Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Александр Горбовский Юлиан Семенов Закрытые страницы истории

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|

Но смерть подстерегала правителя не только под крышкой соусника или в кубке с вином. Любая вещь, любой предмет, которого он касался, могли быть пропитаны смертельным ядом. Один из турецких султанов имел привычку, играя в шахматы, задумчиво тереть босой ногой о валик дивана. Когда понадобилось убить его, достаточно оказалось пропитать валик особым ядом, и султан не задержался в этом мире.

В другом случае был подкуплен брадобрей, который согласился побрить султана отравленной бритвой. К несчастью для всех причастных к заговору, один из его участников поделился этим планом со своей женой. Та рассказала об этом своему любовнику, он — лучшему другу, лучший друг — своему приятелю, который был офицером стражи. Последний донес визирю, визирь — самому султану. Когда в положенный час брадобрей явился, султан приказал побрить его самого той бритвой, которую он приготовил для своего повелителя. После того как это было сделано, султан имел удовольствие наблюдать, как брадобрей почернел, распух и через несколько часов умер в мучениях. Если после этого случая султан проявлял повышенную осторожность во всем, что касалось его бритья, его можно было понять.

История политических отравлений — это книга, которая, очевидно, никогда не будет написана. Большинство страниц в ней не могут быть заполнены — об этом позаботились те, чьи имена и деяния должны были быть начертаны там. Сколько правителей, умерших, как считают, своей смертью, в действительности были умерщвлены или отравлены? Достоянием историков стали лишь попытки, окончившиеся неудачно, или успешные, но имевшие болтливых свидетелей. Память же о большей части злодеяний ушла в небытие вместе с теми, кто совершил их. Но, как незримый след, как тень, от каждого преступления тянется полоса страха. Отравленные невидимо восседают за столом рядом с живущими.

Панически боялся яда Людовик XIV. Когда из кухни к королевскому столу подавали говядину, впереди блюда шествовали два телохранителя, а два других замыкали процессию. Никому, кто бы ни оказался на пути, не разрешалось даже приблизиться к блюду.

Страх быть отравленным хорошо был знаком и многим русским царям. Борис Годунов, постоянно опасавшийся за свою жизнь, принимал особые меры предосторожности. Шестеро врачей, выписанных из-за границы, денно и нощно оберегали жизнь царя.

Но это не спасло Годунова. Как-то, едва поднявшись из-за обеденного стола, он вдруг почувствовал себя плохо, изо рта, носа и ушей у него хлынула кровь, и через два часа царь умер. Многие говорили — от яда.

Страх быть отравленным неотступно стоял за спиной и другого русского царя — императора Павла. Не одно десятилетие пребывал он в неустойчивом статусе наследника престола. Престарелая императрица-мать не скрывала своего презрения к Павлу. Почему бы ей не избавиться от нетерпеливого наследника и нелюбимого сына? Не было дня, не было часа, когда Павел позволил бы себе забыть об этой опасности. Как-то поданный суп показался ему сладковат. Уж не от яда ли? И Павел не стал есть. Несколько успокоился он только тогда, когда выписал из-за границы стряпуху-англичанку, которой доверял.

Мысль об отравлении преследовала и сына Павла, Александра I. Эти-м и опасениями вскоре заразился Аракчеев. Мрачный фаворит, наводивший ужас на всю империю, сам жил в состоянии неодолимого, постоянного страха. Куда бы ни отправлялся он, повсюду за ним вели на поводке собаку Жучку. Собака эта со столь неаристократичным именем выполняла при нем функции личного отведывателя кушаний. «Всей России притеснитель» не прикасался к блюду, пока не видел, что Жучка, попробовав его, оставалась жива. Пребывая в этой должности, Жучке, естественно, приходилось придерживаться меню, далекого от обычных собачьих вкусов, — пить, например, кофе, который хозяин, прежде чем сделать глоток, всякий раз наливал ей из своей чашки.

Специальные рабы-отведыватели в Риме или та же аракчеевская Жучка — это были как бы живые фильтры, барьеры из плоти и крови, отгораживавшие правителя от смерти.

Но все эти меры, все предосторожности не идут в сравнение с мерами, которые принимались в свое время для охраны Гитлера. По словам Раттенхубера, ответственного за его безопасность, страх Гитлера перед покушениями и ядами был столь велик, что «даже белье, полученное из стирки, он решался надеть лишь после того, как оно проходило обработку при помощи рентгеновского аппарата. Так же просвечивались письма, адресованные фюреру».

Комиссия не имеет возможности рекомендовать какие-либо меры для защиты президента в будущем, которые гарантировали бы его безопасность. Заключение комиссии Уоррена по расследованию убийства президента Дж. Кеннеди

Нежелательные встречи.

— Я сенатор. Мистер Линкольн посылал за мной. Я должен видеть его по важному делу.

Этих слов, сказанных убийцей Линкольна, оказалось достаточно, чтобы он был пропущен в театр, где находился президент. Через минуту в зале раздался выстрел.

Слова эти, выбитые на меди, как постоянное напоминание, можно видеть теперь в кабинете начальника охраны Белого дома.

Дни, когда президенты Соединенных Штатов могли без опаски, лицом к лицу общаться с народом, с армией, все больше уходят в прошлое. Даже парад президент принимает теперь, отгородившись от марширующих солдат высоким барьером из пуленепробиваемого стекла.

Самое тревожное время для людей, занятых охраной президента, — это часы, когда подопечный выезжает за пределы своей резиденции. Вместе с полицейскими и агентами службы безопасности, заблаговременно расположившись по пути следования президента, они стараются исключить всякую возможность его встречи с нежелательными или подозрительными личностями. Число таких личностей, по данным американской секретной службы, довольно значительно. В архивах этой организации хранятся тысячи личных дел, заведенных на «потенциальных убийц» президента.

Однако функции охраны не исчерпываются этим. В ее задачи входит также проверка прочности балконов, выходящих на улицы, по которым будет следовать президент, надежности люстр, под которыми ему придется проходить или сидеть. Специальные люди опечатывают все водопроводные люки по пути следования президентской машины. Но и этого недостаточно, чтобы гарантировать безопасность президента. Главная надежда возлагается на скорость.

С момента изобретения автомобиля первое место по скорости после гонщиков прочно держат водители президентских машин. С бешеной скоростью ездили и Тафт, и Вудро Вильсон, и Гардинг. Последний был прозван «дьяволом скорости». Он требовал от своих шоферов, чтобы они держали педаль на уровне пола, то есть выжимали из машины всю скорость, на какую она была способна. Когда журналисты попытались как-то следовать за машиной Трумэна, им пришлось выйти из гонки побежденными, хотя они мчались со скоростью 150 километров в час.

Одно время президент Эйзенхауэр собирался было перевести свою машину и машины эскорта на скорости, принятые для простых смертных. Это вызвало целый переполох среди тех, кто отвечал за его безопасность. По словам начальника охраны президента, в этом случае было бы практически невозможно обеспечить его безопасность во время передвижения.

Неизбежной платой за бешеные гонки стали аварии и дорожные инциденты. Почти каждому из президентов пришлось испытать это на себе. И все же, выбирая между опасностью быть убитыми и риском разбиться, президенты упорно предпочитают последнее.

Но ни пуленепробиваемым стеклам, ни стальным дверям не доверял диктатор и «пожизненный президент» Гаити Франсуа Дювалье. Всякий раз, садясь в свой бронированный лимузин, он для верности клал на колени ручной пулемет.

В машинах с бронированными дверцами и крышей, сидя за пуленепробиваемыми стеклами, премьеры и президенты, как смерчи власти,) проносятся по дорогам. Но, замкнутые в скорлупу своей безопасности, они мало походят на властителей. Больше — на узников.

Можно вспомнить в этой связи поездку президента Эйзенхауэра в Сеул в годы войны в Корее. Обстоятельства, сопутствовавшие поездке, более соответствовали детективу или водевилю с переодеваниями, чем поступкам государственного деятеля или хотя бы просто свободного человека. Следует вспомнить, что речь идет не о наследственном деспоте и не о тиране, а о человеке, пришедшем к власти в результате волеизъявления граждан демократической страны. Из соображений безопасности все приготовления к поездке проводились в глубокой тайне. Одной из нелегких задач, с которой столкнулась при этом охрана президента, была отправка его личных вещей. Сделать это следовало таким образом, чтобы не привлекать ничьего внимания. Чемоданы Эйзенхауэра для маскировки были помещены в контейнеры и отправлены как обычный груз на почту, а там незаметно перегружены в машину, принадлежавшую секретной службе.

Другая часть личного багажа президента была вынесена из его резиденции под видом вещей служанки. Роли были расписаны заранее, и все разыграно как по нотам. Выйдя из ворот, служанка, одетая по-дорожному, остановилась с вещами на обочине тротуара, ожидая «такси». Когда она стояла так, к ней подошли (будто бы случайно) две подруги, и они принялись шумно обсуждать отпуск, в который та якобы отправлялась. Любой оказавшийся рядом должен был сделать вывод, что багаж, покидавший Белый дом, не имеет никакого отношения к главному его обитателю. Потом под видом такси подъехала машина службы безопасности, забрала служанку и, главное, «ее» вещи. Как легко догадаться, маршруты служанки и чемоданов вскоре разошлись.

Сложнее обстояло дело с самим президентом. Правда, закрытая машина вывезла его через запасные ворота Белого дома задолго до рассвета, и ни один из его сотрудников не знал, что Эйзенхауэр покинул свою резиденцию. Но наступил день со всем его неизбежным ритуалом и деловыми встречами, и отсутствие президента рано или поздно должно было обнаружиться. Однако служба безопасности и здесь оказалась на высоте. В игру, начатую накануне служанкой, включились высшие чиновники и члены кабинета. Когда ничего не подозревавший государственный секретарь Джон Фостер Даллес прибыл, как обычно, для доклада президенту и был препровожден в его кабинет, вместо Эйзенхауэра его встретил там офицер службы безопасности. Объяснив государственному секретарю ситуацию и введя его в роль, офицер покинул кабинет, и около часа Даллес пробыл там один. После этого он вышел в приемную и довольно охотно и подробно поделился с ожидавшими его репортерами тем, о чем он только что «беседовал с президентом». Так же поступили и другие члены кабинета, к тому времени уже посвященные в игру.

Эпизод этот характерен в том смысле, что передает ту атмосферу постоянной тревоги, которая в равной мере присуща как носителям наследственной власти, так и избранникам буржуазной демократии. Не случайно в повседневном укладе тех и других оказалось так много общего.

Конечно, более надежный способ — вообще очистить от людей весь путь следования правителя. Так и поступали в древности на Востоке — по пути следования падишаха или султана все разбегались и прятались кто куда мог. И горе было тому, кто не успевал сделать этого. В старом Китае Улицы, по которым должен был проследовать император, также заблаговременно очищались от людей. Не довольствуясь этим, один из китайских императоров приказал построить особые дороги, по которым мог передвигаться только он. Такие дороги, обнесенные высокими стенами, соединили между собой все двести семьдесят дворцовых резиденций императора.

Но какие бы меры предосторожности ни принимались, самое надежное было держаться возможно дальше от своих подданных. Чтобы обезопасить себя от непрошеных визитеров, Людовик XI окружил свой замок ловушками, волчьими ямами и западнями, число которых превышало 1800. Другой французский король, Людовик XV, отправляясь куда-нибудь из Версаля, специально делал огромный крюк, лишь бы не проезжать через Париж.

Возникнув сначала как опора и резиденция владык, столицы постепенно разрастались, пока из защиты правителя не превратились в свою противоположность. Французские короли почувствовали это задолго до того дня, когда восставшие парижане яростно бросились на штурм Бастилии. Так родилась загородная резиденция королей — Версаль.

Не случайно и русские цари обычно избегали жить в столицах. В одной из летописей мы читаем, что в 1480 году в Москве «горожане роптали на великого князя. Поэтому великий князь не жил в городе на своем дворе, боясь злого умысла от горожан; поэтому он жил в Красном Сельце». В другие годы такими резиденциями были Александровская слобода или село Коломенское.

Позднее, когда столица была перенесена в Петербург, появились Гатчина и Царское Село. Именно в Гатчину переносит свою резиденцию Александр III. Там, во дворце, построенном еще его прадедом, Павлом I, располагается сам император и весь его штат. После петербургских дворцов было трудно привыкнуть к этому мрачному зданию, окруженному рвами и сторожевыми башнями и напоминающему скорее крепость или тюрьму, чем резиденцию повелителя огромной империи. Вокруг всего здания была вырыта подземная галерея, снабженная системой сигналов, которые должны были предупреждать о возможном подкопе. Из апартаментов царя вели потайные лестницы и ходы, чтобы в случае опасности их обитатель мог незаметно скрыться.

Во дворце были введены небывалые по тому времени строгости — вход по пропускам, причем непременно с фотокарточкой. Даже такое лицо, как гофмаршал, не могло переступить порога дворца без пропуска.

Туда, в Гатчину, доносил императору русский посол в Берлине П. А. Сабуров о любопытном откровенном разговоре, состоявшемся между ним и Бисмарком. «Я начал с того, — писал он, — что сообщил германскому канцлеру известие, пришедшее от Вас, о заговоре, который должен 22 мая привести к покушению на жизнь императора Вильгельма…» В ответ на это предупреждение Бисмарк высказал следующую мысль:

— Теперь большие столицы Европы сделались необитаемыми местами для государей. Это муравейники, которые нужно было бы очистить и обезвредить. После покушения на жизнь императора Вильгельма заходила речь о перенесении правительства и дворца в Потсдам. Даже во Франции республиканское правительство признало эту истину. После Коммуны Париж был признан неподходящим местом для правительства, которое и перешло в Версаль.

То, о чем говорил Бисмарк, было хорошо известно и русскому послу, и самому императору. Как, впрочем, и другим императорам и королям — и английскому, и испанскому, и тому же Вильгельму, который в конце концов предпочел столице свою загородную резиденцию — новый дворец в Потсдаме.

Он доверяет больше иноземцам, чем своим гражданам, варварам — более, чем эллинам. Ксенофонт об одном греческом правителе

Свирепые стражи спокойствия. В Персии их называли «бессмертными». Облаченные в блестящие кольчуги, вооруженные острыми, как бритва, мечами, они составляли личную гвардию шаха. Прозваны же «бессмертными» они были потому, что на место каждого выбывшего тотчас же назначался новый. Общее число их пребывало неизменным, вызывая столь приятную иллюзию постоянства и надежности.

Преторианцы — телохранители римских императоров, а часто и убийцы их. Временами они назначали цену, за которую обещали провозгласить императором любого, кто эту цену заплатит. И тогда начинался настоящий торг: продавалась власть

При дворе египетских халифов их собратьями были мамлюки, в Риме — преторианцы. Европейских государей охраняли гвардейцы. Такое красивое слово «гвардеец» в буквальном переводе означает не что иное, как «стражник», «охранник».

Сколько же стражников должно охранять правителя?

Римские императоры держали при себе для этой цели 300 человек отборных всадников.

На Руси рядом с царем всегда можно было видеть его телохранителей, или рынд. В красных кафтанах, с топориками на плече, они повсюду неотступно следовали за царем. В XVII веке охрана государя российского состояла из 500 человек. При французском короле Людовике XI было 4000 человек охраны — пехотинцев и всадников. Значит ли это, что охрана росла пропорционально опасностям, которым подвергался правитель?

Лучники — охрана персидских владык. Деталь фриза дворца Артаксеркса II. IV в. до н. э.

Однажды Чингисхан объявил своим приближенным: — Прежде у меня было только восемьдесят человек ночной стражи и семьдесят — охранной стражи. Ныне, когда небо повелело мне править всеми народами, для моей охранной стражи пусть наберут десять тысяч человек. Этих людей, которые будут находиться при моей особе… должно й3 брать из ловких, статных и крепких.

Итак, 10 000 вооруженных людей, занятых тем только, что охраняют жизнь одного человека. Но и это не было пределом.

Охрану индийских императоров — Великих Моголов несли 55 000 человек, каждый пятый солдат их армии.

Есть, однако, своя диалектика в том, что человек, одержимый стремлением обладать, в конце концов превращается в раба всего, что принадлежит ему.

Царь Алексей Михайлович (1629—1676) принимает шведского посла. Рынды-телохранители неотступно стоят у трона

Тот, кто воздвигает стены для своей защиты, не замечает, как сам становится пленником этих стен.

Императоры и короли, окружавшие себя целой армией ради безопасности и защиты, нередко оказывались ее же узниками и рабами. По мере того как охрана становилась все более мощной, как росли ее клыки и наращивались когти, она все больше превращалась в свою прямую противоположность: из опоры власти и ее защиты становилась источником повышенной опасности, ареной интриг и гнездом непрерывных заговоров.

Отец Александра Македонского пал не от рук врагов, а под кинжалами своих же телохранителей. Но это были лишь первые капли из кровавого ливня…

В истории Рима целую полосу занимает период, когда именно телохранители — преторианская гвардия — держали в руках жизнь и судьбу императоров. Провозглашая или свергая правителей по своему произволу, они делали это так часто, как им заблагорассудится. И всякий раз находился новый претендент, который, ликуя, восходил на престол только для того, чтобы через короткий срок в свою очередь пасть под мечами разъяренных гвардейцев.

После того как охрана убила императора Пертинакса (ставшего императором после убитого таким же образом Коммода), преторианцы объявили, что новым императором будет провозглашен тот, кто заплатит им большую сумму. На крепостном валу, окружавшем лагерь преторианцев, начался небывалый аукцион — продавалась власть.

Самыми сильными претендентами оказались двое: тесть только что убитого императора и богатый старик, сенатор Дидий Юлиан. Но если первый пообещал каждому гвардейцу 5000 драхм, то Юлиан назвал 6250. Эта цифра решила дело. Не было только стука молотка, возвещавшего, что сделка состоялась. Его заменил стук железных ворот, которые тут же распахнулись перед Юлианом, пропуская его в лагерь преторианцев. Гвардейцы срочно созвали сенаторов, и те с готовностью выразили свою верноподданническую радость по поводу происшедшего события.

Первое, что увидел новый император, прибыв в отведенный ему дворец, был неубранный труп его предшественника. Но не прошло и года, как Дидий Юлиан последовал за ним, освобождая место для следующего счастливого претендента.

Многие, подобно Юлиану, были готовы заплатить любую цену за пурпурную тогу императора. Но когда они разворачивали покупку, там оказывался саван.

«Дикие звери моего могущества» — так называл янычар султан Мехмед II. Сказано это было достаточно точно. Именно на их кривых саблях зиждилась власть султанов. И эти же сабли вспарывали султанам животы и отрезали им головы.

Кто же были они, янычары, этот чудовищный гибрид телохранителей и убийц? Каждый год эмиссары турецкого султана отбирали у родителей-христиан тысячу мальчиков. Их воспитывали, обучали военному делу и обращали в ислам. Так они становились янычарами, людьми без родины, без близких, чуждыми и враждебными всему миру.

Им было нечего терять, кроме жизни, которой они не дорожили. Их слепая храбрость и безотчетная ярость были опорой трона. Но султаны не напрасно не доверяли им и боялись их. Именно поэтому в резиденции султанов в столице янычарам не разрешалось иметь при себе иного оружия, кроме тесака. Но и вооруженные тесаками, они представляли собой силу, игнорировать которую было недальновидно, а недооценивать — опасно.

Подобно своим римским собратьям — преторианцам, янычары ввели обычай непременного «бакшиша», или дани, которой облагался каждый новый султан. Это было своего рода требование «отступного» за то, чтобы янычары не противились его вступлению на престол. Когда Селим II, став султаном, попытался отменить этот обычай, янычары предупредили его:

— Султан, мы встретимся с тобой возле телеги с сеном.

Смысл этой угрозы стал понятен через несколько дней, когда Селим торжественно вступал в свою столицу. Процессия уже прошла городские ворота, как вдруг янычары, сопровождавшие султана, стали, остановив все движение.

— Что случилось? — волновались визири и улемы.

— Поперек дороги стоит телега с сеном, — отвечали янычары.

Янычары убивали своих султанов так же легко, как и их врагов. «Дикие звери моего могущества» — так называл их Мехмед II.

Именно на их кривых саблях зиждилась власть султанов. И эти же сабли вспарывали султанам животы и отрезали им головы

Когда некоторые из сановников султана попытались уговаривать янычар и даже угрожать им, те, чтобы не вступать в долгую дискуссию, пустили в ход свои сабли и перебили их. «Телега с сеном» продолжала преграждать путь султана, пока он не согласился выплатить янычарам требуемую дань. Тогда замолкшая было военная музыка зазвучала снова и процессия двинулась дальше к воротам дворца.

Не всякому султану, вызвавшему неудовольствие своих янычар, удавалось, однако, отделаться так дешево. Селим III, например, поплатился за это жизнью. Он был свергнут и убит янычарами. Подобная участь ждала каждого, кто попытался бы хоть в чем-нибудь ограничить своих стражей.

В 1806 году, еще при жизни Селима III, Стамбул превратился в арену ожесточенных боев: янычары пытались взять приступом дворец своего повелителя.

Через двадцать лет столица Османской империи снова оказалась во власти разъяренных янычар. Но на этот раз удача изменила им. Спасаясь от картечи верных султану войск, они пытались было укрыться в казармах. Но здесь их настиг пожар. Те же, кто уцелел от пушек и огня и сдался на милость победителя, были повешены. Так в пеньковой петле был задушен наконец пятисотлетний страх, в котором янычары держали своих повелителей.

Роль мамлюков в судьбе египетских халифов настолько напоминает роль янычар, что история одних кажется повторением истории других. Подобно янычарам, мамлюки возводили на трон одних халифов и свергали других, основывали династии и истребляли их, пока сами в конце концов не были почти все истреблены халифами, а могущественное братство мамлюков не перестало существовать.

Такая же участь постигла и стрельцов, временами готовых превратиться в своего рода московских янычар. После массовых и жестоких казней стрелецкие войска были расформированы Петром I и сошли со страниц истории. Их место заняли гвардейские полки. Но и гвардейцы участвовали в дворцовых переворотах, свергали одних императоров и провозглашали других.

Глухой ночью 9 ноября 1740 года гвардейские офицеры и солдаты явились во дворец регента Бирона. Напуганного, полураздетого, закутанного в одеяла Бирона унесли в караульное помещение. Волею гвардии регентство кончилось. Правительницей при малолетнем императоре Иване Антоновиче стала принцесса брауншвейгская Анна Леопольдовна.

Прошел всего год, и такой же ноябрьской ночью, внезапно проснувшись, она с ужасом увидела в своей спальне людей в гвардейских мундирах. На этот раз они пришли, чтобы свергнуть ее… А наутро петербургские обыватели читали манифест, который начинался словами: «Божею милостью мы, Елисавет Первая, императрица и самодержица всероссийская, объявляем во всенародное известие…»

При таком чередовании событий естественным и закономерным было то, что среди военной дворянской молодежи нашлись люди, вознамерившиеся в свою очередь свергнуть Елизавету и возвести на престол заключенного ею в крепость Ивана Антоновича.

Понятно и то сложное чувство признательности и страха, которое должна была испытывать сама императрица по отношению к тем, кто возвел ее на престол. Как-то запившего гренадера собственной ее величества роты начальство имело неосторожность посадить под арест. На следующий день рота объявила императрице бойкот — ни один человек не явился во дворец. Елизавета поняла предупреждение. Она «немедленно и очень любезно приказала освободить арестованного и простила его». Как писал по поводу этого случая один из иностранных послов, «замечательное поведение гренадеров должно вызвать на размышление».

Нетрудно догадаться, какого рода были эти размышления, которым предавалась не только Елизавета, но и правители, последовавшие за ней. Предчувствуя в гвардейцах будущих своих убийц, Петр III называл их янычарами, повторяя, что они весьма опасны для правительства. Он попытался даже частично расформировать их. Но это только ускорило события.

Екатерина II, стоявшая за спиной этого переворота, всю жизнь сама опасалась его повторения. Но цикл замкнулся не на ней, а на ее сыне, Павле. Бледный, в длинной ночной рубашке, стоял он в спальне перед своими убийцами.

Гвардейцы — преображенцы, семеновцы, измайловцы — опора российских императоров или угроза их жизни?

Гвардейцы участвовали в дворцовых переворотах, свергали одних императоров и провозглашали других

Тем же тревогам и страхам был подвержен и последний российский император. По словам современника, «ни Семеновский полк, ни даже конвои царя не гарантировали ему полного покоя в Царском Селе. Пришлось Учредить из бывшего „сводногвардейского“ полка особый полк, чисто преторианского характера, который и несет теперь охрану царской семьи, одариваемый, задабриваемый, сделавшийся не только свидетелем великолепия и пышности царской жизни, но и ее изнанки… Еще больше, чем от внешней охраны, стала зависеть судьба Николая и его семьи от охраны тайной». Император, писал тот же автор, «чувствует свою зависимость от охранников и будет чувствовать ее до конца жизни».

Заигрывая со своими охранниками, которых, как и его предшественники, в глубине души он не мог не бояться, царь по всякому поводу одаривал их, ласково беседовал с нижними чинами и даже устраивал для них демократические чаепития с баранками и собственным участием.

А в то время, когда он совершал все эти действия, в его апартаментах глубоко под землей втайне сооружалось бронированное убежище. Это была мера на случай внезапного дворцового переворота. За стальными дверями и бетонированными стенами император надеялся укрыться от очередных убийц — кто знает, может быть, в мундирах своей же охраны.

Лишь до того дня и часа, пока охрана была верна ему, мог он рассчитывать на личную свою безопасность перед лицом событий, которые сотрясали страну. По свидетельству А. И. Гучкова, когда началась февральская революция, ни одно из сообщений не поразило царя так, как весть о переходе его личного конвоя на сторону восставших. Теперь он был открыт, обнажен и беззащитен перед лицом враждебного ему мира. Через несколько часов после этого известия Николай II подписал отречение. Так странно бывает видеть порой, как прошлое неслышной, крадущейся походкой приходит в настоящее. Оно приходит, не сняв украшенного галунами камзола, в котором могли расхаживать при дворе Карла Великого или Вильгельма Завоевателя. Почему швейцаров, тех, что стоят сегодня у входа в отели и рестораны, распахивая двери перед посетителями, называют так? Имеет ли их должность какое-либо отношение к Швейцарии? Оказывается, самое прямое.

Когда-то именно швейцарцы считались самыми стойкими, самыми надежными телохранителями. В 1527 году, когда в Рим вторглись войска Карла V, вся швейцарская стража Ватикана, до последнего солдата, погибла, прикрывая собой бегство папы Климента VII. Ценя их за верность, многие государи стремились набирать свою стражу именно из швейцарцев. Так слово «швейцарец», или «швейцар», стало синонимом «телохранителя», или «стражника», пока в конце концов не обрело того смысла, который мы знаем за ним сейчас.

По прошествии многих лет жестокая школа заговоров и покушений заставила телохранителей расстаться с мундирами и позументами. Облаченные в обычные костюмы и банальные шляпы, сегодня они стараются, наоборот, быть как можно незаметнее.

В качестве главной задачи американской секретной службы официально значится «охрана личности президента Соединенных Штатов и членов его семьи». Агенты охраны неотступно следуют за президентом повсюду, куда бы он ни направлялся. История секретной службы США знает случай, когда один из президентов, будучи намерен конфиденциально посетить свою возлюбленную, просил на это время снять охрану. Агентам пришлось пуститься на различные хитрости и уловки, чтобы не быть замеченными своим подопечным.

О том, к каким ухищрениям приходится прибегать порой американской секретной службе, говорит следующий малоизвестный эпизод. Однажды президент Эйзенхауэр решил поиграть в гольф. По пути от машины к площадке для игры его оберегали специальные люди, прятавшиеся в кустах, мимо которых он должен был проходить. Другие, одетые в костюмы для игры в гольф, прогуливались в это время по дорожке, держа в руках расстегнутые спортивные сумки. В сумках вместо клюшек лежали скорострельные винтовки, поставленные на боевой взвод. Еще одна группа агентов сидела в это время в стоявшей тут же машине, на заднем сиденье которой был установлен пулемет.

Я не верю никому, я верю только в то, что все люди — мерзавцы. Александр I

Кому верить? Боспорский царь Левкон I, «узнав, что многие из его друзей и граждан составили против него заговор, созвал всех иноземных купцов и попросил у них взаймы все деньги, сколько у кого было, говоря, что ему выдают врагов. Когда же купцы с полной готовностью одолжили деньги, он собрал их в свой дворец, открыл составленный гражданами заговор и попросил купцов быть его телохранителями, так как они получат свои деньги, только если спасут его. И действительно, купцы, желая спасти свои деньги, вооружились и сделались: одни — его телохранителями, другие — стражами дворца. Тогда Левкон при помощи их и наиболее преданных ему друзей схватил и перебил участников заговора, упрочил за собой власть и отдал купцам деньги».

Так повествует об этом эпизоде римский историк Полиен в своих «Военных хитростях». Но почему описанную хитрость правителя он решил отнести к числу «военных»? Разве отношения между правителем и его подданными таковы, что в них следует видеть своего рода военные действия? Такая точка зрения имеет свою логику.

Враждебный и безжалостный мир окружает правителя. В мире этом нет ни проблеска, ни надежды. И тысячу раз прав был боспорский царь Левкон, призвавший на помощь иностранцев. Они были верны ему потому, что сами были одиноки в этой чужой для них стране. Только те, кто так же безысходно одинок, как и сам правитель, могут по-настоящему быть верны ему.

Не потому ли многие правители предпочитали, чтобы их охраняли иностранцы? Арабские халифы из династии Аббасидов покупали для этой цели юношей-тюрок. Так же действовали и египетские правители из династии Фатимидов. Их дворцовая стража состояла из десяти тысяч иностранных наемников. Византийский император Юстиниан I тоже не доверял соотечественникам охрану своей особы. Это делали специально завербованные для этой цели телохранители-армяне. А Александр Македонский больше верил персам, которых только что покорил, чем своим боевым соратникам. Именно персидская стража охраняла этого греческого завоевателя.

Может показаться странным, что правители готовы были скорее доверить свою жизнь вчерашним врагам, чем своим соотечественникам. Подобно Александру Македонскому, римский император Констанций II без малейших колебаний пополнил свою личную охрану пленными франками. А мнительного, подозревавшего всех Калигулу охраняла стража из батавов, одного из покоренных германских племен. И если Юлия Цезаря окружали испанские телохранители, то испанских королей в свою очередь охраняла стража из бургундцев и немцев. В то же время напрасно стали бы мы искать тех же бургундцев, подданных французского короля, в его страже. Мы увидели бы там иностранцев, навербованных за пределами Франции: немцев, швейцарцев и шотландцев. Кстати, известный роман Вальтера Скотта «Квентин Дорвард» посвящен одному из таких шотландцев, состоявших в личной охране французского короля.

Не были исключением и российские правители. Из ливонцев набирал своих телохранителей Борис Годунов. Анна Ивановна, чувствуя, как шатается ее трон, поспешила сформировать особый полк, в котором офицерами были ливонцы и другие иностранцы, а личный состав набирался на Украине. Не доверяя соотечественникам, Петр III тоже искал спасения у иностранцев. Личную охрану императора составляли полторы тысячи голштинцев.

Вскоре после событий на Сенатской площади, в 1828 году, был сформирован специальный полуэскадрон «из высших представителей кавказских горцев» и крымских татар. Именно им Николай I доверил охрану своей резиденции. Характерно, что все они, за редким исключением, совершенно не знали русского языка. Возможно ли было найти стражников более надежных и настолько не связанных ни с кем и ни с чем в той среде, где они служили?! В силу самой своей этнической чуждости они должны были стоять вне всяких заговоров и интриг, быть неподвластны любой агитации или политическому влиянию. И хотя это было действительно так, те, кто создавал в свое время эту иноязычную охрану, все же обманулись в своих ожиданиях. По словам одного из историков, горцы «собственного его императорского величества конвоя» не всегда «оправдывали надежды своего начальства», а нередко проявляли даже «неблагодарность». Неблагодарность эта выражалась в том, что некоторые из них благополучному существованию в стенах царского дворца предпочитали полную опасностей и лишений жизнь на Кавказе, среди так называемых немирных горцев. Из Петербурга, от сладкой и сытой жизни, к товарищам по борьбе за свободу бежали кабардинский корнет Атажукин, корнет Кади-Чагаров, следом за ними корнет Койшероков-третий и другие. Взволнованный, встревоженный и растерянный шеф жандармов Бенкендорф обратился к горцам с речью, призывая их «смыть это пятно усугублением рвения своего к службе и непоколебимостью преданности его императорскому величеству».

Охрана русского царя не могла быть полностью доверена русским. Но зато русские охраняли китайского императора — ив этом была известная логика. «Охранный полк из русских, прославляющих верность», был сформирован под Пекином еще в 1330 году, за три века до того, как первый русский посол пересек границу Китая. Составляли его добровольцы, которых специально вербовали в русских землях эмиссары китайского императора.

Кто убьет тирана или вождя олигархии или тот, кто ниспровергнет олигархию, получит от города талант серебра в тот же день или на следующий, а народ должен поставить ему бронзовую статую… Закон против тирании. Илион, 270 г. до н. э.

В свой последний час. Традиция политических убийств восходит, надо думать, к самому отдаленному прошлому. К тому времени, когда убийство правителя представлялось вполне законным актом, знаменовавшим завершение срока, отведенного ему для царствования. Этнографы застали этот обычай и в нашем веке у некоторых из африканских племен.

У племен джукун, в Центральной Нигерии, вождь избирался на семь лет. Нового владыку торжественно купали в священном водоеме, заворачивали в накидку из шкурок белого кролика, сажали на белого коня и таким образом доставляли во дворец. Когда же истекало семь лет, жрец вместе со старейшинами, прищелкивая пальцами, ночью приходил к спящему вождю. Приходил, чтобы задушить его, а на следующий день начать избрание нового.

Известны модификации этого обычая. У другого африканского племени после избрания вождь участвовал в следующем ритуале: опустив руку в сосуд из сушеной тыквы, он должен был вынуть из него столько камешков, сколько может удержать в руке. Если он захватывал слишком много, он не мог вытащить руку — горлышко у сосуда узкое. Если же слишком мало, тем хуже для него: количеству вынутых камешков соответствовало число лет, которые он должен был находиться у власти. Когда срок этот истекал, подданные почтительно душили его, подобно тому как это делалось с бесчисленной вереницей его предшественников. И новый правитель, побледнев от волнения, засовывал руку в сухую тыкву, стараясь захватить как можно больше гладких черных камешков.

В Европе память о такой традиции была жива еще во времена Рима. Она сохранилась в форме жестокой игры, очень популярной среди легионеров. Внешне игра напоминала современную игру в кости. В зависимости от того, как падали кости, игроки передвигали свои фишки на доске, где было изображено «дерево жизни». Тот, кто выигрывал, на один день становился «царем» — его облачали в багряницу, ему оказывали все знаки почтения как царю, становились перед ним на колени, исполняли любое его желание. Но когда истекал последний отведенный ему час, его убивали.

Наблюдая судьбу правителей, иногда можно подумать, что каждый из них участвовал когда-то в этой страшной игре. Только забыл или боится вспоминать о своем сроке и вот суетится, пугается сам и пугает других, не ведая, что отсчитаны последние из отведенных ему секунд.

Можно с уверенностью утверждать, что едва ли был в истории крупный правитель, которому было бы неведомо ожидание насильственной смерти.

…Завершив свой обычный день, султан Осман II удалился в гарем. Он шел по крытой галерее дворца, сопровождаемый всевозможными знаками повиновения и покорности. Ничто не могло подсказать ему, что не позже чем через час он совершит обратный путь окровавленный и избитый, подгоняемый остриями сабель своих янычар. И тщетно будет он взывать к их милосердию и называть отцами тех, кто годился ему в дети:

— Простите меня, — твердил он, поворачивая в разные стороны свое окровавленное лицо, — простите меня, если я обижал вас! Я был падишахом, а теперь я ничто!

Так причитал он и заламывал руки, пока это не надоело кому-то из янычар и бывший султан не захлебнулся в темной крови и собственном крике.

И таким же последним криком сквозь века отозвались ему другие правители — зарезанные, отравленные, задушенные в постелях.

«…Когда Калигула оглянулся, — пишет Светоний, — он ударом разрубил ему челюсть. Когда он упал и, корчась, стал кричать, что он еще жив, остальные заговорщики покончили с ним тридцатью ударами».

Этот слепой ужас последних минут, когда правитель успевает осознать неотвратимость того, что должно произойти, и почувствовать свое бессилие под руками убийц!

«Когда Цезарь сел, заговорщики, как бы оказывая ему внимание, окружили его толпой… — так описывает его последние минуты римский историк, — и в то же мгновение он получил рану сзади, несколько ниже глотки, от одного из Каск. Схватив руку Каска, Цезарь пронзил ее стальным грифелем и хотел было вскочить, но второй удар остановил его; тут, видя отовсюду направленные на себя кинжалы, он окутал голову тогой. Так был он пронзен двадцатью тремя ударами и только при первом издал стон…» Этот кровавый свиток испещрен именами правителей и их убийц. Среди последних чаще всего — имена ближайших друзей, сыновей или возлюбленных. Когда император Домициан мирно беседовал с посетителем, тот вдруг нанес ему удар кинжалом. Домициан метнулся, чтобы схватить заблаговременно спрятанный кинжал, но в руке у него оказались только пустые ножны. Он бросился к дверям, минуту назад открытым, но все они были заперты. Он стал звать стражу, но ни один человек не явился на его крик. Безоружный, какое-то время он боролся на полу со своим убийцей, пытаясь отнять у него кинжал и хватаясь руками за лезвие. Потом израненными, непослушными уже пальцами стал было вырывать ему глаза, но тут подоспели остальные заговорщики, и семью кинжалами он был 1 пригвожден к полу.

Редкостью было, когда кто-нибудь из римских императоров умирал своей смертью. От рук убийц пали Юлий Цезарь, Калигула, убиты были Домициан и Нерон. Ворота в императорский дворец были преддверием склепа.

Была ли в Риме профессия более опасная, чем «профессия» императора. Убедительнее, чем любые сентенции, на вопрос этот может ответить список императоров, сменявших друг друга на протяжении менее чем ста лет.

193 год — император Пертинакс убит своей охраной. Насадив его голову на пику, убийцы торжественно прошли по Риму

193 год — император Юлиан казнен

212 год — император Гета убит своим братом

217 год — император Каракалла умерщвлен наемным убийцей

218 год — император Макрин убит

222 год — император Элагабал убит своей охраной

235 год — император Александр Север убит во время сна своими телохранителями

238 год — император Максимин убит вместе со своим сыном

238 год — император Бальбин убит

244 год — император Гордиан III отравлен

249 год — император Филипп Араб убит

253 год — император Требониан Галл убит

253 год — император Эмилиан убит

268 год — император Галлией убит стрелой одним из своих приближенных. Во время его правления 19 человек провозглашали себя императорами в различных частях империи. Все они были убиты

275 год — император Аврелиан убит заговорщиками

276 год — император Тацит убит — по некоторым сообщениям, солдатами

282 год — император Проб зарублен своими же солдатами; он имел неосторожность сказать после одержанной победы, что установление всеобщего мира избавит его от необходимости содержать постоянную армию

284 год — император Нумериан тайно убит

285 год — император Карин убит одним из своих офицеров.

Сколь же велика, сколь неодолима должна была быть жажда власти, побуждавшая каждого из них стремиться к этой гибельной вершине и карабкаться на нее! И все только для того, чтобы через год, полгода или даже месяц оказаться убитым, отравленным или задушенным во время сна. Кто из них, памятуя участь своих предшественников, мог надеяться избежать этой общей судьбы? То недолгое время, которое каждому удавалось продержаться на вершине, не было ни временем торжества, ни временем радости. При всей внешней помпезности это была жизнь на краю пропасти. Под пурпурной тогой или горностаевой мантией билось сердце затравленного, загнанного зверя. Отчаяние и ужас травимого заключались в том, что он не мог знать, когда и откуда последует удар. Лицо убийцы открывалось ему только в самое последнее мгновение.

Восемь покушений было совершено на французского короля Генриха IV, прежде чем очередному убийце удалось на узкой улочке вскочить на подножку королевского экипажа и дважды погрузить стилет в грудь короля. Смерть освободила короля от страха, который многие годы неотступно преследовал его. Годы, когда в каждом человеке, приближавшемся к нему, он мог ожидать убийцу, а в каждом блюде, поданном на стол, найти яд.

В отличие от Генриха IV другой французский король, Луи Филипп, совершенно точно знал дату намеченного покушения на него. Им было получено несколько анонимных писем, которые называли этот день — 28 июля. А в отеле «Савой» под той же датой оказалось записано его имя с мрачной пометкой — «почил с миром». Луи Филипп был достаточно искушен в политике и наслышан о политических убийствах, чтобы понимать, насколько это серьезно.

Накануне рокового дня, откладывая решение некоторых государственных вопросов на 29-е, он заметил:

— Я займусь этим тогда. Если, конечно, не буду убит завтра.

Было ли это проявлением храбрости или веры в судьбу, но он не стал ни прятаться, ни скрываться от тех, кто собирался убить его. Возможно, впрочем, он понимал бесполезность этого.

В день, назначенный для его убийства, в половине одиннадцатого утра, окруженный своими маршалами и высшими сановниками, Луи Филипп с небывалой пышностью выехал из ворот своего дворца навстречу судьбе. Он следовал верхом, открыто, во главе торжественной кавалькады, которая каждую секунду могла превратиться в траурное шествие. Почти все сопровождавшие короля знали об ожидаемом покушении. Страшное напряжение нарастало, пока не разрядилось оглушительным грохотом.

Судьба или случай спасли короля. Он остался жив, возвышаясь среди поверженных и окровавленных тел. Подняв голову, король смотрел на окутанное дымом окно, откуда секунду назад глянула на него смерть. Она имела облик 25 винтовочных стволов, соединенных вместе и нацеленных прямо на него.

Если рассмотреть историю политических заговоров и попыток убийства государственных деятелей, можно заметить одно странное обстоятельство. Это какое-то глухое сопротивление, необъяснимое сцепление случайностей, словно оберегающих жизнь людей, облеченных высшей властью. Можно подумать, история не желала расставаться с ними раньше ей одной известного срока.

Это и уже упоминавшийся Луи Филипп — единственный оставшийся невредимым среди четырех десятков раненых и убитых, поверженных вокруг него.

Это и Наполеон Бонапарт. Для его убийства была изобретена адская машина — кошмар, преследовавший всех последующих правителей. Если бы она не взорвалась в руках своего создателя, парижского рабочего Шевалье, и первый консул Наполеон Бонапарт был бы убит, история никогда не знала бы императора, носившего это имя.

И еще один взрыв, который должен был унести жизнь будущего императора. 24 декабря 1800 года повозка, набитая порохом, гранатами и бомбами, поджидала карету первого консула на углу улицы Ришелье по пути его следования из дворца в Оперу. Время взрыва было рассчитано до секунды. И снова случай простер свою охраняющую руку. Нужно же было случиться, чтобы именно в тот день кучер Наполеона выпил за обедом несколько больше обычного, хлыст его чаще взлетал над спинами рысаков и карета проскочила перекресток чуть быстрее, чем всегда. Правда, взрыв, последовавший через мгновение, едва не перевернул ее. Шестьдесят прохожих было убито и ранено, окрестные дома и лавки сильно разрушены. Но сам Наполеон снова остался цел и невредим.

Так же невредим остался он, когда однажды во время военного смотра к нему приблизился студент, вооруженный кинжалом, с твердым намерением убить императора. Или еще раньше, когда в театре четверо убийц, вооруженных кинжалами, пробрались почти к самой ложе, где в то время находился он.

Сын императора, Наполеон II, тоже пережил попытки убить его, и столь же тщетные. Когда он въезжал во двор Оперы, в него были брошены одна за другой две бомбы. Сто шестьдесят человек оказались раненными или убитыми на месте. Сам же он отделался пробитой шляпой.

В обстановке беспрерывных покушений жил и российский император Александр II, и точно так же не раз смерть, казалось, обходила его.

Первый выстрел прозвучал в апреле 1866 года, в четвертом часу пополудни, когда, выйдя из Летнего сада, царь садился в коляску. Стрелял двадцатишестилетний Дмитрий Каракозов. И снова между стрелявшими и тем, в кого стреляли, встал случай. На этот раз он принял облик мещанина Комиссарова. В последнюю секунду тот толкнул стрелявшего под локоть, и пуля, предназначенная царю, пролетела мимо.

«Гулял с Марусей и Колей в Летнем саду… — записал Александр II в тот день в своем дневнике, — выстрелили из пистолета, мимо… Убийцу схватили… Общее участие. Я домой — в Казанский собор. Ура — вся гвардия в белом зале — имя Осип Комиссаров».

Второй выстрел раздался в Париже, в Булонском лесу, когда Александр проезжал через него вместе с французским императором. Хотя пуля снова прошла мимо, царь был так удручен происшедшим, что собирался прервать свой визит и немедленно вернуться в Россию. С большим трудом его удалось отговорить от столь поспешного бегства. Характерно, что на этот раз уже не было ни официальных восторгов, ни «ура» по поводу чудесного спасения. Восторги отступили на второй план. На первом плане во весь рост вставал страх.

В своем непрочном и мучительном существовании русский царь не был одинок. Выстрелы цареубийц беспрестанно раздавались в разных столицах Европы. Рабочий Гедель, а следом за ним доктор Нобилинг стреляли в германского императора. Газеты писали об испанском рабочем Оливе Монкаси, совершившем покушение на Альфонса XII, о поваре Пассанате, который бросился с ножом на итальянского короля. «Тяжелое время переживают государи всех стран, — писал современник, — с властью трудно расстаться, с неограниченной еще труднее».

Как-то апрельским утром, совершая обычную прогулку по площади у гвардейского штаба, Александр почему-то обратил внимание на господина высокого роста в чиновничьей фуражке. Он шел навстречу царю уверенно и спокойно, но царь почувствовал вдруг, что эти спокойствие и уверенность — ложны. Чутьем зверя, за которым охотятся, он ощутил опасность. Хотел позвать на помощь, но на какую-то долю секунды это показалось стыдно. Да и поздно было. Продолжая идти на него, человек каким-то механическим жестом вскинул руку. Раздался выстрел. И тогда император и самодержец всероссийский, царь польский, великий князь финляндский и прочая, и прочая, сделал то, что сделал бы на его месте всякий безоружный человек, — повернулся и побежал по панели, чувствуя, как сзади, казалось, прямо в спину, грохочут выстрелы. Запутавшись в шинели, он упал. Внезапно стало тихо. Когда император решился оглянуться назад, высокий человек в фуражке тоже лежал на панели, а вокруг него быстро собиралась толпа.

Не оглядываясь больше, царь быстрыми шагами пошел прочь. Подскочил пристав охраны, держа под козырек, что-то истово стал докладывать, мелко семеня на ходу. Какие-то военные, появившиеся неведомо откуда, тоже рапортовали о чем-то и ждали каких-то распоряжений. Все эти восклицания, суета, видимость какой-то деятельности там, где явно было бессилие самого царя и бессилие охраны, глухо раздражали его.

Через несколько дней в кабинет царя были доставлены показания того, кто хотел его убить. Им оказался Александр Соловьев, бывший студент, тридцати трех лет. Тогда сцена, пережитая царем, предстала перед ним еще раз. Теперь так, как она виделась глазами другого:

«Я не прошел еще ворот штаба, как, увидя государя в близком от меня расстоянии, схватил револьвер, впрочем, хотел было отказаться от исполнения моего намерения в тот день, но государь заметил движение моей руки, я понял это и, выхватив револьвер, выстрелил в его величество, находясь от него в 5—6 шагах; потом, преследуя его, я выстрелил в государя все заряды, почти не целясь. Народ погнался за мной, и, когда меня задержали, я раскусил орех с ядом, который положил себе в рот, идя на— 1 встречу государю».

По словам П. А. Кропоткина, Александр II, несмотря на то что лично 1 не был трусом, «постоянно жил в страхе опасностей». Беспрерывно пребывая в ожидании покушения, царь выстрелил как-то даже в своего адъютанта. Только потому, что тот сделал резкое движение и Александру показалось, что он хочет его убить. Настоятельно убеждая императора не покидать пределов своей резиденции, министр внутренних дел Лорис-Меликов писал ему: «Ищут террористов, они где-то близко, их скоро найдут… А пока государь не должен выезжать никуда».

Неограниченный и полновластный правитель обширнейшей империи 1 оказался в положении человека, вынужденного скрываться и прятаться, I быть пленником в собственном дворце.

Не каждый мог выдержать подобное напряжение. У Александра II состояние, в котором он пребывал, время от времени разрешалось бурным потоком слез.

Охота на него не прекращалась. Едва успели стихнуть выстрелы на I площади, как раздался взрыв на железной дороге. Царский поезд всего на несколько минут опередил это новое покушение. Следующий взрыв 1 раздался уже в самом дворце. В половине седьмого вечера, когда царь, чуть задержавшись, направлялся в столовую, каменные своды содрогнулись, свет погас, грохот и едкий дым заполнили коридоры дворца. Поднялась паника, по дворцовым переходам и лестницам метались обезумевшие от страха придворные дамы и свитские генералы. Как потом выяснилось, под караульным помещением, над которым находилась столовая царя, было взорвано несколько пудов динамита. И снова Александр остался невредим.

Казалось, царь был заговорен. Даже в роковой для него день 1 марта 1881 года, когда в карету его была брошена бомба и несколько человек, изуродованных взрывом, корчились на земле, а рядом валялся дымившийся остов кареты, царь опять, в который раз, остался без единой царапины. Но на этот раз, вместо того чтобы быстро удалиться от опасного места, Александр, движимый каким-то неодолимым чувством, пожелал увидеть того, кто поднял на него руку. Это был молодой человек в осеннем пальто и шапке из выдры. Он смотрел на царя исподлобья и, казалось, не был ни растерян, ни обескуражен своей неудачей. Наоборот, он словно ждал чего-то и знал что-то, чего пока не могли знать другие. И только когда, отвечая на чей-то вопрос, царь сказал, что он, мол, слава богу, остался цел, стоявшие рядом расслышали, что цареубийца заметил хмуро:

— Не рано ли бога благодарить?

Смысл этих слов стал ясен через несколько секунд, когда раздался второй взрыв. Отброшенный взрывной волной к решетке канала, царь умирал в луже крови; в нескольких шагах от него, тоже окровавленный, лежал тот, кто наконец все-таки убил его.

Это был финал многолетней охоты и неотступных усилий, которые одно за другим кончались ничем. Причем многочисленные неудачи покушавшихся объяснялись не мерами, которые предпринимала охранная служба, а все теми же необъяснимыми сцеплениями случайных обстоятельств, всякий раз сводившими усилия покушавшихся на нет.

Биографии многих политических руководителей более близкого нам времени могли бы служить иллюстрацией все той же странной закономерности. Президент де Голль пережил, например, попытки убить его столь же многочисленные, сколь и тщетные. Направляясь в свое загородное имение под Парижем, генерал не мог знать, что всякий раз он проезжает место, отмеченное на карте террористов как место его убийства. Нити заговора вели в Люксембургский дворец, где помещается Сенат. Здесь, в одном из кабинетов дворца, прозвучал вопрос, ответить на который можно было только «да» или «нет»:

— Вы готовы к тому, чтобы убить де Голля? В ответ прозвучало «да».

Груда песка на обочине шоссе представлялась террористам идеальным местом, где можно было заложить бомбу. Когда по парижским улицам проехал пикап, в кузове которого лежал баллон из-под пропана, мог ли кто подумать, что под его стальной оболочкой спрятано 45 килограммов взрывчатки? По расчетам, на месте взрыва должна была остаться воронка диаметром около 100 метров.

Глухой ночью бомба была заложена, а провод от нее протянут к электрической батарее, тщательно запрятанной в кустах. По сторонам шоссе были замаскированы машины, которые должны были увезти покушавшихся сразу, как только произойдет убийство.

Все было готово к тому, чтобы, нажав кнопку контакта, вместе с зарядом взорвать политическую картину, сложившуюся в стране.

Террористы учли и предусмотрели все, кроме одного — что один из них доверительно намекнет о готовящемся покушении своему приятелю, бывшему армейскому контрразведчику.

Настал день, намеченный для убийства. Заговорщики, расположившиеся на обочине шоссе, увидели огни приближающихся машин. За черным «ситроеном» президента, как всегда, шли две такие же машины, следом, с промежутком в 25 секунд, еще два автомобиля, один из которых был оборудован радиотелефоном. А над кортежем, тоже как обычно, огоньки полицейского вертолета.

Когда машина генерала поравнялась с местом, где была заложена бомба, раздался взрыв. Оранжевое пламя взметнулось над верхушками деревьев.

В то же мгновение шофер президента изо всех сил надавил на педаль газа. Машина рванулась вперед. Через секунду он оглянулся — президент и мадам де Голль, находившиеся на заднем сиденье, были невредимы.

Что же произошло? Вовремя предупрежденная служба безопасности! успела обезвредить бомбу. Но противная сторона тоже проявила неожиданную инициативу — в последний момент один из убийц решил добавить к бомбе канистру с напалмом. Она-то и взорвалась, когда машина президента была почти рядом.

Несколько месяцев спустя уже другая группа убийц начинает охоту за( машиной президента на улицах Парижа. Маршруты его передвижения по столице изучаются с хронометром в руках. Теперь план заключается в том, чтобы, сблизившись с машиной генерала, изрешетить ее автоматными и пулеметными очередями. В какой-то момент, казалось, это должно было произойти. Машина президента рядом. Убийца уже видит седой затылок де Голля и белую шляпку его жены. Он вскидывает автомат. Но в эту секунду генерал вдруг поворачивается и внимательно смотрит ему в лицо. Всего на какое-то мгновение убийца замешкался, но этого мгновения оказалось достаточно — другие машины заслонили президентский «ситроен», и он потерялся в этом потоке.

Неоднократно покушавшиеся были буквально на волосок от того, чтобы исполнить свой замысел, но всякий раз какой-то пустяк, случайность мешали им. Однажды, правда, им удалось наконец беспорядочно обстрелять машину президента, неожиданно оказавшуюся рядом, но и тут удача словно подловила их для того только, чтобы навести наконец полицию на след покушавшихся. Но они еще не подозревали об этом и продолжали свою охоту. Не надеясь больше на пулеметы, они решили использовать против «неубиваемого» президента ракетную установку…

Спустя какое-то время подготовкой убийства президента начинает заниматься новая группа. Теперь снайперы. Они собирались застрелить генерала, когда он будет подниматься по ступеням в Елисейский дворец.

Но основные надежды покушавшиеся по-прежнему возлагали на бомбу. Взрывчатка закладывается в гранитный вазон. На следующий день президент де Голль должен будет пройти мимо этого места. Один из присутствующих щелкнет фотоаппаратом — и через 10 секунд последует взрыв…

И снова какая-то мелочь, пустяк не дают покушению произойти. Всего за четыре года президент Франции пережил пятнадцать прямых попыток убить его.

В тщетности этих попыток можно увидеть нечто вроде заданности исторического сценария, словно не терпящего вмешательства, нарушающего ход драмы. Но напрасно было бы искать в этом какие-то начала добра и зла. Такой отсчет, присущий лишь человеку, чужд природе, чужд стихиям и времени. Не может быть поэтому ни нравственной оправданности, ни неоправданности того, что все то же необъяснимое сцепление обстоятельств столько раз отводило в сторону удар, который должен был бы уничтожить Гитлера. Известно около дюжины попыток убить его, но всякий раз смерть проходила рядом. Бомба, заложенная в зале, где он находился, взорвалась через 20 минут после того, как Гитлер неожиданно для всех вышел. В другом случае фюрер летел на самолете вместе с бомбой, часовой механизм которой отсчитал последние секунды, когда самолет находился высоко в воздухе. Но случайно не сработал детонатор.

Гитлер должен был бы быть убит в июле 1944 года в результате «заговора генералов». И это произошло бы, если бы одному из присутствовавших не пришло в голову переставить подальше стоявший рядом с Гитлером портфель, в котором находилась бомба. Несколько человек было убито. Другие ранены. Но сам он снова не пострадал.

Впрочем, многочисленные неудачи покушавшихся не несли тем, на кого они замышляли, ни успокоения, ни чувства безопасности. Более того, неудачи порождали новые попытки, и, казалось, этому не будет конца. Диктаторы, президенты, наследственные владыки — в этом плане участь их не составляла особых различий.

Тень покушений столь неотступно следовала за каждым шагом российских императоров, что, даже когда случались происшествия, не имевшие отношения к ним, они воспринимались как попытки очередного цареубийства. Когда в январе 1905 года во время торжественного салюта одно из орудий сделало боевой выстрел, от которого пострадало ближайшее окружение Николая II, все были уверены — это очередное покушение. Правда, потом выяснилось, что злого умысла в этом не было. Но страх не стал от этого меньше. Как-то, когда царю случилось плавать на своей яхте, Столыпин стал категорически настаивать, чтобы он какое-то время не возвращался в Петергоф, так как ожидалось покушение. Из этих же опасений царь целых шесть лет не смел переступить порога театра.

Императоры всходили на престол. Они старели, они умирали. Но над теми, кто покушался на них, — над всеми этими студентами, социалистами, метателями бомб — бессильны были, казалось, и возраст, и время. Юноши, поднимавшиеся на эшафот при Александре II, были тех же лет, что и те, которые потом готовили покушения на его сына. А когда десятилетия спустя другие молодые люди на тайных сходках договаривались об убийстве Николая II, казалось, это были их же одногодки и братья. В неуничтожимости этих молодых людей, беспрерывно умышлявших Цареубийство, было что-то, что делало борьбу против них безнадежной.

Страх перестал быть качеством благоприобретенным, это чувство стало врожденным, передававшимся по наследству вместе с властью. Николай I признавался в своих записках, что господствующим чувством, которое он испытывал в детстве, было чувство страха. Он не знал еще, чего именно следует бояться, поэтому боялся всего. Боялся наказания, боялся фейерверков, смертельно боялся пушечной пальбы. Как-то, услышав ружейный салют, он так испугался, что спрятался, и придворные долго не могли найти его. Позднее, будучи уже в годах, он так же панически боялся пожара. Едва увидев огонь или ощутив запах дыма, он бледнел и чувствовал сердцебиение. От кого из своих самодержавных предков унаследовал он это всеобъемлющее чувство страха? От своего отца, деда? Страх этот — чувство неведомой подстерегающей опасности — был знаком и Александру I, которому случалось отменять военные смотры из опасения получить на плацу выстрел в спину. И императрице Екатерине II, которой пришлось сослать в Сибирь унтер-офицера Оловянишникова вместе с двенадцатью гренадерами за то, что они «умышляли на ее жизнь». А еще раньше тот же страх не раз до краев наполнял сердце Петра I. Никакие годы не могли заставить его забыть те несколько минут, которые провел он, десятилетний мальчик, стоя на крыльце перед толпой разъяренных стрельцов. Это он, будущий герой Полтавы, победитель шведов, едва заслышав, что стрельцы умышляют на его жизнь, ночью, в чем был, верхом на коне спасается в ближний лес и прячется там, пока верные люди не находят его. «Злодеи наши Фетка Шакловитой с товарищами умышляли с иными ворами о убийстве над нашим и матери нашей здоровьем, и в том по розыску и с пытки винились», — писал Петр в одном из писем.

А о скольких попытках умертвить его нам неизвестно, о скольких покушениях знали лишь ближайшие люди из окружения Петра! «Если бы когда-нибудь случилось философу разбирать архив тайных дел его, — писал один из приближенных Петра I, — он вострепетал бы от ужаса, что соделывалось против сего монарха».

В галерее трагических фигур правителей и владык среди людей, облаченных в императорские мантии, сюртуки государственных деятелей или мундиры диктаторов, не сразу можно заметить человека среднего роста в треугольной шляпе, в форме одного из голштинских полков. Это российский император Павел. У него суетливые движения, в которых нет ничего царственного, мелкие черты лица, которым он постоянно, но безуспешно пытается придать выражение властности. Он чувствует себя как актер, которого вытолкнули вдруг на сцену и заставили играть в чужой и ненавистной ему пьесе. В пьесе, где последний акт венчает непременное убийство.

Естественный для правителя страх насильственной смерти усиливался у Павла предчувствием того конца, который в действительности постиг его. По словам французского дипломата тех лет, «история всех царей, низложенных с престола или убитых, была для него мыслью, неотступно преследовавшей его и ни на минуту не покидавшей его. Эти воспоминания, возвращавшиеся, словно привидение, которое беспрестанно преследовало его, сбивали его ум и затмевали его разум… Печальная судьба его отца пугала его, он постоянно думал о ней, это была его господствующая мысль».

Страх, говорят, плохой советчик. Тем не менее именно страх был советчиком многих властителей. Как точно заметил о них Е. В. Тарле, 0 ни «жестоки от собственной трусости, т. е. злы самой беспощадной злостью». Чем сильнее опасения правителя за свою власть, тем свирепее его кары и многочисленнее казни. Как отразились тревоги и страхи императора Павла на жизни его подданных? «Все те, кто принадлежали ко двору или появлялись перед императором, — писал современник, — находились в состоянии постоянного страха. Никто не был уверен, будет ли он на своем месте к концу дня. Ложась спать, не знали, не явится ли ночью какой-нибудь фельдъегерь, чтобы посадить вас в кибитку».

Подданным тоже было страшно.

Но то, что чувствовали они, было лишь тенью того страха, в котором пребывал император.

Неудивительно, что не каждый мог выдержать этот беспрестанный, неизбывный, растянутый на долгие годы страх.

Однажды, когда французский король Карл VI следовал куда-то в сопровождении своей стражи, один из пажей выронил копье. Услышав звон оружия, король, доведенный до предела беспрерывным ожиданием покушения, дико закричал и, выхватив меч, принялся рубить налево и направо. Прежде чем телохранителям удалось почтительно скрутить своего повелителя, впавшего в буйное помешательство, несколько человек было убито и ранено.

Можно считать, однако, что подданным Карла VI, прозванного Безумным, повезло. Состояние их короля было столь очевидно, что на какое-то время он был отстранен от исполнения своих высоких обязанностей. Но каково было подданным, когда безумие правителя, порожденное страхом, принимало иные, более скрытые формы? Таким тайным безумием был отмечен, например, император Домициан, который, по словам Светония, стал жестоким от страха. Это он приказал убить одного из своих братьев только потому, что глашатай оговорился и провозгласил того избранным не в консулы, а в императоры.

Как постоянный страх за свою жизнь порождает жестокость, видно на примере императора Августа, преемника Цезаря. Длинный список умышлявших на его жизнь приводит Светоний. То были заговоры молодого Лепида, затем Варрона Мурены и Фанния Цепиона, далее Марка Эгнация, потом Плавтия Руфа и Луция Павла, женатого на внучке Августа, сверх того, Луция Авдасия, осужденного за подделку завещаний… Как-то убийца со стилетом в руке ждал императора при выходе из театра. В другой раз один из заговорщиков собирался заколоть Августа ритуальным ножом во время жертвоприношения. Убийцам удавалось пробраться. Даже в спальню императора. Пребывая в состоянии постоянного страха, обезумев от беспрерывного ожидания покушений, Август начал видеть убийц даже там, где их не было. Когда претор Квинт Галлий явился к нему для обычного приветствия, Августу показалось, что одежда его как-то подозрительно оттопыривается. Решив, что пришедший прячет меч, Август крикнул стражу. Оказалось, что претор не покушался на жизнь императора, под одеждой у него были всего-навсего таблички, на которых он писал. Но, словно стыдясь свидетеля своего страха, Август приказал пытать и убить его. В последнюю секунду он распорядился задержать казнь ровно на столько времени, сколько потребовалось ему, чтобы собственноручно выколоть претору глаза.

Страх насильственной смерти способен вызвать у правителя своего рода заместительный синдром поиска и убийства «врагов». Занятие это — убивать других, чтобы притупить собственный страх смерти, — подобно потреблению наркотиков: чтобы получить должный успокоительный эффект, дозу приходится постоянно увеличивать. Не исключено, что именно таков был психологический механизм патологической жестокости Гитлера, постоянно опасавшегося за свою жизнь. В Мюнхене, в самом начале своего восхождения к власти, он не расставался с увесистой плетью с набалдашником, с которой появлялся во всех общественных местах. Плеть была не столько оружием самозащиты, сколько символом той постоянной тревоги, в которой пребывал он и от которой не избавился и впоследствии. И этот символ также остался при нем. Скрыто закрепленная на специальном держателе, плеть постоянно находилась в личном автомобиле фюрера. Таким же символом беспрестанного страха перед физическим насилием был заряженный пистолет системы «вальтер», с которым до последнего своего часа не расставался Гитлер. «Я могу быть устранен каждую минуту», — признался он как-то одному из своих приближенных. Этот параноидальный страх, этот эмоциональный ад, в котором пребывал тот или иной правитель, отбрасывал свою проекцию во внешний мир, материализуясь в тупиках застенков, в глухих дверях тайных судилищ и трибуналов, в колючей проволоке концентрационных лагерей. Быть отравленным, быть убитым — это лишь одна из многих опасностей, подстерегающих любого правителя. А ведь существует еще опасность быть скомпрометированным, опасность оказаться в постыдной и тайной власти у шантажистов, которые неотступно следят за каждым шагом, каждым словом, сказанным политическим деятелем. Но самой большой опасностью остается, конечно, утрата власти. Вот почему профессия правителя связана с не меньшим риском, чем, скажем, профессия минера, который может подорваться равно как на первой, так и на двухтысячной мине.

0|1|2|3|4|5|6|7|8|9|10|

Rambler's Top100  @Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua