Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Владимир Бацалев Загадки древних времен

0|1|2|3|4|

В ту же ночь Парис и Елена бежали. Елена захватила свои драгоценности и служанку Эфру — мать Тезея. Она не взяла только прижитую от Менелая дочь Гер-миону. Именно это событие оказалось решающим в десятилетней осаде Трои. И этот же факт косвенно свидетельствует, что Елена собиралась уезжать навсегда, оставляя по законам тех времен бывшему мужу прижитых от него детей.

До дворца Приама беглецы добрались в три дня; в первую же ночь, в порту Елена овладела Парисом: семь бед — один ответ.

Когда Менелай вернулся в обесчещенный дом, то ужас его вызвало не столько бегство супруги и пропажа ее драгоценностей (которые он давно считал своими), сколько тот факт, что он больше не царь. Он и раньше был царем постольку поскольку, он был мужем царицы и в Спарте правил волей случая: на его месте мог оказаться любой жених. Спартанская родовая оппозиция теперь запросто могла послать его обратно в Микены и сделать царицей девятилетнюю дочь Елены Гермиону, а над ней поставить выбранного ими же опекуна. Потом ее выдадут замуж за какого-нибудь мессенского или аркадского царевича — и тогда песенка Менелая точно спета. А ведь он рассчитывал на

царскую гробницу, а не на грубое антропоморфное надгробие на городском кладбище. Правда, Гермиона от рождения помолвлена с Орестом, сыном Агамемнона. Но пока она войдет в брачный возраст, всякое может случиться. Те же троянцы заявят свои претензии на Пелопоннес.

Менелай бросился к брату. Агамемнон с ходу оценил сложность “внутриполитической” ситуации и сказал (опять цитируется средневековый источник):

— Что ты, брат мой, плачешь не переставая? Лучше вспомни о том, что ты храбрый воин!

Менелай постарался.

Братья деятельно стали собирать войско, объезжая удельных царьков, большинство из которых только таковыми назывались, а на самом деле были голь перекатная. Вожди среднего достатка, как правило, владели небольшой крепостью и держали при себе банду, которая грабила всех проходящих и проплывавших и скудно питалась за счет окрестных селян. Самые же бедные цари легко могли указать границы своих владений, плюнув на четыре стороны света. Но были и такие, которые могли бы выставить тысячу, а то и две воинов. Общий сбор назначили в беотийском порту Ав-лиде. Туда якобы (по Гомеру) прибыло 1186 кораблей*, а войск чуть ли не сто тысяч. Все это, конечно, “поэтический вымысел”. Население Греции не насчитывало тогда столько людей. Но что оставалось делать Гомеру: песни его должны были наполнять души совре-

*Для сравнения: в Саламинской битве, где решалась судьба не жены Менелая, а всех жен, матерей и дочерей Эллады, греки смогли выставить только 370 триер. Но с исторической точки зрения, цифры, приводимые Гомером, понятны и объяснимы. Например, во время Второй мировой войны советская армия трижды уничтожила немецко-фашистскую. В этом легко убедиться, если сложить данные сводок Информбюро.

менников тоской по ушедшей эпохе. Ведь ничем другим в тот момент греки гордиться не могли. Дикие орды дорийцев и эолийцев низвели их до такого первобытного состояния, что они даже письменность свою забыли*.

Итак, “армия” представляла собой сброд авантюристов, проходимцев и людей, оставшихся без всяких средств к существованию и способных лишь продать умение владеть мечом или луком**. Недостающее оружие предоставили купцы — наиболее заинтересованные в падении Трои как торгового и перевалочного центра. Возможно, они провели и соответствующую идеологическую обработку “мстителей”, и дали свои пиратские корабли (в те времена слова “купец” и “пират” были синонимами).

Возглавил карательную экспедицию Агамемнон. Среди других вождей выделялись: Менелай; владыка мирмидонян (то есть муравьев) Ахилл; царь трудно различимого на карте острова Итака Одиссей; царевич Саламина Аякс; другой Аякс из Локриды; царь Крита Идоменей; царь Аргоса Диомед; царевич Эвбеи Пала-мед; царь Пилоса Нестор; царевич фессалийского городка Филака Протесилай и еще несколько будущих “героев”. Был и штатный прорицатель Калхант. Других участников карательной экспедиции упоминать не имеет смысла. Есть подозрения, что в “Каталоге кораблей”

* К слову сказать, только отсутствию у греков письменности между XI и VIII веками до н. э. мы обязаны появлению у них эпоса.

** В середине века точно так же выглядело войско крестоносцев. Объединяла их только идея, под которой они шли в Святую землю. Но каждый решал свои дела: обнищавший рыцарь надеялся выкупить перезаложенный замок; другой бежал от галер; третий, как современный бомж, рассчитывал перезимовать в теплых краях и отъесться.

Гомера перечислены все,кто отплыл к Трое. Имена их легко найти в любом издании “Илиады” в разделе “Указатель имен”. Всеони совершенно не интересовались ни Менелаем, ни Еленой. Большинство рассчитывало лишь поживиться, а наиболее дальновидные рассчитывали, уничтожив Трою, продолжить разбой в Черном море.

Так началась Троянская война!

Что же в то время представляла собой Троя, судя по Гомеру и по археологическим материалам?

Первый аэд Эллады (да и мира) не жалеет для нее эпитетов. Она и “обширная”, и “красивая”, и “прекрасно построенная”, и “златообильная”, и “ветрам открытая”, и “хорошо населенная”, и “широкоуличная” и многая, многая, многая.

Потомки ему верили и, располагая ориентировочными данными, упорно искали на азиатском берегу Дарданелл такой холм, который мог бы скрывать в себе соответствующие руины. Такой был только один и назывался Бунарбаши. Но от него до Сигейского мыса, где находился лагерь ахейцев, сорок километров. А все битвы происходили под стенами или вблизи Трои. Мыслимо ли идти восемь часов на битву, сражаться и в тот же день возвращаться в лагерь? К тому же на Бунарбаши не нашли ничего, кроме змей. Но столь сильна была вера в Гомера, что когда Шлиман объявил об открытии Трои на холме Гиссарлык* его поднял на смех весь ученый мир. Даже фельдмаршал Мольтке, герой Седана, поддержал ученых заявлением, что сорок километров для солдата — не переход,

а прогулка. Появились сотни статей, критикующих Шлимана, как дилетанта (которым он и являлся), при этом критиковали его не только ученые, но и сами дилетанты. Верхом идиотизма можно считать доклад отставного капитана Беттихера, которого поддержал на Парижском конгрессе археологов сам “хозяин Лувра” Соломон Рейнак. Беттихер утверждал, что открытые Шлиманом руины вовсе не город и уж тем паче не Троя, это — гигантский крематорий и некрополь одновременно. Многометровые слои образовались не от жизни полутора сотен поколений, а в результате сжигания трупов на протяжении тысячелетий. “Дворец Приама” — это сам крематорий, а остальные здания — усыпальницы, где хранились урны с прахом и традиционные скелеты. Напрасно уверял Шлиман, что за тринадцать лет раскопок он нашел три скелета и человеческий пепел в двух урнах. “Вот уже год, как огонь моего крематория-некрополя озаряет своим светом все земли и страны! — отвечал ему Беттихер. — Это начало новой эпохи в археологии. Сторонники отживших теорий, почуяв опасность, ополчились против меня!”*.

Спорить с такими трудно, их лучше не замечать.

Но дело в том, что обнаруженная Троя действительно никак не вязалась с описаниями Гомера. Особенно та Троя, которую Шлиман принял за гомеровскую и которую теперь датируют XIV—XXI веками до н. э.

* У Шлимана был достойный контраргумент против буйнопо-мешанного, но он не сообразил им воспользоваться. На глубине шестнадцати метров Шлиман обнаружил двух жаб в состоянии анабиоза, скоро оживших. Самоучка смотрел на них с благоговением. Как же, ведь они прыгали вокруг Приама! Париса! Елены! Гектора!.. Но одновременно жабы не смогли бы уцелеть в крематории! Впрочем, и Беттихер мог не остаться в долгу: если б Шлиман был чуть-чуть поумней, он бы потратил жизнь не на изучение тридцати языков, а научился бы квакать и узнал от жаб истину.

Город этого времени представлял собой мощную крепость, каменные стены которой имели толщину от 6 до 10 метров, высота же их и поныне достигает 9 метров. Если учесть, что поверх камня был положен сырцовый кирпич, то высота стен могла достигать 15 метров. Внутри крепости стоял большой дворец царя. Вероятно, Троя этого времени представляла собой резиденцию царя (как позднее на Крите), а подвластное население жило вокруг в поселках. Крепость была очень богата (по тем меркам) за счет “участия” в транзитной торговле между Европой и Азией. Именно в этом слое Шлиман обнаружил самый знаменитый клад*. Он, разумеется, приписал его Приаму, а какой-то предмет, похожий на ключ, навел Шлимана на мысль, что клад был в ларе. Простая мысль, как можно в запертый ларь положить ключ и почему нет замка, — не пришла великому самоучке в голову.

После разгрома этой Трои на ее месте пришельцы построили другую, расцвет которой пришелся на XVIII—XIII века до н. э. Диаметр этой крепости увеличился вдвое и составлял чуть более двухсот метров, стены крепости были выстроены заново из камня и кирпича. Внутри крепости жители устроили широкие террасы, на которых стояли храмы и дома знати. Над ними возвышался царский дворец. В городе могли проживать не более 3,5 тысячи человек. Правда, позднее под холмом на плато удалось обнаружить на востоке, юге и юго-западе идущий полукругом посад, но и он не способен сильно увеличить население Трои.

Жители вели бурную торговлю с хеттами, ахейца-

* В него входили две диадемы из 2271 золотого кольца, 406d золотых пластин сердцевидной формы и 16 с изображением богов, 24 золотых ожерелий, серег, пуговиц и иголок. Всего 8700 золотых изделий. Кроме того, были найдены золотая чаша, золотой сосуд, другая посуда из серебра, электрона и меди и оружие.,

ми, финикийцами, Кипром, египтянами. Шлиман даже нашел янтарь безусловно балтийского происхождения. Аналогичный янтарь он нашел и в Микенах*. Интересно, что многочисленные находки ахейского импорта доказывают, что троянцы и ахейцы были тесно связаны друг с другом в течение длительного времени.

Археологам удалось выяснить, что среди домашних животных преобладали овцы, свиньи, козы, коровы и собаки. Лошадей было мало, хотя этот факт можно и оспорить: если лошадей не употребляли в пищу, то как их кости попадут в отбросы? Совсем не было кошек, зато змей вокруг — в изобилии. Пищей троянцам служили ячмень и пшеница грубого помола, моллюски и устрицы (при раскопках раковины от них зачерпывали лопатами), рыба, окрестная дичь, фасоль и горох. Интересно, что они не ели кур и черепах, хотя последних в Троаде до сих пор много. Объяснение этому пока не найдено. Интересно и прямо противоположное наблюдение: у Гомера нигде герои не едят рыбу, хотя она была основным продуктом питания у троянцев, и уж тем более у греков. Но показательно также, что по сравнению с другими народами троянцев можно считать долгожителями того времени: Анхиз, к примеру, был родным братом деда Приама, а Приам сам выступает как глубокий старец, отец ста детей. Это может говорить либо о каком-то особом климате вокруг Трои, либо о значительных мерах санитарии.

До нас не дошло ни одной статуи того времени. Возможно, они были деревянными, как упомянутый выше Палладий. Изображения же на керамике слишком условны, чтобы о них можно было судить о внеш-

* Этот янтарь не мог быть военной добычей, так как гробница, в которой он найден, по крайней мере на сто лет старше Троянской войны.

нем облике троянцев. Удивительно также отсутствие письменности в столь крупном торговом центре. Но вне всякого сомнения, троянцы в основном своем ядре были индоевропейцами. Постепенно среди них ассимилировались фригийцы, хетты и ахейцы.

Такова была Троя, когда против нее ополчились “рати ахейские”. Даже Шлиман, верящий любой сказке Гомера, недоуменно разводил руками, если его спрашивали, зачем было вести 1186 кораблей и стотысячное войско против городка с населением в четыре тысячи человек, включая стариков и детей?

— Как греки десять лет боролись против горстки троянцев, которых могли бы шеломами закидать?

— Почему ахейцы встали лагерем, а не сразу пошли на штурм крепости, диаметр которой двести метров, а длина стен чуть более семисот?

— Если б ахейцы встали вокруг города, тесно прижавшись друг к другу, их ряды окружили бы город семьдесят раз!

— Помните ли вы стихи о взятии Трои Гераклом:

Он, приплывши сюда, чтоб взыскать с Лаомедона коней, Только с шестью кораблями, с дружиною ратною малой, Град Илион разгромил и пустынными стогны оставил ?

Но вы все-таки можете утешиться, что Гомер не такой фантазер, как авторы Библии. Там, равный по площади Иерихон одновременно штурмуют четыре миллиона человек! Правда, они управились в семь дней.

Но вернемся в Авлиду и проследим за походом армады Агамемнона к Трое. Может быть, тут удастся найти разгадку Троянской войны.

ВОЙНА-111

Перед отплытием к Трое “мстители” принесли жертву Аполлону или Зевсу, хотя в данный момент была бы уместна жертва владыке морей Посейдону. Ну и бог с ними, скоро они за это поплатятся. Пока они приносили жертву, на столетний платан подле алтаря забралась змея и сожрала восемь птенцов, а потом и мать. Вполне мудрый для своих лет Калхант изрек, что Троя падет на десятом году войны. Стотысячное войско расхохоталось ему в лицо.

Наконец, сели на корабли, командовать которыми поручили могучему повелителю муравьев Ахиллу. Тому в ту пору только минуло пятнадцать (уж не отсюда ли позаимствовал Жюль Берн своего капитана?). Насколько вся эта карательная экспедиция была авантюрной, выяснилось сразу, как только ветер надул паруса: ни сам наварх Ахилл, ни один из участников экспедиции не имели ни малейшего понятия, в какую сторону плыть*. Остается только гадать на бобах, каким образом это же направление вычислили плававшие до них аргонавты и откуда в археологической Трое огромное количество ахейских товаров.

Наши герои, видимо, поплыли, куда ветер дует, лишь бы не грести. Скоро показался берег. Все почему-то решили, что это и есть Троада, выскочили на берег и стали грабить окрестные поля и деревни. Хозяевам такая наглость пришлась не по душе. Завязалось нешуточное сражение. Скоро подоспел и местный царь с воинами. Ахейцы, нагруженные чужим добром, побежали к морю, где сидел одинокий Ахилл. Его оставили

* Если кто-то сомневается, что дело было именно так, может взять “Историческую библиотеку” Аполлодора и проверить: Эпи-тома, III, 17.

сторожить 1186 кораблей. Ахейцы драпали без оглядки, бросая мешки и бурдюки с вином, и проворство спасло многих. Все-таки без убитых не обошлось, и среди них оказался Терсандр, внук Эдипа*. Видя, что судьба экспедиции висит на волоске в самом начале, против местного царя выступил Ахилл. Царь не выдержал натиска юного героя, побежал и запутался в виноградных лозах. Ахилл уж приготовился разлучить его с жизнью, но тут произошла сцена из “Золотого теленка”: “Брат Вася! Узнаешь брата Колю?” Поверженный враг оказался Телефом, сыном Геракла, царем страны Мизии, лежащей на противоположном от Тро-ады конце Малой Азии.

Извинившись перед родственником, суеверные ахейцы решили плыть обратно в Авлиду и стартовать повторно, ибо такое гнусное начало похода и в дальнейшем не сулило ничего хорошего. Однако те, кто настаивал на повторном старте, держали в голове совсем другое. Прибыв в Авлиду, они стали подбивать греков разойтись по домам. Можно легко вычислить зачинщиков: это те, кого в поход затянули силой, — Одиссей, у которого недавно родился сын; Протеси-лай, который за день до похода женился, и, вероятно, подлый Терсит. Аргументация их была убедительной:

— Калхант предсказал, что мы возьмем Трою на десятый год войны. Войну мы объявили. Так какого же рожна нам торчать под вражескими стенами девять лет. Лучше разойдемся по домам, соберемся здесь же через девять лет и поплывем наверняка, если к тому времени кто-нибудь узнает дорогу.

Так они и сделали.

* Именно его и следует считать первой жертвой Троянской войны, а вовсе не Протесилая.

Вышеизложенная версия кажется предпочтительнее древней. Троянская война действительно длилась десять лет, но под Троей ахейцы провели всего год.

По традиции же, ахейцы разошлись по домам после неудачного похода в Мизию, а через девять лет собрались и поплыли к Трое, где провели еще десять лет в неустанных стычках. Но в этой версии выступают такие временные несостыковки, что даже говорить о них неудобно. Возьмем за точку отсчета сватовство к Елене. Греки обычно женились в 28 лет. Но пусть женихам в среднем было по двадцать пять. Когда Парис похитил Елену, им было по тридцать пять. Когда они второй раз собрались в Авлиде — по сорок пять. Трою они взяли в пятьдесят пять. А на родину Одиссей вернулся в шестьдесят пять. Но это женихи. А что прикажете делать со старцем Нестором? Этот греческий Мафусаил был старцем уже тогда, когда Агамемнон пешком под стол ходил. А как быть со служанкой Елены и матерью Тезея Эфрой? В поверженной Трое ее нашли еще живой.

Через девять лет ахейцы опять собрались в Авлиде. Чудесным образом за это время никто из них не умер естественной смертью, не погиб на охоте и не был свергнут с престола. Чудесным же образом в жизни их за это время ничего не изменилось: ребенок Одиссея, например, не вырос ни на один день, а Протесилай как женился вчера, так через девять лет и приехал на второй день медового месяца, ибо с женой он провел только одну ночь (о чем повествует самый человечный древнегреческий (надеюсь, не) миф). Теперь их повел поверженный в “мизийском” походе Телеф. Только он в Элладе знал дорогу!

Подплыв к Троаде спустя десять (или одиннадцать) лет после похищения Елены, эллинов посетила трезвая, но сильно запоздавшая мысль: а почему бы не

отправить для начала послов? Может быть, Елену и сокровища вернут без взаимного смертоубийства? Возможно, решение о посольстве было принято из тех соображений, что прошлый раз не сообразили кого-нибудь послать и оказались совершенно в другом месте. Но возможно, полупиратский отряд устрашил сам вид крепости. А ну как не сладят?

Посольство вернулось с отказом. Тиндарей сам обратился к Приаму с предложением выдать Елену за троянского царевича. Парис лишь исполнил волю покойного. Зачем пожаловали вооруженные гости — непонятно.

Тогда ахейцы решили высаживаться. Удивительно, что троянцы ждали их на берегу и никаким образом не помешали высадке с моря. Неужели у троянцев не было флота? Хотя бы десятка кораблей? Как они с суши могли контролировать Дарданелльский пролив? На чем, в конце концов, приплыл в Спарту Парис? Очевидно, на зафрахтованной у финикиян триере.

Отогнав троянцев от берега и заперев их в городе, ахейцы вытащили корабли на берег, разбили лагерь и защитили его валом и рвом. Началась десятилетняя осада, перемежающаяся битвами.

Гомер начинает свое повествование с десятого года войны. Этот год он описывает очень подробно, иногда по дням, о предыдущих если и упоминается, то по ходу общего повествования. Впечатление складывается однозначное: этих лет не было, и, чтобы создать их видимость, приходится хоть чем-нибудь заполнять временную лакуну.

Мы не будем пересказывать содержание “Илиады” и перечислять давно отмеченные промахи Гомера в тексте (например, герой Диомед в пятой песне ранит в бою Афродиту и самого бога войны Ареса, а в следующей главе колеблется выступать против смертного

Главка, заявляя: “Сражаться с богом я не стану”; или — лагерь ахейцев то защищен валом и рвом, то открыт и доступен). Все эти нестыковки объясняются довольно просто: странствуя из города в город и имея про запас готовый набор штампованных эпитетов, Гомер или другой аэд в угоду местным слушателям легко мог подменять одного героя другим, местным, делая их шаблонными, или показывать только выигрышные стороны того же героя. Но уже в следующем городе следовало выступать иначе. Это умение быть хамелеоном спасало интеллигенцию во все времена. Сменившие аэдов ораторы также неуклонно следовали тому же принципу. Дион Хризостом честно признавался:

“Право же, если б перед аргивянами (участниками похода против Трои) я осмелился спорить с Гомером и показывать, что его творение перевирает самое важное, то было бы, пожалуй, в порядке вещей, если б они рассердились на меня и выгнали вон, коль скоро им стало бы ясно, что я умаляю и ниспровергаю их славу, созданную обманом”.

Само начало “Илиады” свидетельствует о том, что она написана для разных аудиторий. Во первых строках своей песни Гомер предвещает, что будет петь о гневе Ахилла, о злоключениях и гибели ахейцев, о том, что многие остались непогребенными под стенами Трои (то есть души их обречены на вечные скитания и лишены покоя), тела их достались стервятникам, а другие перенесли неслыханные страдания и скитались по миру, как бездомные собаки. Такие слова могли быть приятны только покорившим ахейцев неотесанным дорийцам и эолийцам. У нас, например, до сих пор живой интерес вызывает личность Наполеона, хотя России он сделал много дурного. Но нам выгодно

прославлять Наполеона, потому что в любой момент мы можем сказать:

— Да, Наполеон велик! А кто же тогда мы, если мы его победили?

Но чтобы этот же первый стих можно было прочитать и среди ахейцев, Гомер весьма остроумно заканчивает его словами: “Совершалась Зевесова воля!” Я, дескать, тут ни при чем, я только констатирую факты.

Еще хитрее поступает Гомер, описывая конкретные поступки ахейских героев. В характеристику каждого он старается привнести явную несуразность. Есть подозрение, что аэд разбросал их по тексту сознательно, причем довольно равномерно, чтобы при исполнении отдельной части* всплывала определенная несообразность: умный поймет. Почти все они рисуют греков с отрицательной стороны:

— Вожди безостановочно грызутся между собой.

— Каждый решает сам, выступать ему сегодня в битву или провести день в лагере.

— Хотя Гомер (и другие авторы, повествовавшие о Троянской войне) без устали награждает главных героев самыми лестными эпитетами, большинство вождей в ходе войны совершают хоть один неблаговидный (а с нашей точки зрения, аморальный) поступок. (Из ахейцев, пожалуй, только в Менелая и Патрокла нельзя кинуть камень.)

Агамемнон, например, на десятом году войны трусит и предлагает вернуться на родину**.

Одиссей подбрасывает Паламеду мешок с золотом и объявляет, что того подкупили троянцы. Героя Па-

* Предположительно, вся поэма пелась в течение пятнадцати вечеров.

** У этой трусости могут быть три причины, но толковать их здесь не место.

ламеда забрасывают камнями, как иерусалимскую блудницу.

“Козырная карта” греков — Ахилл равнодушно смотрит, как троянцы избивают его товарищей прямо в лагере, но продолжает злиться, что у него отняли девку.

Аякс, не получив по смерти Ахилла его доспехи, как самый доблестный среди эллинов воин, решает ночью перебить всех товарищей по оружию, но сходит с ума и бросается с мечом на стадо коров, а потом приходит в ум и кончает с собой.

Даже Елена, заварившая всю кашу, помогает Одиссею выкрасть Палладий, хотя знает, что после этого гибель Трои неизбежна.

И в то же время троянцы предстают прямой противоположностью ахейцам: это открытые, добродушные и доверчивые люди. Из-за своего добродушия и доверчивости они и погибают, по поэме. В третьей песне даже рисующийся всем жалким трусом Парис сам предлагает решить судьбу Елены поединком с Мене-лаем. Все это совершенно не вяжется с образом людей из торгового города, но именно такими их рисует Гомер. Он явно на их стороне.

Скрытая издевка есть у Гомера и в самих эпитетах, которыми аэд наделяет героев. Множество раз Ахилл называется “быстроногим”. Но вот от него убегает Гектор. Он как минимум вдвое старше. Трижды они обегают вокруг Трои, но “быстроногий” Ахилл не может его догнать. При этом ситуация “героической” беготни — абсолютно бессмысленна. Ведь если Гектор боится Ахилла, то почему он не забежит в первые же ворота Трои и не укроется от Ахилла? Если же он готов к поединку, то чего бегает?

Поэма заканчивается убийством Гектора. Последние две песни (погребение Патрокла и выкуп тела Гекто-

pa) давно уже считаются поздними добавлениями. Дальнейшие события известны нам из других источников, еще более поздних. Некоторые из них, причем самые важные (например, “Энеида” Вергилия), от событий отделяет уже более тысячелетия. Суть такова.

Ахейцы притворно заключают с троянцами перемирие: первые клянутся, что никогда не пойдут войной на Трою, пока в ней правят потомки Приама, а троянцы обещают не воевать против Пелопоннеса, Беотии, Эвбеи, Фтии, Итаки и Крита*. На прощанье греки строят деревянного коня, в котором прячется засадный полк. Троянцы вводят коня в город, разрушив часть стены. Ночью Троя гибнет. При взятии ворвавшиеся ахейские герои ведут себя так, что перепиши их “подвиги” современным языком, даже у насильников из Матросской тишины волосы встали бы дыбом. Потом греки разъезжаются, однако почти никого на родине не ждет счастье, а многие погибают на обратном пути.

Начнем с коня. Во-первых, никакой это не конь, а обычный корабль, нос которого украшен скульптурной головой лошади. Во-вторых, все источники в один голос утверждают, что конь был оставлен как посвящение Афине, потому что в Трое был храм Афины. Но конь никогда не был животным Афины. К тому же Афина — богиня позднего** и не имеющего никакого отношения к Малой Азии происхождения. Из Малой Азии в Грецию пришли Афродита, Аполлон, Артемида, может быть, Посейдон (по крайней мере, он азиатского происхождения). Именно конь был животным

* Этот перечень свидетельствует, что греки из других областей участия в Троянской войне не принимали, что очень суживает действительный состав ахейского войска.

** По сравнению с другими олимпийцами, а не Троянской войной.

символом Посейдона. В образе коня владыка морей обожал совокупляться (например, с Деметрой), а в упряжке носился по морям. Принести посвящение именно Посейдону для греков было еще более уместно потому, что они (по крайней мере, на словах) собирались в обратный путь морем. Наконец, Посейдон был ужасен не только на море, но и на суше. Греки дали ему эпитет Колебатель Земли, то есть все землетрясения приписывали его гневу. Как мы помним, незадолго до Троянской войны город был разрушен землетрясением. Незадолго — в том случае, если придерживаться традиционной хронологии (война случилась в начале XII века до н. э.). Однако хронология эта вычислена по библейскому принципу “Авраам родил Исаака, Исаак родил Иакова” и словам Геродота, что на один век приходится три поколения. Спрашивается, как троянцы могли разрушить часть стены и втащить в город коня, если стены Трои нельзя было разрушить никому, кроме Посейдона? Да и зачем им разрушать стену, проще разобрать коня и собрать его внутри города. Дальнейших выводов делать не станем, ибо слишком много фантазий приходит в голову.

Теперь рассмотрим другие факты, относящиеся к взятию Трои.

Зачем грекам, уверенным в скорой победе, заключать перемирие и давать перед богами ложные клятвы (а клятвопреступление в Древней Греции наказуемо богами), если они уверены в победе?

Незадолго до падения Трои ахейцы послали на родину за подмогой, и оттуда действительно прибыли Неоптолем, сын Ахилла, и Филоктет. Странно, что войско, готовящееся к решающему штурму, подает “SOS”.

Ограбив город, убив мужчин и поделив пленниц, ахейцы собрались на сходку. Тут впервые поссорились Менелай с Агамемноном. Можно привести десяток при-

чин, из-за чего разгорелась ссора. Наиболее вероятная: Агамемнону донесли, что его жена Клитемнестра путается с Эгисфом, как когда-то его мать с Фиестом, отцом Эгисфа. Поэтому он пребывал в раздумье или уже послал наемных убийц и ждал результата. Мене-лай же спешил, потому что боялся потерять власть над Спартой, если Гермиону выдадут замуж без него. Но дело не в их ссоре, дело в том, что не в обычае победителей ссориться. Как правило, подобным образом ведут себя люди, стоящие на краю гибели. Они же могли позволить себе потерять и Спарту, и Микены. В руках их была Троя.

Только Амфилох, Калхант, Подалирий и еще несколько вождей решают возвращаться домой пешком. Остальные садятся на корабли и плывут к Эвбее через открытое море. Дело происходит зимой. Плавание в те времена было только каботажным (то есть вдоль берега*) и сезонным, летним. Плыть напрямик по бушующему зимнему морю могли только самоубийцы или люди, у которых не было другого шанса на спасение. Многие в этом плавании и погибли, среди них Аякс, сын Оилея.

Все греки покидают троянское пепелище. Спрашивается, за что же они сражались? Не за Елену же, которая сама себя именует весьма неласково. Естественно, из-за господства над проливом в Черное море. Место тут хорошее и проплывающими мимо дарами обильное. Город, хоть и сгорел, но руки-то остались, можно отстроить, а потом живи, грабь и радуйся. Но ахейцы, вопреки очевидной выгоде, рвутся на нищую родину.

Добравшихся до родины никто не встречал как героев и победителей. Агамемнона убили, едва он вошел

* Достаточно сказать, что Черное море первый раз напрямик греки решились пересечь только в V веке до н. э.

в дом. Микенцы это убийство приветствовали и посадили убийц — Эгисфа и Клитемнестру — на царство. Менелай узнал о судьбе Агамемнона и скрылся с Еленой в Египте. Он боялся, что его убьет Эгисф. Одиссея ветры занесли черти куда, и он десять лет скитался. Хотя на самом деле он выжидал, когда на родине забудут последствия похода под Трою. Диомеду, как и Агамемнону, в его отсутствие изменила жена, и он вынужден был бежать и окончить свои дни в Италии. Там же нашли последнее пристанище Филоктет, друг Геракла, и Идоменей, внук Миноса, изгнанный критянами. Неоптолем, сын Ахилла, воспользовавшись умопомешательством Ореста, женился на Гермионе и завладел Микенами и Спартой, но Орест скоро опомнился и убил его. Практически все участники Троянской войны окончили свое существование или на чужбине, или в нищенском рубище. Это очень напоминает “победное” отступление войск Наполеона из Москвы. Но троянцы не преследовали греков. Это было слишком рискованно для собственной жизни. Ахейцев покарали свои же, вместо того чтобы забросать венками.

И совсем наоборот повели себя “уцелевшие” троянцы. Эней, взяв сильную дружину, переселился в Италию, так как стать царем в Трое при стольких потомках Приама он не мог. Сын Приама, Гелен, казалось бы, должен был как от чумы бежать из Греции, а ок вместе с Неоптолемом* отправляется в Эпир. Они завоевывают молоссов, и Неоптолем отдает Гелену в жены свою мать Деидамию. После отъезда Неоптолема Гелен становится царем этого греческого государства.

Таковы факты, и каждый может сам решать, взяли ахейцы Трою или с позором бежали.

* И это несмотря на то, что отца Неоптолема, Ахилла, убил брат Гелена!

Но Троя-то разрушена!

К сожалению, да. Остается лишь выяснить, кто это сделал.

></emphasis>

Вопрос о том, кто был Гомер, какого рода-племени, напрямую увязывается и с Троей, и с Троянской войной, ибо труд его (“Илиада”) субъективен, следовательно, противоречив. Прежде всего, не ясна позиция автора, на чьей он стороне.

Что нам известно об авторе? До нас дошло восемь жизнеописаний великого “слепца”, которые никакой исторической ценности не представляют. Английский гомеровед Т. Аллен свел их воедино и получил такие данные. Отцом Гомера были бог Аполлон, Телемах, Меон, Мелет и Дсамагор. Среди матерей называли Кре-феиду, Фемисту, Гирнефо, Метиду, Климену, Поликасту, Эвметиду и безымянную итакийку*. Сам Гомер будто бы прежде носил имя Мелесиген, потому что мать родила его на реке Мелета. Потом Мелесиген ослеп и стал называться Гомером, как обычно эолийцы зовут слепцов.

Не менее разноречивы сведения и о том, где родился Гомер. По Греции веками ходила эпиграмма:

Семь городов, пререкаясь, зовутся отчизной Гомера: Смирна, Хиос, Колофон, Полос, Аргос, Итака, Афины.

* Понятно, что Телемах, сын Одиссея, и безымянная итакийка попали в этот список только потому, что творчеству Гомера принадлежит “Одиссея”.

И даже этот список варьировался.

Самое удивительное здесь то, что обычное имя грека было трехзначным: собственное имя, имя отца, город (или область), где родился. Например: Перикл, сын Ксантиппы, афинянин. В более ранние времена для людей из низов могли не указывать имя отца, но родину указывали всегда. Нам известны месторождения практически всех людей искусства, бывших до-, современниками или живших чуть позже Гомера: Орфей из Ли-бетр Фракийских, Мусей Элевсинский, Лин из Эвбеи, Эпименид Кносский, Гесиод Беотийский, Ев-мел Коринфский, Терпанд Лесбосский. И только родина Гомера осталась для всех загадкой*.

Имя Гомер скорее всего подлинное, едва ли можно придумать такое. Уже в древности его переводили не только как “слепой”, но и как “заложник”. Институт последних был весьма распространен при заключении мирных договоров. Тем не менее национальная гордость греков не допускала даже мысли, что имя Гомер может быть вообще не греческое. Хотя известно множество иноплеменников, которые сыграли важную роль в развитии эллинской культуры: Орфей, АлКман, Фалес, Анахарсис. Но опять-таки их родина известна. Почему же Гомер оказался “безадресным”?

Вывод напрашивается парадоксальный: Гомер был троянец. Одно описание долины реки Скамандр, где происходили бои, говорит о том, что он ее знал, как свой огород. Второе — описание Трои, которую он видеть не мог, так как она была погребена под его ногами, но, конечно же, в детстве слышал рассказы стариков, и в этих рассказах была тоска и гордость по былому могуществу. Отсюда и эпитеты, которыми он

* Зато все источники сходятся в том, что умер Гомер на острове Иос (который возле острова Фера).

наделил Трою, поставившие Шлимана в тупик после того, как он ее откопал. В гомеровское же время она представляла собой совсем убогое зрелище — рядовое поселение на холме. Но кое-где еще высились над землей остатки прежних шестиметровой толщины стен. Соседи разбирали их, чтобы построить новый дом или хлев. Иногда им попадались удивительные вещи, которых осталось и на долю Шлимана. Все это не могло не разжечь любопытства впечатлительного мальчика.

Но в странствиях своих из города в город уже взрослым, зрелым аэдом Гомер нигде не мог объявить о своей родине, это прозвучало бы как парадокс: “Троянец? Будет нам петь? О нашей победе?.. Он, часом, не сумасшедший?”

Вот и приходилось бедному аэду каждый раз придумывать себе новую родину. Зато это позволяло говорить “троянскую” правду. Хотя и намеками. Ведь Гомеру пришлось “сплавить” две прямо противоположные версии и, по возможности, согласовать их. Именно поэтому он начал поэму с десятого года осады (о предыдущих троянцы ничего не знали), поэтому же он оборвал ее смертью Гектора и ничего не стал говорить о падении Трои. Это же объясняет и многие другие мелочи, например, почему нигде не упомянут троянский флот. Во времена Гомера у Трои если и был флот, то состоял он из пяти-шести рыбацких баркасов.

В одном месте Гомер даже выступил как настоящий Нострадамус и двумя строками перечеркнул “Энеиду” Вергилия. Эта поэма посвящена бегству Энея из поверженной Трои, его странствиям и основанию пра-Рима. Но, по Гомеру, Эней не только никуда не уезжает, а становится царем Трои:

Ныне могучий Эней над троянцами царствовать будет, Также и дети его, что должны от Энея родиться. •

Допустив, что Гомер родом из Трои, сразу станет понятно его отношение к грекам (презрительно-уважительное) и его отношение к троянцам (добродушное). Умные понимали и восторгались, дураки не понимали, но тоже восторгались. Впрочем, в одном месте Гомер не удержал язык и проговорился. Кто же другой, как не сын Трои, мог вложить в уста Зевса одни из самых патриотичных слов в мировой литературе:

Так, под сияющим солнцем и твердью небесною звездной, Сколько ни зрится градов, населенных мужами земными, Сердцу моему наиболее чтима священная Троя, Трои владыка Приам и народ копьеносца Приама ?

Достоверных фактов того, что Гомер был троянец, — нет. Надеяться на их появление, к сожалению, не приходится.

></emphasis>

К сожалению, данные о жизни Трои в последующие времена весьма отрывочны и сумбурны: в благочестивом порыве найти Трою Приама Шлиман срывал и выбрасывал все, что не имело, по его мнению, отношения к гомеровским временам. Таким образом, он умудрился снести даже Трою Приама, потому что следующая (расцвет которой пришелся на XXIV—XXIII века до н. э.) выглядела более мощной и грандиозной и, следовательно, более соответствовала духу поэмы. Только прибывший из Олимпии профессиональный археолог-архитектор Дёрпфельд остановил это дилетантство и сумел спасти из самого верхнего (римского) слоя остатки скульптур, фрагменты метопов, фризы, ко-

лонны и лежащий восточнее акрополя театр. Шлиман уже не возражал против их сохранения: в начале раскопок он смотрел на все, что позже времени Гомера, как на современность.

После смерти Шлимана Дёрпфельд продолжил раскопки и доказал, что Троя Приама находилась тремя слоями выше той, которую “боготворил” миллионер-самоучка. В Первую мировую войну в битве за Дарданеллы английский боевой флот снарядами нанес холму Гиссарлык больший урон, нежели Шлиман всем своим трудолюбием и деньгами*. Этим не преминули воспользоваться вездесущие американцы (находки можно было подбирать пригоршнями на дне воронок). Третьи по счету раскопки возглавил Бледжен. Это был аккуратный и точный человек, делавший все методологически правильно. Когда результаты его трудов были опубликованы, газеты всего мира опять заговорили о Трое. Выяснилось, что и Троя, которую открыл Дёрпфельд, вовсе не гомеровская: она погибла не в пожаре, а от землетрясения около 1350 года до н. э. Троей же Гомера американские ученые объявили город, который построили на руинах разрушенного и который действительно сгорел. И тут случилось невероятное, чему способствовал пришедший в Германии к власти фашизм и подъем национального духа. Если пятьдесят лет назад в ученом мире считалось чуть ли не признаком хорошего тона пройтись, как катком, статейкой по “великому археологу” Шлиману**, то теперь самые

* Заслуга Шлимана в раскопках Трои безусловна, но до сих пор никто не решится сказать, совершил он зло или благо, потому что никто не может знать, как произошло бы открытие (то есть раскопки) Трои, не появись Шлиман на свет. Могло ведь все быть не только лучше, но гораздо хуже.

** В 1929 году Германский государственный институт археологии пышно отмечал свое столетие. Берлинский обер-бургомистр объя-

мудрые головы Германии стали склоняться на его сторону и готовы были признать гомеровской ту Трою, которую раскопал Шлиман. Поскольку материала было много и культурные слои на Гиссарлыке сильно перемешаны людьми и временем, немцам почти удалось найти веские контраргументы в защиту того человека, плюнуть в которого двумя годами раньше они считали своим научным долгом. Начавшаяся Вторая мировая остановила их, поэтому до сегодняшнего дня считается, что Трою Гомера нашел Бледжен, а Шлиман и Дёрпфельд прошли мимо.

После того как Троя на рубеже XIII—XII веков до н. э. была разрушена сильным пожаром, она не восстанавливалась. Через какое-то время на ее месте возникло новое поселение. Это был совершенно другой народ, пришедший из Подунавья и характеризующийся особой цветной керамикой.

Потом Троя долгое время оставалась скромным городком в пяти километрах от побережья. Она ничем не выделялась среди десятка других, разбросанных вокруг, за исключением того, что продолжала почитаться как священная всеми средиземноморскими народами. Город пережил бурную юность, героическую зрелость и теперь тихо доживал свой срок на пенсии. Он походил на старика, который грелся на завалинке и поглядывал на суда, плывущие в Геллеспонт. Иногда на его глазах навертывались слезы: прохожие просили поведать историю его жизни. И в этот момент старик преображался и словно всплывал из небытия.

вил о денежном пожертвовании институту “в память известного археолога Генриха Шлимана”. В ответном слове профессор Ро-денвальд долго говорил о великодушном пожертвовании и поблагодарил чуть не все магистратуры Берлина, но имени того, ради которого был сделан подарок, он не упомянул.

В 480 году до н. э. сюда по пути в Грецию пришел во главе самого большого по тем временам войска персидский царь Ксеркс. Следующие слова Геродота свидетельствуют о том, что руины Трои были на поверхности:

“Затем Ксеркс прибыл к реке Скамандру (это была первая река с тех пор, как выступили из Сард, которая иссякла и в ней не хватило воды, чтобы напоить войско и скот). И вот, когда царь прибыл к этой реке, он, желая осмотреть кремль Приама, поднялся на его вершину. Осмотрев кремль и выслушав все рассказы о том, что там произошло, царь принес в жертву Афине Илионской тысячу быков. Маги же совершили героям жертвенное возлияние”.

Через сто пятьдесят лет, когда греки и македонцы решили наказать персов за нашествие Ксеркса, в Трое объявился Александр Македонский. Он принес в дар Приаму свое оружие (найти бы его!) и умолял его дух больше не гневаться на Неоптолема*, от которого вел свой род Александр. Потом он положил на землю венок и дал клятву построить на этом месте такой же великий город. Клятвы свои ему не суждено было исполнить. Запутавшись в тонких восточных делах, Александр Македонский предался беспробудному загулу, от которого и умер, бросив созданную им империю на произвол судьбы. Но один из его полководцев, Лиси-мах, дабы его царь не вошел в историю клятвопреступником, возвел вокруг Трои стены длиной сорок стадиев (более 7 километров).

* В ночь взятия Трои Неоптолем проявил наибольшую жестокость. В частности, он убил престарелого Приама, искавшего спасения в священной ограде у алтаря Зевса.

Гай Юлий Цезарь и его племянник Август Октави-ан вели свой род от Юла, сына Энея, поэтому отношение их к Трое можно назвать благоговейным. Оба собирались сюда на поклон предкам, да так и не собрались. Но троянцам даровали все земли, расположенные вокруг, и они были освобождены от всех государственных повинностей. В это время Троя называлась Новым Илионом.

Последним тут “отметился” римский император Каракалла, которого по количеству совершенных им чудовищных преступлений смело можно поставить в один ряд с Калигулой и Нероном. Прибыв к Трое, Каракалла возомнил себя Ахиллом и решил повторить погребальные игры, устроенные Ахиллом в честь Пат-рокла. Все должно было быть натурально, а для этого требовалось кого-нибудь убить. Каракалла приказал отравить своего друга Феста.

Впрочем, и Каракалла оказался не последним. Эта “честь” выпала Константину Великому. Он приехал сюда, когда выбирал место для своей будущей столицы. Но вид заболоченного Скамандра и оглашающих непрерывным кваканьем мириадов лягушек подвигнул его остановиться на Византие.

В VI веке на холме Гиссарлык опустели последние хибары. После долгой агонии больная скончалась.

Больше всего ей подошла бы такая эпитафия:

“Здесь лежит женщина, которая прославилась тем, что рожала великих мужей от поэта”.

СТОУНХЕНДЖ И ДРУГИЕ МЕГАЛИТЫ

></emphasis> 1. ИСТОРИЯ ВОПРОСА ></emphasis>

В античном мире насчитывалось семь “чудес света”, из них пять — из камня. В число чудес не входил Стоунхендж — доисторическое сооружение из каменных глыб чуть моложе знаменитых египетских пирамид, если верить принятым методам датировки. Не впечатлил он ни греков, ни римлян: груда развалин! То ли дело классический храм или Великая пирамида! Да и Солсберийская равнина в Англии, где находится этот памятник, уж очень мрачна и не располагает к восхищению…

Возможно. В самом деле, ну что еще севернее можно было придумать? Разве что мифических гиперборейцев с их Храмом Солнца, в котором каждые 19 лет происходили… праздники Луны!.. Не ознакомиться ли для начала с этими заметками? Оставил их знаменитый Диодор Сицилийский (I век до н. э.): “Этот остров… расположен на севере и населен гиперборейцами, которых называют таким именем потому, что они живут за теми краями, откуда дует северный ветер (Борей); их земля плодородна, и все, что на ней сеют, дает хороший урожай, а так как там необычайно умеренный климат, они собирают два урожая в год… Лета (мать Аполлона и Артемиды, ,отцом которых был Зевс) родилась на этом острове, и поэтому гипербореи чтят

Аполлона больше, чем других богов; их считают жрецами Аполлона, так как каждый день они безмерно восхваляют его в песнях и воздают ему великие почести. И есть также на этом острове великолепное святилище Аполлона, а также прекрасный храм, украшенный многочисленными пожертвованиями, сферический по форме… Говорят также, что с этого острова Луна видна так, будто бы она очень близка к Земле, и глаз различает на ней такие же возвышенности, как на Земле. Говорят также, что бог посещает остров каждые 19 лет; это период, за который звезды завершают свой путь по небу и возвращаются на прежнее место… и поэтому девятнадцатилетний период греки назвали ме-тоновым циклом”. Метон — греческий астроном V века до н. э. — обнаружил, что 235 лунных месяцев равны 19 годам (солнечным), и каждые 19 лет полнолуние наступает в один и тот же календарный день.

Если мифическая Гиперборея — не Земля Санни-кова, остается лишь предположить, что страна, о которой писал Диодор (и не только он!), находилась там, где сегодня поражает британцев и весь мир своими загадками Стоунхендж (“Висячие камни”).

Впрочем, развалины Стоунхенджа не произвели впечатления только на древних завоевателей. Барды средних веков воспели его в своих балладах. Короли и князья, путешественники и ученые ломали головы: кто его возвел?

Молва приписывала авторство великому магу Мерлину, который служил при дворе короля Артура. Однако в XII веке историк и мифотворец Готфрид Мон-мутский собрал и изучил древние мифы и выяснил, что Мерлин служил вовсе не Артуру, а Амвросию. Это при нем предводитель саксов Хенгист созвал британцев и саксов на совет у Солсбери и перерезал внезапно 460 британских князей. Мерлин сказал Амвросию Аврелиану: “Коли желаешь ты украсить могилу этих людей достойно, дабы вовеки была она отмечена, пошли за Пляской Великанов, что в Килларосе, на горе в Ирландии. Ибо камни эти таковы, что в нынешнем веке не мог бы их поставить никто, если только не будет ум его велик в меру его искусства. Ибо огромны камни эти, и нигде нет других, наделенных равной силой, а потому, поставленные кольцом вокруг этого места, как стоят они ныне, простоят они тут до скончания века”. Амвросий отправил 15 000 воинов на кораблях за камнями, но ни один из них не смогли они сдвинуть с места (попутно они разгромили войско короля Ирландии Гиллаиана). Только собрав хитроумные механизмы, сам Мерлин сумел это сделать, равно и как возвести каменный поминальный круг в Солсбери, потому и осталась в веках слава о нем, а не о тех 460 загубленных душах.

На самом деле, в Ирландию британцы плавали, наверно, не за этим: происхождение камней чисто британское. Самая дальняя точка, откуда доставили в Стоунхендж громады весом до 50 тонн, находится в 47 километрах к северу, остальные — ближе. И возводил сооружение не Мерлин (хотя никто не отрицает, что этот кудесник действительное историческое лицо), потому что уже в XIV веке до н. э. Стоунхендж был старым, и никто не помнил его истинного назначения.А вот пригласить князей на совет к этому памятнику сакс Хенгист вполне мог. Мог и перерезать приглашенных. А усилиями Мерлина, при помощи хитроумных машин, вблизи древнего памятника могли разве что возвести могильник… Он и сейчас там — круг диаметром в 1,5 раза меньше сооружения, о котором идет речь. Круг, над которым возведен невысокий холм. Правда, могильник еще не раскопан. Скорее всего, он относится к тому же времени, когда возводился Стоунхендж.

В Англии, как и везде, сохранились легенды о живших когда-то, до первого Потопа, гигантах, — им-то и приписывается строительство каменного сооружения.

Готфрид Монмутский говорил еще о необыкновенной силе, которой якобы обладают, все до единого, камни. Впрочем, о ней же говорил и Мерлин. В народных легендах бытуют две версии передвижения камней Мерлином: “машинами” (это, вероятно, отголосок реального способа) и “волшебным словом” (вспомним чудеса Орфея, Иерихона или Виракочи-Кецалькоатля). Кстати, сам Мерлин, по утверждению Джона Риса (1886 год), — не кто иной, как кельтский Зевс Мэрддин: до появления людей Британия называлась “Клас Мэрддин”… Правда, в полный миф Стоунхендж полностью не превратился: он есть,-его можно пощупать и разглядеть, — потому легенды о возведении каменного памятника Мерлином на том и конча-

ются и в дальнейшей деятельности волшебника не фигурируют.

“Английская хроника” XV века, написанная неизвестным автором, отвергает причастность Мерлина к установке камней. В XVI веке Полидор Вирджил также не верил в это, хотя и приписывал сооружение памятника королю Амвросию. А Уильям Кэмден писал: “Наши соотечественники считают его одним из наших чудес и диковинок и много любопытствуют, откуда привезены были столь огромные камни… Я склонен не спорить и опровергать, но с великой горестью оплакивать забвение, коему преданы создатели столь величавого монумента”. Дальнейшее замечание историка Елизаветинской эпохи требует внимания: “А ведь некоторые полагают, что камни эти не простые, вытесанные из скалы, но изготовлены из чистого песка и неким клейким и вяжущим веществом собраны и сложены воедино…”

Многие-многие авторы, в том числе чрезвычайно ученые и высокородные, интересовались тайной происхождения Стоунхенджа, похожего на лежащую на болотистой равнине королевскую корону невиданных размеров. Король Яков I посетил его! Пораженный в самое сердце монарх приказал знаменитому архитектору Иниго Джонсу срисовать план сооружения и установить доподлинно, кем и когда оно было создано. Однако Иниго Джонс не оставил потомкам ничего, касающегося Стоунхенджа, если не считать вышедшую в 1655 году книгу его зятя Джона Уэбба “Самая замечательная древность Великобритании, именуемая в просторечии “Стоун-Хенг”, восстановленная”, написанную по заметкам тестя. Из заметок он извлек архитектурные измышления Джонса, ибо, как специалист в узкой области, королевский архитектор… достроил развалины до стадии, представлявшейся ему приемлемой, а

о происхождении Стоунхенджа сказал, что он мог быть возведен лишь древними римлянами и никем больше! Он отмел друидов, поскольку “академии рисования им были неведомы, публичные лекции по математике среди них не читались”; а “что до нелепой басни, будто Мерлин перевез эти камни из Ирландии, то это всего лишь праздная выдумка”. Далее в заметках Джонс якобы записал (по Уэббу): “Но если мне возразят: коли Стоунхенг — это Римская постройка, так почему же ни один римский автор о нем не упоминает? — то я отвечу: их историки вовсе не описывали каждую постройку или деяние римлян, иначе сколь обширными были бы их труды!” Книга полна и других историко-литературных измышлений и напутствий дальнейшим исследователям.

Они, дальнейшие, приписывали Стоунхендж Бо-адицее (британской королеве, потерпевшей поражение от римлян и принявшей яд после неудачного восстания); датчанам (место коронации их королей); гигантам (великанам)… А некий Сэмюэл Пипе в дневнике, который потом был издан, 11 июня 1668 года записал: “Съездил туда и увидел, что они (камни) столь же громадны, как мне о них рассказывали… А чему они служили, Бог ведает!”

Но! Джон Обри в 1663 году “произвел осмотр” памятника, зарисовал его для короля Карла II и сделал вывод о том, что это был храм друидов. Обри в своем исследовании признался: “Хотя я не пролил на дело ясного света, все же могу утверждать, что из полной тьмы вывел его в легкий сумрак и в сем Эссее я продвинулся далее, чем кто-либо до меня…” Первым осуществив тщательнейший осмотр, Обри значительно омолодил Стоунхендж, оказав “сомнительную услугу” дальнейшим исследователям,чего не делали высокомудрые выдумщики, жившие до него. Фразу о “сомнитель-

ной услуге” записал в своей книге истинный открыватель назначения Стоунхенджа астроном Джеральд Хо-кинсуже в 60-х годах xx века. Ему принадлежит остроумнейшее и глубокое исследование памятника, результатом чего явилось блестящее открытие.

Стоунхендж — настолько своеобразный и таинственный, настолько редкий для Европы древний памятник мегалита,что многие народы и группы еще до всяких исследований пытались присвоить и присваивали его. Особенно отличились в этом как древние, так и современные друиды, использующие камни для совершения своих внутриклановых обрядов, на самом деле не имеющих к памятнику абсолютно никакого отношения, кроме, конечно, формального. Плиний в I веке н. э. описал друидские обряды, в том числе и кровавые, совершаемые в Стоунхендже, но это не говорит о том, что Стоунхендж возведен друидами ради этих целей. Колдуны, судьи, учителя и жрецы у кельтов, друиды были хранителями особых тайн, частично выражавшихся в различного рода “мероприятиях”, суть которых до конца понимали только они. Вероятно, когда-то их обряды, несмотря на жестокость, носили и положительный смысл, но к I веку друиды настолько увлеклись, что даже кровожадный Тиберий не выдержал и истребил их за их кровожадность и колдовство, за употребление в пищу — хотя бы и под знаком ритуала — человечьего мяса.

С другой стороны, все, что мы сейчас знаем о них, пропущено позднейшими авторами сквозь призму христианства, и трудно отличить правду от вымысла. Известно лишь, что в нашем веке, в частности сразу после Второй мировой войны в Англии, совершались ритуальные жертвоприношения, хотя это и были единичные случаи. “Древнейший орден друидов” в Лондоне возродился в конце XVIII века, существовали же

друиды с V века до н. э. примерно до IV—V веков н. э., исчезнув с победой христианства. Однако возрожденный “орден”, возобновивший формально и приблизительно друидские ритуалы, добился того, чтобы за ним признали неотъемлемое право использовать Стоунхендж в своих целях. Наблюдавший 21 июня 1964 года ритуал друидов в Стоунхендже Джеральд Хокинс писал в книге “Разгадка тайны Стоунхенджа” о примитивности, убогости и немотивированности этого ритуала.

В 1747 году Джон Вуд, описавший Стоунхендж, пришел к выводу, что “британцы и гиперборейцы были одним и тем же народом”. Он же первый догадался о том, что камни привезены не из Ирландии, а с Марлборо-Дауне (к северу от Солсбери).

Об ориентации оси памятника впервые было упомянуто доктором Уильямом Стьюкли в 1747 году: используя компас, Стьюкли обнаружил, что Стоунхендж построен с использованием магнитного компаса и с учетом магнитного склонения. Проведя впервые лабораторные исследования,доктор Стьюкли даже датировал памятник — 460 годом до н. э.! Недаром Уильям Стьюкли прославился как человек, восстановивший Общество любителей древности, запрещенное в свое время из-за политических интриг королем Яковом I.

В 1771 году доктор Джон Смит (и в самом деле доктор: он изобрел прививку против оспы!) утверждал, что Стоунхендж — не что иное, как численно-мистический календарь. И подтвердил открытие Стьюкли об ориентации оси памятника на точку восхода Солнца в день летнего солнцестояния. Суконщик из Уолтшира Генри Уонси в 1796 году сделал гениальное предположение: древние друиды в Стоунхендже вычисляли затмения! Причем они делали это очень и оченьточно.

XIX век отличился не только обилием теорий, но и многочисленными раскопками Стоунхенджа. Именно тогда Ричард Коулт Хор (1812 год) раскопал погребения и осколки камней, оставленные строителями. Генри Браун в середине века обнаружил, что “воды Всемирного Потопа двигались с юго-запада”, так как юго-западная часть Стоунхенджа подверглась “небольшому разрушению”. А некий Джон Тернам сказал о памятнике: “Немота его красноречиво свидетельствует о том, что он построен не римлянами, так как они обычно заставляли свои камни говорить с помощью надписей… В том, что Стоунхендж был творением британцев, убеждает самая его безыскусственность”. В 1886 году У. Лонг приписал памятник финикийцам или бельгам.

В 1870-х годах знаменитый впоследствии раскопками Ахетатона У. М. Флиндерс Питри снял план Стоунхенджа с точностью до 2—3 сантиметров!.. Но и сделал не соответствующий истине вывод о том, что “некоторые камни были установлены позже, в память Аврелия Амвросия, Утера и Константина, а возможно, и других владык, которых время от времени погребали у Стоунхенджа”. Постройку Питри относил к доримс-ким временам.

В 1883 году У.С. Блэкот заявил, что Стоунхендж построили люди… из Атлантиды! “Аппалачские индейцы, их жрецы и шаманы — вот кто, несомненно, были строителями Стоунхенджа…” А через год Т.А. Уайз приписал памятник “буддийским миссионерам”!.. Сын астронома сэра Джона Уильяма Леббока — Джон Леббок определил время строительства Стоунхенджа 1500— 1000 годы до н. э., что очень близко к нынешнему пониманию, отстаиваемому Хокинсом.

2. ХОКИНС И ИСТОРИЯ СТРОИТЕЛЬСТВА

Астроном, а еще лучше сказать, палеоастроном Дж. Хокинс в своей книге предупреждал читателей о том, что в астрономии существует несколько циклов, имеющих влияние на дальнейшие открытия, связанные со Стоунхенджем. Во-первых, земная ось медленно описывает конус к плоскости орбиты Земли, замыкая круг за 26 000 лет. Кроме того, ось “кивает” (40 000-летний цикл). И, наконец, форма эллиптической орбиты Земли вокруг Солнца имеет период изменений 92 000 лет.

И о народах, населявших Англию. В конце каменного века так называемый уиндмиллхиллский народ, оставивший о себе память в виде каменных и костяных орудий труда и охоты, занимался разведением крупного рогатого скота и скорее всего земледелием, первым и начал строительство в Солсберийской долине. “После 2000 года до н. э. туда явились бикеры, а с ними — бронзовый век”.

Свое название “бикеры” народ получил по имени чаш для питья, которые укладывались в могилу вместе с покойником. Также в могилах находили кинжалы, топоры, мечи и копья. Трупам бикеры придавали сидячее положение с подтянутыми к подбородку коленями. К 1500 году до н. э. мертвецы уже кремировались. Круглыми могилами бикеров усеяна вся Солсберийс-кая долина и близлежащие районы. Могилы отмечены насыпными холмиками, напоминающими курганы, реже — курганами.

Вскоре после появления бикеров на равнине появились так называемые уэссекцы, менее воинственные, чем бикеры. Народ торговал, занимался земледелием и добывал руду. Погребения их вождей богаты и содержат украшения и предметы из Египта, Ирландии, с Балтики, Крита, из Центральной Европы. Стюарт Пиггот, археолог и специалист по Стоунхенджу, считает уэссекцев выходцами из Бретани. А В. Гордон Чайльд называл их продуктом Уэссекса, производным от бикеров.

Дж. Хокинс же считает эти три народа — авторами Стоунхенджа и других памятников Солсберийской равнины.

Датировка, приводимая Хокинсом с точностью до столетия: Стоунхендж был построен в период между 1900 и 1600 годами до н. э. Строительство осуществлялось в три этапа.

Стоунхендж I, согласно новейшим методам археологических датировок, построен около 1900 года до н. э. Вначале был сделан кольцевой ров с двумя насыпными валами по обе стороны рва, незамкнутые со стороны северо-востока. Перед входом в кольцо напротив концов рва выкопаны четыре лунки, в которых могли устанавливаться деревянные столбы, а впрочем, назначение их неизвестно. На перемычке, на одной ли-

нии с концами внутренней насыпи (вала), сделаны еще две лунки, где, возможно, были вкопаны вертикальные камни, которых сейчас нет. Зато третий камень, известный как Пятый, вкопан в 30 метрах от кольца к юго-востоку от оси входа. Позднее его обкопали рвом, а ров заполнили дробленым мелом. Внутри кольца были выкопаны так называемые “лунки Обри” в виде “замкнутого” кольца из 56 лунок.

Внешний вал представлял из себя почти правильный круг диаметром 115 метров. Насыпь — шириной 2,5 метра и высотой 0,5—0,8 метра. За валом непосредственно начинался ров, который, скорее всего, служил просто карьером, поскольку состоит и сейчас из отдельных неравномерных ям с перемычками. Ширина ям — от 3 до 6 метров, глубина — от 1,3 до 2,1 метра. О том, что глубина рва не была связана с назначением Стоунхенджа, говорит то, что он оказался забит случайным мусором — кирками из оленьих рогов, скребками из бычьих лопаток, мозговыми костями, глиняными черепками. Но эти находки дали возможность современным археологам датировать время первого этапа строительства.

От внутреннего края рва поднимается внутренний вал диаметром около 100 метров, шириной 6 метров и высотой более 1,8 метра (выше роста человека), предназначенный, видимо, скрыть от взгляда “недостойных” священное место.

Вероятно, Пяточный камень — самый первый камень, установленный в Стоунхендже. Длина его 6 метров, ширина 2,4 метра, толщина — 2,1 метра. Вес — 35 тонн. Песчаник типа “сарсен” встречается в 30— 35 километрах от памятника, в Марлборо-Дауне. Камень наклонен в сторону круга на 30°. Из всех сарсенов Пяточный камень — единственный, не носящий признаков обработки. Термин “Пяточный камень” ввел

Джон Обри: он носит (вернее, должен носить) след “пяты босоногого монаха”. Однако истинная метка, схожая с упомянутой, находится на совершенно другом сарсене — под № 14. Углубление, по утверждению знатока Стоунхенджа Р. Аткинсона, имеет след правой стопы “значительно большей, чем моя”.

Лунки Обри неглубоки (от 0,6 до 1,2 метра), в поперечнике — от 0,8 до 1,8 метра. Формы их разнообразны, а расположение очень упорядочение. Круг диаметром 87,8 метра, по которому с периодом в 4,8 метра расставлены лунки, — большое инженерное достижение того времени. Максимальное отклонение от радиуса — 48 сантиметров, а от среднего расстояния между лунками — 53. Лунки заполняли дробленым мелом. Позже мел выкапывался и вновь засыпался в лунки, перемешанный с кремированными человеческими костями. Некоторые лунки вскрывались по нескольку раз. Кроме костей, в лунки помещали клинья и костяные булавки, связанные каким-то образом с погребением. Однако в некоторых лунках до нашего времени сохранился первозданный дробленый мел. Всего кремированных останков найдено более 55. Но, во-первых, точное число останков учесть невозможно из-за недобросовестных раскопок господина Хели, а во-вторых, вероятно, среди них есть уже и останки современных друидов.

К первому этапу Хокинс относит и установку четырех “опорных” камней, примерно на кольце лунок Обри. Они образовывали прямоугольник со сторонами: длинные — перпендикулярны оси входа, короткие — параллельны ей. Только два сарсена из четырех сохранились. Формы и размеры их не совпадают. Один из них длиной 2,7 метра теперь упал на внутренний склон вала, другой — длиной 1,2 метра — стоит вертикально. Исчезнувшие камни были окружены рвами, врезав-

шимися в структуру внутреннего вала. Камни почти не обработаны.

Важность опорных камней Хокинс объясняет с “исторической, геометрической, ритуальной и астрономической точек зрения”.

Другой народ — бикеры — строили Стоунхендж II. Этот этап начался в 1750 году до н. э. Бикеры установили первый ансамбль “мегалитов” — 82 голубых камня весом до 5 тонн каждый. Их установили двумя кругами на расстоянии около 1,8 метра друг от друга и в 10,5 метра от центра внутреннего кольца. Дополнительными камнями был помечен вход в круг на той же осевой от центра на Пяточный камень. Еще две лунки справа от осевой обозначают направление взгляда, несколько смещенное от Пяточного камня. Эти же строители расширили разрыв между концами рва и провели аллею, 12 метров шириной, окаймленную валами и рвами. Дорога тянулась от входа километра на три, затем сворачивала к реке Эйвон.

Западная часть голубых колец не была построена. В юго-западной части — оставлена пустая яма (на оси от входа через центр). Возможно, в ней стоял так называемый “Алтарный камень”. Теперь он лежит недалеко от оси.

Стоунхендж II, как и Стоунхендж I, строился около 100 лет.

Заключительный этап строительства начинался в 1700 году до н. э. Дата определена довольно точно по осколку оленьего рога из-под камня № 56. Авторство приписывается Хокинсом уэссекцам, поддерживавшим связи с Критом, Грецией, Египтом и предками финикийцев. Возможно, в строительстве участвовал иноземный архитектор. Теорию эту поддержал Р. Аткинсон, он обнаружил средиземноморские черты не только в захоронениях, но и в изяществе планировки. К тому

же, не считая могильников, это единственное каменное сооружение уэссекцев.Значит, традиция привнесена извне.

Непосредственно возле центра сооружена “подкова” из пяти “трилитов” (групп из двух вертикальных камней и одного горизонтального, уложенного на первые два в виде перемычки сверху). Эти трилиты из сар-сена окружены кольцом из 30 вертикально стоящих камней, покрытых горизонтальными. “Подкова” открыта на северо-восток, ось ее совпадает с осью входа. Это сооружение, вместе с Пяточным камнем, Хокинс называет Стоунхенджем IIIA. Трилиты имеют высоту 6, 6,5 и 7,2 метра (вместе с перекладиной). Камень № 56, самый большой в сооружении и во всей Британии (из обработанных), весит 50 тонн.

Для увеличения прочности в каменной связке применен принцип деревянного строительства — способ “гнезда и шипа”. Расстояние между вертикальными камнями, составляющими трилит, меньше 30 сантиметров. Визуальный эффект вертикальности подкрепляется разной кривизной граней (внешняя кривизна больше внутренней).

Вертикальные камни кольца весят по 25 тонн каждый. Вертикальным камням придана вогнутость, а перекладинам — выпуклость в местах соединений: они как бы “упали” в лунки. В торцах перекладин сделаны выступы и пазы. Диаметр окружности кольца — 29,6 метра. Камни № 1 и № 30 (около оси) поставлены на 30 сантиметров дальше друг от друга, чем другие камни кольца. Центр этого сарсенового кольца на 0,9 метра севернее, чем центр кольца из лунок Обри.

Под вопросом камень “Эшафот” — сарсен длиной 6,3 метра ушел в землю на всю длину, почти по самую верхнюю грань. Хокинс считает, что строители нарочно закопали его, столкнув сарсен в яму, чтобы было

видно Пяточный камень. Возле него самый навредивший раскопщик подполковник Хели откопал бутылку портвейна, закопанную Уильямом Каннингтоном.

Стоунхендж IIIB строился следом за Стоунхенджем IIIA. На этом этапе около 20 голубых камней, убранных затем для возведения сарсенов, вкопали овалом внутри “подковы”. Затем овал разобрали. Причины тех и других действий археологи не выяснили. Также оставлены две лунки Y и Z. Именно после их устройства и был разобран овал внутри “подковы”. Лунки Y и Z неравномерны, их всего 58, на дне каждой найден осколок голубого камня, а заполнены они землей, но на дно успел натечь плотный слой мела. Многие считают, что земля, заполняющая лунки, принесена не строителями, а ветром. Этим объясняется и ее мелкозернистая структура.

Стоунхендж IIIC завершен около 1600 года до н. э. Внутри “подковы” из трилитов (новая устроена из голубых камней) установили другую подкову. Между сар-сеновой “подковой” и сарсеновым кольцом вкопали круг из голубых камней. Круг, состоящий из двух неравных “половин” с разными радиусами. Хокинс выяснил, что древние строители Стоунхенджа таким образом искусственно занижали значение числа р (“пи”) — соотношения между длиной окружности и ее диаметром, являющегося геометрической постоянной, для удобства своих расчетов доводя ее до значения 3,0.

3. ХОКИНС И ЕГО ОТКРЫТИЯ

Дж. Хокинс обнаружил, каким образом транспортировались камни к Стоунхенджу. Из различных сортов самый дальний — голубой долерит — из Уэльса (с гор

Преселли). По прямой это 210 километров. Морем и по реке — 380. Сюда же включаются и километров 40 по суше, на катках. Крупные сарсены и сейчас есть в Марлборо-Дауне: они разбросаны по поверхности… и в просторечии именуются Серыми Баранами. “Для транспортировки по суше одного такого камня требовалось около 1000 человек. Другой возможный вариант пути — по реке Эйвон, тогда на сушу остается всего около трети расстояния. Затраты на все строительство, составившие примерно 1,5 миллиона человеко-дней (включая все работы, даже изготовление 60 000 метров кожаных веревок, которыми обвязывали камень), сопоставимы с нынешними затратами развитых держав на космические программы. При этом Стоунхендж для тогдашнего населения Британии значил, конечно, гораздо больше и требовал больших усилий, чем для нынешнего американца — программа освоения космоса. Сопоставлять можно лишь масштабы”. Важным заключением было то, что камни действительно все свои, местные, то есть не были заимствованы ни в Африке, ни в Ирландии.

Предположив, что единичный объект типа Стоунхендж лишился бы значительной доли смысла (если не вовсе), Хокине нашел не менее десятка объектов, подобных Стоунхенджу, или входящих в комплекс, неотъемлемой частью которого является Стоунхендж. Важнейшим открытием было то, что практически все они были древнее Стоунхенджа! А самым значительным из открытого Хокинсом был Вудхендж, отстоявший от Стоунхенджа всего на 3 километра. Его открыли в 1928 году только благодаря начавшимся аэрофотосъемкам. Вудхендж представляет собой то же самое, что и Стоунхендж, но выполнен из дерева.Сейчас он уже исчез бесследно, а в 1926—1928 годы там вели раскопки супруги Каннингтоны.

На холме Овертон-Хилл в 27 километрах к северу от Вудхенджа находится еще один деревянный памятник — Святилище. И похоже, что на последнем этапе своего существования там тоже было два кольца вертикально вкопанных камней.

Гигантское каменное сооружение в Эйвбери (27 километров к северу от Стоунхенджа) больше разрушилось, чем знаменитый Стоунхендж. А открыт он был тем же Джоном Обри! Однако о нем все успели забыть. Эйвбери растащили в XIV веке. Оставшиеся камни, в отличие от Стоунхенджа, почти не были обработаны. Вероятно, Эйвбери и Вудхендж представляли собой две “генеральные репетиции” Стоунхенджа. Своеобразную “команду дублеров”. Вудхендж также ориентирован на точку восхода Солнца, и тоже главный “визир” несколько смещен к юго-востоку от оси. А в 90 метрах от Вудхенджа находятся “Даррингтонские стены” — гигантский круг 450 метров в диаметре, расположенные почти на главной оси Стоунхенджа! В 25 километрах к северу от Стоунхенджа расположен Силбери-Хилл — конический холм с пологими склонами, высота которого составляет 40 метров. Диаметр основания — 180 метров. Назначение неизвестно. Он насыпан на естественной меловой возвышенности. Высота насыпи составляет примерно три четверти холма. Остальная четверть — природная. Работа по отсыпке холма потребовала в два раза больше усилий, чем на Стоунхендж, и составляет 3 миллиона человеко-дней.

Гигантские каменные сооружения обнаружены и в Бретани, в окрестностях города Карнак (не путать с Долиной Царей в Египте!). Памятники из мегалитов разбросаны по Франции, Испании, Италии, Греции. Есть на Крите, Мальте, Корсике…

Хокине не первый применил астрономические знания при изучении Стоунхенджа и других сооружений. В

1901 году астроном Норман Локьер, биография которого плохо изучена, сделал расчет на возможное расположение звезд, при котором осуществлялось строительство Стоунхенджа. Его данные: 1880—1480 годы до н. э. Впрочем, тогда археология не приняла его доводов, ибо он считал восход по появлению верхнего края солнечного диска над горизонтом. Подсчет по первому или последнему лучу дает очень значительную погрешность. Не вдаваясь в подробности, можно лишь сказать,

что способ, при котором линия ориентирования памятника проходит через центр и Пяточный камень, отделяет время строительства Стоунхенджа… 6000 год н. э.! То есть памятника как бы пока еще нет… Неудовлетворительны и расчеты Ф. Питри, давшие 730 год н. э.

Хокинс задал электронно-вычислительной машине все возможные направления (азимуты), складывающиеся из камней Стоунхенджа, особенно парных голубых камней двойного кольца, и главные лучи, исходящие из трилитов.

Результат превзошел его ожидания! ЭВМ выдала с огромной степенью точности значение азимутов, которые можно было наблюдать из центра сквозь “окна” в трилитах и направлениях, характерных для 1500 года до н. э. (дата устанавливалась Хокинсом, уже предполагавшим результат), заданных голубыми камнями. Это были направления на Солнце: в день летнего солнцестояния (+24) — восход и заход; в день зимнего солнцестояния (-24) — восход и заход. Это были направления на Луну: +19 и +29 (зимняя Луна низко и высоко); –19 и –29 (летняя Луна высоко и низко), — это для восхода Луны. Такие же цифры были получены для захода Луны в дни солнцестояний.

Погрешность по Солнцу 0,8° и по Луне 1,5° связана больше с параллаксом, чем неточностью задаваемых параметров. Пришлось ввести в обиход понятие погрешности из-за плотности атмосферы при низких и почти нулевых углах наблюдения. Трудно или почти невозможно учесть при расчете лгущую географическую карту, дающую иногда громадную ошибку. Ошибка, или погрешность, зависела и от степени точности разметки, которую делали (еще тогда!) жрецы.

Хокинс опубликовал свою первую работу с этими открытиями в 1963 году. Статья немедленно получила огромный резонанс. Даже сдержанные археологи ска-

зали: “Аргументы профессора Хокинса не могут окончательно убедить археологов, но он дал им гораздо больше пищи для размышлений, чем любой другой астроном”.

“Не остановившись на достигнутом” и припомнив Диодора, Хокинс открыл в Стоунхендже способ предсказывать затмение! Пригодился круг из 56 точек — астрономические часы, лунки, по которым двигались упрощенные камни-реперы, пока через 19+19+18 лет действительно не происходило затмение. Причем рассчитать минуту, а возможно, и секунду затмения можно было за несколько дней до него, сопоставляя восход Луны с Солнцем. Идеально настроенный опорный прямоугольник точно указывал на Солнце и Луну, в моменты прохождения светилами летних и зимних крайних точек. Таким образом, Стоунхендж, как обсерватория, был еще и инструментом предсказаний. А разгадав назначение лунок (56 и 30), Хокинс открыл, что Стоунхендж был еще и счетно-вычислительной машиной, требовавшей “подстройки” примерно раз в триста лет! Двигая камни-реперы из лунки в лунку каждый день (30 лунок) и каждый год (56 лунок), можно было вычислять фазы луны, полнолуния, 19-летние циклы, лунные и солнечные затмения.

Хокинс нашел 11 ключевых точек Стоунхенджа, задающих по меньшей мере 16 направлений крайних положений Солнца и Луны. Кроме того, некоторые камни и лунки либо отсутствуют, либо не расшифрованы.

Все расчеты Хокинс произвел, исходя из времени постройки, датированной по находкам во рве и лунках, — примерно 1500 годом до н. э. А вычисленные на ЭВМ результаты показали, что жрецы считали восходы по последнему лучу, когда светило лежит на горизонте.

4. СТОУНХЕНДЖ-98

Астрономы уверенно вмешиваются в “чужую” науку — археологию. В 1990-е годы потрясающие открытия сделаны Робертом Бьювэлом, Робертом Гантенб-ринком (это специалист по робототехнике) относительно расположения и ориентировки знаменитых египетских пирамид и ацтекских храмов в Теночтитлане. Свой вклад в датировку Великой пирамиды и Сфинкса внесли геологи.

Стоунхендж датировался прежде, с изобретением радиоуглеродного метода по составу изотопа С14, в 1950-е годы. Датировку можно было осуществить лишь по костям или другим предметам из органики, например, деревянным топорищам и т. п. Именно кости и орудия труда и были извлечены из рва и лунок Стоунхенджа. Результат 2000—1600 годы до н. э. на основе радиоуглеродного анализа дали найденные предметы. Иной датировки сооружения ни строители, ни археологи не предложили.

Общеизвестно, что фараоны не особенно мучились угрызениями совести, присваивая себе строительство сооружений (особенно пирамид), построенных значительно раньше чаще безымянными предшественниками. Уиндмиллхиллцы не присваивали право первостро-ителей Стоунхенджа, они просто пользовались этим (и другими) сооружением. Возможно, что они не строили его! Кеми когдабыл построен Стоунхендж — вопрос очень непростой. Обратим внимание: Хокинс, разбирая расчеты на ЭВМ, выбрал удобный счет восхода по нижнему краю диска.А если по верхнему?..Археологи отвергли систему счета Нормана Локьера за то, что тот считал восход по первому лучу. А если задать другую дату постройки и снова заложить данные в ЭВМ? Может быть, система Локьера подойдет значительно

лучше? Ведь время создания Сфинкса и Великой пирамиды геологи относят к XI тысячелетию до н. э.!.. Что, если задать время строительства Стоунхенджа не II, а IV, V тысячелетием?.. Может быть, значительно более логичный первый луч “ляжет” в расчеты вернее? Кстати, поправки на прецессию и иные астрономические циклы могут дать и иное время даже при существующей дате — 1900 год до н. э.! Так или иначе, предварительная датировка по орудиям труда не всегда правомерна. Ведь пользуются же Стоунхенджем современные друиды! Даже делают (делали в недавнем прошлом) захоронения. А если археологи будущего потеряют наши данные и захотят по остаткам этих захоронений датировать Стоунхендж?..

Вспомним безумца Уильяма Кэмдена, вдруг догадавшегося, что песчаник не добывали и ниоткуда не вывозили, а делали на местепри помощи “клейкого и вяжущего вещества”!.. Может оказаться, что “пята босоногого монаха” — подлинный отпечаток тех времен… Десять лет назад на одном из блоков, выпавших из пирамиды Хеопса, образовался скол, а в него… был впаян человеческий волос!В природных камнях такого не бывает. Не были ли строители пирамид и Стоунхенджа одними и теми же людьми? Или — не людьми?..Во всяком случае, они были великими астрономами. Стало уже избитым утверждение, что астрономия необходима прежде всего народу-мореплавателю. Были ли уин-дмиллхиллцы мореплавателями? Ведь для того, чтобы вовремя посеять горох, не надо с точностью до секунды знать широту и долготу точки, в которой находится твое поле. А затмение, в любом случае, можно пережить, и не предсказывая его. Жрецу гораздо удобнее показать себя темным магом, научившись делать фокусы, а не заставляя тысячу человек триста лет строить Стоунхендж, ворочая 50-тонные камни.

А координаты Стоунхенджа, как заметил Хокинс, очень жестко определены самими строителями: 5 Г17 северной широты — не больше и не меньше. Смещение Стоунхенджа на 30 километров на север или юг ломает не только опорный прямоугольник (он бы превратился в косой — параллелограмм), но и угол между крайними точками Луны и Солнца перестает быть равным 90°! В Мерихилле (США, штат Вашингтон) воспроизведен Стоунхендж: американцы удовлетворили свое тщеславие. Пользоваться им нельзя. Но настоящий Стоунхендж — не бутафория, он до сих пор работает! Как работает Вудхендж (деревянный), если дерево восстановить. Работает шотландский Стоунхендж — Калле-ниш, группа вертикальных мегалитов, дающих точные те же 11 направлений на Луну и Солнце.

Возникает вопрос: если для строительства Стоунхенджа избрана именно эта, а не другая широта, были ли авторы Стоунхенджа вообще жителями Британских островов?Не наезжали ли они на своих прекрасно оборудованных морских судах сюда лишь время от времени? Как Гринвичский меридиан принят нами за нулевой, так в древних картах центром, от которого строили проекции картографы, была Великая пирамида. Не входит ли Стоунхендж в эту забытую древнюю систему отсчета?

Р. Бьювэл обнаружил, что расположение пирамид Гизы повторяетположение на звездном небе пояса Ориона.На карте Британии в числе памятников Солсбе-рийской долины есть три объекта, буквально копирующие тот же пояс Ориона,но ориентированы они на северо-запад. Вглядитесь в эту “троицу”: Святилище, Эй-вбери, Уиндмилл-Хилл!.. Очень правильно номинально относят строительство именно к уиндмиллхиллцам.

Скорее всего, Хокинс прав относительно строителей 2-го и 3-го этапов — бикеров и уэссекцев. Но ведь

они, возможно, пользовались уже готовым сооружением Стоунхенджа, изготовленным, например, уинд-миллхиллцами (первостроителями) из дерева! Ведь Вудхендж был тоже построен, и тоже целиком! А поскольку произошло это раньше Стоунхенджа, у бике-ров уже был пример разрушения деревянных конструкций Вудхенджа. Голубые камни и трилиты (сарсе-ны) были установлены во 2-й и 3-й этапы по причине пришествия в негодность деревянных сооружений.Точность последователям была нужна лишь в соблюдении размеров прежних, сделанных до них конструкций! Постепенно народу-земледельцу Стоунхендж стал вовсе не нужен. Его “перехватили” друиды для своих кровавых ритуалов.

Кто бы ни был автором Стоунхенджа, когда бы ни был Стоунхендж построен, ясно одно: каменный век породил человека, представления о котором у нас чрезвычайно искажены. Тайна человека неолита еще ждет своего открывателя.

СОКРОВИЩА МАЙЯ

“Ешь, ешь свой хлеб;

Пей, пей свою воду;

В этот день землю покроет пыль;

В этот день гибель придет на землю;

В этот день поднимется туча;

В этот день сильный человек захватит эту землю;

В этот день все погибнет;

В этот день ты закроешь мертвым глаза”.

Чипам Балам

Наверно, самая удивительная из всех земных цивилизаций — культура майя. Один из знаменитых исследователей ее археолог Сильванус Морли говорил: “Первые пять ступеней, через которые, по общему признанию, проходит человек на своем длинном и трудном пути от дикости к цивилизации, заключаются в следующем: овладение огнем, изобретение земледелия, приручение животных, создание металлических орудий и открытие колеса. Последовательность этих ступеней не всегда одинакова в разных частях света, хотя овладение огнем бесспорно является повсюду первым шагом, а изобретение земледелия во многих местах — вторым. Порядок прохождения остальных трех ступеней различен… Майя владели огнем, научившись добывать его с глубокой древности… Несмотря на сравнительно неблагоприятные условия природной среды

они создали эффективную систему земледелия, приручили дикого индюка, держали в специальных хижинах с тростниковыми крышами рои не имевших жала пчел. Но зато они не имели тягловых животных… На всей территории Америки в доколумбову эпоху можно встретить лишь два случая применения тягловых животных: древние перуанцы использовали ламу, а эскимосы заставили своих собак таскать сани. Вся громадная программа архитектурного строительства майя выполнена без помощи тягловых животных, исключительно руками человека. У майя не было орудий из металла. В Древнем царстве металл вообще неизвестен, а в Новом царстве (теперь этот период называют “мексиканским”) золото, медь и их сплавы употреблялись только для производства украшений и предметов культа (кольца, бусы, подвески, серьги, пластинки, чаши, блюда, колокольчики…). Древние майя не знали и колеса. У них отсутствовали колесные повозки… а большинство специалистов в области древнеамериканской керамики считает, что гончарный круг здесь также неизвестен”.

И что же? Народ, открывший лишь два из пяти указанных принципов (хотя подсечно-огневой способ земледелия трудно назвать “эффективной системой”, как выразился Морли), находившийся, по самым завышенным историческим оценкам, в самом начале неолита, “в век шлифованных каменных орудий”, создавал архитектурные шедевры вроде храма Кукулька-на, разрабатывает религию и философию, на основе которых возник самый точный и глубоко учитывающий астрономические тонкости календарь, — индейцы майя знали о звездной прецессии — самых точных астрономических часах! И в то же время лепили вручную детскую игрушку — бизона на колесиках!

Иного применения колесу они не нашли…

1. ОРАКУЛ, ИЛИ ДЕЯНИЯ ОДЕРЖИМОГО МОНАХА

Огромная роль религии, мистики, астрологии в повседневной жизни государств майя (именно государств — к моменту Конкисты их было около десятка) ярко проявилась в час прихода испанских завоевателей — 1517 (Эрнандо де Кордоба), 1518—1519 (Хуан де Грихальва), 1527 (Франсиско де Монтехо), 1531 (он же), 1540—1541 (Франсиско де Монтехо-младший) и более поздние годы. Объяснений, почему страна майя оказалась легкой добычей небольшого, очень ограниченного (во всех смыслах) контингента испанцев, несколько.

Во-первых, с 1441 года на полуострове Юкатан бушевала открытая гражданская война, затихающая лишь для того, чтобы подросли до необходимого возраста юноши с той, другой, третьей и т. д. сторон. На классовые войны накладывались многочисленные междоусобицы малюсеньких государств, на которые давным-давно была разбита страна индейцев майя: она гибла и без испанского вмешательства! Процесс был исторический. Города сжигались, разрушались и покидались их жителями, которые не успели удостоиться чести быть принесенными в жертву богам противной стороны. Десятки прекрасных городов стояли в руинах или целые, но брошенные.

Во-вторых, по свидетельству самих испанцев, они были поражены, когда пришли завоевывать страну, не завоеванную с первого раза в прошлом походе пятилетней давности: они не узнали даже местности! — всю зелень поела саранча, а народ вымер…

В-третьих, добрый, интеллигентный бог майя Ку-кулькан (Кецалькоатль), который когда-то, в “золотой век”, научил диких индейцев уму-разуму, заставил заниматься земледелием, подарил огонь, показал звез-

ды и способы строительства домов и храмов, уходя, обещал вернуться. Лучше бы он этого не обещал! Тысячи лет прождали его люди! И что?.. Точно так же, как уходил (по морю), со стороны вод под ослепительно белыми парусами появились такие же белые бородатые боги: вернулся наш дорогой и любимый, и те же помощники с ним!.. Сопротивление испанцам было оказано самое минимальное и формальное. Тысячи и тысячи индейцев, не боявшихся смерти в бою, конечно, были ошеломлены грохотом ружей и пушек, но должны были очень скоро прийти в себя и заметить, что ружье, как и пушка, требует долгой перезарядки, и скрутить 250 человек проблемы не составляет. Потом-то они так и поступали! Но было поздно: их уже “выбили из колеи”, вождей подкупили, а страну поделили. В-четвертых, до прихо-

да испанцев оракул майя торжественно объявил, что тогда-то, тогда-то с востока, по воде — появится “сильный человек” и “захватит эту землю”, и наступит конец благоденствию, потому что земля эта надолго-надолго станет чужой, а люди понесут крест несколь-

ко столетий — расплату вашу за грехи ваши… К приходу испанцев индейцы уже готовы были к худшему повороту событий. Они оказались внутренне многократно парализованными. Нельзя осуждать сдавшегося без боя Тутуль Шиу. Он даже армию свою отдал горстке испанцев, надеясь хоть таким образом сохранить свое маленькое государство и его народ. Тутуль Шиу верил оракулу…

“Начались различные поборы, начались поборы в пользу церкви, началась яростная погоня за деньгами, началась пушечная пальба, началось затаптывание людей в землю, начались насильственные грабежи, началось выбивание долгов на основе ложных показаний, начались всевозможные бедствия”, — говорится в “Чи-лам Балам”, индейской хронике, записанной по-май-яски, но латинскими буквами (это была уже новая паства идущего по пятам за солдатами католического духовенства).

В 1549 году францисканский монах Диего де Ланда прибыл из Испании в монастырь Исамаль (Юкатан). Прибыл исполнить свой долг.

И исполнил. В городе Мани, обнаружив богатейшую библиотеку доколумбовой поры, в которой были собраны все достижения цивилизации майя, Диего де Ланда приказал сжечь библиотеку на городской площади! Публичное сожжение всей доисторической информации состоялось, “поскольку книги не содержали ничего, кроме суеверия и дьявольской лжи…”! Так было уничтожено бесценное археологическое сокровище.

Диего де Ланда очень скоро хватился и понял, что именно он совершил. И этот человек, дослужившийся до епископа, оставшуюся часть жизни посвятил восстановлению утерянного. Опять одержимый, теперь противоположной идеей, Диего де Ланда неустанно записывал устные предания из глубинки, объяснял

чтение утраченных иероглифических письмен, календарь майя… И благодаря ему на сегодняшний день учеными прочитан этот точнейший календарь, прочитана одна треть текстов. Правда, две трети иероглифов, которыми записано что-то важное в храме, гробнице, на стеле, пластинке, бусах и т. д., — остаются недоступными пониманию.

2. ЭНТУЗИАСТЫ И “ОТЦЫ АРХЕОЛОГИИ”

Тьма опустилась на землю аборигенов Америки. Что беды, войны, эпидемии и саранча! Король Испании Карл V любому проходимцу выдавал лицензию на право “исполнять на новых землях волю короля”, — взамен малюсенькая европейская страна получила под свой флаг такие территории, такие богатства и столько подданных, сколько не снилось ни одному завоевателю, бредившему идеей мирового господства. Понятно, монарх закрывал и даже зажмуривал глаза на то, что творилось в далеких землях его именем. Царьки, ловкие главы родов и семейств, да и просто одиночки — проходимцев хватает везде — за мнимые посулы, мнимую власть и мнимые почести продавали свой народ, выступая от его имени. Появились испанские дворяне туземного происхождения и производства.

Не всегда успевая обзавестись соответствующими бумагами, испанцы то получали “имения” в Новом Свете, то теряли их, будучи ограбленными более наглыми соотечественниками. Вели войну на территории друг друга: не друг с другом, а с индейцами, которых угоняли, если повезет, в рабство.

Трагедия народа воспринималась самим народом неодинаково: многие, как Тутуль Шиу, воспринимали

происходившее безропотно, другие — совершали самоубийства. Будто предвидя то, что ждет индейцев в XVI веке, религия уже давно внесла суицид в разряд самых благородных подвигов. Третьи — их было мало — ушли в джунгли, чтобы, во-первых, бездарно не гибнуть от “стреляющих палок” бледнолицых захватчиков, а во-вторых, спасти то немногое, что оставалось от культуры, безжалостно уничтожаемой испанцами, хотя бы то немногое, что оставалось в душе. В районе озера Петен-Ица майя удалось отстоять даже маленькое независимое государство. В горах и джунглях оно сумело просуществовать до 1697 года! В глубь этих лесов индейцы бежали и раньше, еще от гнева правителя Ху-нак Кееля. Там, на одном из островов озера Петен, они и возвели крепость под названием Тайясаль… Другая группа забрела во времена Конкисты в такие дебри и так оторвалась от своей собственной цивилизации,

что почти вернулась к эпохе 6—7 тысячелетий до н. э., в прежний неолит.

Восточнее Паленке (современное название) в джунглях бассейна реки Усумасинта живет обособленное племя лакандонов. Уникальность его в том, что оно когда-то сознательно “ушло из жизни” в джунгли и тем самым сохранило часть своих традиций и язык. Это язык майя! Однако традиции, состоящие в основном в религиозных обрядах, исполнялись лакандонами формально, часто не понимавшими, для чего они делают то-то и то-то. Читать они, конечно, изначально не умели: государственная система майя, строившаяся веками, предусматривала допуск к “истине” только избранных, особо посвященных, — остальным же определялось назначение слепо исполнять волю богов и астрологов. В середине XX века больное вымирающее племя лакандонов насчитывало лишь 160 человек. Однако они не отступали от своих правил: регулярно ходили в заброшенные города, поросшие густыми джунглями, и там в развалинах своих бывших храмов исполняли предначертанное. Заходя в дома, они оживляли их тем, что оставляли в каждом из них свежую чашу с благовониями…

Слух о якобы существующем племени лакандонов распространился давно. Но индейцы так тщательно скрывались от людей, что этот слух вполне можно было принять за легенду. Однако Альфред Моудсли загорелся идеей обнаружить племя потомков майя. Тогда археология получила бы редкую возможность соотнести свои открытия с этнографией. Сравнительный анализ — необычайно заманчивая вещь для настоящего исследователя. И действительно, совершенно случайно ученый наткнулся на отдельных представителей племени! Но они ни о чем не желали говорить, а объяснить причину своего интереса к ним было для Моудсли сверх его сил. Зато он сделал два важнейших открытия: повсю-

ду, особенно в Яшчилане, он нашел свежие глиняные фигурки и грубые сосуды, в которых индейцы сжигали копаловую смолу. И было это среди руин?! Вторым открытием ученого было то, что лица встреченных им индейцев были поразительно похожи на лица скульптурных изображений в тех же заброшенных городах.

В отношениях с лакандонами Моудсли потерпел неудачу. И это было в конце XIX века.

А в 1902 году этой проблемой занялся Альфред Тоз-зер. Он приступил к детальному изучению индейцев Чиапаса. Два года он прожил среди лакандонов, собрал сведения о быте, традициях. К великому сожалению, ученый обнаружил, что потомки майя напрочь забыли письменность, а высокий уровень астрономических, математических знаний предков, архитектуру и скульптуру утратили полностью. Впрочем, относительно последних они сохранили информацию, что такие достижения у них когда-то были. Из памяти лакандонов стерлись имена богов, мифы и легенды. Осталось лишь необъяснимое благоговение перед ними. Однако Сильванус Морли сделал интересное открытие: религиозные обряды лакандонов — пусть упрощенные — были копией тех древнейших обрядов майя, которые существовали до периода усложненных жреческих изысков. Они сознательно или вынужденно вернулись к более чистой религии, свободной от наносов позднейших времен. Одновременно лакандоны приблизились к природе: в их ритуалах возникли состязания с ветром, с духом горы, на которую, чтобы победить дух, следовало, например, просто взобраться. Убивая животное, лакандон обязательно просил у него за это прощения. Во время обрядов индейцы пили хмельной напиток “бальтче”, состав которого (кора дерева баль-тче, кукуруза и дикий мед) за века не изменился. Роль жрецов у лакандонов исполняли отцы семейств.

В 1946 году американский путешественник и фотограф Джайлс Хили приехал в Чиапас, чтобы снять фильм о древних майя. Он долго жил среди лакандо-нов. Так долго, что успел заметить: время от времени мужчины племени куда-то исчезают на несколько дней. Однажды Хили потихоньку отправился за ними… Так был открыт древний город, который Хили назвал Бо-нампак (“Расписные стены”).

Несмотря на незначительность Бонампака, а это маленький из множества таких же или чуть больше центров, существовавших прежде (от 400 до 900 годов он не вырабатывал своей политики, ибо и политика, и культура зависели от больших соседних городов — Паленке, Яшчилана, Пьедрас Неграса), Бонампак украшен потрясающими скульптурами и фресками. Вероятно, это был своеобразный город-салон. Особенно поразительны фрески Бонампака. Десятки метров оштукатуренных стен расписаны подлинными мастерами, создавшими фрески, которым в мире нет равных, нет и повторений. Хотя школа художников Бонампака принадлежит Яшчиланской, видно, что Бонампак, как филиал, не уронил чести головного “предприятия”, а во многом его превзошел. Фрески затмевают все!..

Техеда и Калети вдвоем кропотливо зафиксировали фрески, во многих местах разрушенные или вовсе утраченные. Они даже попытались восстановить настенную живопись. Но это было трудно, в том числе и из-за того, что надо было прежде восстанавливать последовательность событий. Эрик Томпсон взялся решить эту задачу.

“Бонампак — своеобразная энциклопедия в картинках, рассказывающая о жизни города майя в VIII веке н. э. …Лишь наивные люди могут применить термин “примитивизм” к искусству, которое прошло многовековой путь развития, прежде чем достигло своего апогея”, — сказал французский дипломат и антрополог Жак Сустель.

Почти на сто лет раньше Хили американец Джон Ллойд Стефенс (юрист) и художник Фредерик Казер-вуд увлеклись — независимо друг от друга — археологией. Казервуд изучал архитектуру и скульптуру и хорошо знал древние памятники Греции и Египта, был на горе Синай и в Баальбеке. Точность в следовании за автором была коньком Казервуда: он приобрел эту привычку при изображении монументальных сооружений и скульптур древности. Стефенс тоже попутешествовал по Ближнему Востоку и уже писал книгу о своих приключениях на Востоке, когда вышел цикл книг лорда Кингсборо “Древности Мексики”. Стефенс познакомился и с папкой работ Жана Фредерика Валь-дека — немецкого художника, изобразившего таинственные руины древних городов в Южной Мексике и на полуострове Юкатан. В “Трудах Американского антикварного общества” есть статья, рассказывающая об открытии в Гондурасе развалин огромного города Копан…

Статья переполнила чашу терпения Стефенса, и он отправился в экспедицию. Но прежде он во всеуслышанье объявил о том, что лично собирается убедиться в наличии или отсутствии памятников древности в Центральной Америке. Археология была тогда наукой молодой, а Американский континент с точки зрения этой науки и вовсе не рассматривался, так что заявление Стефенса возымело общественный резонанс. Правда, антиквары и историки открыто выражали свой скептицизм.

Было ясно, что, если поиск затерянного города окажется удачным, находку надо будет прежде всего задокументировать. Поэтому нужно было найти честного и скрупулезного фотографа. И Стефенс пригласил в спутники Казервуда.

Накануне отъезда Стефенса, на его удачу, назначили посланником Соединенных Штатов в центральной Америке.

Путешественники прибыли в Британский Гондурас — для того чтобы для начала убедиться в существовании мифического древнего Копана. Однако непроходимые джунгли охладили их пыл: неужели в этих зарослях могла существовать какая-то цивилизация?..

К тому же повсюду они сталкивались с враждебностью местного населения.

Наконец, они прибыли в Копан — небольшую индейскую деревушку, где их тоже недружелюбно встретили, особенно самозваный староста метис дон Гре-горио. Однако настырность Стефенса подсказала дону Грегорио, что пусть уж лучше эти европейцы найдут то, за чем сюда приехали, и поскорее уберутся отсюда. Он даже дал им проводника.

И путешественники убедились, что город в джунглях — не сказка! Они обнаружили застывшие в камне чудеса. Древний Копан навел Стефенса на мысль,, что

сказка — совсем другое — устоявшееся мнение. Мнение о варварстве аборигенов: перед ним было явное доказательство обратного. Впрочем, значение этого открытия Стефенс и Казервуд осознали значительно позднее. А пока, наняв среди индейцев землекопов, они стали расчищать древний город. “Уже в десяти ярдах ничего не было видно, и мы никогда не знали, что ожидает нас впереди”.

И вот вырисовались контуры террасовидного “акрополя” площадью 12 акров, возвышавшегося метров на 40 над местностью. Исследователи открыли так называемую “иероглифическую лестницу” — в 33 фута ширины и длиной в 62 ступени она спускалась с “акрополя” на северную площадь города. Иероглифы находились повсюду — не только на лестнице. Стефенс был убежден, что это — буквы. А скульптурные колонны, или “идолы”, расставленные там и сям, воздвигнуты в честь исторических событий или как отметка определенных календарных циклов. Что ж, ни в том ни в другом посланник США не ошибся.

В это время дон Грегорио негодовал! Оказывается, решил Стефенс, “мы, будучи иностранцами, дали ра-

бочим слишком высокую плату”, и тем самым они оскорбили старосту… В “высокую”, да еще “слишком”, плату верится с трудом, особенно после осмысления последующего события, тоже придуманного и воплощенного доном Грегорио: он испросил у иностранцев разрешение на производство раскопок! Как видно, староста был не только привередливым, но и опирался на закон.

Срочным порядком Стефенс выяснил, на чьей земле они копают. Оказалось, участок джунглей с развалинами и древними камнями принадлежал некоему дону Хосе Мария — “человеку довольно терпимому”. И вот (вспомните “высокую оплату”!) Стефенс купил у него целый город за 50 долларов!

Вскоре он оставил Казервуда руководить работами, а сам отправился в Гватемалу для выполнения служебного долга. Впрочем, не надолго: теперь перед ним замаячил древний город Паленке.

В Паленке в 1840 году Стефенс и Казервуд обнаружили прекрасный дворец! В отличие от Копана, здания Паленке были целы. Они нашли древний храм, поразивший их своим величием. Город оказался огромным: создавалось впечатление, что он бесконечен. Обнаруженный храм путешественники нарекли храмом Надписей (так он называется и сейчас). Иероглифы здесь, а также в другом найденном храме повторяли иероглифы Копана. Однако археология в лице Стефен-са еще не собиралась углубляться в сопоставления этнографического характера. Важен вывод, который впервые сделал именно Стефенс: эти города, вопреки бытующему представлению, создали не пришельцы из Старого Света или с Атлантиды, — они продукт местной цивилизации.

Исследователи осмотрели еще один древний город — Ушмаль. Он находился недалеко от Мериды. В

том числе изучили Дворец Губернаторов, Четырехугольник женского монастыря, великолепный храм Дом Карлика.

Составив и издав отчет об экспедиции, который назывался “Приключения во время путешествия в Центральную Америку, Чиапас и Юкатан”, Стефенс и Казервуд через разрушенный город Лабна двинулись на юг. Последний обследованный ими вдвоем город — Чичен-Ица. После этого неугомонный исследователь окунулся в теоретические споры на самом высоком и высочайшем уровне.

3. ОТКУДА ПРИШЛИ ПЕРВОАМЕРИКАНЦЫ?

“Дикие и бредовые идеи среди разного рода теоретиков… — говорил Стефенс в одном из докладов, — возникали при открытии курганов, холмов и укреплений, протянувшихся цепочкой от Великих озер по долинам рек Огайо и Миссисипи, благодаря находке мумий в пещере в Кентукки, надписи на скале в Дайтоне (говорили, что она принадлежит финикийцам). Измышления возродились и умножились после раскопок стен и города в Арканзасе. Казалось, что страну некогда населяли многочисленные развитые народы, которые непонятным образом исчезли, не оставив по себе исторических сведений”.

Это обстоятельство порождало свободу всяческих измышлений, далеких от истины и самой науки. Сторонники Библии отождествляли индейцев с людьми, оставшимися после Потопа. Или с их потерянными коленами израилевыми: этой точки зрения, кстати, придерживался и вдохновлял Стефенса лорд Кингсборо. Дарвинисты, наоборот, заявляли, что, поскольку Аме-

рика изолированный континент, человек здесь развился совершенно независимым путем, а его предками являются представители исключительно местных антропоидов. Это идея автохтонности американского человека. Представители “третьей” силы теоретиков вспомнили Платона и приписывали заселение Америки легендарной Атлантиде. Это объясняло строительство изумительной красоты и точности пирамид, наличие точнейшего календаря майя и настолько развитой системы иероглифического письма, что расшифровать его без помощи “атлантов” не представлялось возможным. Назывался также континент My, остатками которого после ухода под воду являются мелкие острова, простирающиеся от Ост-Индии до Гавай.

Полемистов отрезвляли исследования Стефенса и Казервуда, но путешественники и сами были большие романтики, поэтому отрезвление не было глобальным. А версия об “исчезнувшем континенте”, в числе которых была еще Лемурия, стала препятствием для научного решения проблемы американского заселения. Были и сторонники заселения Америки через Исландию и Гренландию, но никто не высказал еще очевидного и наиболее вероятного способа проникновения в Аляску через Берингов пролив!

В итоге всех своих исследований Стефенс пришел к однозначному выводу: открытые им развалины — остатки великих туземных цивилизаций, возникших только самостоятельно. Он писал: “Я не считаю их циклопами, а их сооружения не похожи на постройки греков или римлян: в Старом Свете нет подобных сооружений”. В Европе твердо нет аналогов, а сооружения Индии имеют с американскими только внешнее сходство. Храмы, а также искусственные пещеры, высеченные в скалах, в Америке отсутствуют. О сходстве архитектуры Америки и Египта Стефенс тоже выска-

зался: “Пирамидальная форма привлекает к себе внимание строителя любой страны, как простейший и наиболее надежный вид высокой постройки на прочном фундаменте”.

Аббат Брассер де Барбур в 1863 году обнаружил затерянный в библиотеке Королевской Академии Испании тот самый труд жизни епископа Диего де Ланды, отражающий историю Юкатана. Косвенно Ланда подтверждал правоту Стефенса: американские аборигены шли в своем развитии независимым путем.

Ниточкой к распутыванию проблемы происхождения американских индейцев стал так называемый “желобчатый” наконечник, встречавшийся в различных местах на западе США, как ископаемая визитная карточка древних местных охотников. Эти наконечники были и у копий майя времен Конкисты.

В 1936 году один такой наконечник, найденный неподалеку от городка Фолсем в Нью-Мексике, был обнаружен среди костей древних животных. Ученые отправились на раскопки. Среди костей животных они обнаружили кости бизона — той его разновидности, которая вымерла 10—15 тысяч лет назад. А один из

наконечников копья торчал из ребра вымершего животного.

Было ясно, что это кладбище костей со стоянки доисторических охотников. Это открытие значительно отодвинуло период появления человека на Американском континенте.

В горах Сандиа в районе Альбукерка (Нью-Мексико) в 1937 году обнаружили пещеру, которую древний человек использовал в качестве жилища. Фрэнк Хиб-бон, специалист по первобытной истории, начал раскапывать эту пещеру и нашел под слоем, содержащим уже знакомые “желобчатые” наконечники, другие — овальные, принадлежавшие гораздо более раннему человеку. Они были хуже обработаны, отражая более примитивную технику. На основании геологической стратиграфии Хиббон датировал находку примитивных изделий — наконечников, скребков и ножей — десятью тысячами лет раньше фолсомского человека.

Другие находки — Джипсем, Тьюл Спрингс (Невада), Сайта Роса Айленд (Калифорния) и Льюисвилл (Техас), датированные радиоуглеродным методом, установили факт пребывания человека на земле Америки 30 тысяч лет назад. Отличительной особенностью всех этих первобытных охотников является отсутствие лука и стрел, которые появились у индейцев гораздо позже. Тогда же охотники использовали специальные копьеметалки.

Первобытные кочевники имели прирученных собак. В пещерах Юты, Орегона и Невады обнаружены циновки и обувь наподобие сандалий, использовавшиеся древним человеком.

По части скелетов человека американские антропологи не слишком удачливы: почти все из немногих находок вызывают сомнения в подлинности. Либо геологические отложения, в которых найдены останки,

были потревожены, либо погребения относятся к более позднему периоду, то есть попали в древние слои случайно. Черепа из Небраски Алеш Грдличка — кстати, антрополог, яростно сопротивлявшийся утверждениям о древности американского человека, — признал сходными с черепами неандертальцев Европы. Но строение скелетов ничем не отличается от современного.

Ранние следы человека относятся к геологическому периоду под названием плейстоцен. В это время северная часть континентов скрывалась под льдами. Однако стоянки фолсомского человека обнаружены на побережье Берингова пролива!

И геологи сказали свое слово: в тот период Евразию и Северную Америку соединял перешеек. Уровень океана был значительно ниже, и человек мог свободно мигрировать из Сибири на Аляску и обратно!

К началу исторического периода в Америке было уже многочисленное население, занимающее оба континента от Крайнего Севера до Крайнего Юга. Оно состояло из 160 языковых групп, распавшихся на 1200 диалектов. Это означало, что Америка на тот период была разнообразнее, чем весь остальной мир, где такого количества языков и диалектов не было.

Майя, вырвавшись из общего течения, сделали гигантский культурный скачок, который в Европе и Африке может соответствовать Египту или Греции.

4. УПАДОК МАЙЯ. ЗАГАДКА БЕЗ ОТГАДКИ

Образовавшись около 2000 года до н. э., поселения древних индейцев, разросшись до городов, относительно благополучно существовали до начала—середины

I тысячелетия н. э. На это время приходится расцвет классической эпохи майя. Во многом благодаря Диего де Ланда ученые хорошо освоили календарь майя и начали датировать находки по надписям на них. Со II—III веков н. э. на Юкатане уже существовало и процветало мощное государство майя. Насчитав в своей цветущей эпохе 600—700 лет, оно вдруг захирело и пришло в упадок, причины которого до сих пор не прояснены. Мы знаем о междоусобных войнах доколумбовых десятилетий, предшествовавших Конкисте. Причины раздробленности некогда единых государств хорошо изучены, и майя не составляют исключения. Однако историки не склонны объяснять упадок майя междоусобицами. Одних изматывающих войн недостоточно, чтобы бросить на произвол судьбы сотни городов, многие из которых даже не разрушены. Однако с X по XV век у майя продолжался упадок, носящий именно такой характер: многочисленное плотно жившее население без всяких видимых оснований оставило все города и словно растворилось в джунглях. Чума или другая эпидемия, которые описаны Диего де Ландой, не объясняют массового ухода: люди не умерли, на новом месте они вновь закладывали города и строили их серьезно и основательно, на века… А потом покидают и эти новые города, стремясь опять куда-то. Нет следов массовой гибели от наводнений или землетрясений (хотя эти бедствия тоже были). А города оставлены, судя по производимому впечатлению, будто на пять минут. Города не завоевывались пришельцами! Хотя были и такие… Но в этом случае должны были остаться хотя бы пришельцы!

Впрочем, все события из перечисленных, конечно, имели место. Вполне вероятно их суммарное воздействие на судьбу майя. Запрограммированное историей человечества нашествие варваров, когда гибнет

почти целиком развитая культура, необходимо для того, чтобы потом, на их плечах, та же культура не только возродилась, но и превзошла предыдущую. Быстрого качественного скачка завоеватели майя не сделали. История не дала им явиться через несколько столетий в новом блеске.

Даже прошлое говорит о том, что этот закон в Америке не всегда действовал: завоеватели ольмеков ацтеки не проявили себя ярче ольмеков. Лишь завоеватели майя на базе культуры ольмеков достигли высот.

Многие ученые объясняют упадок кризисом системы подсечно-огневого земледелия: майя постоянно требовалось бороться с новыми и новыми участками джунглей, которые приходилось сжигать и расчищать, чтобы устроить на этом месте новые поля. Очень скоро земля истощалась, и земледельцы, вооруженные только заостренными палками, при помощи которых сажали свои культуры — кукурузу, картофель, томаты, хлопок и другие чисто американские растения, — вынуждены были переходить на другие земли, то есть опять отвоевывать их у джунглей. Наконец, хорошей земли на Юкатане не стало… Однако последнее утверждение целиком противоречит де Ланде, который утверждает, что у майя поля давали прекрасный урожай.

К тому же если перед индейцами вставала проблема ревизии системы земледелия, они бы по необходимости ее осуществили. Не помешало же земледелие развитию мощных государств на протяжении всего I тысячелетия н. э. Или предшествующих тысячелетий… Процесс упадка зависел от чего-либо другого.

Многие увидели причину в оторванности религии от насущных проблем населения. В самом деле, на что, допустим, крестьянину высокоразвитая жреческая философия, которую и из жрецов-то понимают лишь самые избранные? И на что жрецам внушать крестьяни-

ну высокие материи, если государственная система давно расставила всех по местам и каждый занят своим делом? Внушить священный трепет перед неведомым и таинственным мирозданием правителю — это еще понятно. И уж практически никак не объяснимо высокое развитие астрономии, свойственное лишь мореходной нации: для того, чтобы дважды в год засеять поля, достаточно знать север и юг, а также внешние природные признаки времени посева. Климат на Юкатане не менялся… Исследователи пришли к выводу, что сам народ взбунтовался против ненужных ему жрецов, стал разрушать храмы и уничтожать памятники. Признаки подобной деятельности в разрушенных и просто покинутых городах есть. Тем не менее это не объясняет, зачем же народ, и так добившийся своего превосходства над знатью, все ж покинул все города. Что за болезнь, обуявшая многочисленное население, заставила его это сделать?

Революции, происходящие преждевременно, в исторических масштабах мало влияют на ход развития цивилизации. Любой упадок объясняется, как правило, экономическими причинами, а ни в коем случае не политическими. Равно как и взлет.

Загадка остается без ответа, и будущим исследователям предстоит ее в любом случае разгадать. Возможно, тайна раскроется с прочтением письменности. Возможно, ответ прост и даже лежит на поверхности. К примеру, лакандоны использовали в своих ритуалах магический напиток “бальтче”: пристрастившись к нему, любая нация могла очень быстро достигнуть низов культуры. Тем более что, несмотря на большое сходство лиц лакандонов со скульптурными изображениями майя, все-таки на лицах лакандонов лежит печать явной деградации — не цивилизации, а отдельной личности! Буквально на нашей исторической памяти .яр-

кий пример спаивания индейцев и эскимосов “огненной водой” — первый признак европейского воздействия на туземцев. Спившемуся индейцу уже не нужен был ни город, ни храм: он уходил в джунгли, где бальтче можно гнать прямо на месте, а закуска — съедобные травы и коренья — растет под ногами.

5. ЧИЧЕН-ИЦА

К 1200 году н. э. значительная часть Юкатана была завоевана и освоена северным племенем — индейцами ица. Они были более воинственны, чем майя, и более жестоки в традициях. Человеческие жертвоприношения, от которых и майя не отказались, хотя одно время отказались совсем, у ицев не только были чрезвычайно популярны, но и отличались бессмысленной жестокостью. Правда, это с наших “просвещенных” позиций, ибо истинного смысла ритуалов мы, увы, не знаем.

Злой тонкогубый Чакмоол — демон смерти, изображенный полулежа на пьедестале, требовал жертв постоянно: несмотря на свою крайне неудобную позу Чакмоол держит в руках блюдо, на котором должно биться живое, вырванное у жертвы сердце. Четверо служителей культа распластывали человека на специальном ложе, а пятый, верховный жрец Чакмоола, специальным ножом взрезал у жертвы межреберье и вырывал из груди трепещущее сердце — сосуд жизни. Он бросал его на жертвенный поднос, и создавалось впечатление, что Чакмоол изгибается еще неудобнее, будто пытаясь охватить его всем телом. В других скульптурах Чакмоола сделаны отверстия в животе или в плече: сердце закладывалось жрецами в эти отверстия… Аго-

низирующую жертву сбрасывали на камни площади с высоты храма, и внизу немедленно приступали к осве-жеванию еще живого тела. Первым делом с него сдирали кожу! Намазавшись специальным салом, жрец надевал ее на себя и метался по городу, оставляя за собой кровавые и жирные следы…

Смысл ритуала утерян и ждет восстановления. Сам процесс описан де Пандой. Его повторили другие исследователи.

Храм Кукулькан, храм того самого Кецалькоатля, гуманного и справедливого, запретившего на всем протяжении Америки с юга на север приносить человеческие жертвы, рекомендовавшего заменить их цветами, кореньями, в крайнем случае птицей, — храм этого гуманиста не только находится в столице кровавых ритуалов, но и используется для них!

Врагов, попавших в плен, в Чичен-Ице приносили в жертву тысячами. Из экипажей де Кордобы 1517 года, по крайней мере, двоих испанцев принесли в жертву: индейцы захватили пленников, и больше их никто не видел. Зато приятели тех двоих слышали с кораблей, отошедших на безопасное расстояние от побережья, жалобные душераздирающие крики.

В Чичен-Ице существовал и закон, по которому сильного врага или отличившегося своего героя или спортсмена, с которого уже содрали кожу, делили на части и съедали жрецы. Кецалькоатль проповедовал отказ от каннибализма, но все было забыто или изменено по неведомым нам причинам.

В трехстах метрах от Храма Кукулькан находится другое жертвенное место — сенот Чичен-Ицы. Сено-ты — заполненные водой карстовые разломы в известняке — характерны не только для Чичен-Ицы: Уш-маль, Кебах, Сайиль, Лабна — так же использовали свои колодцы жертв, где гибли сотни и тысячи лю-

Настенная роспись в Храме Воинов. Чичен-Ица

дей, возможно, лучшие из лучших, не считая врагов. Особенность богов майя-ицев состояла в том, что умилостивить их можно было, только принеся в жертву самых достойных. Сфера, в которой определялись достоинства жертвы, лежала, конечно, вне достоинств самой достойной из каст — жреческой, иначе жертвенники были бы всего лишь однажды заполнены их телами…

Отличие Колодца жертв Чичен-Ицы от других се-нотов в том, что здесь приносились в жертву только девственницы: Юмкашу, богу полей и лесов, живущему на дне колодца, всякий раз нужна была новая жена, иначе не жди урожая.

Диего де Саржиенто де Фигуэроа, алькальд из Мадрида, посетивший Юкатан в XVI веке, оставил отчет, подтвердивший сообщение о Колодце де Ланды. Однако алькальд описал историю, может быть, значительно интересней, поскольку она очень расширяет представление о том, как использовался Колодец жертв. Де

Фигуэроа писал: “Знать и сановники этой страны имели обычай после шестидесятидневного воздержания и поста приходить на рассвете к сеноту и бросать в него индейских женщин, которыми они владели. Они приказывали им вымаливать у богов счастливый и урожайный год для своего господина. Женщин бросали несвязанными, и они падали в воду с большим шумом. До полудня слышались крики тех, кто был еще в состоянии кричать, и тогда они опускали веревки. После того как полумертвых женщин вытаскивали наверх, вокруг них разводили костры и окуривали их душистыми смолами. Когда они приходили в себя, то рассказывали, что внизу много их соплеменников — мужчин и женщин, — и они их там принимали. Но когда женщины пытались приподнять голову, чтобы взглянуть на них, то получали тяжелые удары, когда же они опускали головы вниз, то как будто видели под водой глубины и пропасти, и люди из колодца отвечали на их вопросы о том, какой будет год у их господина — хороший или плохой…”

Судя по упоминаниям мужчин, возможно, речь идет о каком-то другом сеноте, а не о Чичен-Ице: туда сбрасывали только молоденьких девушек. А вот ожидание до полудня было и в Чичен-Ице: если вдруг жертва не тонула и все еще плавала на поверхности, это считалось знаком того, что девушка не угодна Юмка-шу. Ее вылавливали, и в дальнейшем такую красавицу ждало только тихое презрение сородичей: жизнь ее все равно была уже кончена. И жертвы сами старались утонуть, тем более что это была почетная смерть, а семейство могло существовать в почете и довольстве, по крайней мере, до следующей жертвы.

Есть любопытнейшее свидетельство из истории Юкатана, как остроумно и решительно Колодец жертв был использован в политических целях.

Тройственный союз Чичен-Ицы, Ушмаля и Майя-пана, продлившийся с 987 по 1194 год н. э., способствовал установлению стабильности в стране. Однако амбиции того или иного царька нарушали эту стабильность: каждый из “союзников” тянул одеяло на себя. Однако к концу XII века власть Чичен-Ицы, деспотичная и бездарная, надоела майя, наделенным более тонким “менталитетом”. Всеобщее же заблуждение о

том, что ицы сильны и жестоко накажут ослушников, не позволяло поменять положение. А уже созрели все предпосылки для того, чтобы объединить страну не тройственной, а централизованной единоличной властью. И вот молодой вождь Хунак-Кеель, которому в момент принесения священной жертвы в сеноте пришла гениальная мысль, немедленно и решительно осуществил ее.

Вместе со всей процессией у Колодца жертв дождавшись полудня, когда бог “принял” очередную девственницу, Хунак-Кеель вдруг неожиданно для всех помчался по узкому коридору из людей, ведшему к платформе, с которой сталкивали жертву вниз, и в полном смысле сломя голову бросился в Священный колодец!..

Результат превзошел все его ожидания: ведь на площади Чичен-Ицы собралось все жречество, вся знать, а главное, чуть ли не большинство крестьянства, на которое и мог опереться Хунак-Кеель. Вынырнув из воды буквально через минуту, остроумный вождь объявил собравшимся, что он только что говорил с богами, и они назначили его, Хунак Кееля, единоличным правителем майя. Не было ни войн, ни длительных осад, подкупов и предательств: молодого героя вытащили из колодца и объявили правителем ,майя. Династия Хунак Кеель продержалась 250 лет…

6. ПЕРВАЯ ГЕРОИНЯ АМЕРИКИ, ИЛИ КОНСУЛЫ-АРХЕОЛОГИ

Интерес к колодцу в Чичен-Ице постоянно подогревался тем, что индейцы, совершая обряд жертвоприношения, вместе с жертвой швыряли в Колодец

смерти множество драгоценностей, в том числе золото. Правда, вещи бросались сломанными, чтобы они тоже “умерли”, иначе вещь не соединится ни с жертвой, ни с богом. Но золотоискатели жаждали богатства, а исследователи — новых открытий и находок, независимо от того, из какого материала они сделаны. Хотя, конечно, из золота предпочтительнее.

Однако глубина колодца примерно 60 метров, и водная поверхность тоже не под ногами: до нее метров 20—25. Смельчаки, задумавшие поживиться сокровищами майя, наталкивались на неразрешимые проблемы.

Эдварда Герберта Томпсона можно назвать отцом подводной археологии. Именно он впервые опустился на дно Колодца жертв. До этого молодой энтузиаст прошел подготовку у лучших водолазов своего времени, а также нанял двоих из них для работ в Колодце.

Для начала предприятия у Томпсона не было ничего — только энтузиазм и вера в легенду. Однако, раз-

вив бурную деятельность, он все же сумел достать землечерпалку и заручился поддержкой нескольких американских организаций, давших ему денег. Томпсон нанял тридцать индейцев, помогавших ему во всем. Видя энтузиазм молодого консула (по странному закону первооткрывателями в стране майя становятся почему-то американские консулы — вспомните Стефенса!), рабочие прониклись важностью возложенных на них задач и беспрекословно выполняли самые неожиданные поручения, называя при этом Томпсона доном Эдуарде.

0|1|2|3|4|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua