Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Владимир Бацалев Тайны городов-призраков

0|1|2|3|4|

После подавления восстания Ника было конфисковано имущество 18 сенаторов – из тех сенаторов, кто так или иначе принял в волнениях участие.

На этой ноте надо, пожалуй, прерваться, чтобы, исследовав историю Византии, донести до читателя и некоторые причины столь массового участия аристократии в бунте.

В ГЛУБЬ ВЕКОВ

Издавна Босфор был не только главными воротами Понта Эвксинского, но и главной переправой с Запада на Восток, из Европы в Азию. Фактически эта географическая точка всегда лежала на перекрестке разнообразных торговых путей. Было б удивительно, если бы в этом месте не возникло торгового поселения.

Отзвуки первопоселений остались в финикийских географических именах. Например, малая деревушка Харибда на входе в Черное море – название из фит никийской топонимики. Теперь ему соответствует Гарибче.

На акрополе Византии когда-то были открыты остатки древнейших циклопических строений, относившихся к IX веку до Р. X. Основание города приписывалось мегарцам, но древнее было поселение (город) фракийцев. Однако и фракийский город не был самым древним населенным пунктом на Босфоре: вокруг Константинополя были найдены пещеры, курганы, каменные орудия неолита.

* Буквально – перед Золотым Рогом.

Финикийцы, торговцы и мореплаватели, не могли не занять это выгодное место. Они основали свою факторию близ Халкидона (от финикийского "Новый город", другая транскрипция – Карфаген). Хал– кидон располагался перед Золотым Рогом, отчего позднее был прозван Прокератидой*. Он был форпостом для дальнейшего продвижения по Черному морю, которое финикияне называли Ашкеназ, то есть море севера. Это было небольшое государство, занимавшее азиатский берег Aосфора и занятое позже Дарием. В 71 году до Р. X. его столицу заняли римляне, а позже, в VII веке н. э., в 615 и 628 годы ее занимал Хосрой, царь персидский.

Греки-колонисты из Мегары прежде, чем основать город на Серайском мысе, что произошло, по преданию, в 658 году до Р. X., спросили совета дельфийского оракула о выборе места. Так они делали при основании любого города. "Напротив слепых1', – ответила пифия. И когда Визант привел своих людей на Босфор, он увидел Халкидон и тут же понял, что истинное место для его города – конечно же, бухта Золотой Рог, которую не заметили его предшественники и, "как слепые", устроили поселение за Золотым Рогом. Впрочем, это скорее всего легенда: греки уже жили здесь. Византу осталось лишь дать имя этому городу. Так город-колония стал Византием.

Первыми захватчиками Византия были персы. В бесконечной череде персидских войн город часто оказывался заложником той или другой стороны. В V веке До н. э. Ксеркс переправил свое войско по мосту, составленному из судов. Византийцы в конце концов покинули свой город, и Ксеркс разрушил его До основания. А через несколько лет, это было в

479 году до н. э., уже Павсаний, вождь спартанцев, занял Византии. Потом она подпадала под влияние Афин, отбивших ее у лакедемонян. А после ее брали Алкивиад, затем Лисандр.

В 340 году до н. э. от царя Македонии Филиппа греки спасли Византии, послав на подмогу свое войско.

Римляне, в ходе восточных войн, оставили Византию независимость: город давно уже был богаче Афин, крупнее и удачливее бывших своих покровителей, которые сами себя измотали в междоусобицах. Земли римляне тоже оставили за Византием: разрушать или обеднять такой форпост им было невыгодно. Правда, для того, чтобы показать, кто все же хозяин, они отобрали у Византия судовую пошлину.

В римскую провинцию Византии был включен гораздо позднее – при Веспасиане.

Септимий Север, воюя с Песценнием Нигром, три года осаждал Византии. Горожане не выдержали столь долгой осады, в городе съели крыс и кошек, питались мясом умерших. И вот, приняв поражение осажденных, сдавшихся из-за голода, Септимий, пожалев свои усилия, приказал разрушить неприступные стены города: ведь Византии помогал его сопернику. Скоро Септимий раскаялся и, следуя совету Каракаллы, бывшего его сыном, стал восстанавливать Византийские стены. Увлекшись, он построил в городе дворцы и портики, бани.

В создании великолепия, коим славится Византии,, больше других преуспел император Константин Великий. Правда, он был приверженцем деспотии, но демократия, существовавшая в Византие (одно время его называли Антонионом, по имени приемного отца Марка Аврелия), показала, насколь-

ко опасны внутренние распри, насколько хороша монархия, несмотря на противодействие римского чиновничества, противостоявшего императору.

Это с Константином связана та история об убиении им собственного сына Криспа и племянника Ликиния: Фавста, вторая жена императора, стремилась избавить мужа от детей от первого брака. Но умный император, в конце концов, разобрался в происках клеветницы и утопил ее в ванне с кипятком.

Досталось и придворным, сторонникам Фавсты, дочери Максимиана. Их ждала та же участь.

А Константин, увидевший настоятельную необходимость иметь богатый и сильный город на азиатской границе, решил перенести сюда из Рима столицу. Правда, первоначально он выбрал на эту роль Новый Илион, бывшую Трою, но из стратегических соображений остановился все же на Византии. К тому же Илион предстояло отстраивать.

Вокруг пяти из семи холмов Византия Константин возвел стены, внутри построил храмы, дворцы, фонтаны, бани, водопроводы, а особенно главную улицу Месе. Правда, для украшения дворцов и портиков, форума и Августеона пришлось пожертвовать древними сокровищами: драгоценности из храмов Артемиды, Афродиты и Гекаты перекочевали в новую столицу, а храмы Греции и Азии заметно опустели. Зато возросло население столицы на Босфоре: римлян, чьи земли лежали в Азии, Константин насильно переселил в Византии, ибо, не подчинись они этому закону, потеряли бы все права на владение своими землями. Хозяева переселялись с чадами и домочадцами, так что и мастеровых, и слуг, и рабов в новой столице стало предостаточно. Так древняя римская аристократия, не потеснив греческую, оказалась в Византие, а имя города постепенно поменяло мужской род на женский. Многонациональное население самой новой столицы складывалось на протяжении тысячелетия из всех народов Средиземноморья.

В день освящения город, согласно эдикту, получил имя Нового Рима. Эдикт запечатлен на мраморной колонне и датирован 330-м годом. В Византии с тех пор праздновали этот день ежегодно 11 мая. Но вскоре Новый Рим как-то стихийно и, вероятнее всего, независимо от чьей-либо воли приобрел еще одно имя, которое и закрепилось за ним: Константинополь. За внимание к христианам сам Ко.нстан-тин, тоже принявший христианство, стал называться Великим. Впрочем, его жестокость и тирания помнились долго.

Через 65 лет после переноса столицы, в 395 году, Феодосии Великий, умирая, поделил империю между сыновьями – Гонорием и Аркадием. Так Византия стала центром огромного самостоятельного государства и перед Римом имела преимущество в том, что находилась в жизнедеятельном состоянии благодаря своей связующей роли между Азией и Европой. Распад империи сказался только на Риме, для Константинополя, наоборот, начался период расцвета.

ОТЧЕГО БУНТОВАЛИ ПАТРИКИИ

Теперь, пожалуй, легче станет оценить, за что и почему сенаторы участвовали в восстании Ника. Патрикии – высшее аристократическое общество

Византии. В это сословие входили как древнейшие аристократические роды, так и новоиспеченные.

Несмотря на то, что правление Юстиниана (527– 565 годы) в целом принесло стране благоденствие, молодой император создал себе окружение из людей пришлых и безродных. Заняв ведущие государственные посты, эти люди не только оттеснили родовитую знать от управления и двора: ведь в Византии высокий пост давал еще возможность получения дохода, и немалого.

Впрочем, должность, или звание, сенатора не была наследуемой, иногда не была и пожизненной. Сенат Византии – довольно слабое звено в государственной цепочке именно из-за своей неустойчивости. Должность префекта претория сделала Иоанна Кап-падокийского всего через несколько лет баснословно богатым. Даже и сосланный в Кизик, он продолжал жить роскошествуя.

А ведь неоднородность аристократии не была двухполюсной: между отпрысками древних родов и совсем новыми выдвиженцами существовал слой аристократов, получивших положения вельмож не так давно – в IV-V веках, после разделения столиц. Так называемая "третья" сила тоже играла свою определенную роль. Их имущество, как имущество родовитых, и присваивал Юстиниан, вводя разные проценты пошлины для аристократов и купцов, на суше и на море и т. д. Прямая конфискация имущества восемнадцати участников бунта как нельзя лучше свидетельствует о том, какую именно экономическую политику проводил Юстиниан по отношению к знати.

Аристократия не готовила бунт, в первый и последующие моменты не принимала в нем участия. Наоборот, именно ее дома сжигались народом сразу же после того, .как сгорели ненавистные государственные учреждения. А вот назначения взамен Иоанна, Трибониана и Евдемона говорят скорее о том, что аристократы уже включились в "игру" и пожелали использовать недовольство народа в собственных интересах. К 18 января, когда Ипатия провозгласили новым императором, у нее, аристократии, вероятно, уже сформировалось желание не только сменить людей на высших должностях, но и поменять династию. Как правило, в Византии смена династий не приводила к серьезным опалам, так что бояться было практически нечего.

А вот надеяться на возобновление роли сената в жизни государства патрикии вполне могли. Дело в том, что с приходом к шшсти Юстиниана над всеми возвысилась фигура императора. Прежде, при Анастасии и Юстине, было не так. Восстановить свою значимость в политике государства мечтали многие старые знатные роды..Правда, и тогда им не давали решать государственных дел, но хотя бы считались с мнением сената.

Сенаторы проиграли восстание не потому, что плохо подготовились к нему, как считают некоторые ученые. Они не готовились к нему вовсе, и поэтому стихийное выступление народа, которому только на один день по-настоящему помогли оформиться в требование провозгласить нового императора, не смогли направить в желаемом им направлении. Славословия на ипподроме в адрес Ипатия ничем, как глупостью, не назовешь. В то время как

Юстиниан изменил (после того как жена-проститутка обозвала его трусом!) свою тактику и победил. Правда, братья, тут же сообразившие, что большей глупости, чем привлечь толпу на ипподром, где ее удобнее всего вырезать, придумать было –%".',.&-., пытались это представить как их продуманный тактический ход: "Мы тебе согнали чернь – осталось с нею расправиться", – но Юстиниан, сам интриган и тактик, решил усомниться в их тактических способностях: он не поверил. А найдись у мятежа средней руки вождь – и Юстиниан бы проиграл корону. Вождя не нашлось.

Теперь, после подавления бунта, все, к чему стремился Юстиниан, вполне могло осуществиться. Но тенденция к автократии, ярко проявленная им в первые пять лет правления, просуществовала уже недолго. Наказав виновных, конфисковав их имущество и раздав его приближенным, которых следовало отличить, Юстиниан вскоре стал делать реверансы в сторону сенаторов, придумывая новые законы (новеллы), затем в сторону торгово-ростовщической верхушки (пытаясь угодить и тем, и другим), а потом и вовсе возродил права сената, пусть и не в полной мере, как того хотелось бы противникам. До конца жизни еще не раз императора преследовали заговоры и бунты, их зачинщиками были либо заинтересованная верхушка знати, либо верхушка торговая. А исполнителями продолжали оставаться партии зеленых и голубых – партии ипподрома. Все выступления начинались там.

А вот то положительное, что вынес Константинополь из этого периода: Юстиниан сразу же стал восстанавливать его. Вскоре были отстроены дворцы и дома краше прежних. Его заслугой является отстроенный храм св. Софии – жемчужина византийской архитектуры.

ИСТОРИЯ ПРОДОЛЖАЕТСЯ

Эпоха македонской династии пришлась на продолжение расцвета. Константинополь сделался первым городом мира. Прекрасные памятники, среди которых многие поистине исторические, были историческими уже в то время. Университет, в котором находились практически все рукописи Древней Греции. Благодаря Константинополю до нас дошли в первозданном виде произведения многих и многих древних авторов. Вокруг Константина Багрянородного собирались лучшие художники и писатели, архитекторы и ученые.

Константинополь был не только законодателем мод в искусстве и литературе. В нем, как нигде, соединились искусства западной и восточной дипломатии. Византия – центр православия, которое она распространяла на ближайших соседей и на соседей дальних. За это и за несметные богатства жителей ей был уготован венец мученика.

Но Константинополь еще и центр порождения внутренних раздоров. Самый яркий из мятежей 532 года – восстание Ника – далеко не единственный бунт даже в VI веке: начавшись в конце V века, бунты продолжались с не меньшей частотой и позже. Роскошь города и двора приходила все больше в откровенное противоречие с нищетой, царившей в столице и провинциях. А церковный раздор между пра-

вославными и католиками, оформившийся окончательно, стал и подготовкой к закату великой империи.

Идея Четвертого крестового похода, возникшая в святой голове Фулька из Нельи, нравилась римлянам одной своей стороной, венецианцам – другой. Она не понравилась только Алексею Младшему – племяннику императора Византии Алексея, который, свергнув с /`%ab.+ и ослепив брата Исаака, сам занял его. Алексей посадил Исаака и Алексея Младшего в тюрьму, но юноша сумел бежать к зятю – Филиппу Швабскому, за которым была замужем сестра.

Живя у Филиппа, юноша узнал о готовящемся походе и понял, что с его православной родиной может произойти самое худшее – гораздо хуже, чем произошло с его отцом-императором и ни в чем не повинными сарацинами.

Повод "заглянуть на пути в Землю обетованную" в Константинополь был, конечно, смешной: восстановить справедливость,, посадив на трон свергнутого и слепого императора. Но противостоять этому Алексей никак не мог. Он только умолял "ничего не делать с Византией". Откуда ему было знать, что Венеция настроена решительнее всех: этому первому на Западе торговому городу уже не хватало возможностей обогащения, а древняя Византия, нынешний Константинополь, продолжал коммерческой деятельностью на Босфоре собирать большие дивиденды. Венецианцы снарядили триста галер, посадили на него воинство графов и баронов, и 23 июня 1203 года флот бросил якорь в бухте Золотой Рог.

Константинополь сразу не понял, что это осада христианского города христианами же. При том, что Венеция формально принадлежала Византии, будучи западным ее портом. На зубцах крепостных стен византийцы вывесили изображения крестов, надеясь пробудить совесть в защитниках Гроба Господня. Плохо же они знали рыцарский сброд, к тому же сильно задолжавший венецианцам за транспорт!

Крестоносцы скоро подожгли город и, воспользовавшись паникой, проникли в него. Император Алексей бежал, и слепой Исаак действительно был возведен захватчиками на престол, после того как казну обобрали до последней нитки жемчуга. Византия в лице посаженного римлянами и венецианцами императора Исаака заключила с римлянами договор, по которому латиняне поселились в районе Галата. Венеция забрала себе в столице квартал, чтобы беспрепятственно взимать мзду с иностранцев, проходящих Босфор.

Исаак не вынес своего незавидного положения и скончался. Тогда в Константинополе короновали Алексея Младшего, и он поехал по землям империи, сопровождаемый крестоносцами. Молодой правитель сам мог убедиться, что все его опасения не были напрасными: то, что он видел, то, что происходило с великой империей у него на глазах, было хуже тех беспокойств, которые охватывали его еще в гостях у зятя. К тому же он, молодой правитель, взошедший на престол на пиках завоевателей, не мог опровергнуть сложившегося о нем в народе мнения.

– Дожи вознесли.меня к власти на пиках, но на пиках долго не усидишь, – говорил он.

Так оно и вышло. Юноша был задушен своими земляками, а на престол возвели Мурзуфла.

Никто не помешал крестоносцам напасть на Константинополь вторично. 13 апреля 1204 года они вновь завладели городом. Теперь они пограбили всласть! Теперь им было тут все чуждо, и не было единственного сдерживающего фактора – несчастного сброшенного с престола Исаака и его сына Алексея. Возглавил погром венецианский $.& Дандоло, которому в ту пору было восемьдесят пять лет.

Крестоносцы с удивительной даже для средних веков жестокостью бросились убивать и насиловать, улицы заполнились стонами истязуемых. Они не щадили даже библиотеки, где им и делать-то (в подавляющем большинстве безграмотным) было нечего. Тогда погибли мно'гие трагедии Софокла и'Еврипи-да. Тогда же была превращена в лом знаменитая скульптура римской волчицы, выкармливающей Ро-мула и Рема. Бронзовые статуи, гордость Константинополя и память о древнем искусстве предшественников, почти все переплавили и чеканили разменную монету. Лишь коней Лисиппа увезли в Венецию, где они находятся и теперь. Такого урона, какой был нанесен Константинополю крестоносцами, городу не наносил никто.

Особым вниманием "защитников веры" пользе-' вались церкви и храмы. Они опустошили св. Софию, похитив иконы, золото, серебро, редчайшие украшения из слоновой кости, разбив на куски главный алтарь, а православные святыни втоптав в грязь и разломав на куски ковчежцы с мощами. Затем они устроили в соборе буйную оргию, во время которой проигрывали друг другу в кости только что награбленное и пили вино их церковных кубков. Подобранная на улице проститутка вскочила на патриаршее место и под непристойные возгласы крестоносцев исполнила стриптиз. Не пощадили даже императорские кости: почти семь веков останки Юстиниана покоились в склепе храма св. Апостолов, – теперь они были осквернены, а драгоценности, покоившиеся вместе с костями, расхищены. Один монах– францисканец, не глядя на золото и камни, собрал целый мешок святых мощей, которые потом в розницу продавал на родине и заработал гораздо больше рядового участника похода.

Римляне объявили на месте прежней Византии новую Латинскую империю. Она была тут же поделена на королевства, герцогства и графства, но достигнуть величия и мощи Византии ей никогда не удалось. Через полтора-два века Московия.почувствовала себя настолько сильной по сравнению с Византией, что Москва была объявлена Третьим. Римом, "а четвертому не бывать".

Греки основали свои государства в Морее, Трапе-зунде и Никее. Их мечтой было восстановить Византийскую империю в прежнем виде. Через 57 лет это частично удалось сделать Михаилу VIII Палеологу, царю Никейскому. Он завоевал Константинополь и уничтожил Латинскую империю, однако Византийскую в прежних пределах восстановить не сумел: за венецианцами остались некоторые острова, за римлянами – часть Греции, за болгарами – часть Фракии. Трапезундской империи досталось владеть частью Малой Азии.

Тем не менее новая Византия просуществовала больше двух веков. С 1390 по 1453 год турки трижды

подходили к стенам Константинополя. Византийцы отбили Баязета в 1390-м, Мурода*II в 1422-м.

Но в 1453 году к воротам Константинополя подошли османские войска Мехмеда II.

"ЛУЧШЕ ТЮРБАН, ЧЕМ ТИАРА"

Мехмед (он же Махмуд), стоявший у ворот Константинополя, это не /`.ab. завоеватель. Уже шестьдесят с лишним лет турки беспокоили Византию, и Константин XI, император византийский, прекрасно знал, что с ним шутки плохи. Два года назад Мех-мед, воссевший на престол вторично (после смерти отца, ставшего усилиями окружения султаном вместо Мехмеда), встретил по дороге отряд янычар, вооруженных до зубов и не особенно ценивших дваж-ды-султана, и говорил с передовыми. Обнаглевший воин потребовал от султана подарков за то, что они, янычары, сегодня поздравляют его с возвращением на престол.

Султан направил коня в самую гущу воинов. Тем пришлось расступиться. А когда проехал, повелитель велел каждому из наглецов дать сто палок (по пяткам). Первой его государственной заботой стало умерщвление юного брата и высылка тещи, дочери сербского короля. С таким характером рассчитывать на его милости константинопольцам не приходилось.

Впрочем, тогда, в 1451 году, став опять султаном, Мехмед возобновил договор с Византией о содержании в заложниках своего внука Сулеймана по имени Орхан, а за это отдавал доходы с некоторых своих земель. Дело в том, что присутствие Орхана, имевшего все права на османский престол, было в Османской империи нежелательно.

Однако в том же 1451 году Мехмед отправился наказать караманнов. Караманнский бей со всех ног умчался в Таш-Или, и Мехмед присоединил его государство к своей империи. Бей клялся в верности и даже направил к султану свою дочь, но Мехмед собирался разделаться с ним точно так же, как в свое время Чингисхан не допускал, чтобы его противники оставались в живых.

Тут император Константин XI сделал ошибку: он прислал сказать султану, чтобы тот увеличил плату на содержание Орхана. Бросив караманнов, Мехмед в крайнем раздражении направился к Босфору. Там он попросил у Константина крепость Румили-Хи-сар, которая расположена как раз напротив Анато-ли-Хисара. Это означало, что вся переправа переходила в руки турок.

Император ответил, что Румили-Хисар ему не принадлежит и что ею владеют генуэзцы. Ни слова более не говоря, Мехмед велел взятым с собой каменщикам и рабочим (тех было 6000 человек) возводить стены. Так за 4 месяца Румили-Хисар стала неприступной крепостью. Анатоли-Хисар также отстраивалась, одновременно с .крепостью на европейском берегу.

Пора было бы уже понять, что Мехмед затевает неладное. И Константин XI направил к султану послов сказать, что он, Константин, готов заключить с турками договор, по которому Византия будет платить туркам приличную дань. Султан равнодушно отвечал послам, что он собирался всего лишь закрыть Босфор для генуэзцев и венецианцев, которые помешали его отиу на пути в Варну. И еще произнес красноречивые слова: "Передайте императору, что я не похожу на моих предков, которые были слишком слабы, и что власть моя достигает таких пределов, о каких они и мечтать не могли".

Константин опять направил послов и просил султана прекратить грабежи соседних садов и полей, на которых живут мирные греки. В .b"%b Мехмед стал выгонять свой скот пастись на греческих полях. Тогда император отправил к султану гонцов с подарками и заверениями в вечной дружбе. Подарки были дорогие, и приближенные султана Халил-паша и Шахабуддин-паша стали уговаривать Мехмеда принять предложение Константина и не осаждать Константинополь. В ответ султан велел им найти людей, знакомых с топографией города.

Константин обратился к Европе с просьбой о помощи.

А Мехмед в крепости Румили-Хисар, населенной четырьмя сотнями янычар, брал дань со всех проходивших Босфор судов.

Тем временем греки, потерявшие терпение, устроили резню в районе Эпивата и убили скот, опустошавший поля, и пастухов вместе с ним. Султан отправил войско для наказания греков.

В ответ византийцы заперли ворота города и объявили всех османцев в Константинополе своими пленниками. Отчаявшийся Константин даже пригрозил султану выпустить Охрана, дабы в Османской империи произошла смута. На что султан потребовал немедленной сдачи, обещая в противном случае войну с наступлением весны.

Братья Константина Димитрий и Фома, правившие в Мерее, послали свои войска на помощь Константину, а Мехмед отправил против них Йербей-Турхан-бея.

Сам султан направился в Адрианополь. Там он принялся лично изучать способы, какими ему предстояло взять Константинополь, чтоб сделать его столицей мира. Ему помогали в том инженеры Адрианополя, прекрасно знавшие главную крепость Византии. Там же к султану пришел венгр Урбан, бросивший службу у византийского императора, и предложил отлить гигантские пушки, необходимые для штурма Константинополя.

Две первые пушки, отлитые Урбаном, были поставлены в Румили– Хисаре. С первого выстрела из такой пушки был потоплен венецианский корабль, капитаном которого был Риччи, не пожелавший платить подать. Узнав о результате, султан повелел отлить предложенные мастером гигантские пушки, и тот отлил их: при весе ядра в 600 килограммов пушка посылала его на расстояние в одну милю.

В феврале 1453 года турецкое войско двинулось на Константинополь. Все мелкие укрепления на пути сдавались султану без боя.

Заручившись обещаниями европейских правителей, Константин заготовил провизии на шесть месяцев осады, укрепил стены и ворота города, а еще – протянул через воды Золотого Рога на самом входе в него длинную и массивную цепь, за которую, из-за ее прочности и массивности, не смог бы передвинуться ни один корабль.

Правда, от папы император получил не войско и не вооружение, а католических священников во главе с кардиналом Исидором, которые тут же стали отправлять службы по латинскому обряду. Они внесли дополнительную трудность в атмосферу предстоящих событий: своими дискуссиями на тему соединения церквей священники с той и другой стороны разделили защитников Константинополя на две части – сторонников и противников соединения. Во время одного из таких a.!` –() кто-то из православных и произнес фразу, оказавшуюся роковой: "Лучше тюрбан, чем тиара".

"Помогли" венецианцы и генуэзцы: одни дали пять судов, другие два. В городе царила мрачная атмосфера. Защитники, несмотря на решимость биться до последнего, не верили в то, что Константинополь выдержит осаду.

Наконец, 1 апреля византийцы увидели под стенами города множество турецких палаток. Левое крыло составляли войска, пришедшие с Мехмедом по европейскому берегу. Правое крыло – прибывшие через Геллеспонт малоазийские воины. Расстояние от турок до стены составило примерно милю. Оставалось дождаться 6 апреля, когда, по сведениям летописцев, и началась осада. Но этого числа не знали еще ни Константин, ни, возможно, сам султан.

ПАДЕНИЕ КОНСТАНТИНОПОЛЯ

6 апреля первый пушечный выстрел возвестил о начале осады столицы мира.

От Семибашенных ворот и до Золотого Рога город окружала цепь осаждающих. Местом для атаки была выбрана часть ворот между императорским дворцом и воротами св. Романа. Эта часть представлялась наи-более слабой. Со стороны же-Золотого Рога неприятеля не было: флоту не давала войти в бухту мощная цепь. Соответственно и стены, которые в этом месте были слабее, чем в остальных местах, не осаждались и не защищались. Только отдельные дозорные стерегли стены и Золотой Рог.

Караджа-бей командовал войсками левого крыла от Ксилопорты до Харисийских ворот. Исхак-бей и Махмуд-бей управляли войсками от Мириандрии до Мраморного моря. Против Влахернского императорского дворца были установлены три бомбарды, против Харисийских ворот – две, против ворот св. Романа – четыре, и затем еще три.

В численности войск разные источники расходятся, но скорее всего турецкая армия насчитывала около ста тысяч воинов и примерно столько же разного рода обслуги, а также 280 судов. Защитники имели 9000 солдат, из которых 3000 были генуэзцы, пришедшие на помощь византийскому флоту. А тот состоял из 26 судов, в том числе трех галер, трех генуэзских парусников, одного испанского, одного французского и шести критских судов. Правда, уступая в числе единиц, византийский флот был хорошо оснащенным, хорошо вооруженным и конструктивно имел высокие борта, с-которых удобно было бы воевать против мелких турецких фелюг. Стены города, насчитывавшие в длину 16 километров, требовали защитников по крайней мере 150 тысяч человек. Вероятно, столько их и было из числа горожан.

У Харисийских ворот стоял со своим войском генуэзец Джустиниани. Его соседями из числа защитников командовали Федор Каристос и братья Бро-киарди. Вокруг дворца Константина находился венецианский гарнизон под командованием Джилора-мо Минотто. Влахернский дворец и Калигарийские ворота охранялись римлянами и хиосцами, которыми командовал кардинал Исидор. Стены между замком Гептапиргием (Ссмибашенным) и воротами св. Романа охранялись отрядами Феофила Палеолога, генуэзца Маврикия Каттаньо и "%-%f( –f Фабрицио Корнаро. Ворота Пиги защищал со своим войском венецианец Дольфино. От Семибашенных ворот до Мраморного моря защищались венецианцы и византийские священники под началом Якова Контарини. Вуколеонский дворец находился под присмотром каталонских солдат, которыми командовал Педро Джулиано. Стены Золотого Рога находились в ведении критян и греков под началом Луки Нотары. Маяк Золотого Рога обороняли венецианцы. 700 вооруженных священников, которых возглавляли Димитрий Кантакузин и Никифор Палеолог, находились в резерве возле церкви св. Апостолов.

Перед началом осады Мехмед послал Махмуда-пашу в город с предложением сдать Константинополь, чтобы избежать "ненужного" кровопролития. Константин отказал. И только тогда раздался первый выстрел пушки. Вероятно, это была большая пушка, стрелявшая 600– килограммовыми ядрами, потому что, по свидетельству историков, горожан охватил неописуемый ужас. Правда, гигантская пушка стреляла всего десять раз в день, поскольку на ее зарядку уходило более двух часов. Другие пушки, стрелявшие менее тяжелыми снарядами, в 75 килограммов (таких было четыре), были отлиты мастерами турками Саруджей и Муслигиддином.

Достоверно не известно, почему Мехмед стал' стрелять по византийскому принципу. Принцип состоял в том, что сначала обстрел стен велся по двум нижним вершинам воображаемого треугольника, а потом, когда в стене появлялись бреши, огонь переводился на верхнюю вершину того же треугольника. Таким образом взламывалась любая крепостная стена. Это был элемент византийской тактики, не знакомый больше никому, из-за чего византийцы с первых часов осады подумали, что их кто-то предал. С удвоенной энергией они восстанавливали бреши и преуспевали в этом.

Защитников осыпали тучи стрел, а в это время часть солдат пыталась устроить подкоп под крепостным рвом. В ворота били стенобитные машины, а передвижные осадные башни неумолимо приближались к стенам города. Одну из таких башен осажденным удалось сжечь – напротив ворот св. Романа – при помощи греческого огня*.

Не повезло мастеру Урбану: его большую пушку разорвало, и автор погиб под стенами Константинополя. С тех пор пушки стали не только смазывать маслом, но и давать им достаточно времени, чтобы они остыли.

Однажды византийцы обнаружили, что со стороны стен слышатся удары кирок. Поняв, что это саперы делают-подкоп под укрепления, они заложили контрмины и напустили вонючего дыма, после чего турки ушли.

* Греческий огонь, которым успешно пользовались византийцы, считается арабским изобретением и состоит из части пороха, части керосина и какого-то смолистого вещества. Считается, что к смеси еще прибавлялась часть негашеной извести, ибо вещество должно было воспламеняться при соприкосновении с водой. Византийцы применяли греческий огонь против Киевского князя Игоря Рюриковича, отчего сгорел практически весь его флот, а дружина утонула, не совершив ничего героического.

Флот Мехмеда все еще бездействовал. Он даже не преуспел в перестрелке, не преодолев цепи: на турецкую стрельбу византийцы ab +( метать греческий огонь, и султан вынужден был отступить. Наконец, султана известили, что большая часть венецианских и генуэзских судов идет на помощь городу. Он приказал выстроиться перед гаванью и не пропускать неприятеля в нее. Однако морская битва показала, что турецкий флот не может противостоять лучшему европейскому флоту, и пять судов, доставившие 5000 человек подкрепления, беспрепятственно вошли в гавань. Правда, есть расхождения в том, куда прошли суда: ведь цепь мешала и их проходу. Скорее всего, то была гавань Феодосия или Юлиана на побережье Мраморного моря.

Победа генуэзцев и венецианцев на море подорвала веру многих турков в удачу. Сам султан наблюдал морскую битву в бессильной ярости: турецкие суда горели одно за другим, погибла значительная часть флота, но никакого практического ущерба противнику не было нанесено.

В этот критический момент к султану обратился император и предложил дань на тех же –прежних условиях и при всего одном новом: если будет снята осада.

На военном совете мнения турок разделились. За принятие предложения Константина высказался великий визирь Халил-паша, бывший в своем мнении последовательным на протяжении всей кампании. Кроме того, что Халил-паша считал бессмысленным разрушение города и гибель своих и чужих солдат, он привел веский аргумент: Европа не оставит Византию, и скоро прибудет многочисленное подкрепление. Великий визирь советовал султану подписать мир. Однако Саганос-паша, бывший зятем султана, Молла– Мехмед-Гурани и шейх Ак-Шам-суддин упорно стояли за продолжение войны. Ак-Шамсуддин еще раз напомнил о своем открытии, сделанном в священной книге мусульман Коране. Он предсказал дату взятия Константинополя. Сложив в одной из сур Корана числовое значение букв, какими были начертаны слова "красивый город", он вычислил, что взятие Визиантии произойдет в 857 году хиджры, то есть как раз в 1453 году по Р. X. Он напомнил султану слова Пророка: "Константинополь несомненно будет завоеван мусульманами. Что за могучая рать – его войско, князь и воины его, что возьмут этот красивый город!"

Мирные предложения Константина отвергли.

Решив, что все дело в Золотом Роге, султан придумал, как пройти в гавань. Через холмы, окружающие Галату, была проложена двухмильная дорога. По ней ночью при свете факелов и бое барабанов воины перетащили 70 судов и спустили их в гавань. Им помогал в этом попутный ночной бриз, раздувавший паруса. Таким образом, наутро цепь Золотого Рога была преодолена.

Увидев в гавани турецкий флот, византийцы упали духом. Однако Джустиниани решил поджечь турецкие корабли с помощью греческого огня. Ночью он приблизился к турецкому флоту, чтобы осуществить задуманное. Но стал жертвой предательства: от одного каменного ядра, пущенного турками, корабль Джустиниани пошел ко дну, погибло множество людей, и сам он едва спасся на лодке, продержавшись за буек, не давший ему утонуть в тяжелой кольчуге.

После того венецианский, генуэзский и византийский флот султан ab + обстреливать из мортир перекидным огнем – собственное изобретение Мех-меда. Так он потопил несколько кораблей и освободил гавань Золотой Рог только для турецких судов. Тогда он перекинул понтонный мост через Золотой Рог, по которому практически беспрепятственно к самым слабым стенам пришла турецкая пехота.

В это время была пробита широкая брешь возле ворот св. Романа. Было разрушено несколько башен. А рвы за пятьдесят дней уже в достаточном количестве были завалены камнями и хворостом.

Своего зятя Исфендияра султан отправил к Константину с последним предложением: сдать город, а взамен получить одно из княжеств.

Теперь совет состоялся у византийского императора. Высшие чины уговаривали Константина сдать город. На это василевс отвечал, что город, врученный ему Богом, станет защищать до последней капли крови. При этом император предложил султану заплатить военную контрибуцию – с тем, чтобы тот снял осаду.

24 мая турки приступили к развернутому штурму с моря и суши. Султан обещал войску большую добычу, солдатам, первым взобравшимся на стену, поместья. При этом предупредил, что беглецов, предателей и трусов ждет смертная казнь. В эти дни, как никогда раньше, звучало заклинание мусульман, с которым дервиши обходили войско: "Нет Бога, кроме Аллаха, и Мохаммед Пророк Его".

Мум донанмасы (иллюминация) по приказу султана была зажжена по всему периметру древнего города накануне решительных действий. Горели факслы, пропитанные маслом, костры из смолистой древесины. Казалось, город в огненном кольце. Турки заранее праздновали взятие Константинополя и одновременно запугивали горожан.

Если турки возносили молитвы Аллаху, пели и плясали, то византийцы всю ночь стояли на коленях перед образами Богородицы. А Константин ходил по городу, проверяя все посты, и воодушевлял солдат. Джустиниани распоряжался восстановлением брешей, земляными работами по отсыпанию новых валов и раскапыванию рвов в черте города, особенно перед разрушенными воротами св. Романа. Если б ему не мешали! Особенно он столкнулся с противодействием Луки Нотары. Дошло до того, что Нотара не дал ему пушек, когда они не только были очень кстати, но и имелись у этого завистливого начальника.

В самый момент штурма турки вдруг протрубили отбой. Оказалось, их сбило с толку сообщение о том, что на подмогу византийцам спешат венгерское и итальянское войска. Два дня передышки в результате этого не подтвердившегося слуха получили защитники города. Потом распространение слуха приписали Халилу-паше, и это было несправедливо. Но Мех-меда уже ничто не могло остановить: поражение могло стоить ему престола. Он шел теперь на штурм, прекрасно понимая, что после Константинополя ему объявит войну вся Европа.

В момент молитвы, возносимой турками к Аллаху, над Константинополем разбушевалась стихия: невиданной силы гроза! От вспышек молний все небо сделалось кроваво-красным. Это вдохновило мусульман и привело в содрогание защитников. Некоторое число "(' –b()f%" перешло на сторону турок и приняло мусульманство.

28 мая молебны и решительная подготовка к штурму продолжились и с той, и с другой стороны. Константин присутствовал на церемонии всеобщего причастия в соборе св. Софии.

Наутро 29 мая 1453 года атака началась на пространстве между воротами св. Романа и Харисийски-ми воротами. С той и другой стороны гремели пушки. С той и другой стороны противники осыпали друг друга тучами стрел. Турки бросились на стены, пользуясь приставными лестницами. Со стен над Золотым Рогом на галеры неприятеля сыпался греческий огонь. Над городом стоял густой дым.

Через два часа Джустиниани, тяжело раненный стрелой, не реагируя на мольбы императора Константина, покинул город. Он был переправлен на одной из своих галер к соотечественникам, наблюдавшим за ходом штурма с одной из высот Галаты. Отказ Джустиниани умирать в Константинополе (а он умирал) показался защитникам дурным знаком.

Есть историки, которые говорят о том, будто возле Харисийских ворот – по нерадивости – другие малоприметные ворота были оставлены не запертыми. В эти-то маленькие ворота будто бы и вошли пятьдесят турецких солдат. Когда же защитники обнаружили их на улицах города, они пришли в оцепенение. Этого оказалось достаточно, чтобы турки хлынули в город лавиной. Большинство греков кинулось в св. Софию и укрылось там. Ждали чуда: кто-то предсказал, что сейчас явится ангел и вручит у ипподрома одному старцу саблю, которая принесет городу освобождение. Но мусульманские пророчества оказались сильнее: никто не спустился с небес и не вручил безымянному старцу священное оружие.

Янычары устремились во дворец императора. Константин, предупрежденный своей стражей, собрался бежать, но наткнулся на отряд турок, с которыми бились греки. Кинувшись на одного турка, оказавшегося раненым, Константин собирался выместить на нем свою боль и свое бешенство, но тот нашел в себе последние силы нанести ответный удар.

Прокомментировать последнюю фразу можно только так: историк, написавший ее, был либо турок, либо мусульманин. Остается лишь факт: последнего византийского императора убили на пороге его дворца. Он был страшно изуродован – видимо, уже после смерти. Его тело определили только по пурпуровым туфлям с вышитыми на них золотыми орлами.

Многие церкви и дома за два дня, отданные Мех-медом своему войску, были сплошь разграблены. И тем не менее разрушений потом оказалось не так много, как было в момент восстания Ника или при .взятии города крестоносцами.

Греков, укрывшихся в храме св. Софии, оказалось около 10 тысяч человек. В конце концов, двери храма были взломаны, и они сдались на милость победителя.

После того как турки заняли все кварталы и навели порядок, в город торжественно въехал султан Мехмед II. Въезд состоялся через Харисийские ворота. Улица привела сулжана в храм св. Софии. Войдя " него, он поразился величию храма и приказал устроить в нем мечеть. Через два дня там уже служили мусульманскую службу.

После поисков к султану привели императорского казначея Луку Нотару, и тот вручил Мехмеду императорскую казну.

– Если она столь богата, отчего ты не использовал ее для нужд страны? – упрекнул его султан.

Лука отвечал, что он хранил ее, чтобы в целости передать Его Величеству султану.

Султану стало ясно лицемерие высшего чиновника, и он позволил себе пошутить:

– Отчего же ты раньше не вручил мне ее? На это Лука ответил:

– В письмах, что писали твои паши, они советовали нам не сдаваться.

Это был жестокий удар для Халйла-паши, который всегда стоял за мир с византийцами и даже предпринимал ради этого честные и открытые усилия.

Халил был объявлен предателем, обвинен в заговоре и казнен.

Зато Нотара был помилован. Султан потребовал от него список всех высших чиновников. Вслед за этим по принесенному списку он всем чиновникам, названным Лукой, пожаловал охранные грамоты.

Через пять дней султан отправил послов к генуэзцам из Галаты. То был нейтральный город, его не затронула война. Мехмед приказал галатцам снести верх крепостной стены и подписал с ними новый договор.

Византийским христианам султан оставил право на свободу вероисповедания и несколько действующих храмов, а также назначил патриарха.

Затем он отправил письмо и подарки египетскому султану, как завоеватель Константинополя.

Позже Константинополь был заселен турками. Каждой местности был отведен свой квартал. В качестве официальной эмблемы был выбран византийский полумесяц, к которому Мехмед прибавил свою звезду.

Хотя название Константинополь за городом осталось, его стали все чаще называть Исламбулом, Дер-саадетом, Дералия, а позже официально – Стамбулом.

НЕМНОГО О ГОРОДСКОЙ ТОПОГРАФИИ

Нас интересует в основном не современный Стамбул, город величественный, совместивший в себе дух многих эпох, а древний город.

Как уже говорилось, Константин Великий предпочел ограничиться пятью холмами. Возведенные им стены стали охранять отряды ариев– #.b.", которых насчитывалось до 40 тысяч человек. Все они были неортодоксальными христианами, и во избежание неприятностей, а также из соображений военно-стратегических им разрешено было селиться вне пределов городской стены. Потом, когда Феодосии II решил из-за быстрого роста населения расширить пределы Константинополя, все готские постройки оказались между двумя стенами – внешней и стеной Константина. Этот "промежуточный", "потусторонний" город стали звать Эксокионий ("по ту сторону колонны" – имеется в виду колонна Константина). Основной город и Эксокионий подразделялись на кварталы, регионы. Всего их .было четырнадцать. И занимали они, ограниченные Феодосиевой стеной, все семь холмов. Каждым регионом правил куратор или регионарх.

Главная улица Меса проходила через весь город, от одного конца до другого. Начиналась она у Авгус-теона, рядом со св. Софией. С восточной стороны Ав-густеона возвышались стены дворца с большими воротами Халки.

Улица была вымощена каменными плитами. Проходила она с севера через ипподром и выходила к форуму Константина, где в центре возвышалась колонна Константина. Пересекая форум, улица шла дальше к большой площади под названием форум Тавра (быка)*. На месте бывшей, колонны Феодосия I, которую свалило бурей, теперь стоит так называемая башня огня, а сооружение по имени Тет-родисий построено Феодосией П. Улица Меса на всем своем протяжении была украшена портиками с колоннами и аркадами. Это в основном торговая улица.

От форума Тавра две большие улицы спускались к Золотому Рогу. Две другие, со стороны св. Софии: одна пересекала форум Феодосия и форум Артопо-лия. Другая проходила через форум Константина. С западной стороны одна улица шла по направлению к водопроводу Валента. Она приводила к церкви св. Апостолов.

Главная, или триумфальная улица, по которой всегда следовал император, вела к Амастрианскому форуму. Здесь она делилась на две улицы: одна поднималась к храму св. Апостолов, другая спускалась к форуму Тавра. От форума Быка, куда приводили эти две улицы, уходило пять улиц ко многим воротам города.

Практически все улицы города разветвлялись, соединяясь и разъединяясь, чтобы охватить все храмы, базары, бани, сообщить между собою ворота и пристани, один квартал города с другим и т. д.

Защитные стены города все вместе образовывали треугольник. Приморские стены были самыми простыми и с простыми башнями. А вот сухопутные стены состояли из трех оборонительных линий, защи– .щенных четырех-, шести– и восьмиугольными башнями, а также широким рвом, заполненным водой. Практически город со всех сторон был окружен водой, точно остров. Через ров были перекинуты деревянные мосты, которые в военное время уничтожались самими жителями в первую очередь. Нынешние каменные мосты построены уже после падения Константинополя.

ВИЗАНТИЙСКОЕ ИСКУССТВО И ЗДАНИЯ ГОРОДА

Перенесение столицы в Византию вызвало небывалый подъем искусства, *.b.`k) в яркой форме проявился именно здесь из-за соединения греко-римского стиля и стиля местного, самобытного. Если считать византийский стиль с храма св. Софии, как это делают искусствоведы, это будет неправильно: на самом деле стиль гораздо древнее своих классических проявлений. Здесь давно сказывалось влияние месопотамского, сассанидского и греко-римского искусств. Свезенные в столицу Константином древние шедевры дали новый толчок развитию этого местного, в некоторой степени комбинированного, стиля. Тем более жалко, что античные шедевры, вдохновлявшие византийских мастеров, были безжалостно уничтожены крестоносцами.

В VI веке, при Юстиниане, мастера Анфимий Тралльский и затем Исидор Милетский возвели образец христианского византийского искусства – храм св. Софии. Эта форма, ставшая классической, включает в себя план в виде креста, крестовый парусный свод, кубические капители с пилястрами и мозаики. Купол Софии стоит на четырехугольном основании.

А церкви св. Апостолов и св. Виталия в Равенне отличаются тем, что их купола опираются на восьмиугольные основания. Подобные образцы встречаются и в Константинополе, и в Салониках.

Впрочем, некоторыми искусствоведами все эти образцы воспринимаются не как пример искусства расцвета, а как искусство времен упадка. Вполне возможно, такое мнение основывается на том, что история Византии уже закончена. Чрезмерная роскошь тоже может навести на эту невеселую мысль. В период падения преемницы Византии Российской империи эта черта тоже проявилась в сильной степени.

Однако у византийского стиля был и подъем. Он относится к X веку, к приходу Македонской династии. Тогда опять произошел возврат к античным образцам, и это внесло свою свежую струю^в произведения зодчества. Но по множеству причин, в том числе связанных с иконоборчеством, искусство опять пришло в упадок. Последнее возрождение его связывается с именами Комнинов-и Па-леологов. Но здесь уже сильно влияние итальянской школы того времени, ибо в Европе наступило Возрождение.

Уникальна архитектура императорского дворца, заложенного на громадной площади в 400 тысяч квадратных метров. Построенный Константином, он увеличивался и обновлялся Юстинианом, Феофилом, Василием Македонянином. Внутреннее устройство дворца было таким, что император, не выходя из него, мог присутствовать на богослужении, приемах, даже на ипподроме, ибо ход в его кафисму был прямо из дворца.

Дворец состоял из семи перистилей, восьми внутренних дворов, четырех церквей, девяти часовен, девяти молелен и баптистериев, четырех гауптвахт, трех больших галерей, пяти зал для приемов, десяти частных покоев для императорской семьи, семи второстепенных галерей, трех аллей, библиотеки, арсенала, трех террас^ манежа, двух бань и восьми отдельных дворцов, окруженных садами. А также немаловажно, что дворец имел свои гавани.

Кроме этого, был Вуколеонский дворец на берегах Пропонтиды, Магнаврский дворец (на север от императорского дворца, между Халкой и Софией), Влахернский дворец (северо-запад Константинополя), дворец Константина Багрянородного.

Общественные бани, которыми также славилась Византия, строились с не меньшей пышностью, чем дворцы и частные дома вельмож. Упомянутые бани Зевксиппа, бани Аркадия были самыми знаменитыми. Кроме того, остался фундамент общественных бань по имени Диагосфеи. Остались бани Константина и бани Евдокии.

После падения Константинополя в городе ярко проявляется османская архитектура. Но это уже не предмет настоящего очерка.

Считается, что Византию, как и Древний Рим, погубили разврат, раздор и злоупотребления чиновничества. Мы опустим оценки подобного рода и немного поговорим о некоторых специфических моментах повседневной жизни в Константинополе.

Примерно мы представляем, как жили сенаторы и высшие чины. А ведь были еще другие категории чиновников, военных, ученых, клириков, торговцев, врачей, адвокатов, архитекторов, ремесленников, лиц без определенных занятий и т. д.

Подробно мы можем почерпнуть эти сведения из первоисточника – трактата о военном деле, автор которого, к сожалению, неизвестен. Но он выделяет в обществе такие группы населения, как духовенство, архонтов, чиновников (судебных и финансовых), техническую интеллигенцию, ремесленников и торговцев, неквалифицированных рабочих, лиц, не занятых постоянным трудом, и даже театральное сословие. А в целом он делит общество на два лагеря – архонты и подданные. Архонты, говорит автор, достигают своего положения в постоянной борьбе за влияние и власть. То есть нестабильность тогдашнего слоя архонтов автор вполне выразил.

Ремесленники и торговцы представляли собой значительную часть населения столь развитого общества, как византийское, особенно же столичное. В памятниках самых различных упоминаются хлебопеки, каменщики, плотники, башмачники, кузнецы, мясники, ювелиры.

Большим влиянием после крупных торговцев обладали некие аргиропраты, которым посвятил свои юридические новеллы Юстиниан. Это ювелиры, менялы и ростовщики. Император и ограничивал их деятельность, и в то же время старался, чтоб эта категория населения не заглохла, развивалась. Хотя, конечно, предпочтение он отдавал архонтам.

Аргиропраты принимали участие во всех сделках на территории империи. С их помощью заключались самые важные контракты. Посредничество и поручительство – две области, в которых они были сильны. Сделки касались всего, что можно было пощупать и взвесить, движимого и недвижимого имущества, включая дома, землю, людей. Им же поручали продажи имущества с торгов. Еще они выступали как оценщики имущества. А константинопольские арги-ропраты имели право на государственную службу, кроме военной.

Эргастирии – торговые склады и лавки крупных продавцов – часто бывали освобождены от налогов. Потому что, смыкаясь, к примеру, с духовенством, многие из них числились за собором св. Софии (таких было приписано 1100!). А владели ими крупные промышленники, хозяева мастерских и землевладельцы, а также богатые купцы. В связи с этим множеству мелких ремесленников приходилось "k/+ g(" bl налог в три-четыре раза больший, чем полагалось. Сильнее всего страдали ремесленники, профессия которых подпадала под запрет, поскольку мастерские такого характера были только государственными. Например, производство оружия, шитье императорских одежд и прочие "стратегические" занятия.

Правда, надо отдать должное общественному устройству Византии: если мастер изготавливал хороший и качественный товар, его тут же приписывали к государственной мастерской. Происходило это лишь "по собственному желанию1'. Однако отсутствие такого желания вызывало автоматический запрет на профессию.

В результате подобных нюансов Константинополь наполнился людьми без определенных занятий. Особенно перед восстанием Ника таких людей много явилось из провинций. Им предлагали заняться общественными работами, приписывали к государственным или частным производствам или конкретным сановникам. Опять же "по собственному желанию". Отсутствие желания означало выдворение из Города. Именно это большинство – разоренное и бесправное – и явилось зачинщиком восстания Ника, по мнению многих комментаторов.

Широко использовался наемный труд, но, по сообщению Прокопия, "люди рабочие и ремесленники имеют запасов всего лишь на один день". В 'Тайной истории" он вовсе ставит ремесленников наравне с бедняками.

Учителя, врачи, юристы, архитекторы и инженеры относились к людям свободной профессии. Но уже одно то, что они получали высшее образование, говорило о необходимости им быть прежде всего зажиточными. Только дети богачей могли себе позволить получить такие профессии. Агафий сообщает, что Ураний, когда отправился к: Хосрову, "надел достойнейшую одежду, какую носят ученые и учителя наук". А знаменитый архитектор Анфимий, поссорившись с соседом, сумел оплатить такую дорогостоящую шутку, как устройство в доме соседа "искусственного землетрясения". Этим соседом был ритор Зинон, поэтому тягаться с ним в красноречии было бессмысленно.

Адвокаты до того, как Юстиниан отнял у них гонорар, жили вполне зажиточно.

Но и профессии оплачивались не одинаково. Учитель начальной школы для того, чтобы жить хоть чуть сносно, должен был иметь громадный класс. А для обучения второй и третьей ступеней на Капитолии была открыта специальная императорская школа. После двадцати лет преподавания в этой школе учитель получал титул, открывавший доступ в аристократическое сословие. Кажется, нет нужды говорить о разнице в материальном уровне такого преподавателя и учителя начальной ступени.

Надо думать, что в волнениях и бунтах критически настроенная интеллигенция была не на последнем месте по степени активности.

В VI веке в Константинополе было великое множество церквей, монастырей, странноприимных домов. Императрица Феодора основала для "вышедших в тираж" проституток что-то вроде дома покаяния. Условия жизни в нем были столь суровы, что многие послушницы предпочитали бросаться с башни головой вниз. При гг одного только храма св. Софии составлял 525 человек. Были еще экдики – отдельные ab`c*bc`k, призванные соблюдать порядок и юридические права собора и отдельных его служителей. –

То обстоятельство, что духовенство срослось с крупной торговлей, позволяло отдельным его предт ставителям жить не только безбедно и роскошно, но и других представителей своего "цеха" содержать достойно.

Случайные заработки, воровство и подачки – это, оказывается, тоже профессия. Константинополь был наводнен люмпенами, от которых старались избавляться, но ни у правительства, ни у среднего сословия это не получалось.

Особенной профессией было, наряду с проституцией, нищенство. Кажется, профессиональное нищенство, процветающее теперь в Москве, было заимствовано у Византии вместе с высоким званием Третьего Рима.

Последняя категория населения – рабы. Их использовали и в ремесле, и в сельском хозяйстве, и в церкви, и на общественных работах. Рабы-ремесленники ценились дороже. Хозяин мог не только продать раба, но и отдать внаем. Среди рабов было много славян. Однако ни один источник не упоминает, чтобы в восстаниях или волнениях участвовали рабы. Вероятно, быть бесправным хозяином было гораздо обиднее.

Таков был погибший от мусульманской сабли и преданный католиками главный форпост христиан на Востоке Константинополь. Турки хлынули в Европу. Последствия этого предательства уже 550 лет не дают покоя Балканам.

УДИВИТЕЛЬНО СТОЙКАЯ РОСКОШЬ

Если иностранца спросить, где находилась Киевская Русь, он вполне резонно.ответит, что в России, и промахнется. На подобный же вопрос о местонахождении Великой Греции обычный человек даст логичный ответ: в Греции. И тоже будет не прав.

Великой Грецией в древности называлось южное побережье Италии и часть Сицилии. Греки, среди которых преобладали ахейцы и дорийцы, начали активно осваивать этот район в VIII веке до н. э. Так появились Кимы, Тарант, Сибарис, Кротон, Регий, Посидония, Неаполь.

Сибарис в 709 году до н. э. основали ахейцы на берегу Тарентийского залива и в устье одноименной городу реки. Место для колонии было выбрано более чем удачно. Равнина, на которой построили Сибарис, показывала чудеса плодородия. Римский агроном Варрон ставил ее наравне с Бизацием и Гадарой в Африке, отмечая как нормальную урожайность зерна 1 к 100*. Винограда на полях сибаритов вырастало так много, что, не желая утруждать себя его

* В России считается нормальной урожайность I к 16.

перевозкой, хозяева провели прямо к морю винопроводы, где часть вина экспортировалась, а часть перевозилась в город. Вино из Сибариса считалось одним из самых лучших. Не случайно и на монетах города появляется его символ – амфора*.

Еще активнее цепкие сибариты зарекомендовали себя в торговле. Свой город они сумели сделать главным торжишем между Малой Азией, Карфагеном и Финикией, с одной стороны, и Этрурией и Галлией, с другой. Главными их торговыми партнерами были Милет и этрусские города Адриатического побережья.

Не удовольствовавшись сельским хозяйством и торговлей, сибариты вывели ряд собственных колоний и подчинили себе 25 соседних городов и четыре племени.

От момента основания Сибариса до его расцвета прошло всего пятьдесят лет. Случай необыкновенный. Скажем, в Северном Причерноморье колонистам к этому времени удавалось только сложить первый каменный дом на место глинобитных хибар или землянок. К середине VI века до н. э. Сибарис стал самым богатым и процветающим городом Великой Греции.

Но такая работоспособность и настойчивость, особенно проявившаяся в попытках спасти родину, о чем речь пойдет ниже, совершенно не вяжется с городом, ставшим в глазах потомков символом изнеженного образа жизни и баснословной роскоши. Уже после гибели Сибариса о нем ходили сотни анекдотов, в которых сибарит выглядел эпикурействующим чревоугодником.

* Впрочем, некоторые склонны усматривать в этом не только изобилие вина, но и оливкового масла.

В Сибарисе запрещалось держать петухов, дабы не будить граждан. Все " шумные" ремесла также были вынесены в предместья, чтобы не раздражать слух и не нарушать покой граждан. Сибаритов считали изобретателями навесов, защищавших улицы от полуденного солнца, и искусственных гротов на берегу моря, где можно было спокойно провести фиесту. Все жители Сибариса заботились исключительно о роскошествах и наслаждениях, не жалея на это никаких средств. Привычным зрелищем во многих домах были карлы-рабы и миниатюрные собачки, стоившие огромных денег.

Первым среди сибаритов слыл некий Сминдирид. Его утонченность и изнеженность не знала границы. Еще задолго до принцессы на горошине Сминдирид, проспав на ложе из розовых лепестков, встал поутру с жалобой на вскочившие от этого волдыри. Он никогда не лежал на земле, на траве, на соломе и даже воловьей шкуре. Он до того привык к самым немыслимым роскошествам, что когда поехал в Си– кион сватать за себя Агаристу – дочь тирана Клис-фена (действо это, хоть и зафиксировано исторически, является дубликатом сватовства к Елене Спартанской), то взял с собой тысячу поваров, тысячу птицеловов и тысячу рыбаков. Поступок его будет легче понять, если учесть, что на завтрак Сминдирид предпочитал паштет из птичьих мозгов. Повара же Сибариса считались самыми уважаемыми людьми. Если повар придумывал новое блюдо, он получал право единолично пользоваться им в течение года, зарабатывая на этом огромные деньги, и освобождался от уплаты налогов до конца жизни. Не платили их и те, кто разводил угрей. На пирах, где столы были сплошь покрыты самыми изысканными блюдами, которых теперь не встретишь, возле каждого пируюшего стоял раб с тазом и перышком. Когда сибарит объедался до того, что уже не лезло, раб щекотал у него в горле и подставлял таз. Через некоторое время трапеза /`.$.+& + al.

Жители Сибариса славились даже тем, что тончайшие косские ткани, похожие на современный шелк, у них носили бедняки и нищие. Даже рабы в Сибарисе жили во много раз лучше афинянин и уж тем более спартанцев. Рассказывают такой случай: домашний раб-педагог вел мальчика в школу, мальчик поднял с земли сушеную фигу (пять-шесть штук таких зачастую составляли завтрак свободного грека), педагог больно наказал его, однако, будучи по природе не урожденным сибаритом и, видимо, вспомнив юность, в которой ему иной раз приходилось собирать желуди себе на пропитание, фигу он съел. Рабу сделали внушение, чтобы не подбирал на дороге и не тащил в рот всякую дрянь, подавая дурной пример ребенку.

Очень популярным в Греции был анекдот о сибарите, который от одного вида работающего в поле крестьянина нажил себе грыжу.

Настоящий сибарит выходил на люди в гиматии из мягкой и ничего не весящей милетской шерсти. Существовал даже закон, по которому сибарит, собиравшийся отпраздновать свадьбу дочери или другое приятное событие, обязан был известить приглашенных не менее, чем за год, чтобы те успели заказать себе праздничный наряд. Обычно он заказывался в Милете, так как покупать готовый считалось ниже своего достоинства. Для этой цели в Малую Азию, отправлялся раб, который передавал все пожелания хозяина: какую выбрать ткань и как ее разукрасить. У Аристотеля сохранился рассказ об одном гиматии сибарита Алкистена, заказанном для праздника в честь Геры Лакинской (ее храм находился рядом с Метапонтом).

"Размером этот гиматии был в пятнадцать локтей, тканые узоры которого изображали сверху Сузы, а внизу Персеполь, середина же заполнена фигурами главных греческих богов, среди которых находился и сам хозяин роскошного одеяния. О ценности гиматия говорит то, что впоследствии он достался Дионисию Старшему, а тот, говорят, продал его карфагенянам за сто двадцать талантов*".

Есть и отличное описание того же гиматия у других авторов: на фоне реки Сибарис в окружении греческих богов был изображен заказчик. Над ними сверху были изображены священные индийские животные, а внизу – диковинные персидские звери. В этот плащ была завернута статуя Геры. Но сумма, выплаченная карфагенянами, указана та же**.

Даже вступать в бой пешими сибариты считали слишком для себя утомительным, поэтому главной ударной силой их войска была конница.'По Страбо-ну, она насчитывала 50 000 всадников, но это, конечно, преувеличение, даже учитывая все подвластные Сибарису города. Но и эту конницу они предпочитали водить не в бой, а устраивать ей парады. Особым шиком считалось, когда на параде кони начи-

* 15 локтей – 6.6 метра, 120 талантов – 3 тонны серебра. Дионисий Старший – тиран Сиракуз.

** Возможно, карфагеняне приобрели его для статуи своей богини Танит. У них это покрывало называлось заимф. Прочитать о его судьбе можно в романе Г. Флобера "Саламбо".

нали танцевать при звуках определенной мелодии. Как ни прозвучит / ` $.*a +l-., но именно этот факт погубил Сибарис. Когда у города случилась серьезная распря с соседним городом Кротоном и оба войска построились для битвы, кротонские флейтисты заиграли знакомую животным мелодию, и кони, вместо того чтобы перейти в галоп, пустились в пляс. Но потомки сибаритов, уже рассеянные по белу свету, никогда не считали, что причиной гибели их города стала непомерная тяга к изнеженности. Они рассказывают, что однажды во время состязания в честь богини Геры горожане переругались в оценке творческих возможностей какого-то кифаред (тоже показательный факт!) и схватились за оружие. Ар: тист, как был в праздничных одеждах, бросился к алтарю богини и стал молить о пощаде. Но те, кто считал его искусство ниже всяких похвал, уже взяли верх и убили музыканта. Немного спустя в храме Геры стала бить неиссякаемым источником струя крови. Делать нечего, совершил святотатство – надо платить. Сибариты послали за оракулом в Дельфы. Ответ пифии их обескуражил (как и многих, иначе за что бы она получала деньги):

Храм мой покинь: до сих пор на тебе тяготеет убийство. Должно тебе в отдаленьи стоять от священных порогов. Нет, прорицанья не дам я тому, кто в святилище Геры Дерзко служителя Муз убил, не страшась воздаянья. Пусть для таких нечестивцев не медлит свершиться возмездье. Нет им прощенья во век, будь они хоть потомками Зевса. Кару примет и сам святотатец и род его подлый. В дом пусть его вереницею черной стекаются беды.

И точно, пифия как в воду смотрела: вскоре сибариты затеяли войну с жителями соседнего Кротона, войну проиграли, и город их был разрушен до основания.

Но все античные авторы (а их около 70) единодушны во мнении, что Сибарис погубила изнеженность. Эти утверждения совершенно не вяжутся со всем тем, что античные же авторы сообщают о сибаритах. Как могли люди, считающие за труд оторвать спину от кровати, построить и благоустроить город (вкдючая канализацию и свинцовые винопроводы), распахать равнину, наладить обширную торговлю, покорить 25 окрестных городов, наконец? Как, без устали предаваясь изнеженности, они могли поддерживать все свое хозяйство в надлежащем порядке и даже еще больше богатеть?

О государственном устройстве Сибариса нам приходится догадываться по единственному упоминанию Тимея о 500 всадниках. По аналогии с другими греческими колониями, можно заключить, что в Сибарисе была олигархическая форма правления, которую и осуществляли эти 500 всадников-аристократов. По всей видимости, они были потомками первых поселенцев, основателей города. В соседнем Кротоне, разрушившим Сибарис в 510 году до н. э., у власти стояла аналогичная "тысяча".

Интересно, что не последнюю роль в гибели Сибариса сыграл знаменитый философ Пифагор. В 530 году до н. э. он прибыл в город и буквально первой же речью очаровал всех. Кротон в то время переживал не лучшие времена: совсем недавно кро-тонцы напали на соседний город Локры Эпизефирс-кие и, хотя имели численный перевес, потерпели СОкрушительное поражение, потеряв большую часть армии. Единственным утешением для них служило лишь то, что два года назад их атлет Милон одержал победу в борьбе на Олимпийских играх*. Такие победы ценились греками очень высоко и делали /.!%$(b%+o национальным героем.

Прибыв в Кротон, он, как пишет Диоген, "написал законы для италийцев и достиг у них великого почета вместе со своими учениками, числом до трехсот, которые вели государственные дела так отменно, что поистине это была аристократия, что значит "владычество лучших". Этот философ собирался совместить несовместимое: объединить математику и мистику. Постепенно Пифагор навязал кротонцам свое этико-политическое учение и стал пользоваться таким почетом и уважением, что кротонцы не решались построить новый сортир, не испросив совета у великого мудреца. Когда же он предложил им построить храм музам, они молча отправились тесать камни. Кротонцы неукоснительно соблюдали все его священные предписания: огонь ножом не разгребать, через весы не переступать, против солнца не мочиться, по торным тропам не ходить, факелом сиденья не осушать и ношу помогать не взваливать, а сваливать. Все эти меры способствовали подъему духа кротонцев после поражения и появлению ненависти к Сибарису. Приверженцы Пифагора видели в самом его существовании угрозу широкого распространения пифагорейских идей, а более приземленным людям не давали покоя плодородные поля Сибариса и обширная торговля, мешавшая развернуться кротонским купцам.

* Всего у Милона было семь побед в Олимпии и семь побед в Дельфах.

В это время власть в Сибарисе захватил некий Те-лис. Такие локальные революции и тогда уже совершались исключительно для того, чтобы "переделить все по-честному". Бедный кифаред, если он и существовал, просто попал под горячую руку. Телис изгнал из города 500 самых знаменитых и богатых граждан, присвоив себе их имущество. Последние укрылись в Кротоне. Дальнейшие события разнятся взглядами сторон. Сибариты утверждали, что они отправили в Кротон посольство, требуя выдать перебежчиков, но кротонский совет под влиянием Пифагора им отказал. Кротонцы же говорят, что это они отправили в Сибарис посольство из 30 самых знатных мужей (видимо, желая прямо повлиять на внутренние дела города), но посольство было убито, а тела знатных мужей бросили за городские стены.

Война стала неизбежна, и в 510 году до н. э. войска двух городов встретились в поле. Кротонцев вел в сражение олимпионик Милон. Головы его не было видно, так как всю ее вместе с шлемом закрывали венки, полученные за победы на олимпиадах. По замыслу кротонцев, один вид человека, к которому так благосклонны Олимпийские боги, должен был обратить сибаритов в бегство. Милон славился необычайной силой. Он сам принес свою мраморную статую в Олимпии и установил на пьедестале. Он смазывал маслом диск и вставал на него, и никто не мог столкнуть его, как ни старался, хотя другие поскальзывались на масле без посторонней помощи*.

* Милон погиб как настоящий греческий герой – самым идиотским способом. В лесу он нашел дерево, которое дровосеки наполовину расщепили и вогнали клинья, чтобы природа сама доделала за них работу. Милон просунул руки в расщеп, клинья выпали, а руки чемпиона зажало дерево. Выбраться он не сумел, окрестные волки его съели, и на следующий день дровосеки нашли от Милона только руки.

Но сибариты не смутились видом "безголового" Милона: в их рядах b.&% были олимпионики, правда, победители не в борьбе, а в беге. (Еще один сибаритский парадокс: откуда в городе, где спят на перинах из лепестков роз, берутся чемпионы?)

Кони сибаритов уже встали на дыбы, кротонцы порядком струхнули, и если бы не чей-то совет заиграть на флейтах парадный марш сибаритов, то песня кро-тонцов была бы спета. А так они победили. Сибарис был сожжен дотла, а на его место кротонцы пустили, изменив русла, две реки – Сибарис и Крафис.

Уничтожение Сибариса повергло в шок античный мир. Все взрослое население Милета даже погрузилось в траур, что, впрочем, легко объяснимо: ведь милетцы потеряли свой главный перевалочный пункт для торговли с Западом, потеряли надежных банкиров и ростовщиков, наконец, потеряли собственные товары, хранившиеся на складах Сибариса.

Кротонцы, по всей видимости, предложили сибаритам добровольно покинуть город, и они выселились в Лаос и Скидрос – когда-то основанные ими колонии на западном побережье современной Калабрии.

И с этого момента начинается борьба сибаритов за свой город, которая опровергает их нарицательное имя напрочь.

Через некоторое время сибариты предприняли по-, пытку возродить свой город на другом месте, но неподалеку от прежнего. В 494 году до н. э. персы сожгли Милет. Геродот пишет, что когда в Афинах показывали пьесу "Взятие Милета", то рыдал весь театр от переживаний, а автора позднее оштрафовали, но сибариты не объявили у себя траур, как сделали это ранее милетцы, – пеняет Геродот. Следовательно, в 494 году Сибарис ј 2 уже существовал и был городом. Вполне возможно, что возникновение Сибариса ј 2 произошло с молчаливого или прямого согласия Кротона, который к тому времени, забыв пифагорейские добродетели, доминировал над всеми городами региона. Но в 476 году Кротон осадил Сибарис. Логичнее всего это объяснить так: согласившись на возвращение сибаритов, Кротон лишил их определенных прав (например, права вести торговые или посреднические операции); и сибариты восстали. Они обратились за помощью к тирану Сиракуз Гиерону. Тот послал им своего брата Полизела. Дальнейшие события грешат разночтением: по одному автору, Полизел был послан в Сибарис исключительно для того, чтобы его там убили; по другому, Полизел был послан против Сибариса. В любом варианте толку от Полизела оказалось мало – Сибарис ј 2 тоже пал, а его жители вернулись в Лаос. Но, вероятно, не все. Часть из них оказалась в Посейдонии. Это удалось проследить С. Крейю по нумизматическим материалам: во-первых, с этого времени резко меняются изображения на монетах Посейдонии; во-вторых, когда сибариты опять собрались с силами и основали Сибарис ј 3, их монеты оказались буквально скопированы с монет Посейдонии.

Но и этот город не смог противостоять мощному Кротону и в неравной борьбе погиб в 448 году до н. э. Прошло уже более шестидесяти лет после гибели первого Сибариса, сменилось два поколения, но сибариты и не думали сдаваться – такая удивительная жизнестойкость оказалась у этих изнеженных людей, персонажей многих анекдотов. Сибариты по-прежнему ощущали себя единой общиной, только временно лишенной родной земли*.

Они обратились с призывом к Спарте, предлагая вместе с их поселенцами основать новый Сибарис. Те отказались. Но этот призыв услышал Перикл. Ему очень приглянулась мысль распространить афинское влияние на Южную Италию. С помощью афинян и при их участии сибариты основали на месте первого Сибариса Сибарис ј 4 в 446 году до н. э. И опять дальнейший ход событий удалось проследить лишь по нумизматическим материалам. Существует целая серия монет, на аверсе которой изображена голова Афины, а на реверсе легенда "Сибарис и бык". На ранних типах монет изображен спокойный бык, покусывающий свою спину. Потом он исчезает, и на смену ему приходит изображение быка с угрожающе опущенной головой. На этом основании и при помощи нарративных данных ученые сделали вывод, что афиняне не ужились с сибаритами и в 444 году до н. э. изгнали последних, а на их место пригласили других афинян. С этих пор над руинами Сибариса появился новый город – Фурии.

Но сибариты и на этот раз не сдались. В 440 году до н. э. на реке Трейс они основали Сибарис ј 5. Город был построен на холме, который теперь носит

* Действительно, у греков было какое-то, нам уже непонятное, чувство принадлежности к определенной общине. Земля имела второстепенное значение. Когда в 480 году до н. э. Ксеркс сжег Афины, афиняне переправили женщин и детей на ближайший остров Саламин. Объединенный греческий флот прикрывал остров– Но когда греки увидели, сколько персидских кораблей приближается к ним, то многие струсили, и в первую очередь командир флота спартанец Еврибиад. Узнав, что союзники собираются отступать, Фемистокл сказал примерно сле-дуюшее: "Да, мы одни потеряли наш город и нашу землю, но у нас остались люди и 200 триер. С такими силами мы в состоянии отвоевать для себя любой город Эллады и поселиться там".

название Кастильоне-ди-Палуди. Раскопками здесь выявлены остатки внушительной крепостной стены. Некоторые камни из нее имели в длину до двух метров. Был обнаружен и фрагмент надписи, на которой четко читалось название города и которая решила последние сомнения. В начале IV века до н. э. Си-барис опять стал крупным и богатым городом, он чеканил собственную монету (то есть был свободным) и даже построил театр. Но к середине IV века до н. э. Сибарис был втянут в кровопролитную войну с италийскими племенами, которые не желали мириться с присутствием греков на своей земле. Сибариты, видимо, защищались до последнего, ибо с этого времени само их имя больше не упоминается историками Эллады среди живых.

Судьба Фурий сложилась более удачно, хотя и пришлось пережить много неприятных минут. Фурий-цам не удалось мирно ужиться с племенами брутти-ев и луканов, постоянно ссорились они и с городом Тарантом, который основали извечные враги Афин – спартанцы. Потом римляне поставили здесь свой гарнизон, а в 193 году до н. э. и самому городу дали латинское название Копия.

История Сибариса идет совершенно вразрез со ставшим стереотипным образом этого города. Только спартанцы проявляли подобную настойчивость, поставив перед собой цель. Но спартанцы-то – антипод сибаритов буквально во всем, даже в мелочах, У спартанцев в коннице служили только колченогие; в походах они спали на земле; ежедневно питались чечевичной похлебкой на бычьей крови; пурпурный хитон спартанец надевал только перед боем, чтобы враги не увидели %#. крови; свое жилище спартанец

строил лишь при помощи пилы и топора; он никогда не видел денег и т.д.

Но, может быть, в античности Сибарис стал объектом бесконечной шутки? Какой, например, можно было бы составить портрет Чапаева, пользуясь лишь анекдотами про него?

Существовал только один способ выяснить, насколько обвинения сибаритов в сибаритстве соответствуют действительности – раскопать руины города.

У Страбона есть указание, что Сибарис находился между реками Сибарис и Крафис. Но Страбон жил спустя шестьсот лет после того, как город погиб. А современная долина реки Крафис представляет собой раскинувшееся на много километров болото с малярийными комарами. Здесь, правда, удалось на холмах обнаружить остатки водопровода из глиняных труб и несколько погребений. Но к Сибарису они никакого отношения не имели, так как датировались более поздним временем. Полное отсутствие следов вызывало недоумение археологов, некоторые скептики даже стали говорить о том, что Сибарис – такая же сказка, как и Антлантида. При этом в руках они держали монеты с легендой города. Различные ученые называли самые разные места Южной Италии, где следовало бы искать Сибарис. Но он оставался неуловимым.

После войны П. Дзанотти-Бьянко предложил отождествить его с Парко дель Кавалло, расположенном на берегу Крафиса в 4 километрах от современного устья, а в реке Сибарис видеть современную Коши-лу. Пробные бурения в предполагаемом центре бывшего города подтвердили возможность обнаружения Сибариса соответствующими времени его существования находками. Однако находки могли принадлежать и другому городу. Скептиков они не убедили.

Тогда в середине 1960-х годов в поиски Сибариса включился археолог– экспериментатор К. Леричи. Он уже прославился обнаружением большого числа этрусских гробниц, от которых на земной поверхности не осталось ни малейшего следа. Для поисков Сибариса он использовал протонный магнитометр. Он представляет собой баллон со взвешенными в спирте протонами. Снаружи на баллон намотана проволока. Когда по ней пропускают ток, протоны вращаются в спирте, скорость их вращения зависит от магнитной силы. Аномальные показатели на приборе являются сигналом, что в данном месте находится, например, скопление керамики или какая-то стена. Прибор фиксирует предметы на глубине до восьми метров.

Поиски Леричи увенчались успехом. Ему даже удалось проследить крепостные стены на расстоянии 1320 метров. Затем он с помощью мощной помпы поднял с глубины 6-8 метров фрагменты греческой посуды, черепицу, кирпич и куски карниза. Все это датировалось VII-VJ веками до н. э. Но скептики опять отказались признать находки принадлежащими именно Сибарису. О раскопках не могло быть и речи: грунтовая вода так близко подступала к поверхности, что вырытая яма тут же заполнялась водой, а стены ямы сползали вниз, обессмысливая труд.

И все же после нескольких лет, проведенных в разведках, археологи `%h(+( попытаться. Раскопы были заложены сразу в четырех местах, три из них по времени безусловно относились к Сибарису, в четвертом раскопе оказалось большое здание, вероятно, общественное, но относящееся к Фуриям.

Сейчас уже нет сомневающихся, что обнаружен именно Сибарис. Археологические слои идут в полном соответствии с письменными данными о времени основания и гибели города: VIII-VI века обильно представлены остатками построек, керамикой и монетами; затем – в слое конца VI века попадается только ил, песок, обугленные куски и следы растворившегося в воде кирпича –доказательство, что город был сожжен, а потом затоплен; и следом за ним идут остатки афинских Фурий.

Сейчас еще невозможно говорить об архитектурном облике Сибариса. Но фрагменты архитектурных украшений храмов и частных жилищ позволяют говорить, что Сибарис был типичной ахейской колонией, разве чуть больших размеров: население ее могло достигать ста тысяч человек, но наверняка было меньше. Об образе жизни сибаритов пока можно судить лишь по импортной ионийской керамике, среди которой преобладают тончайшей работы и удивительной росписи чаши. Этот факт как будто подтверждает сведения о не прекращавшихся пирах и застольях. Но керамика, произведенная в местных мастерских, совсем не уступает по качеству привозной. Другие находки тоже не дают ответа на вопрос: действительно ли сибариты отличались от остальных греков какой-то особенной и безграничной изнеженностью? Археологи пока лишь разводят руками: на их взгляд, ничто не отличало Сибарис от других греческих городов. Но ведь еще не обнаружен некрополь! Вот там-то действительно могут оказаться существенные различия. Правда, это уже будут не отличия между городами живых, а между городами мертвецов.

На сегодняшний день установлено, что археологическая площадь города охватывает 9 квадратных километров, но работы ведутся лишь на площадях, напоминающих уколы в простыне. И даже тут они движутся очень медленно, потому что в раскопы моментально набирается вода. Людям приходится работать в водонепроницаемых костюмах, стоя по колено, а то и по пояс в воде. В ближайшей перспективе итальянцы намереваются подвести с боков систему труб с механическими насосами, которые войдут в землю на глубину 8-9 метров. Возможно, они уже это сделали. Но и тогда на раскопки только той части города, которая сейчас находится на суше, уйдет не менее 20 лет. .

Двадцать лет назад подводные археологи обнаружили на дне Тарентийского залива на семиметровой глубине несколько рядов беломраморных колонн. Возможно, это ушедший на дно припортовый рынок, но может быть и храм. Нам этого уже не узнать: очередь до него дойдет не раньше, чем будет раскопан центр города.

СПИНА

Множество загадок задали историкам этруски, споры о которых не затихают и сегодня. Мало того, что спорят о самом народе, так еще и знаменитую Спину потеряли – тот самый город, о котором в один голос говорят древние авторы. Правда, античные летописцы помещали Спину на вполне конкретное географическое место – в долину реки Пад (сегодня это По). Уж не призрак ли он и в самом деле, этот "%+(*() город? Венеция этрусков? Но уже в средние века от этой "жемчужины Этрурии" не осталось никакого следа.

Дионисий Галикарнасский говорит, что Спину основали пеласги – народ, живший в Греции до прихода греков и вытесненный последними оттуда. Удержаться там" пеласги, однако, не смогли, и им на смену пришли этруски. Народ этот – один из самых загадочных в истории человечества. Этруски были учителями римлян. Однажды этруски увидели несколько деревень на холмах. Из них они построили город, назвали Римом и правили им полтораста лет. До самого своего исхода из истории римляне неукоснительно блюли каноны этрусского градостроительства, суть которых в том, что мир есть круг, разделенный на четыре части двумя пересекающимися под прямым углом прямыми дорогами, и каждому положено находиться в своей части. Возьмите план любого римского города, и везде вы найдете две эти дороги (cardo и decumanus). Возьмите план сельской округи любой римской общины (centuria), и тут эти же дороги будут в обязательном порядке. Более того, кощунственно сказать, римляне вслед за этрусками даже небо поделили на четыре части и расписали, какому богу в какой части жить и командовать. (Все это очень облегчает работу археологов, потому что достаточно определить границы одного квартала, и весь план города на ладони.)

Расцвет Спины пришелся на V век до Р.Х. В это время она была главным портом Адриатики, через нее шла вся торговля между Средиземноморским миром и Северо-Западной Европой, своеобразным перевалочным пунктом. Сюда поступали товары из Греции, Финикии, Персии, Египта и отправлялись дальше – в Галлию, Германию, на Британские ОСТрова, даже в Балтию, откуда поступали металлы и янтарь. Есть все основания предполагать, что рунические письмена Европы происходят от этрусского алфавита. Сама Спина активно торговала солью, товаром собственного происхождения.

Понятно, что при таком статусе города этрусским он был чисто номинально. Кроме соседей, умбров, лигуров и венедов (племя славянского происхождения), в Спине постоянно проживали представители почти всех народов Средиземноморья (греки, например, составляли не менее четверти), выполняя роль торговых агентов. О богатстве Спины говорит тот факт, что дары ее общины Дельфийскому оракулу считались самыми щедрыми и удивительными.

Однако такое благополучное существование продолжалось чуть более века. По непонятным причинам город стал увядать, более того, он превратился в пиратское гнездо, а плавание по Адриатическому морю стало сопряжено со всеми вытекающими отсюда опасностями. В I веке н. э. Страбон уже писал не о городе, а о деревне Спине. Потом она и вовсе пропала.

Но о Спине не забывали. Не раз вспоминает о ней Боккаччо. Кардуччи в знаменитой оде оплакивает судьбу Спины, царицы Адриатики, чей голос умолк, задушенный беспощадным временем. Историки же (археологов в нашем понимании еще не было) в ответ пожимали плечами. Они не только не могли указать местонахождение полулегендарного города, но даже не брались назвать причину его упадка. Кто-то пытался связать упадок Спины с нашествием галлов на Италию в 387 году до Р.Х. ( тогда они сумели даже взять Рим, который на самом деле никакие гуси не спасли), но галлы пришли и ушли, а свято место пусто не бывает, к тому же такое хлебное.

Не будем дальше испытывать терпение читателя: главным врагом Спины оказалась река По, на берегу которой находился город. С каждым годом илистые наносы все более и более отдаляли Спину от кормильца– моря. Уже в IV веке до Р.Х. город находился в трех километрах от моря, но упорством и трудолюбием жителей все-таки был связан судоходным каналом. К I веку н. э. это расстояние увеличилось до пятнадцати километров. Перенести город к морю жители не могли, так как все побережье представляло собой сплошную топь из болот и лагун. Город был обречен и превратился в деревню, обитатели которой добывали себе пропитание рыбной ловлей и огородами.

В XII веке река По прорвала дамбу и переместила свое русло на север, к Венеции. Местность быстро преобразилась на много километров вокруг Спины. Теперь она представляла заболоченную низину с или-, стыми лужами и мелкими озерками. То, что когда-то называлось почвой, медленно, но оседало. Город ушел под воду так основательно, что на поверхности не осталось никаких следов, только угри копошились в иле, да раз в году лягушки приветствовали приход весны оглашенным кваканьем.

Не находя на местности следов крупного города, энтузиасты-историки конца средневековья выдвинули гипотезу, что остатками Спины является мелкий порт Фельсины, расположенный неподалеку от Равенны в устье реки Рено. И это несмотря на утверждения средневековых хроник, что правый рукав дельты По когда-то назывался Спинетико.

Дело, может быть, и не сдвинулось бы с мертвой точки, если бы в поисках выхода из земельного кризиса итальянское правительство не разработало в 1913 году план осушения южной части современной дельты реки По поблизости от Комаккьо, средневекового городка, расположенного километрах в тридцати от административного центра Феррара. Комаккьо лежат на островах посреди болот и лагун в отдалении от моря, жители его, которым некуда было бежать за лучшей долей, поддерживали свое существование рыбной ловлей. Мелиорация сулила городу былое благополучие.

Осушение началось в 1919 году, когда Муссолини основал фашистскую партию. Едва между прорытыми каналами появились пригодные для возделывания посевные участки, агрономы стали рыть землю, экспериментируя с посадками. И повсюду они натыкались на древние гробницы. Сходство самих гробниц с этрусскими погребениями в других районах Северной Италии, адекватность добытых вещей заставили власти пристальней взглянуть на ситуацию. Пролежав столько веков под водой, гробницы имели все шансы остаться целыми. Надо отдать должное Муссолини: поставив себе цель – возрождение былого могущества Римской империи, – он тратил на археологию больше, чем на боевую и политическую подготовку штурмовяков. Про мелиорацию забыли напрочь, официальные раскопки доверили местному археологу А. Негриоли и директору департамента древностей в Эмилии С. Аурид-жемма. К 1935 году было открыто более 1200 гробниц, не считая тех, которые разграбили жители Комаккьо под покровом ночи и в межсезонье, полагая, очевидно, таким способом возместить потери от, казалось бы, обретенной земли.

Количество обнаруженных вещей было столь велико, что под их хранение пришлось выделить дворец в Ферраре, который еще в эпоху Возрождения построил Людовик Сфорца. (Теперь он заполнен полностью mb`caa*(,( древностями и называется Феррарский национальный музей археологии. Это одна из лучших коллекций Италии.) Среди множества вещей, извлеченных из некрополя, были и бронзовые подсвечники этрусского стиля, и янтарные ожерелья, и египетские сосуды из стекла и алебастра, и краснофигурные аттические кратеры. Присутствие греков обозначалось не только их продукцией, но многочисленными надгробными плитами на древнегреческом языке. Возраст находок колебался от V до III веков до Р.Х. Не было никакого сомнения, что такой разнообразный по характеру материал мог принадлежать только крупному портовому пункту, выполнявшему роль перевалочного пункта, то есть никто не сомневался, что в долине Треббия обнаружен некрополь Спины.

Но где же сам город? По всем правилам этрусского землеустройства, он должен был находиться рядом. Обследование округи некрополя (там, где это позволяла природа, отступившая перед мелиораторами) не дало никаких обнадеживающих результатов. Находки были, но ни к этрускам, ни к нужному временному интервалу они отношения не имели. Все понимали, что Спина где-то рядом: вот прах ее жителей, вот веши ее жителей, – а город исчез, и даже сквозь землю провалиться не мог, потому что копали до материка, где позволяли подпочвенные воды.

В 1953 году на черный рынок древностей вдруг хлынул поток первоклассных этрусских вещей, аналогичных тем, что выставлялись в Феррарском музее. Неужели Негриоли и Ауриджемма схалтурили и не выбрали некрополь в долине Треббия до конца? Внедренные агенты быстро прояснили ситуацию: около того же Комаккьо, в районе долины Пеги, что южнее долины Треббии, начались осушительные работы; находки именно из тех мест.

Итальянские власти и на этот раз отреагировали мгновенно. (Вот бы у кого поучиться российскому правительству, которое не в состоянии сохранить не только то, что в земле или на земле, но даже то, что чуть ли не чудом попадает в музеи!) Весь предполагаемый район находок был изъят из землепользования и передан в распоряжение археологов.

В 1954 году профессор П. Ариас из Катанийского университета и будущий директор Феррарского музея Нерео Альфиери вновь бросились разгадывать тайну Спины. Именно последнему и суждено было стать тем человеком, который вернул город-призрак на этот свет. Впоследствии про-него рассказывали легенды: скажем, если Альфиери поручали разыскать совершенно утерянный римский храм, то он шел к пастухам и просил показать самую главную местную святыню, и пастухи приводили его к замшелым камням, едва показывавшимся из земли.

Однако и на этот раз вещи, попавшие на черный рынок, имели к городу Спине касательное отношение. Они происходили из еще одного некрополя Спины. Выбрать его, чтобы сберечь для потомства, казалось невыполнимой задачей, так как некрополь все еще находился под водой, местами достигавшей метровой глубины. К этому надо добавить, что гробницы не находились на дне: до них предстояло преодолеть полтора метра ила и грязи. В большинстве мест уровень воды был слишком низок; чтобы воспользоваться лодкой, и одновременно не позволял работать, стоя по колено или по пояс в воде и чувствуя, как сапоги засасывает ил. Но археологам на первое "`%,o пригодился опыт рыбаков-грабителей из Комаккьо. Они привязывали к рукам и ногам некое подобие лыж и на четвереньках одолевали трясину. Время от времени ловцы угрей (в рабочее время) прощупывали ил шестами со стальными наконечниками и крючьями, которыми и вытягивали добычу.

Понятно, что о традиционных методах раскопок археологам пришлось забыть сразу. Заложить классический раскоп они н" могли уже потому, что стены его оползали тут же. Да и рассчитывать первое время они могли только на "трех землекопов, три бадьи и три лопаты". (Правда, в последующие годы Ариас и Альфиери не знали, куда деваться от добровольцев.) Опыт накапливался постепенно. Скрепя сердце, археологи вынуждены были отказаться от привычных инструментов и взять на вооружение брандспойт, которым находки вымывались на поверхность. При этом, не зафиксированные на месте в гробнице, они утрачивали половину своей научной ценности. Археологи это прекрасно понимали, но выбора у них не было: главное, опередить ловцов угрей из Комаккьо. В этом темпе им удавалось в погожий день выбирать по пятнадцать гробниц. Позже они сколотили из досок раму, которая удерживала воду и грязь, и раскопки приобрели более профессиональный вид.

К концу первого сезона Феррарскому музею были переданы вещи из 342 гробниц. К 1963 году число раскопанных погребений перевалило за три тысячи.

Уже тогда по научному миру пополз слушок, что Ариас и Альфиери давно нашли Спину, но предпочитают молчать, пока не "разделаются" с некрополем. Археологи на это отвечали, что если уж кто и найдет Спину, то наверняка рыбаки из Комаккьо, которые всегда поспевают первыми.

Предметы из некрополей Треббии и Пеги были однотипны и одностильны, да и датировка их совпадала. Не было никаких сомнений, что оба некрополя принадлежали "спрятавшемуся" от них городу, крупному и богатому. Правда, собственно этрусских ве-шей в могилах было не так уж и много в процентном соотношении, в основном они были представлены терракотовыми сосудами в виде животных. Археологи определили их как флаконы для благовоний. Из– за трудностей при проведении работ не удалось установить четкую типологизацию гробниц. Вероятно, различный тип гробниц зависел от места в некрополе, что весьма характерно для этрусков, определявших место каждого в его "четверти". Это подтверждается и строго геометрической планировкой некрополей, которую выявила аэрофотосъемка. И тем не менее некрополи Спины не шли ни в какое сравнение с гробницами классической Этрурии: со склепами, стены которых покрыты фресками, с богатством погребального инветаря, с каменными саркофагами, статуарно изображавших на крышках умерших. В Треббии и Пеги лишь иногда устанавливали стелу или складывали горку из камней. Покойников, возможно, хоронили даже без гробов (хотя они могли и не сохраниться). Только в двух случаях были обнаружены небольшие каменные саркофаги с пеплом. Все это скорее всего объясняется тем, что в округе господствовала аллювиальная почва и песок, камень надо было везти издалека.

Однако некоторые закономерности археологам удалось проследить. Умерших всегда клали головой на северо-запад, погребальную утварь ставили справа, независимо от состояния или касты каждый держал в `c*% обол Харона – плату за проезд в царство теней. И еще один вывод напрашивался сам собой: поскольку в некрополе Пеги захоронения были гораздо многочисленнее, следовало предполагать, что и располагался он ближе к городу.

Все годы в свободное от раскопок некрополя время Альфиери бродил по окрестностям, говорил со стариками, рыл шурфы, пытался восстановить древнюю карту береговой линии и старые рукава По. Такую карту ему удалось создать по отложениям наносов в дельте и расположению дюн. Он даже выяснил, что некрополи некогда располагались на гребне вытянутой песчаной косы, соответственно и город должен был стоять на подобной косе. Но участок возможного месторасположения Спины по-прежнему был слишком велик, к тому же большая его часть находилась под водой. Альфиери не сдавался. Он призвал на помощь историческую географию в надежде, что какое– нибудь из окрестных названий средневековых поселений должно сохранить хотя бы намек на античный город. 28 июля 1956 года в архиве Равеннской епархии он наконец обнаружил упоминание о церкви Санта-Ма-рия в Падо-Ветере. Название деревни ясно указывало, что когда-то она стояла на берегу древнего русла По (Пада). Самой церкви давно и след простыл, но местечко, где она стояла, было известно и теперь под именем Паганелла.

Альфиери уже не сомневался, что нашел Спину, и горько просчитался: в районе Паганеллы ему удалось собрать лишь поздний, римский материал.

В конце концов, удача улыбнулась ему. Альфиери узнал, что инженер из Равенны В. Валвассори проводит аэрофотосъемку трассы будущего осушительного канала, который пройдет через долину Пеги. Альфиери помчался в Равенну. На цветных снимках, сделанных при помощи разных фильтров, он тут же увидел в километре от бывшей церкви Санта-Мария геометрически правильные контуры древнего поселения. Отчетливо прослеживались не только городские кварталы, но и широкий искусственный канал протяженностью около трех километров. От него тоненькими струйками расходились второстепенные артерии. С воздуха Спина поразительно напоминала Венецию.

При последующих аэрофотосъемках с разных высот и при разном освещении Альфиери получил четкий план города с каналами, кварталами и площадями. Две главные водные артерии Спины четко соответствовали классическим cardo и decumanus. Параллельно им тянулись на равноудаленном расстоянии более мелкие каналы. Спина четко соответствовала описанию Страбона: "Деревянный город, вдоль и поперек пересеченный каналами; передвигаться по нему можно лишь по мостам и на лодках". Площадь, которую занимала Спина, составляла примерно 3 квадратных километра, население – до полумиллиона человек.

Когда осушили долину Пеги, город стало возможным "прочитать" и с земли: заиленные каналы четко выделялись полосами темно-зеленой травы, на месте бывших кварталов колыхалась скудная желтая растительность. Природа дала в руки археологов карту города еше до начала раскопок.

Теперь требовалось находками доказать, что это именно Спина. В первом же раскопе рабочие наткнулись на деревянные столбы, вбитые в илистую почву до твердого грунта. Это было первым $.* ' b%+lab".,: свайный фундамент под строения, существующий и сейчас в Венеции. Следом пошли и осколки керамики, определенно относящиеся к V-IV векам до Р.Х. К тому же она была идентична найденной в некрополях.

До сей поры Спину раскапывают, но о величественных руинах, видимо, следует забыть: город из дерева и кирпича вряд ли оставил потомкам что-либо монументальное, наподобие древних пирамид. А поскольку город умирал медленно, не было не-

обходимости прятать какие-либо клады, а если та-, кая необходимость и была, будущая судьба города заставила бы их перепрятать значительно дальше. А . вот вероятность обнаружить билингвы – двуязычные тексты, столь любимые археологами и столь . – необходимые для расшифровки языка этрусков, остается высокой.

http://lib.nexter.ru

0|1|2|3|4|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua