюдатели, как мне известно, считают, что «в научном плане… они выходят далеко за пределы свойственных той эпохе знаний».

И это опять привело меня к Святому Бернару Клервоскому. Исследовав более досконально то, что известно о его жизни и идеях, я смог найти подтверждение своему раннему впечатлению, согласно которому он оказал сильное воздействие на иконографию готических соборов, но оно не было непосредственным и проявилось в форме, главным образом, скульптурных групп и цветных витражей, которые были вдохновлены его проповедями и писаниями, подчас уже после его кончины. В самом деле, при жизни Бернар часто противился излишней множественности образов и утверждал: «Не должно быть украшения, только пропорция».

Такое подчеркивание пропорции, гармонии и равновесия в архитектуре было ключом к странной магии готики. По мере ознакомления со взглядами Святого Бернара я понял, что именно в этом смысле он оказал наиболее глубокое влияние на проекты Шартрского и других соборов. Внедрение ряда примечательных технических новшеств при строительстве этих великолепных зданий вроде ребристых сводов, стрельчатых арок летящих контрфорсов позволило строителям использовать геометрическое совершенство — для выражения сложных религиозных идей. В самом деле, представляется, что архитектура и вера слились в готике двенадцатого столетия, создав новый синтез. Этот синтез был подытожен самим Святым Бернаром, когда он вопросил: «Что есть Бог?» — и ответил на собственный риторический вопрос удивительными словами: «Длина, ширина, высота и глубина».

Готическая архитектура, как я уже знал, родилась с началом строительства в 1134 году северной башни Шартрского собора. Это, я знаю теперь, не было случайным. В годы, непосредственно предшествовавшие 1134-му, Бернар очень подружился с епископом Шартра Жоффреем и вдохновил его «с необычным энтузиазмом» на применение готической формулы, ведя при этом «почти ежедневные переговоры с самими строителями».

При всей занимательности этой информации ее великое значение для моих целей заключается в том факте, что «годы, непосредственно предшествовавшие 1134 году», были также годами, непосредственно последовавшими за синодом в Труа, где Святой Бернар добился официального признания церковью ордена бедных рыцарей Христа и храма Соломона. Историки так и не смогли объяснить должным образом внезапное возникновение готической архитектуры во Франции 30-х годов двенадцатого столетия. Моя же ранняя догадка о том, что этому способствовали тамплиеры, приобретала теперь все большую достоверность. Пересматривая все собранные мною свидетельства, я испытал такое ощущение, будто тамплиеры действительно откопали на Храмовой горе какое-то хранилище древних знаний по строительному искусству и могли передать эти знания Святому Бернару в обмен на его поддержку.

Мало того, интерес тамплиеров к ковчегу завета и их связи с Вольфрамом и Шартром также довольно точно объясняли схожесть двух закодированных «карт», которые, как мне верилось, я сумел опознать (одна, изваянная из камня, — в северном портале собора и другая — зашифрованная в сюжете «Парсифаля»). Эти карты, похоже, подсказывали, что Эфиопия стала последним «домом покоя» Ковчега. Теперь у меня возник следующий вопрос: как могли тамплиеры прийти к выводу, что святая реликвия (которую они не сумели отыскать в течение семи лет раскопок в Иерусалиме) действительно была перевезена в Эфиопию? Что привело их к этой мысли?

Ответ, как я обнаружил, можно было найти в самом Иерусалиме, где эфиопский принц пребывал четверть века, прежде чем вернуться на родину в 1185 году, чтобы притязать на свое царство. Всего лишь десятилетие спустя Вольфрам приступил к написанию своего «Парсифаля» и началось сооружение северного портала Шартрского собора.

<p><strong>ЭФИОПСКИЙ ПРИНЦ В ИЕРУСАЛИМЕ</strong>

Принца, проведшего столько времени в изгнании в Иерусалиме, звали Лалибела. Я заинтересовался им из-за «письма Престера Джона», упомянутого в предыдущей главе. Письмо было написано в 1165 году, а в 1177 году, как мне было известно, папа Александр III написал ответ «Престеру Джону» на требования «эмиссаров Престера» предоставить алтарь и часовню в церкви Гроба Господня в Иерусалиме. Согласно Британской энциклопедии, «единственным реальным лицом», которому могло быть направлено письмо папы, был царь Эфиопии. Я, естественно, задался вопросом, какой царь восседал на эфиопском престоле в 1177 году. Исследуя этот вопрос, я обнаружил, что его звали Харбай и что уступка была сделана не ему, а, скорее, его преемнику Лалибеле.

Ни Харбай, ни Лалибела не принадлежали к ветвям династии монархов, предположительно бравшей начало от царя Соломона и царицы Савской через Менелика I. Оба они принадлежали к династии узурпатора, известного как Загве, которая правила Эфиопией примерно с 1030 по 1270 год, когда Соломониды вернулись наконец на трон.

Весьма мало известно о том периоде эфиопской истории. Мне удалось подтвердить вся же, что линия Соломонидов была прервана приблизительно в 980 году и что государственный переворот был совершен вождем одного племени, женщиной по имени Гудит, которая обратилась в иудаизм и которая руководствовалась прежде всего желанием уничтожить христианскую религию. Как бы то ни было, она атаковала Аксум, сровняла с землей большую часть древнего города и сумела умертвить императора, ведущего свою родословную от царя Соломона. Были убиты и два принца, а третий спасся в провинции Шоа далеко на юге, где он женился и обзавелся детьми, обеспечив тем самым выживание древней династии.

Гулит была вождем большого объединения племен, известного под названием «агав», к которым принадлежали и туземные черные евреи Эфиопии — фалаши. Хотя неизвестно, оставила ли она прямого наследника, историки сходятся во мнении, что на протяжении пятидесяти лет после ее смерти большая часть северной Эфиопии была объединена под правлением монархов из династии Загве, которые, как и Гудит, происходили из племен агав.

В первые годы эта династия могла — подобно Гудит — исповедовать иудаизм. Если так оно и было (что не доказано), то она все же обратилась в христианство задолго до рождения принца Лалибелы в 1140 году в древнем горном городе Роха, являющемся ныне частью провинции Волло.

Младшему сводному брату царя Харбая Лалибеле было явно предназначено величие с того момента, когда его мать увидела густой рой пчел, окруживший принца в его люльке. Вспомнив старое поверье, гласившее, что животный мир может предсказать будущее важных персон, как говорится в легенде, она была охвачена духом прорицания и воскликнула: «Лалибела», что означает буквально:

«Пчелы признали его владычество».

Так принц подучил свое имя. Пророчество, заложенное в нем, заставило Харбая опасаться за свой трон до такой степени, что он попытался организовать убийство Лалибелы, пока тот еще был грудным ребенком. Это первое покушение не удалось, но в течение нескольких лет продолжалось его преследование, вплоть до применения смертельного яда, от которого юный принц погрузился в каталептическое оцепенение. В эфиопских легендах говорится, что этот ступор продолжался три дня, во время которых Лалибела был перенесен ангелами на первое, второе и третье небо. Там к нему обратился сам Всемогущий, призвавший его не беспокоиться о своей жизни и будущем царствовании. Его предназначение предопределено, и он был миропомазан для него. После пробуждения от транса он должен бежать из Эфиопии и найти убежище в Иерусалиме. И он мог быть спокоен: когда придет его время, он вернется в свой родной город Роха царем. Также ему предопределено построить ряд удивительных церквей, подобных которым мир еще не видел. Затем Бог дал Лалибеле подробные инструкции относительно методики строительства, формы, которую должна иметь каждая церковь, их местоположения и даже их внешних и внутренних украшений.

Легенда и история совпали в одном хорошо документированном факте: Лалибела действительно долго прожил в изгнании в Иерусалиме, пока его сводный брат Харбай продолжал занимать трон Эфиопии. Его эмиграция началась, как мне стало известно, около 1160 года — когда Лалибеле было приблизительно двадцать лет — и завершилась в 1185 году, когда он с триумфом вернулся на родину, низложил Харбая и провозгласил себя царем.

С тех пор велась достоверная хроника его правления, продлившегося до 1121 года. Своей столицей он сделал Poxy — город, в котором он родился и который теперь был переименован в его честь в Лалибелу. Почти сразу же он приступил к осуществлению своего легендарного видения, начав строить одиннадцать прекрасных монолитных церквей, буквально высеченных из твердой вулканической породы. (В 1983 году я посетил эти церкви после поездки в Аксум — они все еще функционировали.)

Не забыл Лалибела и о своем вынужденном двадцатипятилетнем пребывании в Святой земле, многие черты которой он попытался воспроизвести в Рохе-Лалибеле. Например, протекавшая по городу река была переименована в Иордан; одна из одиннадцати церквей — Бета Голгофа должна была символизировать церковь Гроба Господня в Иерусалиме, а близлежащий холм был назван Дебра Зейт («Масличная гора»), как то место, где был схвачен Христос.

Не удовольствовавшись превращением своей столицы в «Новый Иерусалим», эфиопский царь на протяжении всего своего правления старался развивать тесные отношения с самим Иерусалимом. В этом, как я обнаружил, не было ничего нового. С конца IV века духовенство Эфиопской православной церкви держало постоянное посольство в Священном городе. Исходя именно из желания расширить и укрепить свое присутствие там, Харбай и просил папу Александра III о предоставлении алтаря и часовни в церкви Гроба Господня. Из этого ничего не вышло, если не считать довольно уклончивого письма, посланного папой в 1177 году в ответ на эту просьбу. Десятилетие спустя имели место два важных события: в 1187 году Саладин изгнал крестоносцев из Священного города и вынудил эфиопскую общину бежать вместе с другими восточными христианами на Кипр.

Царские летописи показали, что Лалибела был серьезно обеспокоен таким поворотом событий, и в 1189 году его посланцы сумели убедить Саладина, чтобы он разрешил эфиопам вернуться и предоставил им в собственность главное место — придел Обретения Креста в церкви Гроба Господня. Впоследствии, в относительно новые времена они утратили эти привилегии, и, как я узнал, абиссинским паломникам пришлось отправлять свои службы на крыше указанного придела, где они устроили свой монастырь. Им еще принадлежали две другие церкви в Иерусалиме, а также крупный патриархат, расположенный в сердце Старого города, в нескольких минут ходьбы от церкви Гроба Господня.

В области внешней и внутренней политики, а также в архитектурном искусстве и духовном развитии царствование Лалибелы стало зенитом достижении династии Загве. После смерти Лалибелы начался глубокий упадок. В конце концов в 1270 году его внук Наакуто Лааб был вынужден отречься от престола в пользу Иекуно Амлака — монарха, притязавшего на Соломонову родословную. С тех пор и до свержения Хайле Селассие во время коммунистической революции 1974 года все императоры Эфиопии, кроме одного, принадлежали к царской линии, восходившей через Менелика I к царю Соломону.

<p><strong>РЯД СОВПАДЕНИЙ</strong>

Из всего, что я узнал о просвещенном правлении Лалибелы, вытекало, что оно превосходно вписывалось в схему совпадений, в которых я уже установил связь с крестовыми походами, с тамплиерами и XII веком:

• В самом начале двенадцатого столетия (точнее, в 1099 г. — предпоследнем году XI века) Иерусалим был завоеван крестоносцами.

• В 1119 году девять рыцарей — основателей ордена тамплиеров — (все из французского дворянства) прибыли в Иерусалим и обосновались на месте первого храма Соломона.

• В 1128 году Святой Бернар Клервоский добился официального признания ордена тамплиеров синодом в Труа.

• В 1134 году началось возведение северной башни Шартрского собора — первого образца готической архитектуры.

• В 1145 году впервые в Европе услышали имя «Престер Джон».

• В 1160 году принц Лалибела — будущий монарх Эфиопии, прибыл в Иерусалим как политический эмигрант, спасаясь от преследования сводного брата Харбая (занимавшего в то время трон).

• В 1165 году в Европе ходило адресованное «ряду христианских царей» письмо, предположительно написанное «Престером Джоном» и наводившее страх описанием его огромных армий, несметных богатств и сильной власти.

• В 1177 году папа Александр III написал ответ на вышеуказанный документ, но, что примечательно, сослался в нем на другое послание, полученное позже: требование «Престера Джона» предоставить алтарь в церкви Гроба Господня в Иерусалиме. Это требование, похоже, было передано эмиссарами «Престера» личному врачу папы Филипу во время визита последнего в Палестину. («Престером Джоном», потребовавшим такой уступки, мог быть только сводный брат Лалибелы Харбай, который в том году еще пребывал на эфиопском троне.)

• В 1182 году впервые в литературе (а значит, и в истории) появляется чаша Грааля, а именно — в незаконченной эпической поэме Кретьена де Труа.

• В 1185 году принц Лалибела покинул Иерусалим и вернулся в Эфиопию, где сумел низложить Харбая и захватить трон. Почти сразу же он приступил к строительству группы великолепных церквей, выдолбленных из камня, в своей столице Роха, позже переименованной в его честь в Лалибелу.

• В 1187 году Иерусалим был захвачен армией султана Саладина, изгнавшего крестоносцев вместе с членами эфиопской общины Священного города, нашедшими временное пристанище на острове Кипр. (Кое-кто из тамплиеров также обосновался на Кипре — на деле после падения Иерусалима рыцари купили остров, ставший на какое-то время их штаб-квартирой.)

• В 1189 году посланные к Саладину эмиссары царя Лалибелы сумели убедить мусульманского полководца разрешить эфиопам вернуться в Иерусалим и дать им привилегию, которой они никогда раньше не пользовались и которой Харбай добивался от папы в 1177 году, а именно: придел и алтарь в церкви Гроба Господня.

• Между 1195 и 1200 годами Вольфрам фон Эшенбах приступил к написанию «Парсифаля», ставшего продолжением более раннего произведения Кретьена де Труа, превратившего Грааль в камень, включившего эфиопские элементы в повествование и упоминавшего конкретно как «Престера Джона», так и тамплиеров.

• В то же самое время начались работы по сооружению северного портала шартрского собора с его эфиопской царицей Савской, Граалем (с камнем) и изображением ковчега завета.

Итак, тамплиеры, готическая архитектура, Святой Грааль и представление о существовании где-то в мире сильного неевропейского христианского царя по имени «Престер Джон» были продуктами двенадцатого столетия. В том же столетии, как раз перед завершением строительства северного портала Шартрского собора и написания «Парсифаля», будущий христианский царь Эфиопии Лалибела вернулся на родину, чтобы занять трон, после двадцатипятилетнего пребывания в Иерусалиме.

Из всего узнанного мной вытекало, что все эти события как-то замысловато связаны неким общим знаменателем, оказавшимся неизвестным истории, потому, быть может, что его скрывали преднамеренно. Убедительное доказательство того, что тамплиеры искали — сначала в Иерусалиме, а затем и в Эфиопии — ковчег завета, дало бы такой скрытый общий знаменатель — утраченное звено в сложной цепи взаимосвязанных событий, идей и личностей, которые я идентифицировал. На какое-то мгновение мне даже показалось, что я сделал все что мог в части моего исследования, касавшейся Иерусалима. А что же с Эфиопией? Есть ли там вообще какие-либо свидетельства того, что тамплиеры могли посетить эту страну в поисках ковчега и затем закодировать результаты своего поиска в загадочном вольфрамовском символизме, в его «камне, названном Грааль»?

<p><strong>«ЭТИ ВЕРОЛОМНЫЕ ТАМПЛИЕРЫ…»</strong>

Первый успех пришел, когда я заполучил английский перевод полного текста письма, предположительно написанного самим Престером Джоном ряду христианских королей в 1165 году. В отличие от письма папы Александра III Престеру Джону, датированного 1177 годом (и бывшего, как я теперь знаю, подлинным документом, адресованным сводному брату Лалибелы Харбаю), письмо 1165 года вызывало серьезные подозрения ученых. Его дата была подлинной, но считалось совершенно невероятным, что оно могло быть написано кем-то, имевшим право претендовать на титул «Престер Джон», и поэтому к нему относились как к искусной подделке.

Читая его, я понял, почему так было. Если верить автору, в его «царстве» жили — среди прочих — «дикие зайцы величиной с овцу», «птицы под названием грифоны, которые с легкостью могли притащить в свои гнезда быка или лошадь», «рогатые люди с одним глазом на лбу и тремя или четырьмя глазами на затылке», «люди с копытами как у лошадей», «лучники, которые выше пояса люди, а ниже пояса — лошади», фонтан молодости, «песочное море», в котором «любые осколки… превращаются в драгоценные камни», «древо жизни», «семиглавые драконы» и т. д., и т. п. В земле Престера Джона, похоже, можно было найти любое мифическое животное или вещь. Однако в письме не уточнялось, где именно находится эта страна, если не считать ссылки на «многие Индии», упоминавшиеся в предыдущей главе (и относившиеся, как я уже знал, скорее к Эфиопии, нежели к полуострову Индостан). Больше того, тут и там среди сказочных существ встречались и животные, могущие принадлежать к реальному миру: «слоны» и «одногорбые верблюды», к примеру, а также «единороги» с «единственным рогом во лбу», весьма напоминающие носорогов — тем более что о них часто говорили: «Они убивают львов».

Такие детали заставляли меня задаваться вопросом: может, автор письма не был простым шутником, а прекрасно знал все об Эфиопии (где, конечно же, можно было найти и верблюдов, и слонов, и львов, и носорогов)? Моя догадка, что Так оно и было, укрепилась, когда я обнаружил упоминание «царя Александра Македонского» в связи с «Гогом и Магогом». Я обратил на это внимание, так как вспомнил, что Александр Великий, Гог и Магог были связаны почти в той же манере в очень древней эфиопской рукописи под названием «Лефафа Седек» («Ободок добродетельности»), предположительно остававшейся неизвестной вне Абиссинии до XIX века.

Другим примечательным пунктом было утверждение «Престера Джона» о проживании в его христианском царстве большого числа евреев, которые вроде бы пользовались полуавтономией и с которыми часто приходилось вести войны. Опять же здесь проявлялся привкус эфиопских реалий: вслед за еврейским восстанием во главе с Гулит в Х веке (в результате которого временно была свергнута династия Соломона) на протяжении нескольких столетий не затухал конфликт между эфиопскими евреями и христианами.

В целом же, несмотря на многие фантастические и явно сомнительные аспекты письма, я не мог поверить в то, что оно было фальшивкой. Больше того, мне казалось, что главное его назначение состояло в том, чтобы произвести впечатление на европейских правителей и запугать тех, кому оно было адресовано. В этой связи я обратил особое внимание на частые ссылки на величину вооруженных сил «Престера». Например:

«У нас есть… сорок два замка — самые укрепленные и красивые в мире и множество людей на их защите, а именно: десять тысяч рыцарей, шесть тысяч арбалетчиков, пятнадцать тысяч лучников и сорок тысяч пеших воинов… Куда бы мы ни приходили с войной… знайте, впереди нас идут сорок тысяч священников и такое же число рыцарей. Затем следуют двести тысяч пеших воинов, не считая телег с провизией, слонов и верблюдов, груженных оружием».

В этом воинственном монологе самым примечательным было то, что он каким-то образом был связан с чем-то враждебным, а именно: с тамплиерами. В разделе, явно адресованном «царю Франции», прямо говорится:

«Среди вас есть французы — из вашего дома и свиты, которые спутались с сарацинами. Ты доверяешь им и веришь в то, что они должны помочь и помогут тебе, но они лживы и вероломны… Будь же мужествен и смел и, пожалуйста, не забудь отправить на смерть этих вероломных тамплиеров».

Опираясь на эту зловещую подсказку в контексте остального содержания причудливого письма, я задался вопросом: кто из кандидатов на роль «Престера Джона» в 1165 году мог иметь причины, (а) для попытки напугать европейские державы в целом похвальбой о собственной военной силе и (б) облить грязью тамплиеров и, в частности, потребовать «предания их смерти»?

Единственный возможный ответ: это был Харбай — правитель Эфиопии в 1165 году из царствующей династии Загве, который, как я уже упоминал, был явным адресатом письма, написанного Престеру Джону папой Александром III в 1177 году.

Одним из оснований для идентификации мною Харбая в качестве реального автора якобы подложного письма 1165 года был терминологический фактор. В ходе исследования я обнаружил, что все монархи династии Загве любили использовать эфиопское название «джан» в перечне своих званий. Производное от «джано» (красно-пурпурная тога, которую носили только царствующие лица), это название означало «царь» или «величество» и с легкостью могло быть спутано с именем «Джон». В самом деле, быть может, именно поэтому (вкупе с тем фактом, что несколько правителей из династии Загве были также и священниками) и возникло словосочетание «Престер Джон». 14

Но имелась и более основательная причина подозревать Харбая. Именно он столкнулся в 1165 году с острой политической проблемой. К тому времени его недовольный сводный брат Лалибела (которому было суждено низложить Харбая) пробыл в изгнании в Иерусалиме уже пять лет — достаточно долго, рассуждал я, для того, чтобы познакомиться и даже подружиться со многими тамплиерами. Быть может, он даже просил рыцарей помочь ему свергнуть Харбая, и весть об этом дошла до самого Харбая.

Подобный сценарий, думалось мне, не так уж недостоверен. Последовавшее вскоре обращение к папе о предоставлении части церкви Гроба Господня (переданное в Палестине «достойными людьми» царства «Престера Джона») подсказывает, что Харбай регулярно посылал эмиссаров в Иерусалим. Они же вполне могли разузнать о затевавшемся в 1165 году заговоре Лалибелы и тамплиеров. Если так оно и было на самом деле, это, несомненно, могло сыграть большую роль в объяснении странно угрожающей подсказки королю Франции о том, что было бы неплохо казнить «вероломных тамплиеров» (в большинстве своем французов в то время). «Письмо Престера Джона» — по крайней мере, согласно данной гипотезе — могло быть «состряпано» агентами Харбая в Иерусалиме для того, чтобы избежать сговора между тамплиерами и принцем Лалибелой.

Такая цепочка умозаключений представляется весьма привлекательной. Но она же кажется и опасно спекулятивной, и я бы отказался от следования ей, если бы не нашел в «Парсифале» определенные места, которые, казалось, подтверждали, что тамплиеры вполне могли вступить именно в такого рода союз с Лалибелой, которого, несомненно, опасался Харбай.

<p><strong>«В ГЛУБЬ АФРИКИ…»</strong>

Написанный через несколько лет после того, как Лалибела сверг Харбая с трона Эфиопии, «Парсифаль» содержал ряд прямых указаний на тамплиеров, которые, как я уже отмечал, описывались как члены «Роты Грааля».

Мне показалась интригующей несколько раз повторенная Вольфрамом подсказка в том духе, что время от времени тамплиеры отправлялись на заморские задания, которые были сугубо секретными и имели отношение к завоеванию Политической власти. Например:

«На Граале была надпись, гласящая, что любой тамплиер, которому Бог жалует народ в далекой стране… должен запретить этому народу спрашивать его имя или родословную, но призван помочь ему завоевать свои права. Как только ему (тамплиеру) будет задан подобный вопрос, такой народ не может доле удерживать его у себя».

Или:

«Если страна потеряет своего господина и ее народ увидит в этом руку Господа и попросит нового господина у роты Грааля, его мольба должна быть удовлетворена… Бог посылает людей втайне».

Все это очень любопытно, но то, что привлекло мое особое внимание, появилось на следующей странице в длинном монологе члена роты Грааля, который рассказывал среди прочих вещей о путешествии «в глубь Африки… дальше Рохаса».

Ученые, как я обнаружил, ориентировочно отождествляли «Рохас» с Рохитшер Берг в Саангау Стирий. Но подобная этимология представляется мне абсолютно ложной: это вовсе не вытекало из контекста, в котором лишь упоминалась Африка, и меня совершенно не убедили их доводы. Однако я знал кое-что, чего не могли знать специалисты по Вольфраму из университетов Германии и Англии: Роха — это старое название города, затерянного в самом глухом высокогорье Эфиопии, ныне называемого Лалибела в честь великого царя, который родился в нем и сделал его своей столицей, вернувшись туда с триумфом в 1185 году. Эксперты по средневековой немецкой литературе не могли знать и того, что тот же Лалибела провел предварительно четверть века в Иерусалиме, общаясь с рыцарями военно-духовного ордена, штаб-квартира которого находилась на месте храма Соломона, с рыцарями, явно проявлявшими интерес к любому претенденту на трон в стране, в распоряжении которой якобы находился ковчег завета, для хранения которого и был построен храм. Теперь передо мной с необходимостью встал вопрос: существуют ли какие-либо свидетельства о том, что Лалибелу сопровождали рыцари-тамплиеры, когда он в 1185 году вернулся в Эфиопию и сверг Харбая?

Я не предполагал, что легко найти ответ на этот вопрос. К счастью, в 1983 году я побывал в городе Лалибела, когда работал над книгой для эфиопского правительства, и сохранил свои «полевые» дневники. Последние я изучил с особым тщанием. К своему удивлению, я почти сразу наткнулся на любопытные сведения.

На потолке вытесанной из скалы церкви Бета Мариам (еще одно место поклонения Святой Деве Богородице) я заметил «выцветшие красные кресты вроде тех, что использовали крестоносцы». Тогда я отметил: «Они вовсе не похожи на обычные эфиопские кресты. Проверить их происхождение по возвращении в Аддис-Абебу». Я даже сделал набросок одного из таких «крестов крестоносцев» (имеющих треугольные ветви). И, хотя я этого не помнил, я продолжил исследование этого вопроса: под рисунком другими чернилами я позже добавил: «круа пате» («крест с расширяющимися перекладинами»).

Еще в 1983 году я узнал, что эмблемой тамплиеров — принятой после того, как синод в Труа официально признал орден в 1128 году — был как раз красный «круа пате». Но узнал я об этом лишь в 1989 году. Мало того, мне уже было известно, что на протяжении всей своей истории тамплиеры были связаны со строительством великолепных церквей.

Неизбежно у меня появились новые вопросы. Без преувеличения можно утверждать, что одиннадцать церквей Лалибелы были в архитектурном плане самыми совершенными зданиями, когда-либо возведенными в Эфиопии (по просвещенному мнение ЮНЕСКО, они заслужили признания как одно из чудес света) 16. Больше того, их окружает некая атмосфера загадочности: в стране были и другие вытесанные из скал церкви, но ни одна из них даже отдаленно нс походила на эти одиннадцать. В самом деле, с точки зрения мастерства и эстетики монолиты Лалибелы уникальны. Еще ни один эксперт не смог предположить, как именно они были сооружены, и ходят упорные слухи, что в их строительстве принимали участие иностранцы. Несколько академиков высказывали предположения, что царь Лалибела нанимал каменщиков из числа индийцев или египетских коптов. А эфиопские легенды приписывали стройки ангелам! Теперь я задался вопросом: не были ли тамплиеры истинными строителями церквей Лалибелы.

Мои «Полевые дневники» 1983 года определенно рисовали картину фантастического архитектурного комплекса:

«Вздымающиеся сооружения (записал я тогда) церкви остаются местами богослужения, восемьсот лет спустя после их строительства. Важно подчеркнуть, однако, что они вовсе не были построены в общепринятом понимании, а вырыты и вытесаны непосредственно из монолитного красного вулканического туфа, на котором они и стоят. Вследствие этого они кажутся сверхъестественными не только по своим размерам, но и по мастерству исполнения и замыслу.

Необходимо тщательное изучение, для того чтобы оценить по достоинству эту необычную архитектуру. Подобно другим средневековым загадкам, и здесь были предприняты усилия для того, чтобы скрыть их реальную природу. Эти тайны скрыты в глубоких траншеях и в огромных пещерах разработанных карьеров. Все это объединяет сложный и поразительный лабиринт тоннелей и узких проходов с ответвляющимися склепами, гротами и галереями — холодный, покрытый лишайником подземный мир, темный и влажный, тихий, если не считать эха далеких шагов священников и дьяконов, занимающихся своим непреходящим делом.

Четыре церкви стоят совершенно обособленно, прикованные к окружающим скалам только своим основанием. Хотя их размеры различаются, и довольно сильно, все они имеют форму больших каменных холмов, возведенных наподобие обычных зданий. Они полностью изолированы в границах глубоко вырытых дворов. Самой поразительной из них является Бета Гиоргис (церковь Святого Георгия). Она стоит в величественном одиночестве на приличном удалении от остальных. Эта церковь возвышается больше чем на сорок футов в центре глубокого, похожего на колодец углубления. Вытесана она была как внешне, так и внутренне таким образом, что своим внешним и внутренним видом напоминает крест. Внутри имеется безукоризненный купол над святая святых, и все работы выполнены с непревзойденным мастерством».

Свои записки 1983 года, из которых привожу выше лишь отрывки, я закончил следующим вопросом:

«Если отвлечься от гипотетической помощи ангелов, то каким именно образом были, созданы чудеса Лалибелы? Сегодня, по правде говоря, этого не знает никто. Техника выдалбливания и высекания камня в сталь крупном масштабе и с таким совершенством давно затерялась в тумане истории».

Летом 1989 года, просматривая свои записки шестилетней давности, я с тревогой осознал, что этот туман почти не рассеялся и что мне предстоит еще многое узнать. Интуиция подсказывала, что тамплиеры могли участвовать в создании комплекса Лалибелы. Но дело в том, что не было фактически никакого подтверждения этого предположения, кроме красных «крестов крестоносцев», которые я видел нарисованными на потолке церкви Святой Марии (одной из четырех совершенно обособленных церквей).

И все же настоящая загадка окутывала происхождение этих церквей. Эта загадка отражалась в неспособности ученых объяснить, как они были выдолблены и кто мог быть их архитекторами. Это отразилось и на утверждении некоторых обитателей Лалибелы, настаивающих на том, что в «стройке» участвовали ангелы. Сейчас, изучая свои «полевые дневники» 1983 года, я открыл, что у загадки имеются и иные измерения.

Внутри церкви святой Марии, записал я тогда, священник подвел меня близко к занавешенному входу в святая святых и показал там высокий столб. Я описал его следующим образом:

«Толщиной со ствол дерева приличных размеров, он стремительно возносится из скального пола и исчезает в дымке наверху. Он полностью обернут по спирали в очень древнюю, выцветшую ткань с едва заметными остатками полинявших красок. Священник утверждает, что это священный столб и что на нем выгравированы письмена самого царя Лалибелы. Якобы они рассказывают о секретах того, как были созданы вытесанные из камня церкви. Я поинтересовался, можно ли отодвинуть ткань, чтобы прочитать эти секреты, и бедный священник пришел в ужас. «Это было бы святотатством, — сказал он мне. — Покрывало никогда не убирается».

Как ни горько признаваться, но в моих записках нет больше ничего по этому вопросу. Я записал дальше лишь свои впечатления от «крестов крестоносцев» и покинул церковь святой Марии, чтобы посетить следующий храм комплекса.

Закрывая свою потрепанную большую походную тетрадь, с которой путешествовал в 1983 году, я почувствовал нечто похожее на запоздалую ярость на себя за отсутствие у меня в то время должного любопытства. В Лалибеле было столько вещей, которые я так и не удосужился изучить. Остались незаданными столько вопросов, которые я обязан был задать. Золотые шансы, охотно предлагали мне себя повсюду, а я пренебрег ими.

С тяжелым вздохом я обратился к стопке справочных материалов, которые собрал по Эфиопии. Целая куча фотокопий ценных, но — казалось мне — не имеющих отношения к делу академических материалов. Но попался среди них и труд, казавшийся многообещающим. Озаглавленный «Престер Джон из Индий», это был перевод на английский отчета португальского посольства, побывавшего в Эфиопии в 1520–1526 годах. Написанный отцом Франсишко Алварешом, он насчитывает более пятисот страниц. Впервые его опубликовали в Лиссабоне в 1540 году, а в 1881 году он был переведен на английский девятым бароном Стенли Олдерлейским.

Я пользовался относительно новым (1961 года) изданием перевода лорда Стенли. Его редакторы — профессора К. Ф. Бекингем и Дж. У. Б. Хантингфорд из Лондонского университета — называли Алвареша «на редкость глупым или недоверчивым… добрым, тактичным, разумным человеком… свободным от непорядочности путешественником, пытающимся преувеличить свои познания». Вот почему повсеместно ученые считают, что его сочинение «представляет большой интерес благодаря их необычайной подробности [и] служит важным источником по эфиопской истории».

Держа в голове такую блестящую характеристику, я обратился к странице 205 первого тома, где Алвареш начинает описывать свое посещение Лалибелы. Я мог лишь восхищаться пространным описанием каждой церкви с его исчерпывающими подробностями и его простым деловым языком. Наиболее поразительным мне показалось то, как мало изменилось за четыре с половиной столетия, прошедшие между визитом Алвареша и моим собственным. Приводилось даже описание покрывала столба в церкви святой Марии! Приведя другие детали интерьера этой церкви, португальский путешественник добавляет: «В ней также имеется высокая колонна на пересечении поперечного нефа, к которой прикреплен полог, рисунок на котором, казалось, был оттиснут с помощью воска».

Подчеркнув тот факт, что все церкви были «целиком выдолблены из цельной скалы и очень хорошо вытесаны», Алвареш восклицает как бы в отчаянии:

«Я устал уже описывать эти здания, ибо мне кажется, что мне уже не поверят, если я напишу больше, и потому, что, имея в виду уже написанное мною, меня могут обвинить в неправде. Поэтому я клянусь Господом Богом, во власти которого я пребываю, что все написанное мною — правда, к которой ничего не было добавлено, и есть еще больше описанного мною, но я не касался этого в своих записях, чтобы меня не могли обвинить во лжи, так велико было мое желание рассказать миру об этом великолепии».

Как и свойственно хорошему репортеру, которым он, несомненно, был, Алвареш беседовал со старшими священнослужителями в заключение своего визита, который — следует помнить — состоялся лишь через три с половиной столетия после создания церквей. Пораженный всем увиденным, португальский священник спрашивал своих собеседников, знают ли они, как долго велось выдалбливание и вытесывание монолитов и кто осуществлял эти работы. Полученный им ответ, не обремененный более поздними суевериями, заставил сильнее забиться мое сердце:

«Они сказали мне, что вся работа по этим церквам была выполнена за двадцать четыре года, о чем имеется соответствующая запись, и что они были созданы белыми людьми… Они сказали, что это было сделано по указу царя Лалибелы».

Поскольку это венчало все, что я разузнал, я почувствовал, что не могу пренебречь этим ранним и искренним свидетельством. Исторические книги на моих полках, разумеется, не упоминали никаких «белых людей», посетивших Эфиопию раньше самого Алвареша. Но это не исключало возможности того, что белые люди побывали-таки там — белые люди, принадлежавшие к военно-духовному ордену, известному своими международными связями и своей скрытностью; белые люди, которые, по словам Вольфрама фон Эшенбаха, «всегда отвергали допросы»; белые люди, которых порой посылали «в отдаленные страны… чтобы помочь им отстоять свои права»; белые люди, чья штаб-квартира в XII веке стояла на фундаменте храма Соломона в Иерусалиме.

Странное заявление священников о «белых людях», прибывших в Лалибелу, поразило меня как нечто в высшей степени важное. Прежде всего, оно укрепило мою убежденность в том, что Вольфрам не занимался домыслами, когда в своем «Парсифале» связал тамплиеров столь тесным образом со своей криптограммой Грааля и с Эфиопией. Да и не был он никогда писателем-фантастом; напротив, он был прагматичным, умным и целеустремленным человеком. Я все больше утверждался в мысли, что мои подозрения относительно него были оправданны и что он действительно имел доступ к внутреннему кругу людей, владевших великой и ужасной тайной — секретом последнего пристанища ковчега завета. Быть может, благодаря услугам своего «источника» — тамплиера Гийо де Провэна или более прямому контакту, орден поручил ему закодировать секрет в захватывающем романе, который будет рассказываться и пересказываться на протяжении столетий.

Почему тамплиеры могли пожелать, чтобы Вольфрам сделал это? Я не мог не подумать об одном, по крайней мере, возможном ответе. Если бы тайна местонахождения ковчега была записана и хранилась в некоем контейнере (например, в погребенном в земле ларце), она могла быть утрачена или забыта в течение одного столетия или могла бы стать достоянием гласности, если бы кто-то откопал ее. Умно закодированная в популярном изложении вроде «Парсифаля» (который, как я уточнил, был переведен почти на все современные языки и переиздавался только на одном английском языке пять раз в 80-е гг. нашего столетия), та же тайна имела прекрасную возможность сохраниться бесконечно долго в мировой культуре. Таким образом, с течением столетий она стала бы доступной для тех, кто окажется способен расшифровать код Вольфрама. Короче говоря, она была бы спрятана на самом виду, воспринималась бы как «отличная шутка», но и была бы доступна лишь тем немногим — посвященным, непосторонним, решительным охотникам — как карта клада, каковой она и была.

<p><strong>Глава 6</strong>
<p><strong>СОМНЕНИЯ РАЗВЕИВАЮТСЯ</strong>

Посещение Шартрского собора и чтение «Парсифаля» Вольфрама весной и летом 1989 года открыли мне глаза на многие вещи, которые я упустил раньше: прежде всего, на поистине революционную возможность того, что рыцари ордена тамплиеров могли совершить экспедицию в Эфиопию в XII веке в поиске ковчега завета. Как объясняется в главе 5, мне не составило труда понять, что побудило их сделать это. Но теперь мне предстояло установить: есть ли — помимо «поиска» тамплиерами приключений, в чем я уже не сомневался — какое-либо еще действительно убедительное свидетельство того, что последним местом упокоения ковчега завета и в самом деле может быть алтарь в Аксуме?

В конце концов, по всему свету имеются буквально сотни городов и церквей, похваляющихся священными реликвиями того или иного рода — кусками Креста Господня, плащаницей, фалангой пальца Святого Себастьяна, копьем Лонгина и т. д., и т. п. Почти в каждом случае, когда проводилось адекватное исследование, оказывалось, что подобные похвальбы не имели реального основания. Так почему же Аксум должен быть исключением? Тот факт, что его обитатели явно верили в собственные легенды, на деле ничего не доказывает, разве только то, что эти обитатели — люди впечатлительные и суеверные.

Одновременно существует ряд основательных причин считать, что эфиопы не обладают ковчегом завета.

<p><strong>ПРОБЛЕМА ТАБОТОВ</strong>

Во-первых и прежде всего: в середине XIX века Аксум посетил легат патриарха Армении, полный решимости доказать, что предание о нахождении там ковчега, «в которое верит вся Абиссиния», является на деле «отвратительной ложью». Оказав определенный нажим на священников Аксума, легат — по имени Димофей — добился, чтобы ему показали пластину из «красноватого мрамора длиной в двадцать четыре сантиметра, шириной в двадцать два сантиметра и толщиной лишь в три сантиметра», которая, подтверждению абиссинских священников, была одной из двух скрижалей, хранившихся в ковчеге. Они так и не показали ему саму вещь, которую эфиопы считали ковчегом, и надеялись, что он удовлетворится видом скрижали, которую они называли: «Табот Моисея».

И Димофей действительно остался доволен. С очевидным удовольствием человека, только что разоблачившего большой миф, он записал:

«Камень почти не поврежден и не несет на себе следов старения. Самое большее, он может относиться к тринадцатому или четырнадцатому столетию нашей эры… Глупые люди вроде этих абиссинцев слепо приняли этот камень за оригинал и купаются в лучах незаслуженной славы обладания им, [ибо он] не является истинным подлинником. Знатоки Священного писания не нуждаются в дополнительных доказательствах: дело в том, что скрижали, на которых были записаны божественные законы, были вложены в ковчег завета и утрачены навсегда».

Что мне оставалось думать? Если каменная пластина, показанная армянскому легату, действительно была извлечена из реликвии, которая, по утверждениям обитателей Аксума, и была ковчегом завета, тогда он правильно предположил, что они купаются в лучах незаслуженной славы, ибо излишне даже говорить, что нечто, изготовленное «в тринадцатом или четырнадцатом столетии нашей эры», вряд ли могло быть одной из двух «скрижалей», на которых якобы были записаны десять заповедей более чем за двенадцать веков до рождения Христова. Иными словами, если содержимое было фиктивным, тогда и контейнер должен был быть поддельным, и, значит, все аксумское предание в самом деле является «отвратительной ложью».

И все же мне казалось, что преждевременно делать пбдобный вывод, не попытавшись прежде найти ответ на важный вопрос: действительно ли Димофею показали предмет, считавшийся подлинным таботом Моисея, или нечто другое?

Этот вопрос напрашивался сам собой, поскольку армянский легат был явно оскорблен и обижен самой возможностью того, что такие «глупые» люди, как эфиопы, обладают столь ценной реликвией, как ковчег завета, и потому жаждал доказать обратное. Больше того, перечитывая его отчет, я уловил, что его желание подтвердить собственные предположения пересилило исследовательский дух и что он так и не понял всей утонченности и изобретательности эфиопского характера.

Во время его посещения Аксума в 60-х годах прошлого столетия еще не был построен специальный алтарь для ковчега 16 и ковчег — или то, что считалось таковым, — еще хранился в святая святых церкви. Святой Марии Сионской (куда он был помещен в XVII веке императором Фасилидасом после реконструкции этого великолепного здания). Димофею же не позволили войти в святая святых. Вместо этого его завели в ветхое надворное деревянное строение, «состоявшее из нескольких помещений и расположенное слева от церкви»: В этом строении ему и показали пластину «из красноватого мрамора».

Из вышесказанного вытекает и немалая вероятность того, что аксумские священники одурачили армянского легата. Эфиопская православная церковь, как я знал, считала ковчег уникальной святыней. Поэтому представляется немыслимым, чтобы ковчег или что-либо из его содержания изымалось даже временно из святая святых церкви Святой Марии Сионской без крайней нужды. Таковой никак нельзя было посчитать неуемное любопытство какого-то грубого иностранца. В то же время этот иностранец был все же эмиссаром патриарха Армении в Иерусалиме, и простое благоразумие подсказывало отнестись к нему с известной долей уважения. Что было делать? Поэтому я и подозреваю, что священники решили показать ему один из многих таботов, хранившихся в Аксуме. Поскольку же он изъявил желание видеть что-либо, связанное с ковчегом, если не сам ковчег, эфиопы исходили из добрых побуждений да и из простой вежливости и желания ублажить его слух словами, которые он явно желал услышать, а именно, что ему показывают «подлинный табот Моисея».

Дабы удостовериться в своей правоте по этому вопросу, я позвонил по международному телефону в Аддис-Абебу, где в то время проживал мой соавтор по книге 1983 года для эфиопского правительства, профессор Ричард Пэнкхерст (он вернулся в этот город в 1987 году и занял свою прежнюю должность в Институте эфиопских исследований). Сообщив ему вкратце о своем вновь пробудившемся интересе к аксумскому преданию о ковчеге завета, я спросил его об истории с Димофеем. Считает ли он, что показанный армянскому легату табот мог в действительности быть одним из предметов, хранившихся, как были уверены эфиопы, в ковчеге Моисея?

— Скорее всего нет, — ответил Ричард. — Они не показали бы такую священную вещь какому бы то ни было чужеземцу. Я читал книгу Димофея — она полна ошибок и заблуждений. Он был напыщенным человеком, довольно бессовестным в своих отношениях с Эфиопской православной церковью и не совсем честным. Полагаю, аксумское духовенство очень быстро раскусило его и подсунуло ему какой-то другой табот, не имевший для них особого значения.

В ходе дальнейшей беседы Ричард сообщил мне фамилии и номера телефонов двух эфиопских ученых, которые, по его мнению, могла бы помочь в моем исследовании, — доктора Белаи Гедаи (несколько лет занимавшегося тщательным изучением античной истории своей страны, используя множество документов на амхарском и геэзском языках) и доктора Хабле-Селассие из Института эфиопских исследований, автора весьма уважаемого труда «История древней и средневековой Эфиопии до 1270 года», с которым я был уже знаком.

Вопрос о том, что именно видел или не видел Димофей в Аксуме, всё еще сильно занимал меня, и я решил поставить этот вопрос перед Хабле-Селассие. И вот я звоню ему, представляюсь и спрашиваю его мнение по интересующему меня вопросу.

Он смеется в ответ:

— Ну, разумеется, этот парень не видел подлинный табот Моисея. Дабы удовлетворить его желание, священники показали ему копию, а не оригинал… В Эфиопии каждая церковь обычно располагает не одним таботом. В некоторых из них хранится по десять-двенадцать экземпляров, которые используются для различных ритуалов. Так что ему показали один из таких заменителей. В этом не может быть никаких сомнений.

Уверенность, с которой говорил историк, развеяла еще остававшиеся у меня сомнения относительно свидетельства армянского легата. «Камень из красноватого мрамора», который ему показали, не мог служить доказательством ни за, ни против притязания эфиопов на обладание ковчегом завета. Тем не менее его отчет о посещении Аксума вызвал у меня сомнение относительно восприятия эфиопами таботов как священных предметов. Насколько я понимал, эти предметы были предположительно копиями ковчега завета, который, как я прекрасно знал, был ларцом размером 2,5×1,5×1,5 локтя. И тем не менее показанную Димофею небольшую мраморную пластину называли таботом и описывали как одну из скрижалей, хранившихся в ковчеге.

Вот это-то мне и предстояло прояснить. Каждая эфиопская церковь обладала собственным таботом (и даже несколькими, как я уже знал). Но действительно ли таботы являются копиями священного предмета, считавшегося ковчегом, который хранился в святая святых в Аксуме? Если так оно и есть и если все таботы — плоские пластины, тогда следует заключить, что и священный предмет должен быть плоской пластиной, т. е. он не может быть ковчегом (хотя и мог бы быть одной из скрижалей, на которых записаны десять заповедей).

Все те таботы, которые я видел за долгие годы знакомства с Эфиопией, — определенно были пластинами, а не ящиками, и пластинами иногда изготовленными из камня, а иногда и из дерева. И именно эта характеристика навела ученую Хелен Адольф на мысль, что Вольфрам фон Эшенбах обладал определенным знанием о таботах, когда придумал свой камень Грааля.

Все было бы прекрасно, если бы таботы были призваны изображать скрижали, хранившиеся в Ковчеге. С другой стороны, если эти предметы считались копиями самого ковчега, тогда притязание Аксума на владение этой реликвией серьезно подрывалось. Я не забывал, что именно эта проблема — обратившая на себя мое внимание после посещения этнографического хранилища Британского музея в 1983 году — побудила меня оставить первоначальное исследование великой загадки, которая сейчас вновь овладела моим вниманием. Прежде чем продолжить свой поиск, я посчитал необходимым установить раз и навсегда, что именно представляют из себя таботы. С этой целью я позвонил доктору Белаи Гедаи — другому эфиопскому ученому, рекомендованному мне Ричардом Пэнкхерстом. Представившись, я перешел прямо к делу и спросил:

— Считаете ли вы, что ковчег завета находится в Эфиопии?

— Да, — категорично ответил он. — И не только я. Все эфиопы верят в то, что ковчег завета находится в Эфиопии и хранится в церкви Святой Марии Сионской в Аксуме. Он был доставлен сюда после посещения императором Менеликом I своего отца Соломона в Иерусалиме.

— А что вы скажете о значении эфиопского слова «табот»? Не означает ли оно «ковчег»? Являются ли таботы копиями хранящегося в Аксуме ковчега?

— На нашем языке множественное число слова «табот» — таботат. И они действительно являются копиями. Поскольку имеется лишь один оригинальный ковчег, а обычные люди нуждаются в чем-то осязаемом, с чем они могли бы связывать свою веру, все остальные церкви используют эти копии. В Эфиопии ныне насчитывается более двадцати тысяч церквей и монастырей, и каждая из них владеет, по крайней мере, одним таботом.

— Так я и думал. Но все же я озадачен.

— Почему?

— Главным образом потому, что ни один из виденных мной таботат не походит на библейское описание ковчега. Все они оказывались пластинами, порой изготовленными из дерева, порой — из камня, и ни один из них не имеет больше фута в длину и ширину и более двух-трех дюймов в толщину. Если подобные предметы считаются копиями реликвии, хранящейся в церкви Святой Марии Сионской в Аксуме, тогда логично заключить, что эта реликвия не может быть ковчегом завета…

— Почему?

— Из-за библейского описания. Книга Исхода четко описывает ковчег как прямоугольный ларец приличных размеров. Не вешайте трубку — я найду это место.

Я взял иерусалимское издание Библии с книжной полки над письменным столом, раскрыл ее на главе 37 Книги Исхода, нашел нужную страницу и прочитал, как ремесленник Веселеил изготовил ковчег в соответствии с божественным планом, переданным ему Моисеем:

«И сделал Веселеил ковчег из дерева ситтим; длина его два локтя с половиною, ширина его полтора локтя и высота его полтора локтя; и обложил его чистым золотом внутри и снаружи…» (Исх. 37: 1–2).

— Какую длину имеет локоть? — спросил Гедаи.

— Приблизительно длину предплечья от локтя до кончика среднего пальца — иными словами, около восемнадцати дюймов. А это означает, что ковчег должен иметь около трех футов девяти дюймов в длину и два фута три дюйма в ширину и в глубину. Таботат просто не подходят под эти размеры. Они гораздо меньше.

— Вы правы, — задумчиво сказал Гедаи. — Тем не менее мы владеем оригинальным ковчегом завета. Это точно. У нас даже есть описание очевидца.

— Вы имеете в виду описание, сделанное армянским легатом Димофеем?

— Нет-нет. Вовсе нет. Он ничего не видел. Я говорю о том, кто побывал здесь гораздо раньше, — о географе по имени Абу Салих, между прочим, тоже армянине. Он жил в самом начале тринадцатого столетия и сделал обзор христианских церквей и монастырей, Главным образом, находившихся в Египте. Кроме того, он посетил ряд соседних стран, в том числе и Эфиопию, и дополнил свою книгу сведениями об этих странах. Здесь-то и дается описание ковчега. Если мне не изменяет память, оно довольно точно согласуется с тем, что вы только что зачитали мне из Книги Исхода.

— Эта книга Абу Салиха… Она была переведена на английский?

— О да. Отличный перевод был сделан в XIX веке. Вы, несомненно, найдете это издание. Издателем был некий мистер Эветтс…

Два дня спустя я победоносно появился из книгохранилища библиотеки Школы восточных и африканских исследований в Лондоне. В моих руках был перевод Б. Т. Эветтса монументальной работы Абу Салиха «Церкви и монастыри Египта и некоторых соседних стран». На странице 284 я прочитал набранный мелким шрифтом подзаголовок «Абиссиния» и следующие восемь страниц наблюдений и комментариев. Среди прочего я прочел:

«Абиссинцы обладают ковчегом завета, в котором хранятся две скрижали с написанными пальцем Бога заповедями для сынов Израилевых. Ковчег завета помещен в алтаре, но он уже алтаря; высотой он с человеческое колено и обложен золотом».

Я одолжил у библиотекаря линейку и измерил собственную ногу от подошвы до колена — двадцать три дюйма. Это было уже настолько близко к двадцати семи дюймам, указанным в Исходе, что знаменательно, особенно если иметь в виду, что человек, «высотой с колено» которого был ковчег, был обут в туфли или сапоги. Я понимал, что подобный приблизительный размер не может служить неопровержимым доказательством; с другой стороны, это вовсе не исключало возможности того, что армянин-географ видел-таки оригинальный ковчег завета при посещении Эфиопии в XIII веке. Как бы то ни было, с моей точки зрения, его описание имело следующее значение: он, бесспорно, описал обложенный золотом ящик или ларец внушительных размеров, а не пластину из дерева или камня в несколько дюймов толщиной вроде таботат, которые видел я, или табота, показанного Димофею в XIX веке.

Что не менее примечательно: Абу Салих сообщил и некоторые подробности того, как христиане Аксума использовали — на его глазах — этот предмет:

«Литургия с ковчегом служится четыре раза в год в царском дворце, и его накрывают пологом, когда переносят из церкви, в которой он хранится, в дворцовую церковь; а именно: в праздник великого Рождества, в праздник славного Крещения, в праздник Воскресения Христова и в день Страстей Господних».

На мой взгляд, нет сомнений в том, что это более раннее свидетельство очевидца служит серьезным подкреплением притязанию Эфиопии на роль последнего пристанища ковчега завета. Его размеры и внешний вид вполне реальны, а описанный Абу Салихом способ транспортировки реликвии под «пологом» вполне совпадает с правилами, изложенными в Библии:

«Когда стану надобно подняться в путь… и снимут завесу закрывающую, и покроют ею ковчег откровения, и положат на нее покров…». 17

Пока все хорошо. И все же армянин-географ так и не дал мне ответа на трудный вопрос о форме предметов, известных под названием «таботат». Я же никак не мог пренебречь этой проблемой. Поэтому и решил проверить этимологию эфиопского слова. Означало ли оно в своей изначальной форме «ковчег»? Или же «каменную дощечку»? Или совсем другое?

0|1|2|3|4|5|6|7|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua