Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Владимир Бацалев Загадки древних времен

0|1|2|3|4|

Владимир Бацалев

ЗАГАДКИ

ДРЕВНИХ ВРЕМЕН

издательство “вече” москва 2001

ББК 88.5 Б 31

Вниманию оптовых покупателей!

Книги серии “Тайны древних цивилизаций”

и других жанров можно приобрести по адресу:

129348, Москва, ул. Красной сосны, 24.

Акционерное общество “Вече”, телефоны: 188-16-50, 182-40-74, 188-88-02.

ISBN 5-7838-0642-0

Бацалев В.В., 2000. “Вече”, 2000.

ОТ ИЗДАТЕЛЬСТВА

Судьба отмерила Владимиру Бацалеву всего 38 лет жизни, а талантом наделила в таком количестве, что хватило бы на несколько долгих жизней. Всех, кто знал Владимира, поражали его творческий потенциал, потоком рождавшиеся новые идеи и проекты, его потрясающая работоспособность, умение включиться в проблему другого, даже малознакомого человека, и готовность помочь — действием. Потому-то его ранний уход от нас каждый воспринял как свою, личную утрату.

Историк, археолог, журналист, член Союза писателей РФ, автор около двух десятков книг, в том числе романов “Кегельбан для безруких”, “Когда взойдут Гиады”, детективов “Убийство в Долине царей”, “Женщины-убийцы”, а еще повестей и множества рассказов, самый блестящий из которых — “Моя мама — принцесса” — он опубликовал в семнадцатилетнем возрасте. Не правда ли — немало для недолгого земного пути?

Его перо наверняка отметили читатели газет “Литературная Россия”, “Клуб “Эра Водолея”, журналов “Мир Севера”, “Роман-газета. XXI век”, “Тюркский мир” и других изданий. К Владимиру, пожалуй, больше всего подходит определение — исследователь. Исследователь прошлого и настоящего, исследователь себя и нас…

Владимир в течение последних лет сотрудничал с издательством “Вече”, которое выпустило его книги “Тайны археологии” и “Тайны городов-призраков” в сериях “Великие тайны” и “Тайны древних цивилизаций”. Готовил он и свой третий сборник, но… судьба распорядилась иначе. Завершить новую книгу Владимир не успел, оставив несколько готовых очерков и зарисовки отдельных сюжетов.

Предлагаемая вашему вниманию книга выходит в память о Владимире Бацалеве. Ее составили последние исторические очерки автора и наиболее интересные предыдущие публикации.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Книги, посвященные Истории (в состав которой, как дисциплина, входит и археология), можно,разделить на три части: чисто научные академические монографии, исторические романы и научно-популярная литература.

Монографии, как правило, написаны тяжелым, “кондовым” языком, пестрят латинско-греческими терминами и обычным человеком воспринимаются плохо. Если он не очень терпелив и настойчив, то он либо ничего не поймет, либо заснет, либо подарит книгу тому, кого искренне ненавидит.

Исторические романы можно разделить на три подвида по типу письма авторов.

Первые очень осторожны. Они “творят”, все время озираясь на зоила-критика: как бы тот публично не облил помоями за ошибки и безграмотность. Романы их скучны и бледны, они похожи на вылинявшие занавески. Тут не найдешь детали, радующей взгляд, одна голая конструкция хрущевской пятиэтажки. Авторы (с позволения сказать) сознательно и твердолобо бьют на вечное и неизменное, скажем, на описание природы, с которым не ошибешься: “Старый жрец Рахотеп смотрел слезящимися от старости глазами, как вечно старое солнце встает над уже постаревшей пирамидой, ветер теребит барханы, в старике Ниле урчат крокодилы, позавтракав греческим путешественником, шелестит папирус и распускается лотос” и так далее, страниц на пятьсот. Попробуйте придраться! (Хотя я бы придрался: во-первых, солнце садитсяв пирамиды, а лотос на рассвете “ложится спать”.)

Другие откровенно топчут реальность, для них история — ширма, за которой можно что-то пробурчать намеками и не пострадать за написанное от Системы, но чаще — просто лень копаться в источниках и перепроверять каждую мелочь. Подобный Фейхтвангер накрапал бы вот что: “С утра пораньше жрец Рахотеп, посасывая дужку очков, одолел биржевую сводку “Дей-ли Амон-Ра”; хлебнул из алебастровой чашки кофе, контрабандно завезенного из страны Пунт; выкурил сигару, ящик которых занес попутным ветром “Летучий голландец” с тридцатью индейцами на борту (их пришлось мумифицировать за государственный счет), и поковылял в храм на хозяйственный актив, в президиуме которого сидел больше сорока лет и больше тридцати не понимал, о чем говорят коллеги по религиозной партии”. Бог судья таким авторам. Мне их не жалко, а читатель все равно не поймет, что над ним издеваются. Иначе б не читал.

Есть и третьи. Они даже не из пальца, а из кончика протеза высасывают нехитрый приключенческий сюжетец и перекладывают действие на седую древность, хотя ничто не мешает написать ту же чушь о современниках, на которых можно было бы дополнительно заработать за рекламу: “Старый жрец Рахотеп украл у Нефертити бирюзовые подвески и через подставных евнухов оклеветал перед мужем — фараоном Эхнато-ном, — будто Нефертити, молясь Солнцу, исподтишка показывала светилу фигу. Царица в панике: ее религиозная и семейная честь на волоске. Юный колесничий, успевший отличиться лишь в нескольких пьяных драках после карточного проигрыша в публичном доме, бросается спасать обе чести царицы. Больше в Древнем

Египте некому. На него, безнравственного и без царя в голове, одна надежда”

Нет, не будем мы писать ни так, ни эдак, ни разэ-дак. Мы пойдем другим путем, как верно учил Ильич в детстве самого себя.

Как правило, судьба любого археологического открытия — загадка на загадке даже для специалиста, открывшего памятник. Последующие интерпретаторы вносят больше сумятицы и глупости, нежели истины (вспомним дурацкое “проклятие фараонов”). Настоящий исследователь выбирает тему и посвящает ей всю жизнь, попутно изучая смежные разделы науки, чтобы пользоваться аналогиями. Тогда у него, может быть, что-то и получится. Но не будем хвататься за голову и ставить ее на место ног. Кое-что все-таки известно, кое-что само собой ясно, кое-что можно доказать, домыслить, на худой конец дофантазировать, не выходя за пределы разумного, которое было посеяно, но не взошло по причинам амнезии — другими словами, выстраивать модель* на исторических параллелях, когда не хватает конкретного археологического материала.

Три вещи я обещаю не делать: не строчить трудно читабельную диссертацию, не врать напропалую и не писать муторно, графомански и занудно даже о томг что не всем интересно.

* Здесь под “моделью” понимается субъективный взгляд историка или археолога на конкретную проблему. Если сложить все эти модели в одной голове, то можно получить относительно объективную картину происшедшего.

КОНФЕДЕРАЦИЯ “ТЫСЯЧИ БОГОВ” (фантазия на лингвоисторическую тему)

></emphasis> 1. ХЕТТИЯ – ФЕОДАЛЬНАЯ СТРАНА?

Одним древним народам “повезло” больше, другим значительно меньше: например, историческая наука очень пристально и детально изучала и изучает Древний Египет, об Элладе уж и напоминать как-то неприлично, настолько исхожена Древняя Греция вдоль и поперек, — а вот народ, по “старшинству” примерно равный египтянам и значительно старший не только греков, но и их предшественников ахейцев, изучался до самого начала XX века лишь обрывочно и случайно. Речь идет, конечно, о хеттах, вписанных, наряду с египтянами, в Книгу Книг и не последнее место занимающих в Ветхом Завете. Более того: матушка самого Соломона, царя еврейского, была хеттеянка, жена Давида.

Библия, как исторический документ, особенно в том, что касается географии народов и царей, книга довольно точная. Если и вкрались в нее ошибки, то по вине позднейших пересказчиков и переписчиков. А по Библии хетты населяли не больше и не меньше, как всю Сирию — вплоть до берегов Евфрата!.. Ученые и сейчас не склонны признавать за ними территорию слишком большую и считают, что этот уникальный народ жил в основном по берегам реки Кызыл-Ирмак

(современное название), в прошлом античного Галиса. Зато из археологических находок и теоретических работ многих ученых, всерьез занявшихся, наконец, хеттами, следуют исключительные по своему значению выводы. Например, тот, что в отличие от империи Древнего Египта “страна Хатти” долгие века была конфедерацией стран.Или, допустим, тот, что хетты поклонялись настолько несметному количеству божеств, что это позволило назвать их (хеттов) — народом “тысячи богов”.

В отличие от других завоевателей, хетты не расправлялись с богами покоренного народа: они включали их в свой пантеон и даже поклонялись им. Еще одна уникальная черта, очень не свойственная жителям именно того региона — Малой Азии, Палестины, Сирии и Анатолии, — не подвергать побежденных не только пыткам, причиняющим боль и смерть, но даже моральным унижениям. Завоеванного и попавшего в .плен царя того или иного народа “Великий царь” хеттов отпускал с миром и даже оставлял за ним его государство. С одним, правда, условием — чтобы тот вовремя и в надлежащем объеме платил дань. И не только: соотнес бы свои юридические уложения с новой обстановкой, то есть с юридическими законами Хатти. Одно царьку позволялось оставить неизменным — способ наказания за особо тяжкие преступления, которые у хеттов карались смертной казнью, не только самого преступника, но и всего его “дома”. Блестящие воины, избравшие способом ведения боевых действий только встречу с противником в генеральном сражении, хетты редко проигрывали битву. При всей своей воинственности, они отличались мягким незлобивым характером, а те города, которые, по законам военного времени, было необходимо разрушить, разрушали, но при этом переселяли население этих городов на новое

место. Значительно число исторических свидетельств о том, что хетты с некоторых вассалов брали дань в виде вооруженных отрядов и включали их в свою армию, не опасаясь бунта.

До сих пор ученые не пришли к единому мнению об общественном строе Хатти. Ни в одном из обнаруженных за полтораста лет текстов не говорится впрямую, были ли в стране хеттов рабы. Десятилетиями советские ученые спорили, считать или нет “слуг”, постоянно упоминавшихся, особенно в юридических сводах, рабами. Многие историки склонялись к тому, что форма существования “слуги” скорее подходит под понятие “крепостнической” зависимости от хозяина. Если бы только от хозяина!.. Ученые, сами фактически закрепощенные государством, словно не замечали, что больше половины хозяйственного уклада страны Хатти составлял социалистический, государственный уклад! При недостаточном развитии производительных сил, характер производственных отношений у хеттов и

впрямь феноменальный. Например, соответствующая служба, как государственный институт принадлежащая царю, на целый месяц посылала жителей страны на сельскохозяйственные работы! Правда, в отличие от “самой лучшей из стран”, где студенту или инженеру получить освобождение от сельхозповинности можно было лишь по причине болезни, хетты давали освобождение всем, “у кого сквозь ворота во дворе виднелось вечнозеленое дерево”. Имелась в виду необходимость ухаживать за этим растением в то же самое время, когда государству требовалось ухаживать за государственными деревьями! Попробовал бы кто-нибудь в недавнее советское время, дабы не ехать “на картошку”, в качестве аргумента выдвинуть наличие у него личного дачного участка с картофельным клином!..

Хеттский царь содержал множество государственных предприятий, очень похожих на совхозы (до колхозов, слава Богу, не додумался!.. Впрочем, были общинные земли). Они назывались “домами” — “дома дворца”, “дома богов” (храмы, — а вспомните, сколько было у хеттов богов?), “каменные дома” (видимо, храмы, посвященные погребальным ритуалам), “дома царя”, “дома царицы” и так далее. Во всех этих “домах” необходимо было работать. Рабочих рук наверняка не хватало: хетты, не слишком грабившие побежденных, вряд ли были богаты, и использовать постоянную рабочую силу царю было трудновато. Вот и придумал повинность для всех жителей, что не могли достать и в одну ночь высадить на участке дерево, да еще вечнозеленое. Впрочем, насколько мог, рабочую силу царь “закупал”: расселяя тех же самых пленных или репатриантов, он давал каждой семье участок, оплачивал строительство дома, подсобных хозяйственных сооружений, покупку тягловой силы и домашних животных — коровы, овцы, козы (причем, конечно, не в единственном числе каждого вида). За это “слуга” должен был отработать не менее, скажем, тридцати лет на государственном предприятии. Правда, существует мнение, что, когда изработавшийся “слуга” отходил от активной трудовой деятельности, все, чем он был наделен от царя, отбирали. Но, скорее всего, это заблуждение ученых, и в ближайшие пятьдесят—сто лет хеттология все поставит на места. Как бы то ни было, вот это прикрепление неимущих пленников к земле и было “хеттской крепостью”, той самой “феодальной” кабалой. “Домов” в хеттском государстве было множество, и населяло их множество неполноправных людей. Кстати, “слуга”, провинившись, выплачивал, согласно уголовному и гражданскому кодексам, зафиксированным в глиняных табличках, ровно половину ущерба в сравнении с тем, если бы ущерб (государству или частному лицу) был нанесен человеком полноправным.

Особым почетом и привилегиями в стране Хатти пользовались “люди орудия”. Это ремесленники — гончары, кузнецы-металлурги, ювелиры и т. д., то есть люди, занимавшиеся каким-либо ремеслом и использовавшие конкретное орудие — ткацкий станок, плавильную печь или гончарный круг. Они не считались “слугами”, они назывались “хозяевами”.

Население страны представляло собой, можно сказать, содружество наций. Хеттов, быть может, и хотелось бы обвинить в чем-либо, но уж только не в национализме. Одной только официальной письменности в стране Хатти ученые различают восемь видов! Разнятся они не по способу письма (хотя их тоже два — иероглифический и клинописный), а по языкам. К тому же в этих восьми широко применялась так называемая “ал-лография” — использование в тексте совершенно чужих всем восьми языкам слов и начертаний, например из шумерской письменности. Причем писцы применяли подобный способ написания как скоропись: им было легче начертать шумерский знак для шумерского понятия, чтобы читатель догадался вместошумерского прочесть свое слово, писать которое значительно дольше. Таким образом, вырисовываются сразу два совпадения с советской страной — широкий интернационализм и всеобщая грамотность. Правда, хетты, судя по всему, знали иностранные языки значительно лучше советских людей, владевших ими в большинстве своем “со словарем”. А со временем скоропись с применением чужих слов стала правилом, поэтому современные ученые столкнулись с большими трудностями при расшифровке хеттских текстов: некоторых слов из хеттского языка они просто не знают, — так переусердствовали писцы по сырой глине заточенным стилом, настолько облегчили задачу себе, что теперь хеттоло-гам прочтение слов “овца”, “женщина”, “медь” и прочих по-хеттски не под силу.

Хетты общались со всем миром. Киприоты были вассалами царей страны Хатти, Микены не чуждались общения и торговли. С великим Египтом, после ряда “встреч” далеко не дружественного характера и крупной победы в Кадеше при реке Оронт над войсками Рамзеса II, хетты заключили договор о вечной дружбе и взаимопомощи и действительно “обменивались” даже принцами и принцессами, то есть “дружили домами”. Более ортодоксальный Египет не мог до конца понять “широкой души” хеттов, поскольку интернационализм в Египте выражался разве что в применении рабочей силы иноземцев-рабов, которая не ценилась ни во что. А вот от принцев и принцесс не отказывался: похоже на то, что царица Тейе и ее высокопоставленный брат были хеттами. С нее-то и с мужа ее Аменхотепа III и началось сближение значения для государства царя и царицы. Она первая, а за ней Нефертити, Анхесенпаа-мон — стали непосредственно участвовать в государственных делах и по праву изображаться на троне рядом с фараоном. Роль женщины в стране Хатти очень приближалась к роли мужчины. Можно сказать, там было почти равноправие. Как и у нас: не отбирая у нее исконных и привычных обязанностей вроде стирки, уборки и кухни, мы милостиво (и давно!) разрешили женщине работать наравне с мужчиной у станка и на стройке. А есть еще женщины-пилоты!..

Религия у хеттов играла первостепенную роль. В стране было множество храмов, в которых отправлялись различные культы многих и многих богов. Божества хеттов отвечали каждый за свою, вполне определенную сферу жизни. Бог Солнца — один бог, ему принадлежало неотъемлемое: он сотворил весь этот мир. Богиня Солнца— воем этим миром управляла. Ейпоклонялись хетты, как главной, не забывая при этом, что главный — Он. Кроме того, были бог Грозы, бог Луны, богиня Духа пчелиного роя (!), божества Страха и Ужаса и так далее. Боги различались по функциям — периодически исчезающий бог плодородия Телепинус, женские божества Хебат и Иштар (да-да, совершенно чужая хеттам Иштар из Ниневии!), богиня Престол (престол у хеттов женского рода), боги-злаки, боги-ремесла (Кузнец, Пастух и пр.).

Как католики латынь, а православные церковнославянский язык, так хетты для ритуалов использовали хурритский, на котором не говорили. Хурритская письменность, даже встречающийся на этом языке текст эпоса о Гильгамеше, — была только для религиозных дел, и ни для каких более.

></emphasis> 2. КАК И КОГДА ОТКРЫВАЛИ ХЕТТОВ

Впервые о своем открытии восьми языков, использовавшихся хеттами, заявил в 1919 году Эмиль Форрер. А об индоевропейском происхождении самих хеттов сообщил в 1914-м, а в 1915 году опубликовал работу выдающийся чешский хеттолог Б. Грозный.

Они сделали свои открытия не на пустом месте: в 1905—1906 годах доктор Гуго Винклер добился концессии на раскопки и, начав их в Богазкёе от имени Немецкого восточного общества, уже в 1906 году нашел десять тысяч клинописных табличек, представлявших собой царский архив.

Еще не до конца осознавая значение находки, ученый мир принялся изучать таблички, и чех Грозный с 1914 года стал фактически основателем хеттологии.

Находки были и раньше. Хронологический список археологических открытий, связанных с хеттами, предстанет в меру остросюжетной, в меру парадоксальной историей, из которой, если убрать одно-два звена, не родилось бы современного знания.

Некий Бургхардт, путешественник и писатель, автор книги “Путешествия по Сирии”, поведал в ней о том, что в 1812 году он, находясь в Хаме, в углу стены одного из домов на базарной площади обнаружил “камень со множеством фигурок и знаков, напоминающих иероглифы, хотя и не похожих на египетские”. Между прочим, Хама — это библейский Хамат, и сообщение Бургхардта должно было заинтересовать если не ученых, то хотя бы любознательных людей. Нет, и книга, и упоминание в ней о любопытном камне — прошли не замеченными публикой. Однако о “хаматс-ком” камне вспомнили незамедлительно, едва двое американских путешественников заявили, что именно в Хаме они нашли пять подобных камней в стенах домов!

Это были Джонсон и Джессап, а год — 1870-й. Учитывая то, что в конце века уже возрастал интерес к археологии, а может быть, по внутренней интеллигентности (или из желания заработать денег), американцы стали копировать изображение на одном из камней — том самом, на базарной площади. И столкнулись с непредвиденной реакцией местного населения: их едва не растерзали на месте. Зная крутой нрав мусульманских фанатиков, путешественники не стали задерживаться ни в Хаме, ни в стране. Они едва унесли ноги и были счастливы, что с ними самими все в порядке. Только в 1872 году миссионер в Дамаске Уильям Райт, не только заручившись поддержкой, но и личным участием турецкого правителя Сирии, посетил Хаму в его сопровождении и обратил внимание паши на необыкновенную ценность камней. Недолго думая, паша (правитель все-таки!) приказал выломать из стен домов все пять камней и отправить их в Константинопольский музей. Благодарный Райт сделал два слепка-копии с уникальных камней. Одна партия слепков была

направлена в Британский музей, второй набор — в фонд палестинских изысканий.

Европейцы, узнавшие о камнях из Хамы, обратили внимание и на другой город — Алеппо, где подобный камень был встроен в стену мечети! Мало того: то ли потому, что камень являлся неотъемлемой частью мусульманского храма, то ли по другой причине на протяжении многих десятков лет среди местных жителей существовало (и существует) вера в его чудодейственную силу — он якобы исцеляет от слепоты. Десятки и сотни тысяч людей — с простым конъюнктивитом и действительно слепых — сотнями лет терлись о камень, дабы исцелиться, и почти стерли все, что на нем было выбито камнерезами. К тому же прослышав о том, что подобные камни в Хаме стали изымать “из употребления”, фанатики выколупали камень из стены мечети и унесли в неизвестном направлении. Лишь спустя много лет, обнаружив, что священные реликвии вроде бы ни у кого нет намерения уничтожать, жители вернули камень на место — обратно в стену.

И.Д. Дэвис в свое время находил надписи, подобные изображенным на камнях в Хаме и Алеппо, вовсе далеко от первых — в горах Тавра, на скале. Огромное наскальное изображение он обнаружил над рекой Ив-риз. Там было изображено не только письмо, но и некий рельефный рисунок. А археолог А. Г. Сейс обнаружил подобные надписи и в других местах региона. В течение многих лет из разных областей Малой Азии уже поступали об этом свидетельства. Сохранились остатки строений Богазкёя, а также рельефы неподалеку от деревни Аладжа-Гюкж на реке Кызыл-Ирмак. Еще в 1839 году об этом сообщал Шарль Тексье, а в 1842 году — Уильям Гамильтон. Развалины Богазкёя представляли собой величественные руины крепости, игравшей в прошлом несомненно важную роль.

В двух милях от города находится так называемая “исписанная скала” — Язылыкая. В отвесной скале Язы-лыкая имеется природный уступ с такими же отвесными стенами, образующими нечто вроде ниши, а на этих стенах высечен рельеф из человеческих фигур: две процессии идут навстречу друг другу и сходятся в центре ниши. Трудно определить, связаны ли эти две процессии только композиционно (для красоты) или в их движении навстречу друг другу кроется какой-либо смысл, и вообще — движутся ли они? Фигуры, застывшие в шаге, не обязательно должны быть реалистическим изображением ходьбы или бега. Может быть, загадка ниши Язылыкая настолько трудна, что потребуется не одна сотня лет для ее прочтения, а возможно, перед учеными рядовой рельеф. По сторонам фигуры в Язылыкая обрамлены иероглифами. Среди развалин Богазкёя тоже стоял камень (Нишан-Таш), на котором была иероглифическая надпись. Правда, он очень выветрился. В Аладжа-Гюкже были ворота, по сторонам которых стояли сфинксы. В изобразительном плане они, конечно, уступали египетским. Хеттские объемные фигуры иногда выглядят смешно (сфинксы были объемными).

Западнее деревни Аладжа-Гююк встречаются скальные рельефные изображения Гявур-Калеси. А над Смирной и вовсе стоят скульптурные портреты, которые еще Геродот принял за изображения египетского фараона Сесостриса и нимфы Ниобеи.

Обе эти фигуры А. Г. Сейс внимательно осмотрел 'в 1879 и 1880 годах. Новый его доклад в Обществе библейской археологии категорически отверг причастность Египта или кого-то иного к найденным заново памятникам. Ясно одно, сказал археолог: мы имеем дело только с хеттской культурой, и Библия права в том, ! что этот народ действительно существовал, а теперь можно уверенно сказать, — он занимал территорию, по крайней мере, к северу от Месопотамии, а скорее всего, хеттскими племенами была заселена вся Малая Азия.

В последующие двадцать лет оказалось, что изображения, подобные обнаруженным, скорее трудно не заметить, чем найти: ими изобиловали Тавр и Антитавр. Хуманиа и Пухштейн (1882—1883), Рамсей и Хо-гарт (1890), Шантре (1893), Хогарт и Хэдлем (1894), Андерсон и Кроуфут (1900), да и более ранние раскопки — 1879 года — в Каркемише, предпринятые Британским музеем, выявили в общей сложности более сотни памятников, так или иначе относившихся к эпохе хеттов. В невероятных местностях: в Вавилоне в 1899-м была обнаружена при раскопках стела с хеттскими надписями. В 1888 и в 1892 годы подобные памятники обнаружила немецкая экспедиция в Северной Сирии, в Зинджирли.

В 1900 году Л. Мессершмидт опубликовал свод хеттских надписей, и оказалось, что одних только текстов к этому времени обнаружено девяносто шесть! Кроме того, было множество других находок, в том числе печатей хеттского типа.

А ведь в 1887 году были обнаружены (вернее, осознаны) находки в Эль-Амарне. Клинопись из Ахетатона содержала административную и дипломатическую переписку Аменхотепа III и его сына Аменхотепа IV (Эх-натона) примерно с 1370 по 1348 год до н. э. В этих письмах часто упоминался царь страны Хатти, рассказывалось о продвижении его войск. Было среди них и письмо самого Суппилулиумы, поздравлявшего Эхна-тона с восшествием на престол Египта! Было там и два письма для царя неведомого государства Арцава, написанные на неизвестном языке. Первым, кстати, обратил внимание на принадлежность этого языка к индоевропейской группе норвежский ученый И.А. Кнудтсон, когда изучал письма в 1902 году. Правда, тогда, как часто бывало в археологии, никто не обратил на его высказывание ровно никакого внимания. Кусочки текстов именно на этом языке неподалеку от Богазкёя обнаружил Э. Шантре. Было это в 1893 году.

И вот Г. Винклер нашел целую библиотеку — 10 000 табличек! И большинство из них написано на языке табличек “из Арцавы”! Среди них, по счастливой случайности, которая всегда сопутствует удаче, найден тот же самый текст договора между Рамзесом II и царем Хатти. Египетский вариант текста имеет дату — 21-й год правления Рамзеса. Хеттского царя удалось тут же “привязать к местности” — определить во времени.

Из обстоятельств находки вытекало и еще одно: видимо, была найдена столица страны Хатти. По крайней мере, этот город был столицей в течение двухсот лет. Исследуя хеттский текст, Винклер составил список царей Хатти — примерно с 1400 по конец 130,0-х годов до н. э., от Суппилулиумы до Арнуванды. В ассирийских хрониках говорилось, что царство хеттов было разграблено примерно в 1200 году до н. э. завоевателями — народом мушки (мосхи), однако, как выяснилось, не все царство, а та часть его, в которой находилась столица, то есть фактически только Капподо-кия. В VIII веке до н. э., как явствует из тех же ассирийских временников, Хатти продолжал существовать, хотя мосхи все еще оккупировали капподокийское царство.

Оказывается, не все так просто: долгие десятилетия хеттские государства, одно за другим, постепенно восстанавливали свою независимость, а затем объединялись под началом Каркемиша.

3. ПРЕВРАТНОСТИ XX ВЕКА НА СТРАЖЕ ХЕТТОЛОГИИ

До Первой мировой войны ничего нового археологи не раскопали. Вернее, раскопали — например, дворец в Сакджагёзю, только изучению истории хеттов это ничего существенного не принесло. 1914 год будто бритвой по живому отрезал исследователей одних стран от других. В результате Богазкёй “достался” немцам, а Антанте — все остальное. Правда, и это “остальное” было немалым: Каркемиш раскапывался экспедицией Д.Г. Хогарта, Т.Е. Лоуренса и Л. Вулли (того самого Вул-ли, который потом раскопал Ур и Эль-Обейду). Кар-кемишская экспедиция привезла достаточно камней, но, в отличие от немецких исследователей, англичанам достались только иероглифы. Почти вся клинопись сосредоточилась в Германии. Самым ценным, как оказалось уже спустя много-много лет, был единственный текст, содержавший всего десять клинописных и шесть иероглифических знаков (о нем А. Г. Сейс еще в 1880 году написал статью!), и был этот текст на серебряной накладке так называемой “печати Таркондемо-са”. Кабы знать!.. Сейс, Коули, Кэмпбелл, Томпсон старательно дешифровали иероглифы и публиковали свои разработки по этому животрепещущему вопросу. Они оказались никому не нужными и бесплодными. Да и задача была на редкость сложна. Пятеро ученых из разных стран, не зацикливаясь на иероглифах, сделали значительный шаг вперед, опираясь лишь на сопоставление имен собственных и некоторых топонимов, известных из ассирийских текстов. Эти пятеро — Форрер, Боссерт, Гельб, Мериджи и Грозный. Их выводы практически совпали, и хеттология получила некоторую базу, основание, с которого можно было строить дальнейшую работу. Выдающейся стала детальная работа Б. Грозного, опубликовавшего ее под названием “Язык хеттов”. Вслед за ярким первым наброском 1915 года, этот труд развивал тему принадлежности языка хеттов к семейству индоевропейских, — правда, автор при этом несколько увлекся ложной этимологией. Впрочем, из-за этого последнего обстоятельства многие филологи отвергли работу выдающегося чеха, а вместе с тем и все ценное, что в ней содержалось. Впрочем, в 1920 году его несколько подправил Ф. Зоммер, обнаруживший уже упоминавшуюся аллографию — применение хеттскими писцами шумерских и вавилонских включений в чисто хеттские тексты. Включений было так много, что иногда хеттские слова терялись в них как несущественные. Другие ученые — И. Фридрих, А. Гётце и X. Элольф шли тем же путем. И к 1933 году практически все более-менее сохранившиеся тексты уже были опубликованы и прочтены. Эмиль Форрер независимо от Б. Грозного составил также довольно полный набросок хеттской грамматики, но основной упор в своей работе по хеттам делал все же на исторические изыскания и достиг при этом многого. Он издал в одном томе почти все исторические тексты периода Древнего царства и реконструировал почти весь перечень хеттских царей. А его открытие, касающееся восьми языков, которыми пользовались хетты, имеет громадное значение и сейчас. На сегодня расшифровано и может быть расшифровано практически все, исключая, возможно, самые древние надписи, для полного прочтения которых не хватает реальной исторической и лингвистической баз. Необычайно важным в хеттологии стало открытие 1947 года, когда была обнаружена длинная двуязычная надпись (билингва) в Каратепе.

Первое систематическое описание хеттской цивилизации предпринял А. Гётце в 1933 году. А за пределами Германии самым значительным событием стало издание “Элементов хеттской грамматики” Л. Делапорта 1939 года (Париж). Впрочем, американец Е.Х. Стерте-вант, издавший в 1933 году “Сравнительную грамматику хеттского языка”, несмотря на просчеты в сравнительной этимологии, превзошел работу Делапорта. В 1935 году Стертевант выпустил “Хеттский глоссарий”, труд в области нормативной лексикографии. Но в 1940 году И. Фридрих выпустил “Элементарный курс хеттского языка”, книгу, являющуюся и поныне образцом для хеттологов, а в 1952 году — “Хеттский словарь”, “оттеснивший” работу Стертеванта 1935 года.

Отличительной особенностью раскопок в Малой Азии и Анатолии конца 1920-х — 1930-х годов явилось деятельное участие самих турок. К ученым, уже зарекомендовавшим себя в хеттологии, Остену, Гельбу, Делапорту, Вулли, датчанам и немцам прибавился Седат Альп с группой. Турки и Боссерт как раз и сделали открытие первостепенной важности в Каратепе. Раскопанная крепость имела два привратных строения, к каждому из которых вел свой коридор из камней, покрытых надписями. Одна из них была сделана на финикийском языке, а другая — иероглифическая хеттская. Еще один такой же текст был высечен на статуе, лежавшей прямо на поверхности (ее никто не раскапывал — она лежала всегда!). Между хеттским и финикийским текстами не было полного соответствия, но тем не менее это были как бы два подстрочника, сделанные разными переводчиками с одного и того же текста. Вернее, два разных перевода, сделанных независимыми авторами с одного и того же подстрочника. Надо ли говорить, что прочтение иероглифических хеттских надписей получило хорошую базу?

Две войны XX века внесли очень сильную коррективу в хеттологию. В разных странах, принадлежавших

и в Первую, и во Вторую мировую войны к разным блокам, сложилось собственное понимание хеттов. У одних — “клинописное”, у других “иероглифическое”. Однако не будь этого трагического обстоятельства, возможно, хеттология топталась бы и теперь почти на том же месте.

4. ЛИНГВООТСТУПЛЕНИЕ И “НЕНАУЧНАЯ” ></emphasis>

Один из восьми языков, которые обнаружил Э. Фор-рер, это лувийский язык. Еще тогда, практически на заре хеттологии, высказывались мнения, в частности профессором А. Захаровым, о возможной принадлежности этого языка к южной группе угро-финских, теперь исчезнувшего. Эту загадку, честно говоря, можно было бы не рассматривать, если бы не значительное количество обстоятельств, возвращающих к этому вопросу. И не только отсутствие префиксов и своеобразие суффиксов и окончаний побуждает нас к этому. Если уж на то пошло, все языки мира сводятся к одному протоязыку (Л. Наровчатская, “Первозванность”. М.: “Художественная литература”, 1991) Ойкумены.

Когда Суппилулиума и его сын Арнуванда II скончались от чумы, престол занял юный Мурсили II. Западные царства восстали, и инициатором смуты была все та же Арцава, которую приходилось покорять и Лабарне (первый царь хеттов, по имени которого титуловались цари, хотя по полному списку царей он был вовсе не первый). Арцава подбивал к противодействию Мурсили — Миру, Кувалию, Хапаллу и “страну реки Сеха”.Однако молодой Мурсили не ударил в грязь лицом и восстановил за два года положение вещей, причем в покоренной Арцаве в ходе военных действий убил царя-смутьяна.

Распад страны Хатти на множество слабых хеттских государств произошел после завоевания Капподо-кии мушками (мосхами),от имени которых, предположительно, произошло название Москвы.

Оба выделенные обстоятельства — проходные моменты из исследования Л. Наровчатской. От себя добавим третье: на берегу Евфрата стоит город Мари(во-первых, по протокорням языка прекрасно переводимый по упомянутой книге, а во-вторых, названием повторяющий ныне существующее племя угро-финского корня). Возможно, следовало бы вернуться к происхождению лувийского языка? Тем более что он уже именуется и иероглифическим лувийским.

Наверное, стоило бы исследовать вероятность появления хеттов (с лошадьми) в Малой Азии — из Азии Центральной, где связь их с угро-финнами была бы менее спорной, и основания к тому есть, хотя для современного историка пока еще не очень веские: исследователи привыкли не замечать друг друга. А ведь кроме Наровчатской есть еще и Юван Шесталов, поэт-манси, который независимо от нее в исследовании “Регули” пришел к сходным выводам и даже почти доказал идентичность древних антов и нынешних ханты-манси. У мосхов и теперь есть прямые потомки — мокша. Кстати, одного происхождения с венграми (уг-рами), которым гораздо ближе было до Балкан из Малой Азии, чем из-за Уральского хребта. Мадьяр — Мари, Угры — Угарит, Финикия.

А по Л. Наровчатской, угро-финны в Египте фараонов — народ окраин. Причем не пропадающий на задворках, а деятельный, занимавшийся сбором дани — как материальной, денежной, так и живой: воинами и рабочей силой. Кстати, в Египте, как и в Хатти, нигде

и ни разу не возникло слово раб,встречающееся только в Ветхом Завете. Империя — да! Причем простиравшаяся от одной Саха — до Сахадругой: от Саха-ры до Саха-лина. В промежутке между этими пунктами — и Ра-Сеха (Волга), и Сихотэ-Алинь, и Саха-Якутия. Мадьяры — мытари на Западе, Мокша — мытари на Востоке. А еще — воины, конные воины (хетты?). Не они ли взбунтовались при Рамзесе II?..

И непонятная “страна реки Сеха”.

5. ЛИРИЧЕСКОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ ИЗ ИСТОРИИ ></emphasis> ЕГИПТА В ИСТОРИЮ ХЕТТИИ ></emphasis>

Когда был убит молодой царь Египта Тутанхамон, безутешная вдова, девочка Анхесенпаамон знала, чьих рук это убийство. И не хотела становиться женой нового фараона. Сложный реестр египетских богов “сыграл” обратный ход, и верховный жрец Атона — Солнечного диска неожиданно стал верховным жрецом Амона — одного из ликов Солнца-Pa. И не потому, что было ему шестьдесят лет и выходить замуж в восемнадцать за старика довольно тягостно. И не потому, что была она не царевной, а царицей. И не потому, что унаследовала острый ум родной матери Нефертити. А потому, что Эйе был чужой.

Вероятно, не одну бессонную ночь провела царица Египта, размышляя, что же делать. Египет без фараона остаться не мог, но не было претендента из царского дома: Тутанхамон — последний из династии — был убит. Еще жива была матушка, царица-мать. Не к ней ли направила первое послание третья по счету дочь?..

У Эйе в государстве кругом были свои глаза и уши. Если царица подумалаили только подумала о чем-ни-

будь подумать,верховному жрецу уже доложили.И не просто доложили, а доложили о том, что сделано, чтобы того, о чем подумает царица Анхесенпаамон, никогда не было. Жестокий закон наследования трона: мужчина, чтобы сделаться фараоном, должен жениться на принцессе или на самой царице, ныне вдове. Двух мертворожденных младенцев похоронили Анхесенпаамон и Тутанхамон. Даже опекунство взять не над кем. Нет сына.

В любом случае, вероятно, ответила ей Нефертити, лучше хетт молодой, чем хетт старый. Зови в цари молодого чужеземца.

А может, не было времени спрашивать у матери? Послание к опальной царице не успело бы дойти.

Верный человек поскакал в страну Хатти. По пути он, конечно, заехал в Мемфис, к Нефертити, передал все те слова, что дочь просила передать. И получил от Нефертити добро на путешествие в Хеттию.

Суппилулиума, умудренный длительным правлением, через Эйе державший руку на пульсе истории великой державы, коей формально был монархом, знал бы, что делать, если бы имел достоверную информацию о том, что произошло в Фивах. Но так же, как они вдвоем обманывали Эхнатона — он и Эйе, — точно так же, зная свой последний шанс, Эйе нынче обманул и его: ничего не знал о скоропостижной смерти Тутанхамона Суппилулиума. И вот — письмо Анхесенпаамон:

“Мой муж умер, а сына у меня нет. О тебе говорят, что у тебя много сыновей. Если бы ты послал мне одного из своих сыновей, он мог бы стать моим мужем. Я ни за что не возьму в мужья ни одного из своих подданных. Это меня очень страшит”.

Гениальное послание. Ничего лишнего. “О тебе говорят” —• прекрасный дипломатический ход: о тебе во вселенной ходят слухи. “Стать моим мужем”. Суппилу-лиуме не надо объяснять, что это значит — стать мужем египетской царицы! “Я ни за что не возьму в мужья ни одного из своих подданных”. Его, Суппилулиу-му, вассала Египта, считают равным! Его, хитростью и “тихой сапой” прибирающего власть над Египтом! Он не подданный.

“Это очень меня страшит”. Неужели не ясно, кто станет царем?..

Нет. Умнейший из царей, Суппилулиума не может взять в толк, что именно означает последняя фраза. И письмо начинает казаться ему оч-ч-чень подозрительным.

Что с Египтом? Что с царицей Египта? Она прослышала о том, что он здесь, в Хеттии, забрал себе всю власть?.. Хочет заманить и расправиться.

“Мой муж умер” — ищи дурака, твоему мужу всего восемнадцать лет! Или я не знаю, как резво летает его колесница? Египетский народ не успевает разглядеть своего царя в лицо.

Постой, а может, несчастный случай? Вдруг не справился с лошадьми?.. Он ведь еще молодой, ветер в голове, гоняет на своей золоченой царской телеге. Да нет, не может быть! Эйе доложил бы ему, хеттскому царю. Ведь почти тридцать лет он служит ему, самый верный агент.

Потому и обманул, что самый верный. Предают только лучшие друзья, от них не ждешь. Эйе первый и единственный раз в жизни решил склонить судьбу в свою пользу.

Суппилулиума не поверил. Ни единому слову. Конечно, он догадался, на что намекала Анхесенпаамон: она боится стать женой Эйе. Но этого не может быть!

Суппилулиума принял письмо за тонкую провокацию.

Единственный выход отреагировать на послание — прислать к Египетскому Фиванскому двору своего человека. Якобы для выражения соболезнований. Он все разведает и в краткий миг донесет.

Нет! Не надо юлить: я получил вполне откровенное письмо, и мой посланник привезет (на словах) мой откровенный же ответ: “Меня обманывают. Я не верю!”

Посол добирался чуть быстрее, чем шло письмо царицы. Он был не опасен Эйе: пока вернется назад, да пока при дворе Хатти сообразят что к чему. Посол прибыл в Фивы.

Несчастная Анхесенпаамон! Кто приехал вместо мужа?!

Посланнику стало все ясно без слов. При дворе фараонов траур по фараону! Но слова своего царя египетской царице он не мог не передать.

К сожалению, Суппилулиума не догадался сделать простой вещи: представить посла полномочным представителем своего сына, чтобы тот мог вступить в брак с царицей Египта вместо него (формально). Если, конечно, такое в те времена вообще было возможно. Однако цари на то и цари, чтобы менять законы: в Хатти каждый новый царь издавал свой свод законов — и ничего.

В результате по прошествии десятков дней хеттский царь получил второе послание:

“Почему ты говоришь: “Они-де обманывают?” Если бы у меня был сын, разве бы я обратилась к чужеземцу и тем предала свое горе и горе моей страны огласке? Ты оскорбил меня, так говоря. Тот, кто был моим мужем, умер, и у меня нет сына. Я никогда не возьму кого-нибудь из моих подданных в мужья. Я

писала только тебе. Все говорят, что у тебя много сыновей: дай мне одного из твоих сыновей, чтобы он мог стать моим мужем”.

Теперь Суппилулиуме не нужно было послание царицы: верный человек все поведал сам. Но письмо из Египта привез, — Анхесенпаамон надеялась, что оно окончательно убедит хеттского царя.

Царевич был готов. Самый быстрый и выносливый конь понес его к власти над всем миром, самые верные слуги сопровождали. А еще (это в истории не записано) с ним ехал палач — для расправы с предателем Эйе.

Он почти загнал лучшего в Хеттии коня. Он успевал!

Похороны фараона назначены на семидесятый день после смерти, в запасе есть еще время.

Царевич с вооруженной охраной — все отменные бойцы — пренебрег советом отца. Он успевал — и должен был добираться до Фив окольными путями. Хотя они тоже контролировались будущим фараоном Эйе, у которого уже не было иного выхода.На границах и дорогах не осталось даже щели, через которую мог бы проползти скарабей.

Хеттского царевича убили за миг до славы. Это было сделано не в открытом бою, когда хеттам нет равных. Их встретила “делегация царицы”, огромный почетный эскорт для будущего фараона, честь и хвала ему, нынешнему, гимн ему, олицетворению Солнца, завтра!

Будущее солнце Египта потухло в одну ночь. Его убили подло, втихаря. Вырезали всю охрану, предварительно усыпив.

История великой страны Египет, а также история великой конфедерации Хатти — пошли каждая своим путем. И мы его сегодня почти знаем.

НЕФЕРТЁЩА ТРЁХ ФАРАОНОВ

Как живет отец мои Ра-Горахти, ликующий в небосклоне под именем своим Атон, которому дано жить вечно вековечно, так услаждается сердце мое женой царевой да детьми ее. Да дастся состариться жене царевой великой Нефертити — жива она вечно вековечно! — за эту тысячу лет, и была бы она все это время под рукой фараона, а он был бы жив, цел и здоров!

(Из показаний мужа фиванскому синедриону)

ПРЕДЫСТОРИЯ

На дворе стоял 1580 год до Рождества Христова или около того. Родоначальник XVIII династии, бывший фиванский князек Яхмос только что изгнал гик-сосов — семитские племена непонятного происхождения, правившие Египтом полтора века. Для Египта он сделал доброе дело, но в памяти гиксосов наверняка остался неблагодарным: ведь именно они показали египтянам лошадь и научили править колесницей. Не помня себя от счастья, Яхмос перенес столицу в родные

Фивы — город, который египтяне на самом деле называли Нэ*.

В те времена чуть ли не каждый египетский город был центром культа какого-нибудь бога, хотя правильнее будет сказать, что рано или поздно любое святилище “обрастало” городом. В Фивах больше других любили Амона, особенно жрецы, которые от своей любви имели и стол и дом. Амон издревле был известен как записной карьерист и уже не один век лез наверх пантеона, расталкивая локтями более скромных богов. В конце концов, этот бог, являющийся смертным то с головой барана, то — шакала, а изредка и человеческой, своего добился, и как только Яхмос основал Новое царство Египетское, жрецы объявили Амона верховным богом Верхнего и Нижнего Египта. Это была явная узурпация по отношению к остальным двум с половиной тысячам богов.

Преемники Яхмоса оказались фараонами энергичными и агрессивными. Чувствуется, что полтора века бездействия под гнетом гиксосов ущемило их национальную гордость. Они бросились завоевывать все подряд и только смерть могла их остановить. Например, Тутмос III, правивший 54 года, ходил на нубийцев и ливийцев, взял Палестину с Сирией и, одержав победу над митаннийским войском при Каркемише, в 1467 году переправился через Евфрат. После этого дань Египту стали посылать цари Вавилона, Ассирии и хеттов, хотя их об этом никто не просил — они как бы откупались наперед, f Наследник Тутмоса Аменхотеп II тоже не сидел

* Греки называли этот город Фивами за схожесть с одноименным городом в Беотии. О египетском городе Гомер спустя 6—7 веков писал: “Фивы египтян, где в домах величайшие богатства хранятся, стовратный град”. Хотя сто врат там никогда и не было, но Гомер их и не мог видеть.

сложа руки: несколько раз устраивал “профилактические” походы в покоренные земли, занял Угарит и опять вышел к Евфрату. У этого Аменхотепа был лук, и уж не знаю, сам он так решил или кто из приближенных надоумил, но однажды фараон объявил, что сильнее его нет лучника в египетском войске, и его лук может натянуть только он сам. Позднее этот лук нашли рядом с его мумией: грабители на это сокровище не позарились. Вообще, безудержное хвастовство было любимым коньком фараонов. В надписях они умудрялись побеждать даже там, откуда едва уносили ноги. Вот типичный пример зазнайства той эпохи, хотя доля правды в нем есть:

“Вожди Митанни явились к нему (Аменхотепу II) с данью на спине, чтобы молить царя о даровании им сладкого дыхания жизни… Эта страна, не знавшая раньше Египта, умоляет теперь благого бога”.

Если верить надписям, из каждого похода (а только Тутмос III совершил их против одной Сирии семнадцать) фараоны приводили десятки и даже сотни тысяч пленных. Сложив эти данные и приплюсовав умозрительные числа с недошедших до нас памятников, легко убедиться, что фараоны обратили в рабство больше людей, нежели тогда обитало на земле, включая американских аборигенов. Приписками, безусловно, занимались жрецы Амона, но не лесть двигала ими. Они активно проводили мысль, что победы одерживают не фараон и войска, а бог Амон. Таким образом они набирали политические очки, отхватывали хороший кус трофеев и все чаще заставляли фараона действовать по своей указке. Чтобы фараону совсем некуда было отступать, жрецы объявили его сыном Амона, хотя тот по старинке продолжал себя считать сыном Ра —

солнцем обоих горизонтов, культ которого был более древним и отправлялся в городе Гелиополе (Он). Не споря с ним, жрецы пошли на компромисс и отождествили Амона с Ра. Получился бог по имени Амон-Ра. После этого власть их и доходы сильно увеличились.

Преемнику Аменхотепа II — Тутмосу IV — такие дела не очень пришлись по душе, поэтому на родине он восстановил культ Ра в прежнем виде, но на честный бой с жрецами Амона выходить побоялся. Он сделал им другую гадость: не предпринял ничего существенного, чтобы расширить владения Египта, от этого жрецы несколько похудели, но пока смолчали.

Следующий фараон — Аменхотеп III — также не питал большой любви к жрецам Амона, но терпел по необходимости, чтобы умереть в своей постели. На десятом году царствования он перенес в Фивы культ Ато-на и организовал в его честь празднества в Карнаке. Атон (Йот) — это “Солнечный диск”, одно из воплощений бога Ра. Культ Атона, таким образом, был видоизменением культа Ра и конкурентом Амону, и поначалу речь шла лишь о восстановлении в правах “отеческого” бога, чья власть была попрана гиксосами и жрецами Амона. Однако у Атона наблюдалось одно существенное отличие, ставшее потом краеугольным камнем главных современных религий. Привычный египтянам Ра изображался в виде человека, либо человека с головой сокола. Но точно так же иногда изображался и Амон и другие солярные божества. Кроме Атона. Атон — это тот, кого любой египтянин мог ежедневно наблюдать задрав голову: солнечный диск, податель благ, протягивающий людям лучи-руки, которые держат символ жизни в виде креста “анх” — бог-солнце в истинном, натуральном обличье. Первое в мировой истории божество, не имеющее внешнего вида человека, животного или какой-нибудь чудовищной образины.

Понятно, что трусливые уколы Аменхотепа, которыми он допекал фиванское жречество, помимо социально-экономических и политических, имели и множество мелких, бытовых причин из разряда: я им покажу, кто в доме хозяин!* На открытый конфликт фараон и сторонники светской власти все-таки идти не решились (ведь он умер под именем “Амон доволен”), но у него подрастал сын, чуть ли не с пеленок точивший зубы на фиванское жречество. Вот на него-то будущий свекор Нефертити и поставил. Но существовала проблема.

В Древнем Египте власть передавалась по наследству, но по женской линии. У каждого фараона были одна законная жена и жены гарема, соответственно и дети делились на детей царицы и детей гарема. Престол наследовал законный сын или “сын гарема”, но обязательно женившийся на единокровной сестре от главной жены. В сознании египтян именно законная царевна вступала в брак с сыном Ра, которого перед смертью указывал “прошлый” сын Ра, то есть угасающий фараон. Обычай этот оказался очень живуч. Даже в I веке до н. э., когда Египтом правили македоняне Птолемеи, знаменитая Клеопатра вынуждена была поочередно выйти замуж за своих братьев и таким путем обеспечить права на трон.

Сам Аменхотеп III был сыном Тутмоса IV и ми-таннийской принцессы из гарема. Формально он не имел прав на престол. Возможно, у Тутмоса не было дочерей от царицы, или они умерли в детстве, и тогда Тутмосу пришлось сделать сына своим соправителем еще при жизни, обходя ловушки матрилинейного права и желая продолжить династию.

* Кстати говоря, слово “фараон” буквально означает “дом (стол) царя”.

Аменхотеп III правил 39 лет (1405—1367)*, сидя сиднем в Фивах. Военные походы не любил, соглашался лишь построить какой-нибудь грандиозный храм, дабы увековечить себя (что ему и удалось). Он вел жизнь сибарита, наслаждаясь роскошью во дворце, и больше всего любил кататься с царицей на лодке, которая называлась “Сияние Атона”.

Между тем соседи — Ассирия и Вавилон, — угадав слабину фараона, вместо того, чтобы платить дань, стали требовать золота, причем открыто и не стесняясь. Аменхотеп посылал, покупая золотом покой себе и подданным. Даже подвластный митаннийский царь требовал золота, апеллируя к родственным чувствам:

“В стране моего брата золота все равно что пыли… Более, чем моему отцу, да даст мне и да пошлет мне мой брат”.

Дерзость неслыханная! Митаннийский царь не просто требует, а требует с доставкой на дом. Но Аменхотеп решил не спорить — покой дороже. А ведь империя трещала по швам!

Вероятно, уже при дворе Аменхотепа III родилась “пацифистская” идея спасти империю мирным путем. Решили повсеместно ввести культ Атона, чтобы создать разноплеменным подданным единого зримого бога, заменив местных божков, и на почве единобожия сдерживать покоренные народы от четвертого порога Нила до Евфрата, не прибегая к силе. Атон, как доступный общему пониманию религиозный символ, наиболее подходил на эту роль. Бог по кличке Амон,

* По поводу дат у египтологов до сих пор нет однозначного ре-'шения. Каждый считает именно свою хронологию единственно правильной. Впрочем, разночтения здесь невелики.

менявший головы, как носовые платки в насморк, явно не устроил бы семитов и эфиопов. Однако жрецов Амо-на — самой сильной партии Египта — только он устраивал. Оставалось либо забыть идею, либо бороться.

Жена Аменхотепа царица Тэйе не была дочерью фараона. Одно время ее считали иностранкой, как и мать ее мужа: представительницей семитских народов или ливийкой. Отталкиваясь от этого, все “причуды” ее сына Эхнатона* приписывали иноземному материнскому влиянию, хотя имя Тэйе — типично египетское**. Крупнейший египтолог прошлого Г. Масперо предлагал видеть в женитьбе Аменхотепа III романтическую историю: безумно влюбленный царь и красавица пастушка. До конца он не угадал, но кое в чем не ошибся: Тэйе вполне можно занести в разряд пастушек. Отцом ее был начальник колесничих и начальник стад храма бога Мина — Юйя (применительно к нам, главнокомандующий военно-воздушными силами и зам-министра сельского хозяйства по совместительству). Сначала в нем видели сирийского царевича, потом в погоне за сенсациями объявили, что он-то и есть библейский Иосиф, однако недавно стало известно, что Юйя уроженец египетского города Ахмим.

А мать Тэйе —. Туйя — одно время жила в двух гаремах (либо по очереди, либо через ночь): она была “управительницей гарема Амона” и “управительницей гарема Мина”. К тому же она носила подозрительный со всех точек зрения титул “украшение царя”. Возможно, этот факт и позволил Аменхотепу III взять Тэйе в

* До переезда в новую столицу Эхнатона звали Аменхотеп IV, но мы его сразу будем называть Эхнатон, чтобы не путать читателя.

** Это тоже не совсем правильная постановка вопроса. Известно, например, что выезжавшие в Московию немцы и татары уже в первом поколении принимали русские имена и прозвища.

жены, то есть традицию он, безусловно, ломал и в то же время как бы не безусловно. Однако другую традицию он нарушил точно, когда в официальных документах вслед за своим именем стал указывать имя жены. До него подобные проявления чувств к любимым женам фараоны скрывали*.

С нашей точки зрения, совершенно непонятно, что он нашел в Тэйе привлекательного. Ее скульптурным портретом, на три четверти состоящим из пышных волос с чужой головы, вполне можно пугать детей перед сном, а если убрать парик, то и утром. Насколько прекрасен знаменитый бюст Нефертити (хотя это лишь пробная заготовка), настолько неприятно (при правильных в общем-то чертах) лицо свекрови.

А вот сам Аменхотеп был мужик что надо. Две его физиономии до сих пор украшают набережную.Невы, и петербургские алкоголики с большим удовольствием пьют в компании этих сфинксов, дружелюбно похлопывая по щекам свекра Нефертити. (Некоторые даже говорят: “Ну-ну, лежи тихо”. Сам слышал.)

На четвертом году царствования Аменхотепа Тэйе родила ему сына, названного по отцу, только под номером IV. Где-то около этой даты, чуть раньше или позже, родилась и Нефертити.

></emphasis> ДЕТСТВО, ОТРОЧЕСТВО, ЮНОСТЬ ></emphasis>

Об этом времени у нас очень мало фактов, поэтому иногда придется с головой окунаться в домыслы.

* Аменхотеп настолько боготворил Тэйе, что приказал почитать ее как божество в персональном храме. Правда, находился, этот храм у третьих порогов Нила.

Неизвестно наверняка, где и когда родилась Нефертити. Родители ее тоже неизвестны. Зато у Нефертити была сестра по имени Бенре-мут и кормилица Тия — жена знатного придворного Эйе*.

Многие полагают (и для этого есть косвенные основания), что Нефертити родилась в первое десятилетие царствования Аменхотепа III в Фивах. Происхождение ее туманно, но с трудом различимо. От первоначальной версии, будто Эхнатон пошел по стопам отца и женился на иноземной княжне ливийского или пе-реднеазиатского происхождения**, пришлось отказаться, едва стало известно, что воспитала Нефертити египтянка. Конечно, героиня могла быть египтянкой только наполовину (скажем, мать ее — иноземка из гарема), но у будущей царицы “всех времен и народов” была сестра. Да и само имя, на которое опирались сторонники “иноземной” версии происхождения, — Прекрасная пришла — египетского происхождения. Подобные имена в Египте были не редкость. Например, мальчика могли назвать Добро пожаловать, но ведь из этого не сделаешь вывод, что он приехал издалека в гости!

Потом подошла очередь гипотезы, по которой Нефертити приходилась сводной сестрой Эхнатону, то есть в отцы ей “выбрали” Аменхотепа III, а в матери — побочную жену из гарема. Из-за укоренившегося среди египтологов мнения, что фараоны женились (главным браком) исключительно на сестрах, эта гипотеза держалась долго, хотя не имела под собой ни-

* Забегая вперед, скажем, что Эйе, уже глубокий старик, после смерти Тутанхамона женился на его вдове — третьей дочери Нефертити — и стал фараоном. Сначала нянчил мать, а в предчувствии маразма женился на дочери, которую — совсем невероятно! — выкормила все та же Тия.

** Считали даже, что у нее нелады с пятым пунктом.

каких оснований, исключая умозрительных. Ни в одной надписи, ни в одном документе Нефертити не величают “дочерью царевой”, равно как и ее сестру. Титул Бенре-мут в надписях — “сестра жены царевой великой Нефер-нефре-йот Нефр-эт* — жива она вечно вековечно!” Следовательно, своим появлением на свет сестры не были обязаны Аменхотепу III. Тем не менее внешнее сходство Эхнатона и Нефертити поразительно, хотя один, по нашим меркам, урод, а другая красавица. Зачастую их изображения даже путали, до сих пор иногда путают. Скорее всего, супруги и были родственниками, так как предположение, что Нефертити была без роду без племени или из бедной семьи, лучше сразу отмести как несостоятельное: никто не стал бы возиться с ней при дворе, да еще назначать высокопоставленную особу в няньки. Кивок в сторону Моисея, брошенного в корзинке на волю Нила и подобранного принцессой, тут не работает: во-первых, это из области легенд; во-вторых, Нефертити пришлось бросать бы вместе с сестрой; в-третьих, Моисей стал жертвой национализма. Собственных детей египтяне очень любили, тем более в благодатной стране они ничего не стоили родителям. Существовал неписаный закон выкормить и вырастить всех детей. Любой бедняк мог позволить себе ораву ребятишек: голодный десятый сын просто шел к берегу Нила и ел вдоволь тростника и лотоса. Что уж тут заикаться о фараонах и прочих обеспеченных средствами вельможах, они плодились как кролики.

Остается предположить, что Нефертити и Бенре-мут были дочерьми брата или сводной сестры Аменхотепа III и приходились внучками Тутмосу IV, ибо каж-

* Это тронное имя Нефертити — Прекрасная красотой Атона Прекрасная пришла.

дый фараон оставлял по себе потомство, исчислявшееся десятками*. У самого Аменхотепа III было несколько сыновей и шестнадцать дочерей, но Нефертити среди них не отмечена.

Впрочем, нельзя отрицать и такого варианта: Нефертити была дочерью некоего высокопоставленного царедворца или жреца. Например, того же Эйе, только не от Тии, а от другой жены, недаром же он впоследствии, когда Нефертити была обожествлена, получил титул “отец бога”, который характеризовал его как тестя фараона. А если учесть, что впоследствии Эйе все-таки стал фараоном (следовательно, имел на трон хоть какие-то основания), то последнее предположение кажется наиболее приемлемым. Разрешить этот вопрос без новых археологических данных нельзя, хотя может статься, что обе версии совпадут: на ответственные посты фараоны, как и сейчас, ставили близких родственников.

Вполне вероятно, что при рождении Нефертити звали совсем по-другому, а Прекрасной пришла она стала только на троне.

Побочным доказательством в пользу нецарского происхождения Нефертити является тот факт, что сразу после женитьбы Эхнатона Аменхотеп III сделал сына соправителем, то есть поступил как и Тутмос IV.

Нам приходится оперировать этими догадками потому, что до воцарения о Нефертити ничего не слышно, как если бы она сразу родилась царицей. Ничего удивительного в этом нет. О детстве и отрочестве ее мужа тоже почти ничего не известно. Жил при дворце мальчик, рос болезненным, все свободное время проводил в саду среди цветов и бабочек. (Не из детства ли идет его пацифизм?) Где-то неподалеку гуляла и юная

* Половой рекордсмен Рамзес II имел 160 детей.

Нефертити (судя по положению кормилицы, героиня росла если не во дворце, то вблизи него и наверняка часто там бывала). Таким образом, Нефертити и Эхна-тон познакомились в песочнице. Возможно, кормилицы детей были подружками и на совместных прогулках сблизили будущих супругов, но это — из разряда “догадок вслепую”. В Древнем Египте детей кормили грудью до трех лет, после чего кормилица становилась для ребенка чем-то средним между Ариной Родионовной и гувернанткой. Тия была отменной (может быть, профессиональной) нянькой, Нефертити ее очень любила, иначе через много лет не доверила бы ей своих дочерей и не наградила титулом “взрастившая божественную”*.

Так и подмывает набросать серию умильных картинок: маленький Эхнатон отдает лепечущей Нефертити свои игрушки, зная, что к утру личный мастер из дворца настрогает новых; рыдающая Нефертити в окружении цветов и бабочек не ведает, чем помочь любимому другу, опять бьющемуся в эпилептическом припадке, или опять заболевшему животом, лихорадкой и подобной хворью; на пиру во дворце Эхнатон и Нефертити едят утку на двоих, запивают из одного бокала, облизывают друг другу пальцы и звонко хохочут, впервые глотнув хмельного; Эхнатон бросает дротик в бегемота, а верная Нефертити слабенькими ручонками обнимает его за ноги, чтобы неугомонный наследник ненароком не выпал из лодки; и, наконец, будущий реформатор и его пока еще подружка “смываются” с богослужения в честь Амона, столь им ненавистного с пеленок.

* Вот только кто растил детей самой Тии? Наверное, женщины гарема, который держал ее муж Эйе, сам бывший воспитателем Эхнатона.

“Просмотрев” эти и подобные картинки, которые вполне могли оказаться в царской гробнице, если бы художник не забыл их воспроизвести, мы делаем законный вывод, что Эхнатону Нефертити пришлась по душе, он к ней привязался, а, созрев, — влюбился по уши, и ни у кого во дворце это не вызвало отрицательной реакции, тем более у матери Эхнатона, которая сама была Парашей Жемчуговой по происхождению.

Что же так прельстило настырного создателя монотеизма в юной Нефертити? Неужто по дворцу и вокруг бегало мало хорошеньких девушек, готовых ради принца позабыть на время о чувстве собственного девичества? Ответ весьма прозаичен: подрастающий преобразователь влюбился, как поэт (а Ьн и был поэт), и, надо полагать, Нефертити, действуя плохо изученными законами женской логики, крепко взяла его в оборот. Какими только комплиментами на стенах собственных гробниц не осыпают ее придворные с безусловного потакания Эхнатона. Ах, эта Нефертити, “сладостная голосом во дворце”, “владычица приязни”, “большая любовью”, “сладостная любовью”! Для нашего испорченного сексуальными революциями сознания подобные откровения свидетельствовали бы о том, что Нефертити никому не отказывала во дворце и всем пришлась по вкусу, но на самом деле это лишь неприкрытая лесть, свойственная Востоку. Даже фразу “Жена царева Нефертити — сказка в постели” Эхнатон принял бы как комплимент на свой счет.

До двадцати лет болезненный реформатор ходил по дворцу на положении неполовозрелого воздыхателя. Возможно, он проверял глубокое чувство, поселившееся в нем. А может быть, боялся потерять престол. Опять в воображении всплывают циничные картинки: неполноценный наследник палкой отгоняет единокровных

сестер, жаждущих выйти за него замуж и сделать полноценным; распутный старик Аменхотеп III на ухо шепчет сыну: “Ну, зачем тебе делать Нефертити главной женой? — сойдет и побочной, в гарем ее, не раздумывая, потешишь плоть и забудешь, а тут родные сестры пропадают, того и гляди помрут в девках, выбирай, какая приглянется, хочешь — Сатамон, хочешь — Бакетамон, да и остальные — девочки-не-про-мах, сам делал, хочешь — женись на всех сразу, обделали бы все по-семейному, по традиции предков, официальная жена фараона — это же не пальмовое опахало, сломалось — выбросил, я вот сделал подобную глупость, теперь последние волосы на парике рву, попомнишь меня, да поздно будет”.

Но родоначальник монотеизма держался твердолобым молодцом и в двадцать один год решил сочетать себя браком. Надо полагать, худородная царица Тэйе и ее брат Аанен, бывший первым жрецом (“самым великим из видящих”) Ра и вторым — Амона, воспитатель Эхнатона Эйе и его жена — кормилица Нефертити — составили мятущейся душе блок поддержки. От Аменхотепа III они просто отмахнулись, как от чудака, ничего не смыслящего в любви и жизни. Тэйе, катаясь с фараоном в лодке, проедала ему плешь, ратуя за сына; ее брат нагло врал фараону, что брак уже благословлен на небесах; Эйе с супругой, знавшие жениха и невесту с пеленок, шептали в кулуарах дворца, что будущую царицу сам Ра послал для спокойствия империи. Такую красотку не стыдно и иноземным послам показать и собственный взгляд потешить! Аменхотеп III махнул рукой

Итак, сыграна свадьба, первая страсть реформатора утолена, Нефертити беременна. Никто еще не знает кем, но мы знаем — девочкой. Все довольны, только у старого фараона голова болит: как бы дожить до трид-

цатого года правления, устроить народу хеб-сед и объявить сына соправителем.

“Праздник” хеб-сед, “отмечавшийся” по истечении тридцати лет царствования и затем повторявшийся через каждые три года, был очень древним. Первоегип-тяне смотрели на вождя-фараона, как мы на барометр. От здоровья вождя зависел урожай, приплод в стаде, удачная охота и военные победы. Дряхлый старик на троне означал засуху и массовый падеж людей и скота. Дождавшись “праздника”, египтяне убивали фараона и, может быть, даже съедали, ликуя и радуясь, что наконец-то сын соединился с небесным отцом. Но ко времени Аменхотепа III хеб-сед модернизировали. Теперь фараону достаточно было продемонстрировать перед народом ряд легкоатлетических упражнений, сделать ритуальную гимнастику, доказывающую его бодрый дух, и выполнить кросс*, после чего жрецы инсценировали убийство фараона и даже хоронили “убиенного” в специально построенной для хеб-седа ложной гробнице, которая называется кенотаф. Полагают, что большинство пирамид именно такие кенотафы.

Итак, дождавшись хеб-седа, сделав ритуальную зарядку и “похоронив” себя в кенотафе, Аменхотеп III прилюдно объявил сына фараоном-соправителем. Но, вероятно, зарядку он сделал “на троечку”, народу не понравилось, народ засомневался в физической полноценности фараона. Возможно, раздался и другой ропот: сам сидит не по праву, так еще и сына притащил! И тогда старый развратник доказал свое право, женившись на собственной дочери Сатамон, то есть на фараонской дочке.

* Обычай этот подспудно жив и сейчас. Достаточно вспомнить, как известные нам политики преклонного возраста могут отплясывать, борясь за голоса избирателей накануне выборов.

Ну, а Нефертити стала называться “женой царевой любимой, возлюбленной его образом коей доволен владыка обеих земель”, то есть царь Верхнего и Нижнего Египта.

Некоторое время все были счастливы: земля кормила, скот размножался, подданные царьки сидели тихо, — но уже назревали в стране события, сопоставимые разве что с Великим Октябрьским переворотом в России. Обретя власть, Эхнатон усиленно стал готовить для Египта эпидемию чумы — введение монотеизма. Эхнатон очень хотел, чтобы все думали, как он, и поступали соответственно. Ведь такими людьми управлять куда как легче

></emphasis>

Вопрос “кем стать?”, мучающий нас в детстве, для египетских девушек решался посредством четырех вариантов: танцовщицей, жрицей, плакальщицей или акушеркой. Однако обеспечить каждую египтянку восьмичасовой загруженностью по специальности мужчины не могли и поэтому предлагали им по совместительству самую древнейшую профессию, оплачивавшуюся тогда не деньгами (которых еще не было), а браслетами и кольцами. Мужчины преследовали повивальных бабок в неурочное время, напропалую кутили с танцовщицами, из благочестия обхаживали жриц и уходили к небесному отцу, провожаемые толпой рыдающих и рвущих на себе одежды гражданок. Далекие от разврата сельские женщины основное время уделили хозяйству и детям, а в сезон помогали мужу на поле, и лишь спорадически, по общественной необходимости уподобляли себя то плакальщице, то акушерке. Феми-

нистической заразой древние египтянки не страдали. Кроме того, в отличие от наших современниц они мочились стоя (мужчины сидя); по улицам ходили босиком, а обувались только в доме; придя в отчаянье, хватались не за голову, а за уши; наконец, многие египтянки были самые натуральные алкоголички, на пирах они упивались в дым, и их приходилось разносить по домам.

Став супругой фараона, Нефертити больше не ломала голову, пойти ей в танцовщицы или стать жрицей. У нее была единственная должность — служить фараону на один шаг впереди придворных и придворных дам, быть первой женой государства, “госпожой женщин всех”, супругой сына Ра.

Как всякой царице, ей выделили собственное хозяйство, размеры которого мы не знаем, но ясно, что это не шесть соток и даже не правительственная дача с пристроенным экологически чистым совхозом. В низовьях Нила располагались виноградники Нефертити (судя по обилию пометок на сосудах — весьма солидные), где-то неподалеку паслись ее стада, собственные корабли везли добро на собственные склады, а под рукой всегда находился собственный казначей и домоправитель в толпе собственной прислуги, писцов и стражи. Таким образом, быт был налажен, спокойствие и размеренность гарантированы, хватало даже любви, хотя муж был очень занят религиозными преобразованиями и строительством новых храмов.

Юношеская затея Эхнатона (ставшая уже наследственной чертой) — поменять всех богов на солнце — по-прежнему свербила эпилептичный мозг фараона. Теперь, получив реальную власть, он перешел в наступление по всему фронту, не замечая сожженных за собой мостов. Напрасно пытался переохотить его отец, напрасно отговаривали придворные, имевшие свои

“плюсы” от многобожия, напрасно даже любимый дядя — второй жрец Амона — доказывал Эхнатону идиотизм подобной затеи.

(Примерная речь дяди Аанена на ухо царствующему племяннику:

— Пораскинь мозгами, владыка Верхнего и Нижнего Египта, до чего же ты глуп! Разве народ без тебя не знает, каким богам полезней поклоняться? Логично помолиться крокодилу: он может съесть. Логично приносить дары Нилу: он возьмет да и пересохнет. Даже бога с головой барана (жрецом которого я являюсь) есть смысл уважить хотя бы за то, что вот такой он не от мира сего. Но какое рациональное зерно можно сыскать в солнцепоклонничестве? Разве когда-нибудь солнце не всходило? Или не садилось? Разве подмечали за ним какие-нибудь выкрутасы? Разве выкидывало оно неожиданные коленца на небосводе? Затмения?.. Полная чушь! Их рассчитали две тысячи лет назад на две тысячи лет вперед. Никогда и никого солнце не подводило. Народ тебя не поймет, ты останешься в дураках, а твое имя станет нарицательным.

Но юный Эхнатон не принимал логики и возражений; ответ был один:

— Солнце-Шов*, отец мой, да ликует он в небесах от даров моих!)

В первые четыре года правления религиозный оппозиционер умудрился четыре раза поссориться с фи-ванским жречеством. Видимо, жрецы приходили во дворец и грозили фараону небесными карами или обещали оставить его тело без погребения, как до этого успешно пугали Тутмоса VI и Аменхотепа III. (“Парт-

* Еще одно из имен Ра и Атона.

билет на стол!” в тридцать седьмом — подзатыльник рядом с этой угрозой.) Но все было без толку: Эхнатон лишь злился и лез на рожон.

К святая святых — святилищу Амона в Фивах (современный Карнак) — фараон приказал с восточной стороны пристроить Дом Атона, чтобы на рассвете тихой песней и овощными дарами приветствовать подъем любимого отца. В храме возвели более ста колоссов Эхнатона. Народ диву давался, глядя на них: одежда, корона, скрещенные руки с символами власти (плетью и жезлом) — вроде те же, что и прежде, но лицо и тело! Где это видано, чтобы фараона изображали в натуральном виде, как живого и даже внешне неприятного человека! И фараонов и богов испокон века показывали одинаково красивыми, одинаково стилизованными и одинаково идеализированными. Египтолог А. Море оставил нам такое описание внешности фараона: “Это был юноша среднего роста, хрупкого телосложения, с округлыми женоподобными формами. Скульпторы того времени оставили нам правдивые изображения этого андрогина*, чьи развитые груди, чересчур полные бедра, выпуклые ляжки производят двусмысленное и болезненное впечатление. Не менее своеобразна и голова: слишком нежный овал лица, наклонно посаженные глаза, плавные очертания длинного и тонкого носа, выступающая нижняя губа, удлиненный и скошенный назад череп, который кажется слишком тяжелым для поддерживающей его хрупкой шеи”**.

* Существо, выдуманное Платоном, мужчина и женщина Одновременно. Когда-то Зевс разрубил его пополам, с тех пор обе половинки ищут друг друга, и только нашедшим гарантирована любовь до гроба.

** После консультаций с врачами египтологи решили, что Эхнатон был болен синдромом Фролиха. “Люди, пораженные этим

На все недоуменные вопросы посетителей Дома Атона скульптор Бек лишь разводил руками: “Меня научил сам царь”, — хотя отлично знал, где собака зарыта: если бы Эхнатон не изменил канон и стиль изображений, неграмотный египтянин не уловил бы разницу между Амоном и Атоном. Новая религия требовала новых изобразительных форм, и раз солнце теперь изображают не соколом, а в натуральном обличье — кругом, то почему сын солнца должен был выглядеть неискренне?

Попутно реформатор собирал команду сподвижников. Сообразительные прибежали сами, чувствуя, что атонизм — это всерьез и, по крайней мере, до конца их жизни. Главные скрипки при дворе играли мама Тэйе, воспитатель Эйе и дядя Аанен. Везир Рамес, служивший еще отцу Эхнатона, остался при той же должности. Фиванский князь Пареннефер (вероятно, дальний родственник) назначен хранителем печати и начальником всех работ в Доме Атона. Возглавив экспедицию за камнем для этого храма, он отправился к порогам и с честью выполнил порученное. Тем не менее среди старых знакомых, посещавших все торжественные праздники и официальные попойки во дворце, среди жрецов и писцов найти необходимое число преданных идее Атона лиц оказалось сложно, проще

заболеванием, часто обнаруживают склонность к полноте. Их гениталии остаются недоразвитыми и могут быть не видны из-за жировых складок (действительно, некоторые колоссы Эхнатона бесполы). Тканевое ожирение в разных случаях распределяется по-разному, но жировые прослойки откладываются так, как это типично для женского организма: прежде всего в областях груди, живота, лобка, бедер и ягодиц”. Из-за этого “диагноза” ультрасовременные ученые обвиняют Эхнатона в сожительстве со своим преемником Сменхкарой, другие же считают его женщиной, а один из пионеров египтологии Мариэтт видел в нем кастрированного пленника из Судана.

говоря, Эхнатон не верил в их искренность. И реформатор “пошел в народ”, предлагая должности мелким помещикам и даже талантливым ремесленникам, напрямую не связанным с амоновским жречеством и дворцом. Яркий пример этому Май — главный зодчий, носитель опахала справа от царя, сказавший о себе так: “Я — бедняк по отцу и матери, создал меня царь, (а раньше) я просил хлеб”.

Конечно, среди подобных Май было много отребья, “уверовавшего” в идеалы монотеистической революции исключительно ради материальных благ и ощущения власти. Так было при всех революциях и переворотах. Но кого уж точно нельзя упрекнуть в неискренности — это Нефертити. Неожиданно она оказалась чуть ли не самой ярой приверженкой Атона и его любимицей. Ступая за мужем, на восходе и на закате она правит службу солнцу, ничем не умаляя своего достоинства рядом с сыном Атона. Более того, иногда Нефертити служит солнцу одна или с дочерью, из чего следует, что фараон с царицей жили порознь, каждый — в своих покоях с собственными молельнями, причем дочь (а потом и дочери) находилась с Нефертити.

По-видимому, в первые шесть лет царствования, проведенные в Фивах, Эхнатон был занят разработкой новой религии, поэтому нам неизвестно, обожал ли он в это время Нефертити без устали. Тех проявлений любви, которые воспеваются уже сто лет, на памятниках в Фивах нет. Все очень строго и целомудренно. Вряд ли можно считать проявлением глубокого чувства тот факт, что Эхнатон берет с собой Нефертити, когда отправляется награждать чиновников, — это этикет. Но чтобы прилюдно ласкать друг друга, целоваться, обниматься и прижиматься — такого в Фивах еще нет, не было ничего подобного и за всю предыдущую

историю Египта. Более того, за границей Нефертити принимают как игрушку фараона, не более. Тушратта, царь Митанни*, в письмах шлет приветы Тэйе и своей дочери Тадухепе, обитающей в царском гареме, а о Нефертити — ни одного клинописного значка. Ее можно подразумевать лишь в выражениях типа: “И всем остальным женам — горячий привет”. Тушратта либо ничего не знает о Нефертити (что маловероятно), либо не воспринимает ее всерьез.

Как-то не верится, что в первые годы царствования фараон не имел достаточно сил, чтобы прилюдно поставить жену на одну доску с собой, не верится, зная характер Эхнатона: самовлюбленный и эгоистичный. Пощечины, которыми осыпал Тушратта Нефертити, фараон мог терпеть только в одном случае — он никогда не читал писем вассальных царьков, чтобы не расстраиваться просьбами прислать золото или шпионскими сообщениями о военных приготовлениях врага. Поглощенный идеологической борьбой за право Ато-на называться главным богом Египта и подвластных ему территорий, Эхнатон вообще не желал ведать, что творится на границах империи. Зачем отвлекать себя попусту? Ставка была сделана на Атона, как всеобъе-диняющую и всепримиряющунэ силу. Если у людей будет один бог, им нечего станет делить, рассуждал фараон-мистик. Но бог при этом требовался такой, который был бы понятен всем: египтянам, семитам, нубийцам Амон с головой барана или Ра с головой сокола для этого определенно не годились: одни племена не видели баранов, а другие считали сокола — вредной птицей. Поэтому Эхнатон выбрал бога, понятного всем, — солнце. Выбрал и соответствующий облик.

* Страна на территории совр. Сирии, в те времена — на южной окраине Хеттского царства.

не имеющий ничего общего с антропоморфными идолами: Атон изображался в виде диска, от которого исходили руки-лучи, несущие людям всевозможные блага.

На четвертом году правления Эхнатон получил третий наиболее чувствительный втык от жрецов Амона. Чем именно его донимали жрецы — неизвестно, но фараон перепугался всерьез: ему уже мерещился яд в вине или наемный убийца за шторой. И “живое воплощение Ра” решил действовать. К тому же у него и Нефертити родилась вторая дочь Макетатон.

Видя, что вся жизнь в Фивах пронизана культом Амона, которого ему в этом городе не одолеть, Эхнатон решил построить новую столицу, чтобы он и жрецы оставили друг друга в покое. Это был самый правильный ход, потому что к тому времени большую часть Египта боги уже “поделили”, и выгонять их с насиженных мест было бы кощунством. Эхнатону требовалось место, свободное от влияния какого бы то ни было бога, и такое он нашел — или ему нашли.

Спустившись на 300 километров вниз по Нилу, Эхнатон оказался в удобной долине, амфитеатром окруженной горами и рекой. На другом берегу, в 15 километрах, находился Гермополь — священный город бога мудрости Тота*. Здесь Эхнатон решил заложить новую столицу. Площадь в 180 кв. км вокруг была объявлена собственностью Атона. Границы Ахетатона — Небосклона Атона — были обозначены огромными стелами. При церемонии основания нового Солнечногорска Эхнатон, Нефертити и Меритатон подняли руки и поклялись Атону. Эхнатон, как главный зачинщик,

* Греки приравнивали своего Гермеса к Тоту, отсюда и название Гермополь — город Гермеса. По-египетски он назывался Шмун. К слову сказать, Фивы — по-египетски Нэ, а Гелиополь — Он.

произнес небольшую речь, позднее увековеченную на пограничных стелах и звучавшую в вольном пересказе примерно так:

— Да сотворю я Ахетатон отцу моему Атону именно в этом месте на стороне восходной (на левом берегу Нила), которое он сам окружил горами, и ни в каком другом. И буду приносить тут Атону жертвы. И пусть не говорит мне Нефертити: “Вот есть место доброе для Ахетатона в другом месте”, — не послушаю ее. И пусть не говорит мне то же самое любой сановник во всей земле египетской до края ее. И сам никогда не скажу: “Брошу я Ахетатон здесь и построю в другом месте”. Но сотворю здесь Дом Атона (то есть храм) и Дворец Атона, и себе дворец и жене своей дворец. А гробницы, где бы мы ни умерли, пусть нам высекут в восточных горах — для меня, для жены, для детей и для всех семеров, вельмож и военачальников. И если все это не будет сделано — это очень нехорошо.

Как видно, выбирая место для новой столицы, Эх-натон откровенно наплевал на мнения жены и сановников, из чего можно заключить, что отличные от его мнения бьши. Но странно, что Нефертити вообще имела собственное мнение, все-таки она женщина восточная и должна повиноваться. Может, это семеры — высшие должностные лица — подыскали другое место для столицы и подначивали Нефертити нашептать Эхнатону им нужное и удобное?

Историки до сих пор спорят, впадая в непозволительные крайности, оказывала Нефертити влияние на Эхнатона или всякий раз послушно кивала головкой, слепок с которой является теперь гордостью Берлинского музея? Некоторые считают, что сам культ Атона внушила ему Нефертити, что Эхнатон сидел на троне и как попка-дурак повторял за женой распоряжения. По крайней мере, так было в первые шесть лет, цар-

ствования Эхнатона. Интересно отметить, что при раскопках в Карнаке были обнаружены десятки тысяч строительных камней, относящихся к первым годам правления Эхнатона. И что удивительно, изображения Нефертити на них встречаются в два раза чаще, нежели ее венчанного мужа. На одном из блоков хрупкая Нефертити побивает палицей пленных, которые стоят перед ней на коленях. Сцена для египетского искусства почти классическая, но женщина появляется так в первый и единственный раз. На других изображениях царица одна стоит перед жертвенником, то есть сама выступает посредником между богом и людьми, хотя эта обязанность принадлежит только одному человеку на земле — ее мужу. Есть изображения, как Нефертити правит колесницей, как сжимает в руке высший символ власти — скипетр. В фиванском храме Атона ее гигантские статуи расположены между статуями Эхнатона, а ведь такая почесть предполагается только для живого воплощения бога на земле! Там же была аллея сфинксов, одни из которых имели лицо Нефертити, а другие — ее мужа. Наконец, в некоторых надписях она именуется “той, кто находит Атона”, то есть поставлена на одну доску с мужем. Может быть, следует признать и ее фараоном? Такие случаи в истории Египта известны. Последним фараоном Древнего царства была Нитокрис, а последним фараоном Среднего — Нефру-себек, да и в Новом царстве за сто лет до Нефертити на престоле сидела Хатшепсут. Вспомним и слова Эхнатона при основании Ахетатона, которые можно интерпретировать примерно так: “Не послушаюсь жены! Пусть хоть раз будет по-моему!”

Однако многие египтологи такую возможность не допускают. “Трудно было бы ожидать, чтобы рядом с таким самовластным и целеустремленным властителем могло стоять какое-либо другое венценосное лицо и

оказывать направляющее влияние на ход государственной жизни”, — писал один из крупнейших русских египтологов именно этого периода Ю. Перепелкин. По предположению других, в сознании Эхнатона выдвинутый им бог Атон — породитель всего живого — был как бы двуполым, поэтому сам Эхнатон олицетворял в нем мужское начало, а Нефертити — женское. Отсюда и распространившиеся на нее “привилегии” фараона. Третьи считали, что это произошло позднее, в Ахе-татоне, в Фивах же Эхнатон считал себя воплощением Ра на Земле, а жену — его супруги Хатхор. Ведь одна из ипостасей Хатхор называлась именно Прекрасная пришла — Нефертити. Наконец, ни сама Нефертити, ни муж ее не только никогда не били пленных врагов дубинами, они и пленных-то за всю жизнь ни разу не видели, а от врагов старались держаться на почтительном расстоянии или делать вид, что при власти всемогущего Атона врагов просто быть не может.

Но даже если мы допустим, что до переезда в Ахе-татон Нефертити действительно имела большое влияние и руководила Эхнатоном в идеологической борьбе, то едва ладьи отчалили от пристани Фив и последний жрец Амона скрылся из вида, Эхнатон показал жене, “кто в доме хозяин”. В одной из надписей он говорит:

“Услаждается сердце мое женой царевой да детьми ее. Да дастся состариться жене царевой великой Нефер-нефре-Атон Нефертити — жива она вечно вековечно!.. И была бы она под рукой фараона — жив он, цел и невредим! Да дастся состариться дочери царевой Меритатон и дочери царевой Макетатон, ее детям… были бы они под рукой жены царевой, их матери, вечно вековечно!”

Вот так, одной надписью фараон расписал все функциональные обязанности супруги. Участь Нефертити — любовь мужа, место — семья. Правда, позднее она была обожествлена, и Эхнатон даже присвоил ей титул “госпожа земли до края ее”, но это было лишь вынужденным следствием его титула — “господин земли до края ее”

Чтобы осуществить задуманное в детстве и распределять портянки на государственном уровне, Ленину пришлось стать коммунистическим царем. Эхнатон был царем. Власть, которую Ильич зарабатывал горбом, Эхнатон получил даром по наследству. К тому же он не ставил перед собой ленинских задач: не имело смысла обобществлять все в стране, которая и так принадлежала ему. Правда, к храмам Эхнатон относился как Ильич к церкви. На этом их сходство и кончается, хотя именно оно основополагающее в обоих учениях — ато-низме и марксизме.

Вернувшись из разведки, в которой фараон расставил пограничные стелы и освятил Небосклон Атона, Эхнатон развил кипучую деятельность. Он спешил, потому что в его планах значилась постройка еще двух Ахетатонов: второго в Нубии, а третьего — либо в Палестине, либо в Сирии. Со всего Египта сзывали (“отказников” сгоняли) архитекторов, каменотесов, скульпторов, художников, ремесленников и рабочих всех мастей. Еще живой, но уже сломленный собственным бессилием и ничегонеделаньем папа Аменхотеп III, оказавшийся “фальшивым” (настоящий-то — бог Атон!), смотрел на дурачества сына с укоризной, но активно не вмешивался. Ему даже нравилось, что мя-

тежный ребенок съедет со двора: ведь Эхнатон обещал не трогать Амона и других богов Египта, его цель лишь вернуть триаде солнечных богов (Ра, Гору и Ахту), предстающих ныне в едином облике Атона, их поколебленное Амоном величие

Построить город за два-три года площадью 100 кв. км для древних египтян не составляло большого труда. У них уже был опыт постройки пирамид, которые и при помощи современной техники возвести ничуть не быстрее. И точно (почти по Маяковскому), прошло не так уж много времени, а из любви к фараону верноподданные на голом* египетском энтузиазме возвели самый настоящий город-сад с храмами, дворцами, усадьбами, домами, официальными учреждениями, складами, конюшнями, торговыми рядами и мастерскими. Попутно были вырыты колодцы, разбиты пруды, проведены каналы и улицы, привезены деревья с землей и каждое посажено в персональную кадку. Руководили всеми работами царские зодчие, которые нам известны поименно, так как фараон за их усердие пожаловал их собственными гробницами в горах Ахета-тона — Пареннефер, Май (тот самый, что раньше просил хлеба), Бек, Туту, Хатиаи, Маанахтутеф.

Камень на постройки везли с самых дальних рубежей Египта: гранит из Асуана, алебастр — из Хатну-ба, песчаник — из Сильсилэ. Но так как времени было мало, да и людей не густо, то большую часть города возвели не из камня, а из кирпича-сырца, лишь снаружи облицовав главные здания камнем. На ходу же

* В буквальном смысле слова, ибо работали голыми. Эхнатон с Нефертити и сами были заядлыми поклонниками нудизма. На многих изображениях они разгуливают по дворцу нагишом и даже выслушивают доклады семеров так, точно дело происходит в бане. Впрочем, в нудизме царствующей четы, по-видимому, скрывался религиозный смысл.

приходилось, придумывать новые мотивы декора, угодного Атону. Как правило, это были пейзажи, из которых наиболее примечателен вид пробуждающейся и ликующей природы — растений и животных, приветствующих появление на востоке Атона. Но с заданием мастера справились.

На шестом году царствования Эхнатон приказал двору грузить корабли и переселяться в еще недостроенную столицу. Вряд ли многим пришлось по душе покидать обжитые пенаты. Например, тому же Паренне-феру, который успел построить себе усыпальницу в некрополе Фив, обошедшуюся недешево. (Продать ее он, конечно же, не мог, так как она была расписана для него.) Но выбора фараон не оставлял. Сотни, а скорее, тысячи ладей и барок погрузили “хозяйство” фараона, государственные архивы, вещи вельмож, челядь, гаремы и на полтора десятка лет исчезли из поля зрения оставшихся фивян. У провожавших караваны были смешанные чувства. С одной стороны, они радовались, что еретик будет далеко, а с другой — опасались, что именно издалека он и даст “волю рукам”. Наконец, за тысячелетия они привыкли смотреть на фараона как на гаранта своей жизни и сына бога, поэтому многие вдруг ощутили себя сиротами.

Вместе со своим двором взошла на собственный, обитый золотом корабль и Нефертити, уже беременная третьей дочерью Анхесенпаатон, села под балдахином, изображавшем ее в самых немыслимых ситуациях (например, на охоте), прижала к себе двух дочерей и уехала, чтобы никогда больше не вернуться.

Город с населением в 40—50 тысяч человек растянулся на 12 километров, а с незастроенными пустырями на все 30. Главная улица Ахетатона, по бокам которой стояли Большой храм, дворец фараона, особняки жрецов и казенные заведения, проходила вдоль Нила.

Безусловно, центральным зданием города был главный храм — “Дом Атона в Ахетатоне”, длина которого составляла около 800 метров. Сориентирован он был с запада на восток, чтобы встречать и приветствовать Атона. Естественно, это здание не имело крыши, чтобы Атон мог пребывать в своем доме постоянно. В центральной части храма археологи обнаружили триста шестьдесят (!) жертвенников и быстро нашли этой находке объяснение. Год египтян состоял как раз из такого числа дней*, следовательно, и каждый алтарь соответствовал определенному дню года. Число алтарей имело сакральный смысл, связующий время и пространство. Каждый день в жизни, согласно религиозной доктрине Эхнатона, был единственный и неповторимый, поэтому и отмечать его следовало соответственно. Приветствуя вместе с женой, детьми и жрецами Атона на рассвете, Эхнатон даже заготавливал на каждый день специальный текст гимна, который никогда не повторялся**, ведь предыдущий день отличается от того, что несет с собой встающий из-за Нила Атон. Египтяне называли такое положение вещей законом Змеи, то есть законом непрерывных изменений***. Произнося (или распевая) гимн Атону, фараон совершал обряд реанимирования бога, чтобы жизнь на земле продолжила существование. Вероятно, и Нефертити при этом потрясала систрами (погремушками) и пела: недаром же во многих надписях ее назы-

* Плюс пять дополнительных дней, которые не принадлежали никакому времени года, оставаясь “бесхозными”.

** Собственно, существовала “болванка”, к которой то прибавляли одни строки, то изымали другие.

*** У древних греков тоже существовала подобная доктрина, выражавшаяся фразой: “В одну и ту же реку нельзя войти даже один раз”, потому что, пока будешь входить, река будет течь, а не стоять на месте.

вают “сладкоголосой”, утверждают, что “при звуке ее голоса все ликуют”. Ответно Атон руками-лучами подносил к носу Эхнатона и Нефертити анх — символ жизни.

В Ахетатоне были еще храмы — “Проводы Атона на покой” и “Дворец Атона в Ахетатоне”, и три святи– , лища, одинаково называвшиеся “Тень Ра” и принадле-жавшие женщинам царской семьи: Нефертити, ее дочери Меритатон и матери Эхнатона Тэйе. За исключением “Дворца Атона” ни одно из этих сакральных зданий до сих пор не обнаружено. И касательно культовой жизни ахетатонцев остается лишь добавить, что в каждом доме, даже самого последнего бедняка, обязательно была молельня. При этом, несмотря на растиражи-рованное историками “нетерпение” Атона других богов, многие молельни были посвящены Амону, Исиде или Бэсу.

Как всякий город, построенный вдруг по воле одного человека, Ахетатон не имел исторически сложившегося центра. Он представлял собой отдельные замкнутые кварталы, в которых жили люди определенной профессии. Именно поэтому, например, после раскопок квартала скульпторов надеяться на то, что будут обнаружены памятники, равные по значению бюсту Нефертити, практически не приходится. Интересно, что при планировке города в нем уже была заложена социальная дифферентация: в северной части жили торговцы, мелкие чиновники и ремесленники, на юге — чиновники высших рангов и скульпторы.

Главным украшением города (помимо храмов) были три дворца. Два из них — Северный дворец и Мару-Атон (южный дворец) — носили увеселительный и дачный характер и находились на окраинах Небосклона Атона. Между ними в самом центре города, примыкая ^

к “Дому Атона в Ахетатоне”, находился Большой дворец. Это было великолепное здание длиной 262 метра, разделенное главной дорогой на две части: официальную и частные апартаменты семьи фараона. Между собой они соединялись крытым кирпичным мостом, в котором было три пролета (что придавало ему вид современных триумфальных арок): через широкий центральный проезжали колесницы и повозки, боковые были отведены для пешеходов. На втором этаже крытого перехода находилось “окно явлений”. Из него по праздникам перед народом и войском представала царствующая чета, которая награждала особо отличившихся подданных золотыми украшениями. Естественно, официальная часть дворца была больше и лучше украшена, но от нее мало что осталось. Зато в личных апартаментах Эхнатона Аменхотеповича и его супруги археологам удалось определить комнату, которая почти наверняка являлась спальней Нефертити, так как рядом располагалось еще шесть спален меньших размеров — по числу дочерей царицы. “Добыча” из спальни Нефертити оказалась не так уж богата: в передней археологи обнаружили изображение царской семьи, а в самой спальне умывальню и каменную плиту-лежанку, от которой шел водосток. Неужели Нефертити купалась в постели!?

Жилища высших сановников представляли собой усадьбы, окруженные со всех сторон забором и садом, в котором обязательно присутствовали пруд и беседка. Площадь самого жилища превышала 500 кв. метров. Над входом в усадьбу высекали имя, звания хозяина и молитвы Атону. Потом иероглифы заполняли голубой пастой, которая создавала необыкновенную гармонию с желтым известняком. Надписи эти иногда переделывались, и по ним можно проследить карьеру чиновника или его опалу. Многие правитель-

ственные нувориши происходили из беднейших слоев, это те, “кому он (Эхнатон) дал развиться”. Имя одного чиновника даже переводится как “Меня создал Эхнатон”. Лингвисты обратили внимание, что классический египетский язык в Ахетатоне сильно разбавляется просторечьем, в нем появляются неологизмы. Тем не менее добрый царь умел, когда требовалось, проявить суровость. Такая участь, например, постигла уже упоминавшегося Май. Нам неизвестно, какой проступок или предательство он совершил, но его имя стерли отовсюду, а изображения в гробнице закрыли толстым слоем штукатурки.

Самые бедные слои жили в домах площадью 80 кв. метров. Такая была в Ахетатоне бедность!

Наконец, еще одной частью города был некрополь, тремя группами гробниц располагавшийся в восточных отрогах гор. Отсюда происходят самые впечатляющие рельефы с изображениями царствующей четы и их родственников: каждый сановник считал необходимым подчеркнуть таким образом свою лояльность. Именно эти рельефы поведали нам о частной жизни Нефертити. Рельеф из царской гробницы изображает рыдающих Нефертити и Эхнатона: они оплакивают свою, безвременно покинувшую мир, вторую дочь Макета-тон. Один из ведущих русских искусствоведов-египтологов М. Матье даже не удержалась, чтобы сказать: “Сцена смерти Макетатон по силе переданных чувств превосходит все, что было создано и до нее, и после; таких образов страдающих родителей мы не найдем нигде”. Нам трудно судить, но есть мнение и косвенные данные, что именно после этой смерти все в доме Эхнатона пошло наперекосяк.

В таком городе Нефертити пришлось встретить зрелость, возможно, старость и умереть.

Собственно, Эхнатон никогда не собирался вводить монотеизм среди египтян и подвластных народов. Мысль его была гораздо проще. Он пытался спроецировать на небо устройство собственной империи. Подобно тому, как на земле есть фараон и в подвластных странах сидят собственные царьки, точно так же на небе царствует Атон, а “на местах” вполне могут существовать и другие боги, признающие главенство Атона.

ТРОЯ, ГОМЕР И ВОЙНА: ПСЕВДОМЕТАМОРФОЗА

Спросите любого русского, кто победил в Бородинском сражении, и он ответит: “Наши”. Задайте подобный вопрос французу, и ответ будет адекватным. Мы гордимся героическим сопротивлением монголо-татарскому игу; современные тюрки-кипчаки считают, что ни о каком завоевании речи быть не может, они приводили к повиновению невесть что возомнивших о себе рабов. Самой большой гордостью афинян была победа на Марафонском поле, а персы о ней даже не слышали… et cetera.

ВОЙНА-1

Если верить Гомеру, то первой мировой войной следует считать Троянскую. В ней участвовали не только десятки народов, но даже бессмертные боги. Началась она, как известно, с пустяка: греки отняли у троянцев царевну Гесиону, троянцы им отомстили, утащив Елену Спартанскую. Уже Ксенофан в VI веке до н. э. критиковал Гомера. Аристофан откровенно смеялся над таким предлогом войны, как кража царицы, которую

один раз уже умыкнул Тезей. Дион Хризостом в I веке н. э. выступил перед жителями Илиона (другое и настоящее название Трои) с речью, в которой выносил порицание Гомеру за вымыслы. Наконец, в V веке троянец Дарес, с троянской же точки зрения, написал историю войны. Она легла в основу средневековых европейских романов о Трое. Но авторитет Гомера устоял, и теперь во всех учебниках история Троянской войны излагается по нему и по Аполлодору.

Заметим кстати, что Гомер писал примерно через пятьсот лет после войны и опирался лишь на устную традицию. Многое ли тогда могла сохранить человеческая память? И не желал ли каждый потомок греческого вождя (а этих вождей под Троей было сорок три

человека, потомков же — не сосчитать) выставить предка в наилучшем свете? Прежде всего, этим лишний раз подтверждались его права на царство. Но и это не главное. Важно было другое. Во времена Гомера Греция находилась в подавленном состоянии. От былого микенского величия и культуры не осталось и следа: нахлынувшие с севера орды дорийцев уничтожили все, включая письменность, которую пришлось изобретать заново. И как всегда бывает в подобных случаях, уцелевшим ахейцам и эолийцам ничего не оставалось, как искать утешение в прошлом*. И манипулировать этим прошлым, чтобы поддерживать свой собственный моральный дух.

Переходя из одного города в другой, где царствовали потомки ахейцев, Гомер и подобные ему аэды поневоле вынуждены были преувеличивать заслуги древних “героев”, чтобы не остаться без ужина и без ночлега. Стараясь угодить всем, они неминуемо допускали ошибки и искажения. Отыскать их и, возможно, пересмотреть итоги Троянской войны мы и попробуем.

Греческим союзным войском под Троей командовали два брата — Агамемнон и Менелай. Кто они такие? — Атриды. Этот род геройским никак не назовешь (пожалуй, только Менелай не совершил какой-нибудь откровенной гнусности). Родоначальник их Пе-лопс прибыл из Азии с большими деньгами, если верить Фукидиду. Потом он сделал так, что его будущий

* Подобное же сейчас происходит и в России: не имея возможности физическим путем вернуть могущество Российской империи и СССР, люди пишут сотни книг, прославляющих это былое могущество, находя хоть в этом какое-то утешение. Подобное же на Руси происходило и во времена татаро-монгольского ига, когда в былинах воспевали сомнительного происхождения подвиги Добрыни, Алеши и Ильи времен Киевской Руси. Многое бы мы узнали о своем прошлом, если б руководствовались только былинами и не имели летописей!

тесть погиб, вывалившись из колесницы*. Деньги укрепили власть и могущество Пелопса. Детьми его были Атрей и Фиест. Жена Атрея Аэропа оказалась женщиной не самой верной и скоро сошлась с Фиестом. Но вполне возможно, что она была и положительным персонажем, так как по одной из версий ей суждено было стать женой именно Фиеста.

Как и полагается обманутым мужьям, Атрей об измене не ведал ни сном ни духом. Вместо того чтобы сторожить жену, он давал обеты принести в жертву Аполлону самого красивого ягненка, рассчитывая, вероятно, таким способом увеличить приплод у своих овец. И вот в его стаде родился золотой ягненок. Все обеты были тут же забыты: Атрей ягненка задушил и спрятал в сундук. Но Аэропа выкрала сундук и подарила Фиесту. В это время жители Микен и их царь Еврис-фей, который придумывал подвиги Гераклу, узнали от оракула, что царствовать над ними должен потомок Пелопса. Фиест и Атрей поехали в Микены. Горожане не знали, кого из братьев посадить на царство. Тогда Фиест показал им золотого ягненка. Возможно, он добавил, что в его стадах только такие и появляются на свет. Микенцам Фиест понравился больше. Но не тут-то было. В дело вмешался Зевс и приказал Гелиосу совершить по небу путь в обратном направлении. Узрев сие чудо, микенцы извинились перед Фиестом и отдали престол Атрею.

Оставшись один и наблюдая за благоверной, Атрей скоро сообразил, что она изменяла ему с Фиестом: женщина ведь рано или поздно обязательно вы-

* Тесть этот, впрочем, смерти заслуживал. Всем претендентам на руку его дочери он отрубал голову и гвоздями прибивал к стене города Писы, что возле Олимпии. Точно так же поступали и тавры, которых сами греки считали наиболее диким народом.

даст себя какой-нибудь глупостью. Атрей решил мстить и пригласил Фиеста на пир якобы для примирения. Фиест на дармовщинку купился. На пиру Атрей угостил брата мясом его же собственных детей, а потом прогнал с глаз своих. Фиест отправился к оракулу за советом. Пифия надоумила его сойтись с собственной дочерью, которая родит сына, и сей противоестественный плод за него отомстит.

Так оно и вышло. Эгисф — этот самый плод — вырос, убил Атрея и вернул Фиесту царство.

После Атрея остались две сироты — Агамемнон и Менелай, их приютили неподалеку, в Сикионе. Когда они выросли, то вернулись в Микены и навсегда изгнали Фиеста.

В это время в соседней Спарте правил царь Тинда-рей. Когда-то у него было четверо детей, но теперь рядом с ним находилась только обесчещенная Тезеем Елена. Два сына его — Диоскуры Кастор и Полидевк — были сущими дьяволами, бандитами с большой дороги. Они носились по всему Пелопоннесу, воровали и грабили. От расправы местных жителей их спасало только то, что они были близнецами, а в те седые времена перед близнецами испытывали суеверный страх, потому что никто не мог понять, откуда они вдруг берутся. Но Диоскурам не повезло: в соседней Мессении жили такие же близнецы Афаретиды, тоже сущие воры. Вчетвером они сговорились угнать особенно большое стадо быков из Аркадии и угнали, но при дележе перессорились и поубивали друг друга. Тиндарей лишился наследников. Он выдал старшую дочь Клитемнестру за микенского царевича Тантала, сына Фиеста, и та уже родила ему ребенка. Но Агамемнон, когда изгонял Фиеста, убил Тантала и его ребенка, а сам по законам войны женился на Клитемнестре. (Когда через тридцать лет Агамемнон вернулся из-под Трои и был убит

Клитемнестрой и Эгисфом, последние имели на убийство полное право: один мстил за брата и племянника, другая — за своего первенца и первого мужа. Этот факт почему-то ни у кого не вызывает интереса, хотя он-то и объясняет столь, казалось бы, бесчеловечное убийство “повелителя мира”.)

Итак, у престарелого Тиндарея на выданье осталась только Елена. Понятно, что ее муж получал право на спартанский престол. Поэтому от царей-женихов не было отбоя, сама Елена со своей красотой вряд ли кого-нибудь интересовала. Но что это были за женихи! — голь перекатная. Например, Одиссей сам пахал, а из оружия имел только лук, да и тот никогда не выносил из дома, чтобы не потерять или ненароком не сломать. В душе Тиндарей мечтал о заморской Трое: богатый город, которым правит богатый царь Приам; у него пятьдесят сыновей. За одного из них не стыдно и дочь отдать, и трон ему передать, и со знатными людьми породниться. Вполне возможно, Тиндарей даже отправил соответствующее посольство с соответствующими предложениями, но из-за происков женихов и Агамемнона оно либо не доплыло до Трои, либо до родного порта из Трои. Иноплеменник никому нужен не был. В конце концов, Агамемнон уговорил Тиндарея отдать Елену за Менелая. Этим Агамемнон убивал двух зайцев: во-первых, теперь можно было не опасаться, что брат однажды вонзит ему в спину нож, чтобы самому царствовать в Микенах; во-вторых, по соседству с ним оказывался верный союзник из ближайших родственников.

В любви и согласии Менелай прожил с Еленой около десяти лет, во время отъезда Елены в Трою у нее была девятилетняя дочь Гермиона. Никаких позывов к посторонней мужской плоти за царицей в это время не замечалось.

ТРОЯ-1

Перенесемся в Трою. Расположенный в Малой Азии в пяти километрах от берега, город этот прикрывал проход через Дарданеллы в Черное море. Согласно археологии, первая крепость на холме была построена пять тысяч лет назад (современное название этого холма — Гиссарлык — так и переводится “крепость”). Жители крепости не только контролировали проход в Черное море, но и держали в своих руках переправу между Европой и Азией. Расцвет первой крепости пришелся на 2300 год до н. э. Именно этим временем (создания вещей, а не по времени захоронения) датируют десять золотых и серебряных кладов, обнаруженных Шлиманом. Следовательно, жители не бедствовали, но за богатства свои дрожали. И не напрасно.

Так оно и случилось. В XXI веке до н. э. Троя была разрушена.

Несколько веков на ее месте существовали небольшие поселки, затем около 1900—1800 годов до н. э. крепость была захвачена пришельцами с севера. Они, вероятно, сразили потомков первых троянцев тем, что умели ездить на лошадях, о которых в тех местах не подозревали*. Захватчики, которые вне всякого сомнения были индоевропейцами, построили еще более мощную и по размерам большую крепость.

В XV веке до н. э. на юго-западе Малой Азии греки-ахейцы основали свою первую колонию Милет. До этого они уже создали некое политическое объединение на острове Родос, которое хеттские источники именуют страной Ахийавой. Как видно, греки продвигались вперед осторожно.

* Из-за этого же через триста лет пал перед гиксосами на колесницах и Египет.

Тогда же появились упоминания о Трое у хеттов под именами Вилусия и Труиса, из которых под первым обычно понимают название города (Илион)*, а под вторым — местности (Троада). Но еще более раннее упоминание Илиона можно встретить на знаменитом Фестском диске, если следовать переводу с древ-нелувийского, сделанному болгарским профессором Ивановым.

Около 1350—1250 годов до н. э.** город был разрушен сильным землетрясением, следы которого в виде разломов до сих пор видны в стенах, и сожжен. Однако непонятно, произошел ли пожар вследствие землетрясения, или кто-то из соседей (больше всего на эту роль подходит хеттский царь Тутхалийя IV) воспользовался катаклизмом и разграбил беззащитную Трою.

После этого на холме поселяются пришельцы из центральной Европы, и с этого времени начинается история Трои, отраженная в мифах. Но во все времена, как видно, район Босфорского пролива всегда был костью в горле для многих народов. Троя только первой приняла удар, вторым пришлось “отдуваться” Кал-хедону, следом — Византию, который сменил многострадальный Константинополь, а сейчас — Стамбулу.

></emphasis>

Согласно Гомеру, основателем Трои был внук Дар-дана, сын Эрихтония, по имени Трос. От брака с до-

* В индоевропейском языке есть слово “вилу” — крепость. Возможно, отсюда и происходит название Илион.

** Такое временное расхождение устанавливают сами исследователи.

черью реки Скамандр он имел сыновей. Одного из них — Ганимеда — похитил Зевс (по методу сына капитана Гранта), а другой — Ил — каким-то образом тоже стал основателем Трои и назвал ее по своему имени Илионом*.

Сын Ила Лаомедонт окружил город высокой стеной. Для этого он нанял не кого-нибудь, а Посейдона и Аполлона. Те возвели стену, которую невозможно было разрушить, так как камни они впервые скрепили цементом (или похожим составом). Только они это и могли сделать: ведь цемент, разбавленный водой (а вода — стихия Посейдона), затем затвердевал на солнце (солнце — стихия Аполлона), превращая сооружение в монолит. Сделав дело, боги потребовали гонорар. Лаомедонт им ничего не дал. Для этого у него были два основания: во-первых, Посейдон с Аполлоном были у троянского царя как бы в ссылке за бунт против Зевса; во-вторых, логично рассуждал Лаомедонт, у богов и так все есть. Аполлон согласился с его логикой и тихо ушел, но Посейдон (кстати говоря, в большинстве мифов проявивший себя как явный психопат) затопил все пашни Трои и потребовал, чтобы дочь царя Гесиону отдали на съеденье морской чуде-юде. Гесио-ну — в лучших традициях Андромеды — привязали к прибрежной скале. Все рыдали, но слезами делу помочь не могли: воды у Посейдона и без них хватало. Но тут появился Геракл; он возвращался из похода на амазонок. Лаомедонт пообещал ему за спасение дочери коней. Этих коней дал троянцам Зевс, когда похитил и растлил Ганимеда. Геракл сразил чуду-юду одной стрелой. Но Лаомедонт, верный принципу абстинента:

* Видимо, этим способом греки пытались объяснить себе двойное название города, не разобравшись, что первое — название области.

всё добро — только в дом, — и тут ничего не заплатил. Геракл рассвирепел и с горсткой своих дружинников взял неприступную Трою в один день (немного позже лучшим героям древности числом в сто тысяч на это потребовались десять лет и гнусная хитрость Одиссея). Геракл убил всех сыновей царя, сделав исключение лишь для юного Приама. Гесиона принуждена была выйти замуж за Теламона, который первым ворвался в Скейские ворота Трои. Теламон увез троянскую царевну на Саламин, где она родила ему Тевкра*, другая женщина родила ему Аякса.

Распрощавшись с Гераклом и пожелав ему (про себя, разумеется) побыстрей надеть хитон Несса, Приам обзавелся гаремом и деятельно стал восполнять собственным потомством демографический урон, нанесенный Гераклом. У него было пятьдесят сыновей и столько же дочерей, из которых наиболее известны Гектор, Парис, Деифоб, Кассандра и Поликсена. В Кассандру влюбился Аполлон и получил отказ. Другие боги в подобных случаях, не стесняясь, брали дев силой, но Аполлон придумал более изощренное издевательство: плюнув ей в рот, он сделал Кассандру пророчицей, которой никто не верил. Собственно, наказание было совсем другого рода: он обрек бедняжку на вечную девственность**. А не верили ей совсем по другой причине. Есть подозрения, что Кассандра, мягко говоря, была от рождения либо дурой, либо сумасшедшей. И в самом деле, будь у нее хоть капля мозгов, она бы сообразила, как ей выкрутиться: если люди не

* Этот, с позволения сказать, герой участвовал потом в уничтожении родины матери; только если его отец проник в город через ворота и первым, то Тевкр пробрался в коне. Теламон так разгневался на сына, что по возвращении выгнал его из дома.

** Хотя и это не сбылось: при взятии Трои ее изнасиловал Аякс.

верят ее пророчествам, надо говорить все наоборот. Например, она пророчествовала, что в троянском коне сидят вооруженные ахейцы, и ей не поверили. А ведь стоило сказать, что внутри коня никого нет, и она спасла бы родной город!

Париса, как известно, при рождении выбросили, потому что его матери приснился дурной сон. Жизнь с детства приучила его быть хитрым, изворотливым, когда нужно — льстивым, когда надо — наглым. При всем при этом он был прост и неотесан от беспрерывного общения с природой и животными. Парис, он же Александр*, поселился с пастухом на соседней горе Иде. Здесь он женился на нимфе ближайшего источника Эноне и был вполне счастлив, играя на дудочке овцам. Энону же когда-то любил Аполлон и за любовь наградил даром прорицания (ничем другим он, видимо, за любовь никому не платил). Энона поведала мужу, что ему суждено похитить Елену, стать причиной гибели многих славных мужей, да и самому снизойти в Аид. Парис не придал ее словам никакого значения: весь мир для него замыкался горой Идой и овцами.

— Каких мужей? Баранов, что ли? — спросил он.

Сию пастораль решили разрушить боги. Можно привести тысячи примеров, когда олимпийцы не могли спокойно спать, если кому-то на земле жилось счастливо.

На свадьбе, последствием которой должно было быть рождение Ахилла, три богини переругались из-за

* Личность, кстати говоря, историческая. Во времена хеттского царя Муваталли (около 1300 года до н. э.) некий Александр был царем Вилусы. Выводы отсюда можно делать самые сенсационные. Но без дополнительных данных ученый мир их не признает.

яблока (на самом деле это был гранат или айва). Зевс отправил их на Иду к третейскому судье Парису. Решение — более чем странное. Ну что за судья Парис? Пастух, предположительно знавший, какого он роду-племени. Мыслимое ли дело, чтобы три величайшие богини доверились такому судье? (Представим, что Македонский, Цезарь и Наполеон за решеньем, кто из них самый великий завоеватель, обратились бы к эскимосу!) Парис был в состоянии судить только о красоте своих овец, да и судил он только своих овец, и, как правило, приговор у него был один — смертная казнь и через час ужин. Расчет Зевса мог строиться только на одном: когда богини поймут, что судить об их красоте поручили сельскому дураку, они просто не примут его решение всерьез, посмеются и забудут о кознях Эриды, богини мщения.

Плохо же Громовержец знал женщин!

Все богини предстали перед Парисом обнаженными и предложили взятки. Пастух поначалу опешил от такого количества голых дам и решил дать деру, но прибывший на суд Гермес убедил его, что “так надо”.

Будь Парис опытным бабником, он легко бы справился с задачей. Ведь достаточно бьшо бы сказать:

— Та из вас, которая уйдет отсюда быстрей всех и никогда больше не появится, та и самая красивая, — и он бы вышел победителем.

Но что взять с неотесанной деревенщины? Парис видел перед собой трех женщин: Геру, возраст которой уже несколько тысяч лет не позволял ей прибегнуть к спасительной поговорке: “В сорок пять — баба ягодка опять”; Афину — ее растренированные ежедневными упражнениями бицепсы и икры пригодились бы, если б деревня Париса вышла стенка на стенку с соседней деревней, но на конкурсе красоты от них бьшо

мало толка (потому-то Афину никогда и не изображали голой); и Афродиту! — богиню любви и дальнюю родственницу.

В самом деле, трудно найти другой такой царский род, в котором все мужчины были бы как на подбор. Боги от их красоты просто млели. Первым отличился Зевс. С этой же горы, на которой Парис теперь судил и рядил, Кронион украл юного красавца Ганимеда и “отдал самому себе на поругание”. (Потом, правда, одумался и сделал виночерпием на Олимпе.) Отсюда же “младая с перстами пурпурными Эос” утащила к себе родного дядю Париса — красавца Тифона. Наконец, и сама Афродита явилась однажды чуть ли не в этот самый шалаш к двоюродному дяде Париса Анхизу (этот и сейчас с Афродитиным приплодом живет в Трое) и сказала:

Больше всего меж людей походили всегда на

бессмертных Люди из вашего рода осанкой и видом

прекрасным, —

после чего отдалась на подстилке и сделала Анхиза отцом Энея. Так что Парис воспринял предложенную ему первую красавицу Греции как само собой разумеющееся. Не богиня Елена, конечно, но все-таки. Все-таки дочь Зевса!

Парис поступил, как честный судья: вынеся приговор, он воспользовался только одной взяткой, а две другие вернул.

Скоро на празднике в Трое Парис был опознан родителями и вернулся в отчий дом, забыв бедняжку Энону на Иде. Далее — опять несуразица: Приам вдруг решает послать Париса на Саламин и потребовать выкуп за свою сестру Гесиону. Как троянскому царю мог-

ло прийти в голову такое безрассудное желание? Ведь Гесиону взяли как военную добычу, да и самому малолетнему Приаму Геракл сохранил жизнь лишь после того, как Гесиона, ползая возле его ног, умолила пощадить последнего брата! Рассчитывать на то, что раз Теламон не сделал ее рабыней и как честный человек женился, значит, должен платить калым — не приходится. Следовательно, Приам считал себя правым требовать выкуп, из чего вытекает, что “врут всё” греческие мифы “за древностию лет”. Не брал Геракл Трою, да и не мог взять: ведь построившие стены Посейдон и Аполлон сделали их неприступными. К тому же, согласно решению Зевса, Троя не могла пасть, пока в ней находился Палладий — деревянный истукан на согнутых ногах и высотой около 140 сантиметров. В одной руке истукан (точнее истуканша) держал копье, в другой — веретено и прялку. Этот Палладий Зевс сам сбросил в Трою, а троянцы поставили его в храме Афины. Каким же образом Геракл мог взять город, не владея Палладием и не имея возможности перебраться через стену? Никаким. Он и не брал город. Историю об этом придумали сами греки, дабы приписать своему любимому герою еще один подвиг и себя воодушевить памятной доблестью предка. А Гесиону действительно похитил Теламон. И Геракл даже хотел его за это убить. Греки и этот факт сумели переделать в удобном для себя свете: будто бы Теламон ворвался в Трою первым, опередив Геракла, чего первый герой Эллады не мог спустить соратнику. Наконец, чего стоила доблесть сотни тысяч ахейских героев, просидевших под Троей десять лет и взявших ее лишь обманом, когда такое дело было по плечу Гераклу со своим отрядом?

Итак, Парис сел на корабль и во главе посольства поплыл на Саламин, где царствовал Теламон. Здесь он

потребовал выкуп за тетку или саму тетку. Теламон ответил ему так (цитирую средневековый рыцарский роман о Троянской войне):

— Не хочу я расстаться с драгоценной моей добычей, и ты немедля оставь мою землю, а не то умрешь страшной смертью!

Перепуганный Парис тут же ретировался и, вероятно, решил обратиться к третейскому судье — самому могущественнейшему в то время царю Эллады Агамемнону. Однако ему показалось (опять-таки вероятно), что идти одному к Агамемнону — мало толка, и решил заручиться поддержкой его брата Менелая. Может быть, о последнем в те времена ходили по ойкумене слухи как о порядочном человеке. Парис приехал в Спарту и был принят хорошо, по тем временам. Но Менелай ввязываться в возможные неприятности не собирался, он охотно проводил с Парисом время в пирах, но просить за Гесиону и Приама перед Агамемноном у него никакого желания не было. Менелай только ждал повода, чтобы куда-нибудь улизнуть из города и дождаться, когда лопнет терпение Париса и тот отчалит к родным пенатам. Такой повод скоро представился: Менелаю потребовалось “срочно” ехать на Крит, где умер его дед с материнской стороны и оставил ему наследство. Парис понял, что над ним издеваются. В гневе и в восточных пурпурных одеждах он был прекрасен. Об этом нашептывала Елене и верная данному на Иде слову Афродита. Та и сама была не слепая: в овечьих шкурах на голое тело и пропахшие потом ахейцы давно ей опостылели. Менелай был ничем не лучше — мужлан из проклятого богами рода! Разве он пара дочери Зевса?

По вечерам Парис рассказывал Елене о Трое, но и тут нехотя попадал в точку, ибо между Троей и Спартой в те времена была такая же разница, как теперь

между Парижем и Крыжополем. Нам остается только предполагать, от кого исходила идея увезти Елену в Трою. Вся логика событий свидетельствует, что именно от Елены. Ведь ее уже один раз умыкал Тезей. Погуляла она тогда, повеселилась, порезвилась вволю, потом братья вернули ее обратно. Что в этом плохого? Чем прозябать в Спарте, сидеть, портя гибкий стан, за прялкой целыми днями в гинекее, лучше мир посмотреть и себя показать. Елена принадлежала к тому типу женщин, которых поэты называют “красивыми и бездушными дурами”. Действительно, искусство обольщения мозгов не требует. Известно, что из десяти совращений девять провоцирует женщина. Если б это было не так, то человечество давно бы вымерло. Виновность Елены подтверждали уже древние. “Отец истории” Геродот писал о ней:

“До сих пор происходили только временные похищения женщин. Что же до последующего времени, то несомненно тяжкая вина лежит на эллинах, так как они раньше пошли походом в Азию (поход аргонавтов), чем варвары в Европу. Похищение женщин, правда, дело несправедливое, но стараться мстить за похищение, по мнению персов (Геродот имеет в виду всех азиатов), безрассудно. Во всяком случае, мудрым является тот, кто не заботится о похищенных женщинах”.

По вечерам Елена сладострастно нашептывала Парису:

— Увези меня! Можешь даже со всеми моими драгоценностями. Тогда ахейцы не смогут отмолчаться и заставят Теламона обменять меня на Гесиону. Меня уже увозил Тезей, и ничего ему за это не было. Наоборот, все его только зауважали, а от женщин с тех пор отбоя

не было. Даже племя амазонок к нему специально на свидание прискакало.

И Парис купился: если ахейцы воруют женщин, то чем троянцы хуже?

(Самое интересное во всей этой истории, что Елена прекрасно понимает, кто она такая и чего стоит. Уже в Трое она говорит брату Париса Гектору: “Твою душу объяло больше всего страдание из-за меня, суки (так дословно у Гомера; в переводе Гнедича — недостойной), и из-за помрачения Париса, которому Зевс положил злую гибель”.)

0|1|2|3|4|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua