Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Александр Горбовский Юлиан Семенов Закрытые страницы истории

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|

Платить страхом за власть приходится, однако, не только носителям корон и диктаторам. Не случайно Дж. Кеннеди из великого множества качеств, необходимых правителю, выделял одно — храбрость. Традиция политических убийств в полной мере унаследована парламентско-демократической системой правления. Об этом можно было догадаться уже на самой заре ее, проследив судьбу первых президентов Национального конвента, рожденного французской революцией. Из 76 президентов:

были гильотинированы — 18

покончили самоубийством — 3

сосланы — 8

объявлены вне закона — 22

заключены в тюрьму — 6

помешались — 4

Итого: шестьдесят один человек из семидесяти шести!

Страх, таившийся прежде у подножия тронов, переселился теперь в президентские дворцы и кабинеты премьер-министров. Можно было бы привести целый список покушений и политических убийств, происшедших только за последние годы. Но даже когда демократически избранному правителю в конце своего срока удается живым покинуть отведенную ему резиденцию, то это совсем не значит, что не было попыток убить его.

Целой серией убийств президентов и попыток убить их отмечена история Соединенных Штатов. В 1865 году рука убийцы прервала жизнь Линкольна. В 1901 году был убит президент У. Мак-Кинли. Еще через двенадцать лет получил пулю в грудь Т. Рузвельт. В 1933 году было произведено пять выстрелов в Ф. Рузвельта. Сменивший его Г. Трумэн был разбужен однажды грохотом выстрелов. Убийцы проникли в его резиденцию и вступили в перестрелку с охраной. Несколько человек было убито.

Ряд покушений был произведен и на Дж. Кеннеди. Трагическая гибель президента явилась лишь последним звеном в ряду последовательных попыток умертвить его.

Так, 11 декабря 1960 года в 9 часов 50 минут утра некто Ричард Павлик остановил свою машину, груженную динамитом, вблизи дома, где находился Дж. Кеннеди. В тот момент, когда президент, выйдя из подъезда, должен был садиться в свою машину, Павлик собирался дать полный газ и врезаться в президентский лимузин. Как установили позднее лица, занимавшиеся расследованием этого инцидента, взрыв должен был уничтожить все вокруг.

Тот день не стал днем смерти Дж. Кеннеди только потому, что его вышли провожать его дети.

— Я не хотел причинять вреда детям, — заявил Ричард Павлик во время допроса. — Я решил убить его в церкви или где-нибудь еще.

Он был из числа сентиментальных убийц.

Жизнь преемников убитого президента не была жизнью более спокойной или безопасной. Только в течение 1967 года шесть человек пытались проникнуть в Белый дом с целью убить Л. Джонсона. Ежегодно на имя президента приходило 10—12 тысяч писем с угрозами убить его.

Когда срок президентства Л. Джонсона кончился, жена его призналась репортерам:

— Все последние годы я жила под страхом, что с Линдоном случится что-то плохое… После нашего переезда в Белый дом я не спала почти ни одной ночи.

Линдон Джонсон был далеко не самым непопулярным президентом своей страны.

В годы, когда в Белом доме был Дж. Форд, охота на главу государства продолжалась. Несколько раз в него стреляли, было предпринято две попытки напасть на резиденцию президента с воздуха, после чего секретная служба вооружила охрану Белого дома ракетами «земля — воздух» с инфракрасным устройством самонаведения. Чтобы сделать невозможным вторжение в Белый дом, если бы убийцам пришло в голову воспользоваться танками, были смонтированы новые ворота из сверхпрочной стали. Это сооружение обошлось почти в миллион долларов.

Но жизнь президента и политическое реноме страны стоят и не таких денег.

Убийства американских президентов, беспрерывные покушения на них создали сценарий некой политической акции — акции, способной оказывать решающее воздействие на политическую жизнь страны. В последнее время объектами покушений становятся уже не одни президенты, но и лица, которые только вступают в борьбу за сомнительное счастье занять кресло под звездно-полосатым флагом. Секретной службе США пришлось принять на себя дополнительное бремя. 30 миллионов долларов — такова быластоимость охраны кандидатов в президенты в период избирательной кампании 1988 года.

<p>III. ПУТЬ В ПРОПАСТЬ
<p>1. Без радости

Что такое жизнь? Что такое человеческие почести и богатства? Все это преходяще, все это тлен и суета. Иван Грозный. Из письма Курбскому

…Не то делаю, что хочу, а что ненавижу то делаю. Апостол Павел. Послание к римлянам

Человек, абсолютно бездарный в математике, не достигнет вершин в этой области. Тот, кто совершенно лишен музыкальных способностей, не сможет стать композитором. Как ни странно, принцип этот не распространяется на такую область человеческой деятельности, как власть. Волею случая, сплетением обстоятельств власть может оказаться в руках того, кто менее всего пригоден для этой роли.

Расталкивая конкурентов, перекусывая горло соперникам, сбрасывая в пропасть вчерашних друзей, к креслу правителя в конце концов пробирается человек, не отмеченный никакими иными способностями, кроме способности не брезговать ничем в борьбе за власть. Но этого отнюдь не достаточно, чтобы стать талантливым политиком или великим государственным деятелем.

По признанию известного социолога Макса Вебера, массовая демагогия является непременным атрибутом буржуазной демократии. По его схеме, поскольку борьба за власть происходит именно в этой сфере, она выдвигает на первый план виртуозов политической интриги и чемпионов массовой лжи. Ни буржуазная парламентская система, ни тем более наследственная монархия не могут обеспечить того, чтобы власть оказалась в руках самых достойных и самых способных. Скорее наоборот. Примеров тому великое и прискорбное множество. Алчные властолюбцы и тщеславные ничтожества сплошь и рядом правят торжество над теми, кто лучше и достойнее их. И пока отвергнутые ведут жизнь политических изгнанников и изгоев, пока они никнут где-то в безвестности и бездеятельности, те, что волей обстоятельств оказались у власти, творят свое дело без особого восторга и радости.

Когда Александру I пришлось заняться государственными делами, он с досадой писал своему бывшему воспитателю Лагарпу: «Решительно не имея никакой возможности отдаться своим научным занятиям, составлявшим мое любимое времяпровождение… я сделался теперь самым несчастным человеком». И в последующие годы император не раз возвращался к этой своей мечте, полагая истинное свое призвание «в изучении природы». Кто погиб в нем, так и не пробудившись к деятельности, — Карл Линней, Кювье?

«Если бы его величество человек был партикулярный, — писал об императоре Павле один из прежних его наставников, — и мог совсем предаться одному только математическому учению, то по остроте своей весьма удобно быть мог нашим российским Паскалем».

Другой российский император, Николай I, свое призвание тоже видел вовсе не в том, чтобы управлять одной из самых могущественных империй. Император мечтал о другой судьбе — он мечтал быть инженером.

И это не было позой. Сооружения, построенные по чертежам императора, свидетельствовали о высоком профессионализме.

Мы не знаем, сколько действительных талантов было погребено в тех, кто отдал себя погоне за властью и служению ее символам. Какой звездой обогатилась бы история французского балета, если бы Людовик XIV мог целиком посвятить себя этому искусству! Даже будучи королем, он не мог остаться глухим к голосу своего призвания. Облаченный в трико, он выходил на сцену в балетах Бенсерада, Кино, Мольера. А изувер и тиран Калигула не раз появлялся перед зрителями в наряде мима, исполняя танцы. Не стань он императором, никогда, возможно, не было бы ни изувера, ни тирана, а был бы блестящий танцор, гордость римской сцены по имени Калигула. А Нерон? Выступая в качестве певца, исполняя роли в трагедиях, он всякий раз вызывал бурный восторг зрителей. Себя он считал в первую очередь актером и только потом — императором.

Последней его фразой было:

— Какой великий актер погибает!

Можно назвать много других правителей, чей истинный круг интересов лежал весьма далеко от их привычной деятельности. Среди них — римский император Коммод, которому много больше радости, чем власть, доставляла арена. Хотя занятие гладиатора почиталось низким и достойным только раба, император 735 раз выходил на арену вооруженный только щитом и коротким гладиаторским мечом. Ему доставляло удовольствие выступать против самых опасных противников, участвовать в самых острых схватках. Другого императора — Клавдия — больше всего занимала теория игры в кости, он даже написал книгу, посвященную этой проблеме. А Домициан, подобно Юлию Цезарю болезненно переживавший свою плешивость, предавался многолетним изысканиям в области косметики. Итогом этого явилась его книга «Об уходе за волосами».

Современники говорили о Людовике XVI, что он был королем только по рождению, но слесарем по призванию. Людовик XV с такой же страстью предавался вытачиванию табакерок, а также… вышиванию по канве. Вышивание было любимым времяпровождением и султана Ахмеда III, а ассирийский царь Ашшурбанипал обожал заниматься прядением шерсти вместе со своими женами.

Порой подобные увлечения были вызваны непробудной тоской, той самой неодолимой скукой, на которую так часто сетовали правители. Лорд Корнуолл, генерал-губернатор Индии, человек почти безотчетной и неограниченной власти, писал о годах, проведенных на этом посту, как о времени, исполненном самой мертвящей скуки.

Пытаясь хоть чем-нибудь скрасить монотонность своего существования, многие правители примитивно спивались. Другие искали развлечений. Самых разных. Российский император Павел, например, не пропускал ни одного пожара. А римский император Домициан в течение многих лет ежедневно уединялся на час, предаваясь сосредоточенной ловле мух, которых насаживал на длинный стальной стержень.

Не эта ли скука вперемежку с неотступным страхом порождала у многих правителей стремление уйти от самих себя, желание хотя бы на время почувствовать себя кем-то другим. Так, Нерон, например, любил переодетым шляться по ночным кабакам или бродить по улицам, затевая ссоры и драки с запоздалыми прохожими. Даже когда ему доставалось в этих потасовках, он был счастлив, потому что чувствовал себя в такие минуты не императором, а обычным простолюдином, одним из обывателей, каких было много в Риме. Иногда он перевоплощался в римского вора и грабил по ночам лавки, устраивая потом у себя во дворце нечто вроде склада награбленного, которое после продавалось с торгов, а выручка пропивалась. Другой римский император, Август, время от времени выходил просить милостыню. Одетый в рубище, он стоял где-нибудь на улице и, жалобно причитая, протягивал прохожим руку.

Очевидно, этим же стремлением хоть немного «поиграть в другого» объясняются и некоторые странные выходки Николая И, ставившие в тупик его приближенных. Большой переполох произошел среди них, когда как-то, не сказав никому ни слова, царь переоделся солдатом, надел походный ранец, взял винтовку и отправился куда глаза глядят. Так, шагая по пыльному, выжженному солнцем тракту, он прошел целых десять верст, прежде чем перепуганной охране удалось его найти.

Такое странное желание — обрести власть и расстаться со свободой. Фрэнсис Бэкон

Много печальных песен сложено об этом… Ее выдают замуж за нелюбимого, его против воли женят на нелюбимой и постылой. Сколько жизней поломано, судеб разбито и слез пролито. Когда те, что пели эти песни, хмельной ватагой идя по улице, заглядывали в господские окна, они, наверное, думали, что уж где-где, а там, за этими окнами, непременно живет счастье.

Но они ошибались. О каком счастье можно говорить там, где даже браки заключались, как деловой контракт или политическая сделка?

Высшие государственные соображения требовали, чтобы молодой Николай II женился на Алисе Гессенской. И он женится на ней. А любит совсем другую и бледнеет при одном ее имени. Но между ними пропасть. Эта женщина, балерина Кшесинская, не имеет чести принадлежать к числу дам его круга…

Держа в руке худую, напудренную руку жены, открывая с ней шествие в бальный зал или к столу, он беспрестанно думает о другой.

Странно звучала бы песня о царе, против воли женатом на нелюбимой.

Но, может быть, песня эта вовсе не о Николае, а о ком-нибудь другом — об Александре II, например? Много лет любил он княжну Долгорукую и только за год до смерти смог сочетаться с ней морганатическим браком. Но даже на дворцовых балах император не волен был пригласить на танец ту, которую любил. У них было трое детей, которых растили тайно, в чужих семьях. Чтобы повидать их, царю приходилось идти на невероятные уловки и ухищрения. А что переживал он, когда они болели, а он не мог даже навестить их! И эта жизнь тоже была жизнью царя. Только смерть даровала этим двоим возможность ненадолго, на краткие часы, быть вместе на людях. Когда царь после покушения на него умирал, истекая кровью, она была при нем.

— Саша, ты слышишь меня? — повторяла она, потрясенная. — Саша…

Не было больше «вашего императорского величества», был лишь человек, мучительно и безысходно любимый.

Но едва император умер, уже на другой день Долгорукую попросили покинуть дворец. В одной из проходных комнат были торопливо составлены брезгливо вынесенные из ее апартаментов вещи — мебель, зеркала, рисунки детей — их детей.

Не был счастливее в семейной жизни и отец Александра, Николай I. Женатый на одной, он любил другую, но, как и другие правители, не мог, бессилен был изменить что-либо в своей судьбе. Нелидова, его возлюбленная, жила в том же дворце, что и царь, в том же коридоре, где находились его личные апартаменты, — это единственное, на чем мог настоять император. Но она никогда не была принята при дворе.

Вот письмо женщины человеку, которого она любит, письмо, адресованное ему одному. Женщина эта, будущая императрица Екатерина II, писала Стефану Августу Понятовскому: «Я не могу не сказать вам правды, эта переписка меня подвергает риску тысячи неудобств. Последнее ваше письмо, на которое я отвечаю, чуть не было перехвачено. За мною присматривают. В моих поступках не должно заключаться ничего подозрительного: я должна следовать прямым путем. Я не могу вам писать…»

Оказавшись перед выбором — власть или любовь, никто из правителей не предпочел любовь. Вернее, почти никто.

В 1936 году мировая пресса бурно комментировала событие, невероятное в английской истории. Король Эдуард VIII, будучи поставлен перед выбором — отказаться от любимой женщины или от короны, подписал отречение. В последний раз выступая по радио перед своим народом, он сказал: «Теперь я покидаю общественную жизнь и слагаю с себя бремя».

Но их было очень мало — тех, кто власти предпочел счастье.

И прав был, очевидно, Гегель, когда, говоря о великих людях, избранных судьбой и историей, утверждал, что они никогда не бывают счастливы. Они ведут тяжелую жизнь, писал он, «они умирают рано, как Александр, их убивают, как Цезаря, ссылают на остров Святой Елены, как Наполеона».

— Посмотрите на меня, — говорил как-то Наполеон, обращаясь к французскому трагику Тальма. — Я, без сомнения, самая трагическая личность нашего времени.

«Все мы несчастные, но нет несчастнее меня» — фраза эта, вырвавшаяся однажды у Николая I, тоже показательна.

Уинстон Черчилль уже в конце жизни, трезвым взглядом окидывая прожитые годы, признался, что, если бы ему снова представилась возможность выбирать дорогу жизни, он не повторил бы свой «опасный и трудный» путь к власти.

Впрочем, вывод этот не так уж нов. Еще македонский царь Антигон Гонат удел правителя справедливо считал не преимуществом, а своеобразным рабством.

«Я царствую уже более пятидесяти лет, — писал халиф Абд эль-Рахман, — то среди побед, то среди внутреннего спокойствия; я был любим моими подданными; враги боялись меня, а союзники уважали. Я вдоволь пользовался богатством и почестями, могуществом и наслаждениями, и для моего счастья, по-видимому, не было недостатка ни в одном из земных благ. В этом положении я старательно запоминал выпавшие на мою долю дни настоящего и полного счастья: их было четырнадцать! О люди!..»

<p>2. Бремя, которое слишком тяжко

Ох, тяжела ты, шапка Мономаха! А. С. Пушкин. Борис Годунов

Приходил день, и бездна разверзалась у ног правителя. Предчувствие этого, тяготы и тревоги власти многих из них лишали радости бытия, порождали несбыточные помыслы о свободе. Даже те, кто царствовал относительно спокойно, нередко тяготились бременем возложенной на них власти. О царе Михаиле, первом из династии Романовых, известно, что в конце своего правления он впал в задумчивость и умер от «многого сидения, холодного пития и меланхолии, сиречь кручины».

Будучи еще наследником, Александр I писал одному из своих друзей: «Я сознаю, что рожден не для того сана, который ношу теперь, и еще менее для предназначенного мне в будущем…» Но и после долгих лет царствования он признался как-то князю Васильчикову: «Я бы с радостью сбросил с себя бремя короны, ужасно тягостной для меня». Александр много раз высказывал намерение отречься от престола и уйти в частную жизнь. «Я отслужил 25 лет, — говорил он. — И солдату в этот срок дают отставку».

Мы уже говорили о странных обстоятельствах смерти и похорон императора. Действительно ли Александру I удалось освободиться от пут власти при помощи мнимой смерти и кончить свои дни, как он хотел? Неизвестно. Как неизвестно, действительно ли Николай I, принявший власть после Александра и в конце жизни тоже тяготившийся ее бременем, особенно после поражения в Крымской войне, добровольно сбросил эту ношу, выпив яд.

Придворный лейб-медик Арндт рассказывал позже, что он был вызван к императору и тот, приказав оставить их наедине, потребовал, чтобы врач дал ему яду:

— Ты должен дать мне что-нибудь, чтобы я ушел из этой жизни.

По словам Арндта, он не сумел воспротивиться этой просьбе.

За несколько часов до своей смерти император был совершенно здоров. Тем не менее он простился с семьей и принял причастие.

О том, чтобы уйти от власти, мечтал и Александр II. Он не раз признавался в этом своей возлюбленной, княжне Долгорукой.

Подобные мысли были, очевидно, не чужды и Александру III. Когда он стал царем, Победоносцев, этот умный и тонкий царедворец, вопреки традиции не торопился выражать восторги по поводу происшедшего события. Наоборот, зная настроения Александра, он пишет ему письмо, полное сочувствия в том, что столь великое бремя ложится на его плечи. «Любя Вас как человека, — писал Победоносцев, — хотелось бы как человека спасти Вас от тяготы в привольную жизнь, но на это нет силы человеческой».

В марте 1917 года Николай II подписал манифест об отречении: «…признали мы за благо отречься от престола Государства Российского и сложить с себя Верховную Власть». Но задолго до того дня, когда он написал эти строки, Николай II помышлял об уходе от власти. Летом 1906 года он подумывал даже о бегстве из России.

Так приоткрывается нам другая сторона властвования. Оказывается, власть обладает не только чудовищной притягательной силой. Подобно магниту, притягивая одним своим полюсом, она отталкивает другим. Нередко оба эти стремления сходились в одном человеке. И тогда, раздираемый ими, он начинал метаться. Начинал совершать поступки безумные, с точки зрения обывателя, наделенного драгоценным чувством здравого смысла.

Таким поступком был, например, побег наследника прусского престола Фридриха. Безмерно тяготясь уготованной ему высокой участью, он попытался бежать от ожидавшего его трона, но был остановлен уже на границе и почтительно препровожден к своему августейшему родителю. Узнав, какое отвращение испытывает наследник к перспективе стать монархом, король-отец в ярости выхватил шпагу и, не помешай придворные, возможно, убил бы сына.

«Полковник Фриц» (король после этого случая объявил своего сына частным лицом) вместе со своим другом, лейтенантом, помогавшим ему при побеге, был заключен в крепость. Как и следовало ожидать, расплачиваться за все пришлось лейтенанту. Король приговорил его к мучительной смерти и заставил сына присутствовать при казни. Потрясенный увиденным, юноша был сломлен окончательно. Отказавшись от мысли избежать власти, предназначенной ему с рождения, он поклялся «беспрекословно повиноваться приказам короля и во всем поступать так, как подобает верному слуге, подданному и сыну».

Позднее он вошел в историю под именем Фридриха Великого. «Не говорите мне о величии души! — воскликнул он однажды, будучи уже королем, когда его укоряли за вероломство. — Государь должен иметь в виду только свои выгоды!» Таким сделала его власть — та самая, из цепких рук которой он когда-то пытался вырваться.

Среди тех, кто наследственной цепью был прикован к колеснице власти, находились, однако, и такие, кому удавалось все-таки порвать эту цепь.

По закону, существовавшему у Сасанидов, царем не мог стать человек, искалеченный или наделенный каким-нибудь физическим изъяном. Этот закон дал наследнику трона Ормузу самое верное средство избавиться от своего высокого назначения. Ормуз отрубил себе руку и в ларце отправил ее своему отцу. В письме, вложенном в ларец, он написал: «Я искалечил себя, чтобы стать неспособным принять правление…»

Но среди тех, кто сумел уйти от власти, крайне мало таких, кто сделал это, уже вкусив ее плодов. Мы говорим, разумеется, лишь о властителях, которые решились на это по доброй воле, а не понуждаемые обстоятельствами войны или революции. Мы знаем об одном японском императоре, который отказался от власти и удалился в буддийский монастырь. После тридцати шести лет управления страной ушел в монастырь и болгарский князь Борис. Так же поступил и один из могущественнейших правителей своего времени, император «Священной Римской империи» и король Испании Карл V. Передав испанский трон своему сыну, он удалился в монастырь и ни разу после не пожалел о своем решении.

Добровольно сложил с себя власть и римский император Максимилиан. А император Диоклетиан, долго вынашивавший мысль об отречении, осуществил ее на двадцать первом году своего правления. После одного из своих триумфов он перед легионерами и при огромном стечении народа торжественно снял с себя пурпурную тогу императора. Удалившись на свою виллу, бывший император с упоением предался простым сельским радостям. Когда же какое-то время спустя его стали просить снова принять бразды правления, Диоклетиан рассмеялся.

— Неужели вы хотите, чтобы я отказался от счастья ради власти! — воскликнул он. — Хотите, я покажу вам капусту, высаженную моими руками?

Его ответ напоминает слова, сказанные в подобной же ситуации другим монархом много веков спустя. Согласно преданию, один из польских королей пожелал навсегда покинуть свой двор. Он исчез, и все попытки найти его были безуспешны, пока через несколько дней придворным не попался человек, как две капли воды похожий на короля. Велико же было их удивление, когда выяснилось, что этот человек, работающий на ярмарке грузчиком, действительно их король. Когда же они осмелились выразить свое удивление по поводу того, что он утомляет себя столь тяжелым трудом, тот возразил им:

— Клянусь честью, господа, груз, который я сбросил со своих плеч, был гораздо тяжелее этого! Самое тяжелое бремя покажется соломинкой по сравнению с тем, что я нес на себе. За четыре последние ночи я спал крепче, чем за все годы, пока я царствовал.

Король не поддался на уговоры и так и не переступил порога дворца. * * *

Последнюю главу этого раздела мы назвали «Путь в пропасть», потому что мало кому из правителей удавалось найти иной путь с вершин власти.

Но всякий конец неизбежно чреват новым началом. Та же черта, которая стоит в конце правления одного, открывает правление другого. А удар от падения одного правителя возвещает о восхождении нового. Так мы снова должны обратиться к тому, о чем говорили вначале, — к путям, ведущим на вершины. Круг замыкается.

Страшно на вершине, одиноко и безысходно. Удержаться там трудно. И путь оттуда только один — вниз, другого нет. Сколь же велика должна быть эйфория власти, если она перевешивает все это и тех, кто пытается карабкаться все вверх и вверх по неверным ступеням, не становится в мире меньше. Самым удачливым из них — если именно это считать удачей — удается взобраться на последнюю, верхнюю ступень и какое-то время, балансируя и вцепившись в перила, удерживаться там.

Но существуют и другие пирамиды власти, беспредельной и безотчетной. Вершины их скрыты. Ни лиц, ни даже имен тех, кто взошли на них, не знают подданные. Но тем больше их преданность и беспредельнее верность своим незримым вождям.

Тайные общества, политические секты и ордены создали модель абсолютной власти. Участвуя в борьбе политических сил, воздействуя на реальности мира, сами они всегда предпочитают оставаться за занавесом.

<p>Страница пятая — ФИОЛЕТОВАЯ, цвета покрова и тайны <p>ТАЙНЫЕ ОБЩЕСТВА И ОРДЕНЫ
<p>1. Ассасины, люди «Старика с гор»

В 1098 году граф де ла Котье, личный представитель короля Франции, после многих недель пути добрался наконец до цели своего путешествия — замка Аламут. Замок этот, расположенный в горах северного Ирана, известен был не столько своей неприступностью, сколько именем владельца. Именно ради встречи с хозяином замка проделал граф свой столь опасный и долгий путь.

Хасан ибн ас-Саббах встретил посланца франков с той смесью восточной любезности и безразличия, которые могли означать что угодно и не означать ничего. За годы, проведенные на Востоке, граф усвоил одну истину — то, как улыбается человек, что он говорит, не имеет никакого значения. Важно только, что он делает. Или собирается делать. Именно последнее и должен был выяснить граф — что собираются делать высокочтимый Хасан и его люди.

За глаза многие называли Хасана «Стариком с гор». Аламут, действительно, был расположен в горах. Но назвать Хасана стариком было никак нельзя. Стараясь не быть непочтительным и не смотреть собеседнику прямо в глаза, граф успел все же заметить, что хозяин замка был тех лет, когда человек, предрасположенный к власти, достигает ее. Не наследственной власти, ибо она приходит с рождением, а той, которую добиваются умом, железом и кровью. Человеком именно такой судьбы и был Хасан.

Миссия, возложенная на графа, была довольно деликатна. Конечно, союз его высокого собеседника с христианским королем, даже тайный союз, был бы вещью неслыханной, небывалой. Но разве кто-нибудь сказал — невозможной? Тем более когда та и другая сторона, вкрадчиво говорил граф, не поступясь ничем, обретут от этого союза только выгоды. Речь его лилась свободно и гладко. Так бывало всякий раз, когда он говорил с людьми Востока, — он переставал думать по-французски и думал на их языке. Временами, чтобы оживить речь, он делал цветистые сравнения и цитировал персидских поэтов. Но в то же время граф был достаточно осмотрителен, чтобы не приводить слова из Корана, хотя они были к месту и сами просились на язык. Он понимал, что для собеседника в его устах, устах неверного, слова эти могли прозвучать кощунственно. Как хорошо, что в свое время он изучил этот язык и владел им в совершенстве. Граф был очень доволен собой, доволен высокой миссией, выпавшей на его долю, доволен своим королем, задумавшим столь тонкую дипломатическую комбинацию.

В тот день Хасан ибн ас-Саббах не дал никакого ответа. Но граф знал, что так и должно быть. Когда под вечер они прогуливались вдоль крепостных стен, разговор шел о вещах изысканных, но далеких от цели его приезда — о поэзии, о цветах, об усладе души. Особенно об усладе души.

— Этот вид отсюда, с горы, — заметил граф, — невольно настраивает на философский лад.

Граф был учтив и старался не упустить случая сказать хозяину приятное.

— Вы мой гость, — улыбнулся Хасан. — Если жалкий вид, что открывается с этой моей стены, заставил вас подумать о вещах, о которых вы не задумывались у себя на родине, я буду рад и утешен.

Граф так и не решил для себя, было это ответной любезностью или оскорблением. На всякий случай он улыбнулся. Его улыбка могла быть истолкована двояко, так же как и слова Хасана. Но Хасан, видно, понял эту двузначность и решил пояснить свою мысль:

— Передавая мне сегодня слова короля франков, мой высокочтимый гость несколько раз говорил о выгодах предлагаемого союза?

— Граф почтительно наклонил голову. Именно это имел в виду его августейший повелитель. Выгоды, которые безопасны и удобны обоим.

— Вы, христиане, — нахмурился вдруг Хасан, — помышляете лишь об этом. О выгоде. Ради этого вы готовы предать друг друга. Но когда живешь здесь и смотришь на мир с этой горы, начинаешь видеть другое. То, что не видно вам. Вот мой человек… — он кивнул на часового, застывшего на крепостной стене. — Смотри, франк!

С этими словами Хасан взмахнул рукой. Человек в белом одеянии отбросил меч и прыгнул в пропасть.

Графу показалось, что глаза обманывают его. Он знал, что такого не может быть. Человек не может просто так, по мановению руки, броситься в пропасть. И словно чтобы разуверить его, чтобы заставить чужеземца понять, что это правда, Хасан снова махнул рукой — и другой часовой прыгнул вниз со стены крепости. Потрясенный граф не успел остановить его, как третья фигура, стоявшая у подножия башни, бросилась вниз.

— У меня семьдесят тысяч человек, верных мне и готовых умереть по одному моему знаку, — Хасан говорил, не глядя на гостя, и это было знаком неудовольствия. — Есть ли у твоего короля люди, которые были бы так же преданы ему? Передай это своему повелителю. Это — мой ответ.

Слова о семидесяти тысячах, преданных ему до конца, не были пустым хвастовством. Именно поэтому человека, который произнес эти слова, смертельно боялись правители от Каспия до Атлантики, от берегов Нила до Скандинавии. Он не был ни королем, ни императором, ни военным предводителем. У него не было ни империи, ни войска. Единственное, что было у него, это власть — страшная власть над людьми, власть заставлять их умирать и убивать других. Ни один из тогдашних правителей не чувствовал себя защищенным от людей Хасана. Облаченные в белые одежды, перепоясанные красными поясами — цвета невинности и крови, — они настигали свою жертву, где бы она ни была. Ни крепостные стены, ни стража не могли остановить их. Повинуясь пославшему их, они с радостью принимали любую, самую лютую смерть.

«Они» — члены одного из самых могущественных тайных обществ, которые знала история, — общества «ассасинов», или «убийц». Что же заставляло их так безропотно, так слепо повиноваться первому же слову своего повелителя? История страшной власти «Старика с гор» — это история всего его тайного общества. Путь, который привел Хасана на гору Аламут, был долог и не всегда прям.

…Покровительство Низама аль-Мулька, визиря правителей Сельджукского государства, открыло Хасану дорогу во дворец и обеспечило высокий пост министра. И Хасан отблагодарил визиря так, как умел это делать только он. Позднее Низам аль-Мульк писал: «Я усиленно рекомендовал его и добился, чтобы он был сделан министром. Но, как и его отец, он оказался обманщикам, лицемером, эгоистом и негодяем. Он был столь искушен в ханжестве, что казался набожным, хотя и не был таким. Вскоре, неведомо как, он сумел полностью подчинить себе султана».

На пути Хасана стоял теперь только один человек, тем более ненавистный, что Хасан был обязан ему всем, — визирь Низам. Бремя благодарности оказалось для Хасана слишком тяжким, чтобы он мог нести его слишком долго.

Как-то султан высказал пожелание, чтобы был составлен отчет обо всех государственных поступлениях и расходах. Дело было поручено визирю, и тот сказал, что на это потребуется год. Султан шевельнул было головой, чтобы этим выразить свое согласие, как вдруг Хасан почтительно опередил своего владыку. Он выступил вперед и распростерся у ног султана. Если его всемогущество великий султан позволит, он берется выполнить его повеление ровно через сорок дней. Султан согласился. При этом он посмотрел не на Хасана, а на своего визиря. Долго после этого Низаму аль-Мульку снился этот взгляд.

Все понимали, что, если через сорок дней Хасан представит отчет, дни визиря сочтены. И ни для кого не было секретом, кто станет визирем после него. Сам Низам понимал это лучше других.

В назначенный день высокое присутствие собралось в тронном зале дворца. Хасан развернул листы пергамента, которые принес с собой, и ждал знака султана, чтобы начать чтение. И снова какое-то мгновение решало все. Но на этот раз его поймал Низам.

— Как красиво написан твой отчет! — воскликнул он. — Я не знаю переписчика, который мог бы сделать работу так совершенно!

Присутствующие переглянулись. Неужели, чувствуя себя побежденным, великий визирь пал до столь жалкой лести!

— Я сам переписал отчет. — Хасан сказал это как можно равнодушнее, дабы собравшиеся не могли подумать, будто он падок на лесть.

— Не может быть! — не отставал Низам. — Здесь чувствуется рука великого мастера!

— Клянусь аллахом, от первой до последней строки все здесь написано моею рукой!

Капкан неслышно захлопнулся. Но в ту минуту никто не заметил этого.

Султан кивнул, все почтительно стихли, и Хасан начал читать. Отчет был составлен мастерски. Это сразу поняли все. Но когда Хасан дошел до половины второго листа, он прочел:

— …итого в казну его величества от северных провинций поступило за истекший год пятнадцать лягушачьих лап…

Хасан осекся:

— …пятнадцать… — он опять замолчал, в ужасе глядя в текст. — Это описка, ваше величество, это ошибка, я не хотел…

Султан нахмурился, но разрешил продолжать чтение.

— Из этого следует, — продолжал Хасан, тщетно пытаясь придать голосу прежние интонации уверенности и превосходства, — следует…

Он вдруг побледнел и уронил листы.

Низам, который сидел ближе других, с готовностью поднял их, словно собираясь продолжить чтение.

— Из этого следует… — повторил он и тоже замолчал. — Нет, ваше величество, я не могу произнести это в вашем присутствии.

Ропот прошел по залу.

Если бы это не был любимец султана, он был бы обезглавлен тотчас же, прямо за порогом этого зала. Только потому, что еще сегодня утром, еще час назад султан благоволил ему, только поэтому Хасану была дарована жизнь. Но это — единственное, что было оставлено ему. Лишенный всего имущества, всех титулов и заслуг, прямо из зала он был отправлен в ссылку.

Неизвестно, как Низаму аль-Мульку или его людям удалось подделать почерк и подменить листы отчета. Впрочем, это не так уж и важно. Важно, что в тот день Низам торжествовал победу. В тот день султан был особенно милостив к нему. Но если бы Низаму и его повелителю было открыто будущее, они должны были бы не радоваться в тот день, а стенать и плакать. Потому что, возможно, именно события этого дня породили позднее общество тайных убийц — ассасинов. Пройдет должное число лет, и от рук ассасинов падут они оба — и великий визирь, и султан.

Хасан был разжалован и отправлен в ссылку на север.

С того дня месть стала смыслом и содержанием его жизни. С того дня Хасан ибн ас-Саббах стал закладывать первые камни в фундамент будущей своей империи — империи, которая была тем могущественнее и страшнее, что не имела ни видимых границ, ни пределов. Зато она имела столицу — замок на горе Аламут. О том, как Хасан стал владельцем этого замка, рассказывает следующая легенда.

…Явившись к правителю города, Хасан попросил продать ему участок земли со всем, что находится на нем, — участок такой величины, «сколько может включить в себя размер воловьей шкуры». Правитель посмеялся и дал согласие. Хасан потребовал, чтобы сделка была зафиксирована. Обе стороны и муфтий приложили к бумаге руку. Правитель взял деньги, все еще смеясь. Но он перестал смеяться, когда увидел, что Хасан приказал разрезать шкуру вола на тонкие полоски, так что получился длинный кожаный шнур. Этим шнуром Хасан окружил замок, что был на горе Аламут, и объявил, что покупка совершена.

Правитель, естественно, отказался признать сделку. Но высшие судебные инстанции поддержали Хасана. Разве договор не был составлен по всем правилам? Разве правитель сам и добровольно не приложил к нему руку? Разве он не принял деньги?

Но все это были формальные доводы. Неформальные же состояли в том, что к тому времени Хасан имел уже приверженцев и последователей по всей стране. Будучи сам исмаилитом, достигнув высших посвящений этой ветви ислама, Хасан намекал некоторым верным людям, что ему открыты сокровенный смысл и тайны веры. Тот рай, который пророк обещал правоверным после смерти, он, Хасан, может дать вкусить им еще при жизни. Для этого нужно одно — верить ему, Хасану, и повиноваться беспрекословно, не задавая вопросов. Тот, кто верен ему, верен аллаху. Но только немногим и самым доверенным открывал Хасан это. И оттого, что говорилось это лишь немногим избранным, слова его обретали особую силу и ценность.

Когда Хасан начинал свою сделку, он знал, что это беспроигрышная игра: в высших судебных инстанциях были его люди. Не люди, готовые сделать ему любезность, а те, что готовы были повиноваться каждому его слову.

Сегодня социологи называют это врожденной предрасположенностью индивидов к определенной социальной роли. Есть люди, которым черты их личности диктуют роль лидеров. Но есть и такие, которые не просто склонны повиноваться, но находят в этом свою истинную социальную роль, психологический комфорт.

Именно среди людей такого типа нашел Хасан первых своих приверженцев. Неизвестно, в какой мере сам он понимал этот механизм. Интуитивно он угадывал его суть и чувствовал, что авторитет и власть, которые обрел он среди первых немногих своих приверженцев, должны получить подкрепление. Подкрепление более сильное, чем слова.

— Фарид, — сказал он однажды одному из тех, кто верил в него. — Мне был знак. Я решил выказать мое благоволение тебе и Ахмату. Можешь сказать ему это. Живыми вы будете взяты в рай и пробудете там какое-то время. Сегодня вечером я жду вас у себя.

В одном из покоев замка приглашенных ожидал роскошный ужин. Сам Хасан снизошел до того, чтобы разделить с ними трапезу. Слова, которые говорил он, были полны глубокого смысла, но сейчас смысл этот оставался для них закрыт. Они смутились было, когда принесли вино, ибо пророк запрещает его. Но наставник объяснил им, что есть две истины: одна — для простого народа, другая — для тех, кто достиг степеней посвящения. То, чего нельзя недостойным, можно им. Слова пророка имеют второй, затаенный смысл, и со временем они научатся постигать его. Между тем приглашенные постепенно перестали понимать смысл даже того, что происходило с ними. То ли вино было слишком крепким, то ли в него оказалось подмешанным какое-то зелье, но мысли их стали путаться, глаза закрылись, и они забыли, где они и кто они сами.

Тем удивительнее и приятнее оказалось их пробуждение. Когда Фарид открыл глаза, было раннее утро. Он находился в саду. Хотя для инжира еще не пришло время, с ветвей свешивались спелые плоды. Такие спелые и такие крупные, каких он никогда не видел. Рядом стояли персиковые деревья, усыпанные золотисто-розовыми плодами. Тут же желтел виноград, сквозь темную листву видны были спелые плоды граната. Куда бы он ни обратил свой взгляд, повсюду видел он либо спелые плоды, либо удивительные цветы, которых не встречал никогда в жизни.

Где он? Как он попал сюда?

Только тут он заметил, что за ним наблюдают. Три девушки, как три дикие серны, с любопытством смотрели на него из-за куста жасмина. Но когда они увидели, что Фарид заметил их, они не убежали, как подобало бы сернам. И не устыдились, не закрыли своих лиц, как поступила бы на их месте каждая, рожденная от смертного. Они приблизились к Фариду и приветствовали его. И одна из них произнесла такой стих:

К каждому в жизни приходит свой час, о чужеземец.

И каждого радость ждет в конце дороги.

А две другие взяли лютню и запели:

Загадай, о повелитель, нам свое желание.

И дай нам радость угадать и исполнить его.

И здесь словно завеса спала с его глаз, и Фарид вспомнил, что было обещано ему вчера. Он был в раю. Этот сад был раем. И девушки, что были с ним сейчас, были не дочери человека. Это были те гурии, о которых аллах вещал устами пророка своего, Мухаммеда, да будет благословенно его имя!

Едва он успел подумать это, как ветви раздвинулись и на поляну вбежали новые гурии. Одни из них несли дымящиеся яства, другие — напитки, третьи сами были прекраснее любых яств и желаннее любых напитков.

Несколько дней провел Фарид в счастье, любви и радости, а когда душу его охватило томление и он захотел погулять по раю, на другом краю огромного сада он встретил Ахмата, который попал сюда, оказывается, как и он, и вкушал здесь от тех же радостей. Гурии принесли им нарды, и они стали играть, а гурии пели им, и так продолжалось до тех пор, пока усталость не одолела рассудок и глаза их сами собой не закрылись. Когда же прошла ночь, настал другой день и они открыли глаза, они снова были в замке Аламут.

— Ну как, — спросил их Хасан, — понравилось вам в раю?

Ахмат и Фарид без слов распростерлись у его ног.

Эти двое были первыми…

Минуло время, и число тех, кто приобщился к радостям рая, стало исчисляться сотнями. Пребывание там было единственной памятью, которой они дорожили, единственным ожиданием, ради которого они продолжали жить. То, что окружало их здесь, на земле, было тягостно и уныло. Если то, что ожидает их после смерти, так прекрасно, к чему затягивать земное свое бытие?

Хасан не ожидал и не предвидел этого — один за другим его последователи стали кончать самоубийством. Те, которые остались в живых, завидовали им в их решимости. Еще бы, они вернулись туда, в райский сад, где им самим было дано побыть лишь краткое время. Нет, разуверял их Хасан, это отступники, они не попали в рай. Путь туда лежит только через повиновение ему, через смерть, принятую по его приказу.

— Так приказывай! — закричали обращенные.

И Хасан стал повелевать…

Некоторые исследователи само название ордена ассасинов связывают с арабским словом, означающим «гашиш»: когда очередного прозелита нужно было усыпить, чтобы потом незаметно перенести в «рай», помощники Хасана чаще всего использовали гашиш.

Приказы повелителя были всегда кратки — отправиться туда-то и' убить того-то. Чем труднее и опаснее было задание, тем с большей радостью брались за него ассасины. Ибо что такое опасность, как не обещание желанной смерти? Совершив убийство, они даже не делали попыток убежать или как-то спастись. Когда кто-нибудь из них, совершив возложенное на него, возвращался благополучно, остальные смотрели на него, как на величайшего неудачника или, что еще хуже, как на человека неугодного и поэтому отвергнутого аллахом. Даже потерпеть провал, но оказаться убитым стражей почиталось большей удачей, чем убить, но остаться в живых самому.

У Хасана была хорошая память, но не на добро. Когда визирь Низам аль-Мульк выходил из мечети, десяток убийц выхватили кинжалы и бросились на него, смяв стражу. Узнав об этом страшном событии, султан надел одежды печали и приказал объявить траур. Это был траур не только по убитому визирю. Султан знал, что, хотя сам он когда-то и пощадил Хасана, тот не пощадит его. Люди Хасана заколют его, как только улучат минуту. Но он ошибся: бывший его министр и любимец не пролил крови своего господина. Султан был отравлен.

Новый султан решил задушить змею в ее же логове и, собрав большое войско, пошел на север, чтобы разорить проклятый замок и сровнять с землей гору Аламут. Но однажды, уже во время похода, проснувшись, он увидел у своего изголовья воткнутый в землю кинжал ассасинов. Ни многотысячная конница, ни боевые слоны, ни стража не могли защитить его. Султан понял это. В тот же день боевые трубы протрубили отбой, войско повернуло обратно.

Ни принцы, ни шейхи, ни короли не знали, кто из них окажется очередной жертвой «Старика с гор». В том, как выбирал он свою очередную жертву, не всегда можно было усмотреть какую-то логику или смысл. Но тем страшнее были эти неизвестность и неопределенность. Французский король знал, что его не спасут ни армия, ни его подданные, ни дворцовая стража. Он приказывает создать отряд личных телохранителей, и повсюду, где бы он ни был, они не отходят от него.

Когда Хасан решил, что пришло время убить одного из влиятельных французских принцев, рано весной двое ассасинов, посланных им, отправились в путь. Только осенью добрались они до провинции, которой владел принц. Купцы с Востока не были редкостью в тех местах, и на прибывших мало кто обратил внимание. Зато они обращали внимание на все. И прежде всего на то, что было связано с принцем, — где бывает он, когда к нему легче всего приблизиться, кто его охраняет. Оказалось, что подойти к принцу вплотную можно было только в соборе, куда он приезжал молиться. Тогда сначала один, а потом другой купец «раскаиваются» в заблуждениях своей магометанской веры и принимают христианство. Как все новообращенные, они необычайно ревностны. Они жертвуют собору богатые вклады, соблюдают все посты, не пропускают ни одной службы.

И все это ради одного. Ради того дня, той минуты, того мгновения, когда их жертва окажется в соборе рядом с ними, когда рука с кинжалом сможет дотянуться до нее. Этот день настал, и принц упал, обливаясь кровью, на каменные церковные плиты. Одного из покушавшихся стража убила на месте. Второго оттеснила толпа, и он затерялся в ней. Но когда он услышал, что принц еще жив, он растолкал столпившихся и на глазах у всех нанес ему последний, смертельный удар. День спустя сам он умер от изощренных пыток. Умер радостно, не сожалея ни о чем.

Имея таких людей, «Старик с гор» простирал свою страшную власть на все края известного тогда мира. Можно понять тех правителей, которые, думая обезопасить себя или расправиться со своими врагами, первыми пытались найти пути к замку на высокой горе Аламут.

Тридцать четыре года царил «Старик с гор» над подвластным ему миром. За тридцать четыре года он ни разу не покинул замка. В этом не была нужды: его глаза, уши и длинные руки были повсюду. Из года в год число его сторонников не убывало. Все новые и новые молодые люди появлялись у ворот замка, произносили условную фразу, и массивные створки тяжело приоткрывались, пропуская их внутрь. Когда какое-то время спустя эти же ворота выпускали их в мир, это были уже другие люди — это были фанатики, готовые на все.

Время от времени в замке происходили казни. Хасан объявлял, что был недоволен кем-то и поэтому велел отрубить ему голову. Обычно это был кто-то из его приближенных, известный всем. Когда все уже знали, что казнь совершена, Хасан приглашал к себе некоторых молодых людей, пришедших принять посвящение. На полу зала, на ковре, они видели блюдо с запекшейся кровью, а на нем мертвую голову.

— Этот человек обманул меня, — говорил Хасан. — Он думал скрыть от меня свою ложь. Но волей аллаха мне открыто все. Теперь он мертв. Но и мертвый, он остался в моей власти. Стоит мне захотеть, и я оживлю эту голову.

Сотворив молитву, Хасан чертил в воздухе магические знаки, и к ужасу тех, кто видел это, мертвая голова открывала заплывшие кровью глаза.

— Именем аллаха милосердного отвечай! Ты ли Фарид, из числа первых, кто пошел за мною?

И голова отвечала:

— Да, я Фарид. Я был в числе первых, кому ты дал приобщиться к радостям рая. Я недостоин твоих милостей. Да благословит тебя аллах всемогущий.

Все узнавали голос говорившего, и сомнений быть не могло. Это был он. Мертвая голова говорила.

— Спрашивайте, — предлагал Хасан, — спрашивайте, и силою моего заклятия мертвый ответит вам.

Запинаясь, юноши задавали вопросы, и голова, стоявшая на окровавленном блюде, отвечала им.

Когда наконец они выходили, Хасан велел звать других. И среди приверженцев множились слава Хасана и страх перед великой властью, которой был наделен он. «Даже мертвые повинуются его воле», — говорили о нем.

Оставшись с «мертвой» головой наедине, Хасан раздвигал блюдо, которое было составлено из двух половинок. Человек, сидевший в яме, так что только его голова возвышалась над полом, спрашивал:

— Так ли я говорил, мой повелитель?

— Так, — одобрял Хасан, — так говорил. Я доволен тобой.

А через час-другой те, кто только что говорили с «убитым», снова могли видеть его голову. На этот раз действительно отрубленная и насаженная на пику, она водружалась у ворот в назидание всем приходящим.

Десятки человек, толпившихся у ворот, твердили, что только сейчас видели, как эта самая мертвая голова говорила и отвечала на вопросы, которые задавали ей. Кто после этого усомнится в сверхъестественном могуществе предводителя ассасинов?

Но время было неумолимо не только к врагам Хасана. Не только к тем, кого обрекал он на смерть. Время было неумолимо и к нему самому, и Хасан понимал это. У него было два сына, два верных его последователя, и проще всего было бы, конечно, передать власть и «дело» им или одному из них. Но на примере многих царств, раздираемых борьбой за власть, Хасан хорошо знал, что такое династическое наследование. После его смерти или смерти его сыновей борьба между наследниками разорвала бы организацию на враждующие секты. Его дети несли в себе семя гибели другого, и главного, его детища — ордена ассасинов. И поэтому он убил обоих своих сыновей.

Когда Хасан почувствовал приближение смерти, он передал власть над орденом тем, которые, как он считал, смогут продолжить его дело. Совершив это, в тот же день он умер.

Преемники Хасана продолжили путь, проложенный им однажды. Могущество политической секты, достигнутое при ее создателе, по-прежнему находилось в зените и не становилось меньше. Императоры и короли присылали к стенам замка на горе Аламут своих полномочных послов и были рады, если глава ассасинов проявлял к ним благосклонность. Поэтому когда в конце концов крестоносцам удалось заручиться тайным союзом с ассасинами, они сочли это большой удачей.

Есть инерционные системы — однажды пущенные в ход, они продолжают движение под воздействием усилия, приложенного к ним когда-то. Тайная секта ассасинов чем-то напоминала такую систему. Будучи однажды создана, она продолжала катиться по рельсам истории без особых, казалось бы, усилий тех, кто последовательно, один за другим возглавлял ее после Хасана. А порой даже и вопреки им.

Когда Хасан-второй, прозванный Ненавистным, стал во главе ордена, казалось, его правление должно было бы положить конец организации.

Ибо во главе ее теперь стоял уже откровенный безумец. Он не довольствовался ролью мессии. Ему мало было утверждений, будто бог вещает его устами.

В назначенный день и час у подножия горы Аламут собрались все ассасины и исмаилиты, приверженцы той же ветви ислама, к которой принадлежали ассасины. Возникнув перед ними на крепостной стене, Хасан-второй объявил им, что он есть бог. Отныне верящие в него освобождались от всех ритуалов, всех предписаний и всех запретов. Каждый из них волен был поступать, как хотел, и не было ничего, что ограничивало бы их, кроме воли бога в его лице, в лице Хасана, стоящего перед ними сейчас на крепостной стене.

Но орден выдержал и это испытание. Выдержал он и правление сына Хасана Ненавистного, Мухаммеда-второго.

Мухаммед не претендовал на роль бога. Но у него была своя маленькая слабость: он хотел, чтобы все почитали его великим философом и поэтом. Забыты были политические интриги, борьба за влияние, соперничество с другими правителями. Врагами его стали те, кто сомневался в его таланте, кто не способен был восхищаться касыдами, выходившими из-под его пера. Один из известных персидских ученых тех лет неосмотрительно рискнул подвергнуть критике произведения Мухаммеда. Вскоре поздно ночью в дом его прибыл гонец из Аламута. Он предложил выбор: быстрая и безболезненная смерть или жизнь и пенсия в несколько тысяч золотых монет в год, но тогда — никакой критики высочайших произведений. Ученый предпочел жить.

В 1256 году, когда монгольская конница, гибельная, как смерч, и такая же неодолимая, хлынула на юг, в Персию, Аламут наконец пал. Два десятилетия спустя мамлюки в Сирии и Ливане нанесли секте последний удар. Орден ассасинов был окончательно уничтожен. Так считали долгое время.

Но вот в 1810 году французский консул в Алеппо (Сирия), собирая данные, нужные его правительству, неожиданно для себя наткнулся на сведения об ассасинах. Орден этот, сойдя с подмостков истории, уйдя в забвение, оказывается, продолжал существовать. Предводитель ассасинов жил в небольшой деревушке между Исфаханом и Тегераном, окруженный охранниками и приверженцами, почитавшими его и повиновавшимися ему, как богу. «Поклонники его утверждают, — писал консул, — что он может творить чудеса…»

Другое упоминание об ассасинах датируется 1866 годом, когда британский колониальный суд в Бомбее разбирал странное дело. Заявление в суд подал Ага-хан, потомок четвертого предводителя ассасинов. Одна бомбейская каста отказалась платить ему дань. Дело касалось огромной по тем временам суммы — 10 000 фунтов стерлингов. Суд установил, что члены этой касты четыре века назад были приняты в орден ассасинов и что Ага-хан, глава исмаилитов, действительно считается их предводителем, предводителем ассасинов.

Согласно традиции, принятой у ассасинов, титул этот не передается по наследству — каждый Ага-хан сам назначает своего преемника. Последний (ныне здравствующий) Ага-хан был назначен своим дедом з 1957 году. В то время это был молодой человек, любитель спортивных машин, но, пожалуй, это единственное, что известно о нем. Он стал называться 49-м имамом исмаилитов, Ага-ханом Каримом-четвертым. По традиции раз в год последователи публично взвешивают своего владыку, вручая ему дань — столько золота, сколько он весит. Его предшественнику, прежнему Ага-хану, вес его выдавался драгоценными камнями…

После того как орден ассасинов сошел со сцены истории, многие века было принято считать, что его нет, что он вообще прекратил свое бытие. Оказалось, это не совсем так. Значит ли это, что, ничем не выдавая себя, заставив забыть о себе, люди этого ордена остались верны себе?

Само слово «ассасин» вошло во многие европейские языки. Люди, которые в повседневном разговоре сегодня пользуются этим словом, обычно не знают, откуда, из какого прошлого пришло оно в их язык. Но на всех языках слово «ассасин» означает одно — «убийца».

Это не единственное, что привнесла могущественная организация ассасинов в последующие времена. Ассасины, пересекавшие Европу во всех направлениях, несли с собой не только смерть. Они несли идею тайного ордена, с его жесткой организацией и доктриной. Многие общества и ордены, которые возникли позднее, незримыми корнями духовного родства восходят к тем развалинам старинного замка, которые можно видеть и сегодня на горе Аламут.

<p>2. Последователи, преемники и продолжатели

Задолго до того как открытая история ассасинов завершилась падением Аламута и далеко от тех мест девять рыцарей решили основать свой орден — орден тамплиеров (от французского temple — «храм»). В то время никому не пришло в голову связывать это событие с ассасинами, искать параллели или скрытые нити, которые соединяли бы эти два ордена. Делать это стали позднее, когда оказалось известно то, что было скрыто от современников.

История нового ордена была обычной для своего времени. В него принимались рыцари, давшие обет послушания и монашеской бедности. Со временем, однако, орден стал одним из самых богатых. В 1133 г. король Арагона и Наварры завещал ему даже свое королевство. И хотя испанские аристократы воспротивились после смерти короля его воле, сам этот эпизод — свидетельство власти и могущества тамплиеров. В погоне за еще большим могуществом и богатством они не гнушались заниматься коммерцией, ростовщичеством и подрядами. Белый плащ с красным крестом — одеяние тамплиера — можно было видеть везде, где раскиданы были многочисленные владения ордена, — в Англии и в Испании, во Франции и в германских землях, на Сицилии, в Греции и на Кипре. Единственным напоминанием о прошлой бедности осталась лишь печать ордена: два рыцаря на одном коне — так, по преданию, вынуждены были передвигаться когда-то его создатели.

Зато позднее, когда орден приобрел власть и силу, каждый рыцарь имел трех коней, при каждом состоял оруженосец или слуга. Но не всякий и не просто мог стать тамплиером. Не каждый мог вести ту жизнь и обладать теми качествами, которые от него требовались. Об этом напоминали прозелиту во время ритуала посвящения.

— Любимый брат, — говорили ему, — ты видишь лишь оболочку, лишь внешнюю сторону ордена. Ты видишь, что у нас отличные кони, покрытые дорогими попонами, видишь, что мы хорошо едим и пьем и одеваемся роскошно. Из этого ты заключаешь, что и тебе будет хорошо, если ты будешь с нами. Но тебе неизвестны суровые законы, по которым идет наша жизнь. Сейчас ты сам себе хозяин, и тебе будет нелегко стать слугою других. Тебе едва ли придется поступать так, как тебе бы хотелось. Когда ты захочешь быть на этой стороне моря, ты будешь послан на другую. Когда ты пожелаешь жить в Аккре, тебя пошлют в какую-нибудь провинцию Антиохии, в Триполи или Армению. А может, тебя отправят в Ломбардию, на Сицилию или в Бургундию, в Англию или во Францию, могут послать в самый отдаленный край, где орден имеет владения.

Тамплиеры не повиновались никому — ни императору, ни королю, только Великому магистру ордена. Но это было беспрекословное повиновение. Вступивший в орден не мог уже добровольно покинуть его.

Таким был этот орден, и такими были 30 000 членов ордена, рассеянных по всей Европе, но связанных между собой железными узами повиновения, дисциплины и тайны. Ибо кроме прочего была еще и тайна, которая связывала их.

Но свои тайны имелись и у светских властителей. Такой тайной было содержание письма короля Франции Филиппа IV Красивого от 12 сентября 1307 г., размноженного безмолвными переписчиками королевской канцелярии. В один и тот же день десятки надежных курьеров покинули Париж, развозя запечатанные конверты во все концы страны. На каждом стояла одна и та же дата — день, когда надлежало сломать печати и прочитать его содержимое.

12 октября Филипп IV принял Великого магистра ордена тамплиеров и дружески беседовал с ним. Он просил магистра быть крестным его сына. Может ли быть больше королевская милость и выше доверие? И может ли быть большим королевское коварство? Это было 12 октября. А следующий день, пятницу 13 октября, Великий магистр встречал уже в заточении и в цепях. В этот день по приказу короля, разосланному заранее, все тамплиеры на территории Франции были схвачены и заключены в темницы. Начались допросы, пытки и казни на кострах. Особой папской буллой орден был запрещен.

Среди историков до сих пор нет единого мнения о причине этих событий. Одни полагают, что несметные богатства ордена привели его к гибели. И действительно, как раз в это время королевская казна была пуста, поступлений ждать было неоткуда, Филипп IV был фактически разорен. Имущество и золото ордена, доставшиеся ему, оказались более чем кстати — это было спасение. Правда, лишь малая часть несметных сокровищ тамплиеров попала ему в руки, остальные исчезли и не найдены до сих пор.

Итак, золото ордена, возможно, явилось одной из причин его гибели. Некоторые исследователи выдвигают, однако, иную версию, весьма оригинальную, хотя и лишенную прямых доказательств. Они предполагают, что между тамплиерами и ассасинами существовали какие-то тайные связи. Или даже нечто большее, чем связи. Естественно, все это происходило в глубокой тайне. Время, прошедшее с тех пор, лишь усугубило эту тайну. Отдельные детали, факты, всплывшие на поверхность, позволяют лишь догадываться о том, что было глубоко сокрыто.

Что всегда удивляло историков — это организационное сходство двух орденов. «Ассасины, — писал один из исследователей, — были оригиналом, орден тамплиеров — их копией». Другие исследователи идут дальше. «Не копией, а филиалом», — утверждают они.

Как-то во время одного из крестовых походов в Палестине произошел 1 следующий эпизод. Патруль рыцарей следовал по горной дороге вдоль озера. Было время затишья, армия сарацин отошла к северу, за холмы, и ничто не предвещало в ближайшие дни и недели ни битв, ни схваток. Рыцари были настроены благодушно, и, может, поэтому никто из них не заметил в сумерках всадника, который прятался в камышах. Всадник продолжал оставаться там, даже когда патруль проехал. Казалось, он ждал кого-то. Было уже совсем темно, когда он услышал условный знак — за поворотом дважды прокричала птица. Только тогда он тронул поводья и неслышно выехал на дорогу.

Когда, совершив объезд, патруль возвращался, кому-то из рыцарей послышался в стороне от дороги странный звук. Он явно не принадлежал ни зверю, ни птице — это был металлический звук, словно звякнуло оружие или стремя.

— Показалось, — сказал один.

— Сарацины, — возразил другой и на всякий случай переложил копье на сгиб руки.

Третий, тот, кто услышал этот звук, сделал остальным знак рукой, чтобы они молчали, и бесшумно спешился. Так же бесшумно он опустил за— 1 брало и, вынув короткий меч, исчез в темноте. Долгое время было тихо. И вдруг два всадника вынырнули из темноты на дорогу и, заметив рыцарей, тут же помчались по ней прочь. Погоня была недолгой. Одного взяли в плен после короткой, но яростной схватки. Пленник молчал, придерживая рассеченную руку, — по пальцам стекала липкая, темная кровь. Смуглое лицо его было бледно и не выражало ничего, кроме презрения. Второй, наверное, ушел бы и скрылся в темноте, если бы не плащ, который он не догадался сбросить. Это был белый плащ с красным крестом — плащ тамплиеров. Он сдался без боя, говорил, что не знал, что здесь свои, думал — его преследуют сарацины. О том, что делал он здесь, у ночной дороги, зачем встречался с «неверным», он не мог сказать ничего. Дело показалось странным. Тем более что при тамплиере оказался тяжелый мешок, а в нем 3000 золотых монет. Сначала он признался, что получил его от араба. Таков был приказ Великого магистра. Потом отказался от этих слов, но под пыткой подтвердил их снова.

В отличие от него пленный не сказал ничего. Он оказался ассасином и умер в застенке.

Великий магистр признал, что деньги предназначались для тамплиеров. Это якобы была дань. Дань?! Но ассасины никому и никогда не платили дани — это было хорошо известно. Впрочем, вскоре всем было уже не до этого случая — армия сарацин перешла в наступление. Нужно было сражаться, нужно было убивать, чтобы не быть убитым. Эпизод оказался забытым, и прошли века, прежде чем исследователи задумались над ним.

Известно, что и раньше некоторые ассасины по заданию ордена принимали христианство. А что если это имело более дальние цели, чем принято считать? В то время в резиденциях тамплиеров нередко можно было слышать арабскую речь, видеть смуглые лица. Это были вчерашние мусульмане, выходцы из Леванта, принявшие чужого бога и чужую веру. Многие из них достигали вершин в иерархии ордена, а один стал даже Великим магистром.

Тайный ассасин, проникнув в руководство этого могущественного ордена, проникал в самый мозг и сердце тогдашнего христианского мира. Если так, считают некоторые исследователи, то золото ассасинов, предназначавшееся тамплиерам, должно было быть передано не в чужие руки.

Заставляют задуматься и некоторые внешние детали. Ассасины были облачены в белые одеяния (цвет невинности), подпоясанные красными поясами (цвет крови). Тамплиеры носили белые плащи с красными крестами на них. Случайно ли столь точное совпадение цветов?

После того как орден ассасинов был уничтожен, минули века, прежде чем стало известно, что орден тайно продолжает существовать.

После того как орден тамплиеров был запрещен, тоже прошли века, прежде чем обнаружилось, что и этот орден втайне продолжал свое существование.

…В 1776 году молодой князь Александр Куракин был отправлен императрицей Екатериной II с дипломатической миссией в Стокгольм. Однако, вернувшись в Петербург, князь мог отчитаться не только в этой своей миссии. Другое, тайное задание, которое выполнял он в Швеции, было получено им от русских масонов. В багаже Куракина, доставленном в его особняк в столице, кроме государственных бумаг, разных курьезностей и книг, закупленных им за границей, находилась «Учредительная грамота (конституция) на основание в Петербурге главноуправляющей шведской ложи, Капитула Феникса». В особом сундуке были сложены орденское знамя, великий орденский меч, корона мудрости, скипетр, рыцарские доспехи и символы высших посвящений. В силу полномочий, данных ему в Стокгольме, князь должен был открыть в Петербурге «ложу шведского обряда», как говорили тогда.

В феврале 1778 года Капитул Феникса был открыт торжественно и в то же время в великой тайне. Дворец князя Гавриила Петровича Гагарина, где происходило событие, был иллюминирован, однако не весь, а только то его крыло, которое выходило в парк и не было видно с улицы.

В круглом зале была возжена 81 свеча, как повелевал устав. Странные слова звучали здесь, слова клятвы тамплиеров: «…обязуюсь ревностно следовать по стопам того, кто мне указал путь сей, и, елико возможно будет, потчиться собственным поведением своим служить в пример всем тем, сердца и души коих мне препоручены будут…»

Хор, скрытый на балконе, под самым куполом, громко запел слова ритуального гимна:

Одетый в снежну белизну

Лечу в надзвездну высоту…

Принятого в орден облекали в белый плащ с красным крестом — одеяние тамплиера. Словно и не был запрещен орден и не было страшных застенков, не было костров с черным сладковатым дымом, словно не было этих пяти столетий, которые разделяли их — последнего тамплиера, сожженного на окраине Парижа, и этих русских аристократов, занятых новой и не очень понятной для них игрой.

Впрочем, некоторые утверждают, что разрыва действительно не было. Последний Великий магистр ордена успел якобы назначить преемника, и орден под иным обличьем продолжал существовать. Так это или нет, но открытие «ложи шведского обряда» в России имело в виду под обличьем масонства возрождение ордена тамплиеров. Именно в этом заключался «великий чертеж», врученный Александру Куракину в Стокгольме.

Само название «Капитул Феникса» символично. Феникс — легендарная птица, возрождающаяся из пепла. Не так же ли из пепла должны были теперь возродиться погибшие некогда в пламени тамплиеры?

О том же, о возрождении ордена тамплиеров в России, вел переговоры с Екатериной II прибывший в Петербург шведский король Густав III. Императрица не сказала ни «да», ни «нет», что, учитывая ее манеру говорить, чаще всего означало «нет». Но знала ли Екатерина, что Густав говорил с ней об этом не только как король, но в большей мере как масон? И не просто масон, а глава всех шведских масонов.

Если в первые годы своего правления Екатерина относилась к масонам более или менее терпимо, то после создания Капитула Феникса терпимость эта стала заметно иссякать. Тому были причины.

Тот покров тайны, которым окутывали себя и свои действия члены Капитула, не мог понравиться ни одному правительству. Секретные собрания, шифры для переписки, условные имена для обозначения членов Капитула — не слишком ли вся эта игра напоминает заговор? У правительства и без того хватало забот и причин для тревоги.

Когда-то ассасины передавали золото тамплиерам, вернее, своим людям в этом ордене. Акция эта могла носить и символический смысл — подтверждение зависимости тех, кто принимал золото, от тех, кто его давал. Возможно, такое же значение имела и передача шведскими масонами денег своим собратьям в России. Кто-кто, а русские аристократы меньше всего нуждались в этом, но, как и с тамплиерами, акция носила, видимо, символический характер. Случай этот стал известен Екатерине. Князь И. Я. Прозоровский упоминал об этом в 1790 году в своем донесении императрице: «…нам прислано было на заведение масонства из Швеции 500 червонных, о чем и до сведения Вашего величества дошло, и Вы принять сие изволили с гневом…»

Капитул Феникса, как и орден тамплиеров, был открыт далеко не всем. Вступающий в него должен был в 16 коленах иметь дворянскую кровь и по крайней мере в четырех коленах не иметь предками ни мавров, ни турок, ни иудеев. Оградившись высоким барьером, организация вбирала в себя представителей самых старинных и знатных родов. И действительно,

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua