Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Игорь Акимушкин Приматы моря

0|1|2|

Изменение цвета кожи — своего рода мимический язык спрута. Игрой красок он выражает свои чувства — и страх, и раздражение, напряженное внимание, и лю­бовную страсть. Фейерверком цветовых вспышек угро­жает соперникам, привлекает самку.

Кальмары тоже выражают страхи и радости игрой красок. Их калейдоскоп чувств составлен из золотисто-оранжевых и буро-красных тонов. Когда кальмара не обуревают эмоции, он бесцветен и полупрозрачен, как матовое стекло. Тогда чернильный мешок черным прова­лом зияет на молочном теле животного-призрака'.

Раздражаясь, кальмар становится пунцовым или оливково-бурым, и его “чернильница” исчезает за потем­невшими покровами.

ПОЧЕМУ ЗЕБРА ПОЛОСАТАЯ

Если бы кому-нибудь пришло в голову устроить все­мирное состязание “хамелеонов”, первый приз наверняка получила бы каракатица. В искусстве маскироваться ни­кто не может с ней соперничать, даже осьминог. К лю­бому грунту каракатица приспосабливается без труда.

1 Этому обстоятельству pars pro toto кальмар и обязан своим названием. Слово “кальмар” происходит от итальянского “calamaio”, что значит “сосуд с чернилами”.

Только что была она полосатой, как зебра,— опустилась на песок и тут же перекрасилась: стала песочно-желтой. Проплыла над белой мраморной плитой — побелела.

Вот лежит она на гальке, освещенной солнцем, ее спину украшает узор из светлых (в тон солнечным бли­кам) и серо-бурых пятен. На черном базальте карака­тица черная, как ворон, а на пестром камне — пегая.

Исследователь Холмс описал девять цветовых образ­цов, которыми пользуется каракатица для выражения чувств (три образца) и маскировки (шесть образцов). Самый излюбленный каракатицын наряд, в котором она появляется в пору любви перед нетерпеливым воз­любленным (раскрашенным, кстати, точно так же),— это наряд зебры. Токующая каракатица разлинована, точно пижама: от темно-бурого пятна в центре спины радиально расходятся чередующиеся светлые и темные полосы. Этой же окраской, лишь несколько менее яркой, ка­ракатица часто пользуется и в будний день, во время прогулок по морю, когда ей приходится постоянно пере­ходить с одного места на другое.

Подражая зебре, какую цель она преследует? Очевидно, мы не решим этот вопрос, не разобравшись в другом — почему зебра полосатая?

Говорят, что природа сделала зебру полосатой, что­бы врагам труднее было ее заметить. А почему в таком случае верстовой столб с целью прямо противоположной раскрашивают черно-белыми полосами “под зебру”?

На открытом месте и верстовой столб, и зебра дей­ствительно очень заметны. Но другое дело в зарослях. Там полосатая раскраска расчленяет очертания живот­ного на бесформенные пятна, которые теряются среди других предметов местности.

“Белые и черные полосы так сливаются с раститель­ным покровом,— пишет один исследователь Африки,— что зебры незаметны даже с самых близких расстояний. Не раз бывало мы не могли их разглядеть за 40—50 ша­гов, хотя местность вокруг была столь открытой, что мы видели антилоп на расстоянии до 200 метров”.

Полосатая или пятнистая окраска, составленная из резко контрастирующих элементов (черные полосы на белой шкуре, либо белые на черной, или черные пятна на желтом фоне), встречается у многих животных: у тиг­ра, леопарда, ягуара, оцелота, жирафа, антилопы куду и бонго, у окапи, рыб, змей, бабочек.

Обратили ли вы внимание, что у всех перечисленных животных полосы и пятна идут рядами поперек тела? Ведь это не случайно. Дело в том, что поперечные по­лосы, достигая границ силуэта, внезапно обрываются. Сплошная линия контура при этом расчленяется чере­дующимися то белыми, то черными полями расцветки, и животное, теряя свои привычные глазу очертания, сливается с фоном местности. К такому же способу маски­ровки прибегают и люди, когда раскрашивают военные объекты светлыми и темными пятнами, расчленяющими контуры маскируемого сооружения.

Если же черные и белые полосы идут не поперек, а вдоль контуров тела, то они не расчленяют, а, наоборот, подчеркивают их. Хорошо заметная окраска выгодна ядовитым или обладающим дурным запахом существам, чтобы хищники не хватали их по ошибке. Например, саламандре и скунсу: у них действительно полосы идут вдоль тела.

Сходного оптического эффекта добиваются стрелки, раскрашивая мишени концентрическими черно-белыми полями: чередующиеся круги как бы подчеркивают чер­ное яблочко в центре, усиливая его видимость. А разри­суйте круг поперечными (радиальными) полосами конт­растных цветов, и вам трудно будет разглядеть такую мишень даже на близком расстоянии.

Вот почему каракатица в движении, переходя с одно­го фона на другой, не меняет соответственно и расцвет­ку. Физиологически это было бы осуществимо — ведь го­ловоногий моллюск “переодевается” за полсекунды. Но будет ли польза от быстрой смены красок? Игра цветов лишь привлечет врага.

Контрастирующие полосы, расчленяя силуэт карака­тицы, помогают ей слиться с окраской любого грунта. Ведь зеброидный рисунок — универсальный камуфляж.

У ОСЬМИНОГА ВСЕ ЕСТЬ…

Даже новорожденные осьминоги не остаются без­оружными. Пока не развились еще их собственные бое­вые средства, малютки вооружаются ядовитыми стре­лами медуз.

Медузы жалят, как крапива. Их щупальца усажены микроскопическими батареями стрекающих пузырьков — нематоцистами. Небольшая колбочка с ядом, в ней свернута спиралью боевая пружина. На конце пружины — острая стрела. Коснетесь медузы — пузырек лопается, пружина разворачивается, и стрела вонзается в ваше тело. Кабы одна стрела, а то ведь сотни отравленных стрел застревают в коже, и кожа начинает гореть, как от ожога.

Немецкий ученый Адольф Нэф ловил в Средиземном море личинок1 тремоктопусов — миниатюрных пелагиче­ских2 осьминогов, и с удивлением обнаружил, что каж­дая личинка держит перед собой в слабеньких “ручон­ках” заграждение из обрывков щупалец медуз.

Нэф решил, что стрекающие нематоцисты, которыми усажены медузины щупальца, служат осьминожьим мла­денцам в качестве оружия.

Владеет ли еще какое-нибудь живое существо таким разнообразием защитных инстинктов и столь совершен­ной “боевой техникой”, как головоногие моллюски?

У кого еще есть:

1) восемь (или десять) мускулистых рук, а на руках 2) когти и 3) сотни присосок; 4) хищный клюв и 5) яд! 6) глаза зоркие, как у орла, и 7) инфракрасное зрение! 8) реактивный “двигатель” и 9) умение парить над мо­рем, 10) запас воды за пазухой для путешествия по суше, 11) автотомия и 12) регенерация оторванных щупалец, 13) дымовая завеса! 14) чернильный “козел отпущения” и 15) наркотик для хищных рыб, 16) самый совершен­ный в мире камуфляж и, наконец, 17) огнеметы, прожек­торы и опознавательные огни (о них узнаем в следую­щей главе).

Кобра вооружена только ядом, удав — силой могуче­го тела, заяц и лань — быстротой ног, орел — клювом.

А у осьминога и ног восемь, и есть все перечисленные выше виды вооружения. Прав Джильберт Клинджел, утверждая: “Если бы осьминоги сумели преодолеть бере­говой барьер и выйти из океана на сушу, они, вероятно, заселили бы ее бесконечным множеством удивительных органических форм”. Недаром Герберт Уэлс произвел своих марсиан от осьминогов.

1 Молодь головоногих моллюсков условно называют личинками, хотя никакого превращения эти животные не совершают, и их “ли­чинки” (за немногими исключениями) отличаются от взрослых особей лишь меньшими размерами.

2 Пелагическими называют животных, обитающих не у морского дна, а в толще воды.

ОГНИ В ПУЧИНЕ

РА-РАКА – ЖИВОЙ ОГОНЕК

Плохое это время, когда тунцы и макрели, предчувст­вуя приближение ураганов, уходят на север. Заря лишь вознесла над океаном свой пламенеющий венец, а все мужчины Науро уже в море. Ловят рыбу до заката: пара тощих акул да десяток летучих рыб — весь их улов.

А лодка у Ило всегда полна диковинных рыб. Никто не видел здесь таких! Зубастые пасти, вздутые животы, сами черные, как демоны ночи. Ловит их Ило в царстве вечного мрака — глубоко-глубоко под водой.

Зашуршал песок, рассекаемый днищем лодки. Тол­чок— путешествие окончено. Ило поднял голову и уви­дел их.

Он знал, что увидит их. Впереди стоял Теранги. Теранги… он ловил с ним стрекоз.

Стрекозы садились на крыши хижин. Нужно было волосяной петлей заарканить стрекозу. Да так, чтобы не повредить крыльев, не оторвать головы.

Потом начиналось обучение стрекозы разным трю­кам — охоте на мух, например, и на других стрекоз. Хо­рошо выдрессированная стрекоза далеко не улетает, сидит на плече у хозяина. Поймает добычу и снова к хозяину. Все мальчишки Науро любили эту забаву.

А подросли — стали ловить и дрессировать фрегатов. Теранги подарил Ило своего лучшего фрегата.

Ило поил его из собственного рта. Вся деревня ли­ковала, когда от хижины к хижине разнеслась весть: “Маури ереита мена!”, “Маури уже просит корм!” — говорили друг другу соседи. Хороший был фрегат.

А теперь семья Теранги голодала…

Черные рыбы жгли пальцы Ило, когда он вынимал их из лодки. Никто к нему не подошел, никто не оклик­нул. Люди молчали.

Но Ило не мог больше молчать. Он взглянул в глаза Теранги:

— Pa-рака, маленькая каракатица, живет под кам­нями у Птичьей скалы. Под складкой кожи прячет она волшебный мешочек с “жидким огнем”. Извлеки его осторожно, насади на крючок. За рифом опускай при­манку в глубину. Лови ночью. Леску надвязывай десять раз. Во мраке пучины мешочек pa-раки горит яркой звездочкой. Свет его привлекает черных рыб, что живут в глубокой бездне моря.

Близилось время отлива, когда Ило и Теранги при­шли к Птичьей скале. Люди, которые жили здесь до них и до их дедов и отцов, разрисовали скалу фигурами фантастических птиц.

У подножия скалы море вылизало небольшую терра­су. Теранги понял, что здесь, на этом скалистом уступе, живет секрет Ило.

Но Ило лишь взглянул на отмель и полез с ножом на пальму. С пальмы посыпались листья. Ило собрал их и потащил к морю. Полную охапку принес и “еранги. Тут только сообразил он, что задумал Ило. Он де­лал роанг — забор в море. Начнется отлив — океан уй­дет. Морские жители — рыбы, каракатицы — захотят уйти тоже, но роанг не пустит. Они останутся на мели, и их можно будет ловить руками.

Роанг готов. Ило и Теранги сидят под скалой и ждут отлива.

Когда терраса обмелела, Ило спустился вниз. Теран­ги пошел за ним. Они искали pa-раку, “десятирукую рыбу”. Каракатицы искусно прятались. Стремглав про­носились от камня к камню. Не легко их схватить. Поймали пять каракатиц.

Ночь застала друзей в море, за рифом. Операция, которую нужно произвести над pa-ракой, чтобы добыть ее огонек, очень проста. Теранги держал упругое скольз­кое тельце. Ило разрезал край мантии на животе у ра-раки — обнажилась светлая железа. Вырезал ее вместе с чернильным мешком и осторожно привязал к крючку. — Леску надвязывай десять раз,— напомнил Ило. “ак в год отчаяния и голода открыл Ило землякам свой секрет. И никогда не жалел об этом. Теперь, даже в плохое время, когда тунцы и макрели уходят на се­вер, рыбаки с Науро ловят черных рыб пучины, и семьи их не голодают.

ПУЗЫРЕК С БАКТЕРИЯМИ

Светящиеся фонарики каракатицы — самые эконом­ные в мире лампочки. Без перезарядки горят они года­ми. Дающее свет горючее размножается быстрее, чем успевает сгорать.

Рак-отшельник ведет “дружбу” с актинией. Собст­венными клешнями заботливо пересаживает ее с камня к себе на раковину. А каракатицы носят в особой кап­суле внутри тела целый мирок светящихся бактерий.

“Пузырек” с бактериями погружен в углубление чер­нильного мешка. Дно углубления выложено, словно перламутром, слоем блестящих клеток. Это зеркальный рефлектор. Есть и линза-коллектор у “карманного фона­рика” каракатицы. Студневидная и прозрачная, лежит она сверху — на мешочке с бактериями.

Есть и выключатель у фонарика. Когда нужно “по­тушить” свет, каракатица выделяет в мантийную по­лость несколько капелек чернил. Чернила покрывают тонкой пленкой мешочек с бактериями, как бы набрасы­вают на него черное покрывало, и свет гаснет.

Первоначально поселения лучезарных бактерий были обнаружены у каракатиц в органах, не имеющих, каза­лось бы, никакого отношения к люминисценции — в так называемых добавочных скорлуповых железах. Их на­значение, как полагали, состоит в том, чтобы одевать про­ходящие по яйцеводу яйца скорлуповыми оболочками.

Но анатомы, к удивлению своему, нашли в этих же­лезах светящихся бактерий. Тогда родилась теория, что добавочные скорлуповые железы наделяют откладывае­мые яйца бесценным даром — слизью с бактериями-светлячками. Развивающаяся в яйце малютка-карака­тица, благодаря этой инфекции, автоматически, еще до рождения, получает, словно эстафету от далеких пред­ков, неугасимый “огонь”. Таким будто бы образом и бактерии-симбионты обретают бессмертие.

Но потом выяснилось, что многие каракатицы носят бактерии не только в скорлуповых железах.

1 Симбиоз — взаимовыгодное сожительство разнородных орга­низмов.

Двурогой сепиолой назвали зоологи чочин-ику — ми­ниатюрное создание, размером с ноготь большого паль­ца, которое охотится за рачками в водах океана, вблизи берегов Японии и Курильских островов. Ночью сепиола светится. Лучезарный нимб окружает ее крошечное тель­це, и сияющая малютка парит над черной бездной моря, как живая звездочка.

Поймать сепиолу не трудно. Годится для этого про­стой сачок на длинной палке. Перевернем ее на спину и осторожно отогнем край мантии — мы увидим боль­шой, двурогой формы (отсюда и название малютки) “пузырек”. Он лежит на чернильном мешке, покрывая его целиком, и наполнен слизью. Это мицетом — “са­док” для светящихся бактерий.

В конструкции странного органа исследователей больше всего поразили микроскопические каналы, прон­зающие стекловидную массу, которая покрывает сверху бактериальный “интернат” и выполняет роль фокуси­рующей линзы. Канальцы, словно тончайшие горловинки, ведут от пузырьков с бактериями насквозь через лин­зу прямо в морскую воду, омывающую орган.

Значит, бактерии не изолированы совершенно от родной стихии! Они не пленники, а гости. Возможно, между бактериями, поселившимися в пузырьке у кара­катицы, и бактериями, свободно обитающими в море, происходит постоянный обмен.

Это наблюдение подало мысль исследовать зароды­шей каракатиц: заражены ли они светящимися бакте­риями? Ведь предполагалось, что яйца получают пар­тию симбиотических бактерий — племенной материал — вместе со скорлупой.

Никакой “светящейся” инфекции у эмбрионов обна­ружить не удалось. Даже личинка каракатицы (Sepia officinalis) длиной в 1,8 сантиметра не заражена светя­щимися бактериями, хотя у нее в этом возрасте уже на­чинает развиваться мицетом. И только когда молодая каракатица достигает приблизительно одной трети раз­меров взрослого животного — 2,5—3,5 сантиметра2 , ее дополнительные скорлуповые железы наполняются бак­териями.

' Мицетомы — камеры со светящимися симбиотическими бактериями — найдены в царстве головоногих моллюсков только у карака­тиц и некоторых кальмаров (Loliginidae), которые по анатомическим признакам близки к каракатицам, хотя внешне и не похожи на них.

2 Имеется в виду длина мантии, то есть тела от кончика хвоста до шеи (без головы и щупалец).

Поскольку мицетом через канальцы свободно сооб­щается с морской водой, новорожденные каракатицы, очевидно, черпают необходимый для своего “фонарика” запас возбудителей света прямо из моря. В море, как известно, светящиеся бактерии встречаются в изобилии. По микроскопическим канальцам попадают они в госте­приимный орган, где приготовлены им все условия для беззаботного существования — и стол, и дом, и свежий кислород, без которого живой свет не “горит”'.

Однако до сих пор происхождение и пути проникно­вения симбиотических бактерий в организм каракатицы окончательно не выяснены. Некоторые исследователи обнаружили, что бактерии, выделенные из светящихся органов головоногих моллюсков, своими биологическими свойствами значительно отличаются от светящихся бак­терий, свободно живущих на коже многих морских жи­вотных2 . Различия между ними, говорит немецкий ис­следователь Мейсснер, так же велики, как между ти­фозными бактериями и кишечными палочками.

Японский бактериолог Кишитани подтвердил это мнение Мейсснера, но обнаружил, к немалому своему удивлению, что живущие в мицетом ах каракатиц бакте­рии встречаются и на коже своих гостеприимных хозя­ев и даже на несветящихся кальмарах.

Как увязать эти противоречивые факты?

1 Даже те организмы, которые способны светиться в бескисло­родной среде (радиолярии, гребневики, некоторые медузы), исполь­зуют в процессе свечения так называемый связанный, то есть содер­жащийся в химических соединениях, кислород.

2 Впервые в 1918 году светящихся бактерий выделил из желез каракатиц Sepia intermedia, Rondeletia minor u Sepia officinalis италь­янский ученый Цирполо. Он назвал эти микроорганизмы Baciius pie-rantonii u Baciius sepiae. Немец Мейсснер в 1926 году обнаружил в мицетомах каракатиц других бактерий: Vibrio pierantonii, Coccoba-cilus pierantonii. Сейчас известно больше десятка видов светящихся бактерий, живущих внутри тела головоногих моллюсков.

ГЕТЕРОТЕВТИС-ПИРОТЕХНИК

Я бы предположил, что канальцы мицетома предна­значены не столько для привлечения бактерий, сколько для их изгнания в минуту опасности. Слизь с бактерия­ми выбрызгивается через канальцы наружу — мгновен­но вокруг животного вспыхивает светящееся облако. Хищник, пытавшийся схватить каракатицу, слепнет. Тем временем моллюск спешит укрыться в безопасном ме­сте. Изгнанные из мицетома бактерии могли найти вре­менное убежище на коже каракатицы или попавшего в зараженную ими воду кальмара.

Наблюдения показали, что чочин-ика, спасая свою жизнь, и в самом деле мечет во врага “жидкий огонь”.

Однако лучших результатов в “огнеметном” искус­стве добился гетеротевтис-пиротехник, о котором писал еще Аристотель. Гетеротевтис живет в глубинах Атлан­тического океана и Средиземного моря. На небольших, впрочем, глубинах — до пятисот — тысячи метров.

Мицетом гетеротевтиса снабжен большим резервуа­ром. Стенки резервуара эластичны, и, когда окружаю­щие их мускулы сокращаются, миллионы бактерий из­вергаются наружу, вспыхивая ярким фейерверком.

Стоит слегка потревожить гетеротевтиса, как он вы­брасывает через воронку струйку светоносной слизи. При соприкосновении с водой она мгновенно загорает­ся цепью сверкающих голубовато-зеленоватых точек. Некоторое время светящаяся слизь держится в воде отдельными шариками. Затем под действием течений вы­тягивается в блестящие нити, которые испускают свет три — пять минут и внезапно гаснут.

Свои пиротехнические фокусы гетеротевтис может повторять много раз подряд, когда уже кажется, что он полностью израсходовал весь запас горючего.

Видимо, во мраке глубин яркие вспышки холодного огня оказывают обладателям этого оружия немалую услугу, и, конечно, им владеет не один гетеротевтис. В августе 1934 года Вильям Биб спустился в стальном шаре-батисфере на рекордную по тем временам глуби­ну в девятьсот двадцать три метра. Из окошка бати­сферы он увидел много диковинных созданий и среди них — креветок-огнеметателей.

Через двадцать лет Кусто и Хуо “нырнули” глубже. Уже не в батисфере, а в батискафе, глубоководной под­лодке, спустились на глубину в две тысячи сто метров и тоже увидели из иллюминатора вспышки живых огне­метов. В луч прожектора попал кальмар длиной около сорока пяти сантиметров. Он выбросил из воронки каплю какой-то жидкости, похожей на “белые чернила”. Она ярко вспыхнула в луче света.

Позднее Кусто и Хуо заметили, как два других каль­мара извергли целые “облака жидкого огня”.

ЛАМПОЧКИ БЕЗ НАКАЛИВАНИЯ

Жан Верани любил приходить на берег моря, когда рыбаки возвращались с уловом. Диковинных животных привозили их лодки.

Однажды недалеко от Ниццы он увидел на берегу толпу людей. В сети попалось существо, совершенно необычное. Тело толстое — мешком, как у осьминога, но щупалец десять и связаны они тонкой перепонкой, словно зонтиком.

Верани опустил причудливого пленника в ведро с морской водой и “в тот же момент,— пишет он,— я был захвачен удивительным зрелищем сверкающих пятен, которые появились на коже животного. То это был го­лубой луч сапфира, который слепил меня, то опаловый топаза, то оба богатых оттенками цвета смешивались в великолепном сиянии, окружавшем ночью моллюска, и он казался одним из самых чудеснейших творений природы”.

Так Жан Батист Верани, молодой французский на­туралист, открыл в 1834 году биолюминисценцию голо­воногих моллюсков'. Он не ошибся, когда решил, что многочисленные голубоватые точки на теле животно­го— светящиеся органы (фотофоры). У глубоководного кальмара гистиотевтиса, которого исследовал Верани, около двухсот таких фонариков, некоторые из них до­стигают в диаметре 7,5 миллиметра — настоящие про­жектора!

Устройство светящихся органов у кальмаров иное, нежели у каракатиц, и с точки зрения оптической тех­ники более совершенное. Фотофор по конструкции на­поминает прожектор или автомобильную фару. И фор­ма у него приблизительно такая же — полусферическая. Орган покрыт со всех сторон, кроме обращенной нару­жу светящейся поверхности, черным, светонепроницае­мым слоем. Дно его выстлано блестящей тканью. Это зеркальный рефлектор. Непосредственно перед ним рас­положен источник света — фотогенное тело, масса фос­форесцирующих клеток. Сверху “фара” прикрыта про­зрачной линзой, а поверх нее — диафрагмой: слоем черных клеток-хроматофоров. Наползая на линзу, хроматофоры закрывают ее — свет гаснет.

1 Свои наблюдения Верани опубликовал только в 1851 году.

Светящиеся органы кальмаров наделены еще целым рядом других оптических устройств.

У каллитейтиса, например, исходящий от фотоген­ной массы свет пересекает косо поставленное “зеркало. Особые мускулы поворачивают зеркало в разные сто­роны, и луч света меняет свое направление.

Есть в фотофорах и светофильтры — экраны из раз­ноцветных клеток. Иногда роль светофильтра выполняет цветной рефлектор.

Нередко один моллюск обладает осветительными средствами десяти различных конструкций.

Некоторые кальмары буквально усеяны крупными и мелкими фотофорами и не только снаружи, но и изну­три. Многие носят под мантией “пояс огненных драгоценных камней”. Свет от сияющих “камней” проникает наружу через прозрачные “окна” в коже и мускулатуре этих животных. Часто фотофоры сидят на глазах — на “веках” или даже на самом глазном яблоке, а иногда они сливаются в сплошные полосы, окружающие глаз­ную орбиту светящимся полукольцом.

У таксеумы и батотаумы, причудливых обитателей глубин, глаза сидят на длинных стебельках и каждый глаз наделен мощными фотофорами. У этих кальмаров, замечает Фрэнк Лейн, сразу два оптических прибора — дальномеры и прожекторы.

Фотофоры на глазах обнаружены не только у каль­маров, но и некоторых глубоководных раков и рыб. Очевидно, приближенный к самым глазам источник све­та помогает рассматривать близко находящиеся пред­меты. О дальнем зрении на глубинах не может быть и речи.

Светящиеся органы кальмаров работают очень эко­номно: восемьдесят и даже девяносто три процента из­лучаемого ими света составляют лучи с короткой вол­ной и только несколько процентов — тепловые лучи. В электрической лампочке лишь четыре процента под­веденной энергии преобразуется в свет, а девяносто шесть процентов — в тепло. В неоновой лампе коэффи­циент полезного действия несколько выше — до десяти процентов.

Удалось ли биологам установить, какие процессы протекают в миниатюрных природных фонариках, за­ставляя их гореть без огня, светиться без накаливания?

ХИМИЯ ЖИВОГО СВЕТА

Два вещества необходимы для производства биоло­гического света — люциферин и люцифераза.

Люциферин очень сложное органическое вещество, близкое к витамину К и содержащее (по некоторым данным) фосфор, образуется в светящихся органах жи­вотного под влиянием фермента фотогеназы.

Еще одно вещество — принимает участие в производ­стве “холодного огня” — кислород. Без кислорода свет не возникает, потому что биолюминесценция — это ведь медленное сгорание, окисление высокопродуктивного го­рючего — люциферина1 . “Воспламенителем” служит фермент люцифераза (белок, содержащий, по-видимо­му, тяжелый металл, подобно гемоглобину крови). Взаимодействие люциферина, люциферазы и кислорода происходит в фотогенной массе фотофора2 .

Хотя производящие свет вещества вырабатываются тканями живого организма, их. дальнейшие преобразо­вания, производящие свет, представляют собой чисто химический процесс.

Иногда наблюдали свечение фотофоров даже у мерт­вых животных. Извлеченное из светящихся органов и высушенное фотогенное вещество начинает светиться в пробирке, если его слегка смочить водой. Высушенные рачки остракоды, например, более тридцати лет сохра­няют способность светиться.

В минувшей войне сушеные рачки заменяли япон­ским офицерам и потайные фонарики: взяв на ладонь ще­потку остракод и слегка смочив их, можно было про­честь донесение или рассмотреть карту.

1 Капля светящейся слизи гетеротевтиса, накрытая покровным стеклом, быстро гаснет. Если стекло снять, то приток свежего кисло­рода вновь ее “воспламеняет”. Гаснет светящаяся слизь и в вакууме или в камере с углекислым газом.

2 Некоторые ученые определяют химическую структуру неокис­ленного и окисленного люциферина следующей формулой:

Взаимодействие люциферина, люциферазы и кисло­рода протекает, по-видимому, в четыре фазы, которые приблизительно могут быть обозначены следующими формулами:

1)

<p>(люциферин) + А (люцифераза)

2)

<p>(кислород)
<p>)

(активированная люцифераза) –\– L (окисленный люци­ферин)

<p>(вода). 4)
<p>(квант света).

СВЕТЯТСЯ ЛИ ОСЬМИНОГИ?

Зоологами описано уже двадцать семь видов све­тящихся каракатиц — около двенадцати процентов всех известных науке видов этих животных. Светящихся кальмаров значительно больше — свыше ста видов (60%). Дело в том, что среди кальмаров много глубоко­водных видов. А светящиеся органы развиваются, как известно, главным образом у обитателей глубин. Кара­катицы держатся у берегов на небольшой глубине, обыч­но до двухсот метров, то есть выше так называемого “светового порога”.

Обычные спруты — тоже жители прибрежных вод. Но есть и глубоководные осьминоги, однако и они ли­шены, как правило, фотофоров. Факт этот тем более странный, что родные их братья кальмары производят свет в расточительном изобилии.

До недавнего времени известно было только два вида светящихся осьминогов — “адский осьминог-вам­пир” и слепая цирротаума. У черного, как ночь, осьми­нога-вампира спина усеяна мелкими светящимися точ­ками. А в основании щупалец у него две большие яр­кие “фары”.

Цирротаума— животное безглазое, хрупкое и про­зрачное, как медуза. И светящиеся органы у нее необыч­ные: спрятаны в присосках. Вернее, в бывших присосках. Чашечки их атрофировались, а ножки вздулись в виде усеченных веретен.

В “веретенах” и разместились источники света'.

1 Однако предположение о том, что измененные присоски цирротаумы заполнены именно светящимися органами, еще не доказано.

ОТКРЫТИЕ НА СРТ-662

Летом 1953 года в северо-западной части Тихого океана плавало небольшое суденышко — средний рыболовный тральщик дальневосточного флота СРТ-662. На корабле работали научные сотрудники Института океанологии АН СССР.

Однажды ночью они заметили в море каких-то кро­шечных созданий, окруженных сияющим ореолом, кото­рые лениво “парили” у самой поверхности, медленно шевеля щупальцами. Свет исходил от концов щупалец.

Зоологи поймали стайку светлячков.

Так был добыт третий член светящегося трио осьми­ногов.

Мне посчастливилось изучить эту находку. Осьминог оказался неизвестным науке видом. Принадлежит он к роду мелких пелагических1 осьминогов — тремоктопусов, но отличается от них светящимися органами, кото­рых лишены все известные до сих пор тремоктопусы. Крупными фотофорами наделены у него только самки.

Я назвал этого редкостного осьминога светящимся тремоктопусом — Tremoctopus lucifer.

Возможно, что тремоктопус-люцифер только первый из восьмируких “светлячков”, которых предстоит еще изучить зоологам.

Свечение осьминогов (и даже не пелагических, а обыкновенных, прибрежных) описали некоторые заслу­живающие полного доверия исследователи. Чарлз Дар­вин один из них. Во время кругосветного путешествия на корабле “Бигль” он держал в каюте осьминога. Ког­да наступала ночь, осьминог начинал тускло фосфорес­цировать. Свет исходил не от каких-либо определенных органов, а от всей его поверхности. Очевидно, светился не сам осьминог, а бактерии, которые поселились в по­крывающей его слизи.

По той же причине одна садовая улитка из Тенери­фа наделала как-то много шуму. Известно, что сухопут­ные моллюски не светятся2 , а эта улитка светилась. Решили было, что она принадлежит к особому роду све­тящихся улиток и назвали ее фосфораксом.

1 Не все осьминоги живут на дне моря. Среди них есть немало семейств, которые приспособились, подобно кальмарам, к обитанию в просторах открытого моря — в пелагиали. Отсюда и название — пелагические осьминоги.

2 Светящиеся органы обнаружены только у двух видов наземных и пресноводных улиток: Dyakia striata (живет в лесах Малайского полуострова) и Latia neritoides из ручьев и рек Новой Зеландии; латия, пожалуй, единственное вообще пресноводное животное, обла­дающее светящимися органами.

Выяснилось, однако, что и другие улитки и слизки влажными теплыми ночами тускло фосфоресцируют. Светятся бактерии, которые находят приют на слизистой поверхности иx тела '.

Нечто подобное, очевидно, происходит и с осьмино­гами. А когда-то, миллионы лет назад, случилось и с каракатицами. Их предки сумели тогда извлечь пользу из временного поселения на своей спине светящихся бактерий. Они позаботились приготовить для них квар­тиру со всеми удобствами — в процессе эволюции обра­зовался мицетом. И бактерии с поверхности тела переселились на постоянное местожительство под мантию своего гостеприимного хозяина, в “пузырек”.

Из случайной встречи развились и многие другие формы симбиоза.

ЭТО ЧТО-ТО СКАЗОЧНОЕ

Миллионы украшенных огнями “живых ракет” сну­ют взад и вперед в глубинах океана. Ночью глубоко­водные кальмары поднимаются к поверхности моря, и тогда великолепное зрелище подводной иллюминации становится доступным для людей. Но, увы!— немногим исследователям посчастливилось быть свидетелями этой сверкающей пантомимы.

Люди, видевшие светящихся кальмаров во всем блес­ке их сияющего великолепия, описывают свои наблюде­ния словами, полными восторга и восхищения.

Зоологи с немецкого исследовательского судна “Вальдивия” поймали однажды в глубинах Индийского океана двух небольших кальмарчиков. Их немедленно посадили в ледяную морскую воду. Кальмары некоторое время жили и озаряли затемненную каюту мерцанием своих чудесных огней.

Карл Хун, зоолог с “Вальдивии”, пишет, что со сто­роны казалось, будто “тело кальмара украшено диаде­мой из драгоценных камней. Средние фотофоры на гла­зах животного сверкали ультрамариновой лазурью, свет крайних напоминал блеск жемчуга, а огни нижней по­верхности мантии сияли рубином.

1 Экспериментальным путей удалось заразить светящимися бактериями многих животных (креветок, каракатиц, рыб, лягушек), которые жили и светились некоторое время, а потом погибали или недели через две-три освобождались от бактерий.

Фотофоры позади них испускали снежно-белое сияние, кроме одного в центре, свет которого был небесно-голубым. Это было великолепное зрелище!”.

Кальмар-светляк, хотару-ика, обитает в глубинах Тихого океана. Каждый год в апреле — июне миллиард­ные стаи хотару-ика подходят к самым берегам Японии (главным образом в залив Таяма) для размножения, Рыбаки в эту пору вылавливают тонны сверкающих кальмаров, которые идут — увы! — на удобрение, так как не годятся в пищу из-за своих мелких размеров.

Японский ученый Ватасе, именем которого был на­зван позднее кальмар-светляк, описал один из таких уловов.

Когда сети подтягивали к берегу, они сверкали ты­сячами голубоватых искорок.

“Сотни маленьких пятнышек разбросаны по всему телу кальмара… Днем это невзрачные точки, но ночью они сияют, как звезды на небе. Очень интересно рас­сматривать их под микроскопом. Каждое пятнышко за­тянуто наползающими друг на друга черными клетками (хроматофорами). Открыто лишь небольшое отверстие, через которое пробивается свет. Он так ярок, что напо­минает луч солнца, проникающий в темную комнату че­рез дыру в оконной занавеске. Когда кальмар хочет по­гасить свет, хроматофоры расширяются и покрывают весь орган”.

Хотару-ика не велик, не больше указательного паль­ца, но у него по три крупных фотофора на концах ниж­ней пары щупалец, по пять на каждом глазу и сотни мел­ких органов рассеяны по всему телу. Они могут вспыхи­вать одновременно или порознь. Сияние огней на концах щупалец затмевает своим блеском свет других фотофоров.

Эти огоньки горят так ярко, пишет биолог Ишикава, что “в темноте заметны лишь два быстро двигающихся лучезарных тела. Колебания невидимых щупалец вызы­вают периодические ослепительные вспышки, подобно световым эффектам электрического замыкания. Это что-то сказочное!”'.

1 Один кальмар-светляк размером с указательный палец освещает в воде зону 25—30 сантиметров. Это значит, что его бортовые огни развивают яркость в 0,03—0,1 децимиллистильба.

ПО КАКОМУ СЛУЧАЮ ИЛЛЮМИНАЦИЯ?

Маленькая лампочка pa-раки сослужила добрую службу рыбакам из Полинезии. Рыбы глубин охотно клюют на светящуюся приманку. Во мраке пучины ого­нек— это жизнь! Здесь все зажигают опознавательные огни. Их разнообразие заменяет жителям вечной ночи яркую окраску обитателей суши. Животные одного вида находят друг друга по сиянию привычных огней. Сам­цы и самки идут на свидание, оповещая друг друга све­товыми сигналами. Где любовь, там и коварство. Зуба­стые хищники расставляют хитроумные ловушки на пути влюбленных.

Вот во мраке мерцает огонек. То вправо метнется, то подскочит вверх. Затерянный во мгле одинокий при­зыв.

А вот и другой огонек ищет друга. Нерешительно приближается: не западня ли здесь? Западня! Огонек спешит назад, но поздно! Зубастая пасть настигла оди­нокого искателя приключений. Мгновение — и он в не­насытном желудке. Рыба-удильщик поймала на огонек добычу.

Их много в глубинах моря, этих удильщиков. У од­них из головы, у других из спины растет тонкая и длин­ная удочка. На конце удочки горит фонарик — приман­ка. А крючок — острые зубы.

У некоторых рыб-удильщиков удочки раз в двенад­цать длиннее тела. Представляете себе рыболова с уди­лищем до седьмого этажа?

Но рыбы ловко управляются с громоздкой снастью. Впрочем, на дне моря ведь и простора больше…

Ило, чтобы поймать рыб бездны, позаимствовал у каракатицы ее “лампочку”. Кальмары же носят на кон­цах щупалец свои огоньки. Это приманка. Но удили­ща здесь — длинные щупальца, усаженные крючками, не стальными — роговыми, но острыми, как стальная бритва.

У хиротевтиса щупальца в пятнадцать раз длиннее тела. Ядовитые и липкие железы, как бутоны, покры­вают их стебли. Мелкие животные устремляются на ого­нек и приклеиваются к щупальцам, словно мухи к лип­кой бумаге. Кальмару остается лишь “обсосать” свои удилища.

А гетеротевтису свет нужен для защиты Яркие вспышки фейерверка приводят в замешательство голод­ного врага.

Защита, сигнализация, привлечение друга и, конеч­но, освещение —разные назначения у биолюминесцен­ции, одного из самых удивительных и красивых явлений природы.

ОПАСНЫ ЛИ ОСЬМИНОГИ?

СКОРЕЕ ТЫКВА АТАКУЕТ, ЧЕМ ОСЬМИНОГ

“Множеством гнусных ртов приникает к вам эта тварь: гидра срастается с человеком, человек сливается с гидрой. Вы — одно целое с нею. Вы — пленник этого воплощенного кошмара. Тигр может сожрать вас, осьми­ног— страшно подумать! — высасывает вас. Он тянет вас к себе, вбирает, и вы, связанный, склеенный этой живой слизью, беспомощный, чувствуете, как медленно перели­ваетесь в страшный мешок — в это чудовище.

Ужасно быть съеденным заживо, но есть нечто еще более неописуемое — быть заживо выпитым”.

Так представлял себе Виктор Гюго опасность, кото­рой подвергается человек, схваченный осьминогом. Свои редкие сведения он, несомненно, заимствовал из работ некоторых старых натуралистов, но его драматическое описание не стало от этого более правдоподобным. Слишком плохо в те времена, когда писалась книга “Труженики моря”, знали осьминогов даже люди науки.

Намного ли наши знания продвинулись с тех пор?

Простой, казалось бы, вопрос поставлен мной в на­звании этой главы, а ответить на него нелегко. Прав­да, мы давно уже знаем, что присоски осьминога не дей­ствуют как насосы, вытягивающие из человека все его жидкое содержимое, человек не “переливается в страш­ный мешок”. Присоски только удерживают жертву, а не “выпивают” ее.

Но тем не менее опасен ли осьминог?

Популярная и художественная литература, газетные столбцы, посвященные морским происшествиям, кино­фильмы и общее мнение подавляющего большинства людей утверждают, что осьминог, даже не очень круп­ный,— один из самых опасных морских хищников, с ко­торыми приходится встречаться человеку на дне моря.

Можно было бы привести здесь много рассказов о битвах водолазов с осьминогами. Возможность такой схватки ни у кого не вызывает ни малейшего сомнения. Осьминог и водолаз — две всем хорошо известные фи­гуры из “мира приключений” подводного царства. Еди­ноборство с осьминогом, по общему мнению, одна из не­избежных неприятностей в профессии водолаза.

Мы попытаемся сейчас поколебать эту традиционную точку зрения.

В последние годы подводная охота, подводные съем­ки и простые прогулки под водой в маске и с ластами стали массовым спортом. Люди ближе познакомились с восьмируким морским страшилищем. И что же? Сна­чала раздались робкие, растерянные голоса, потом все увереннее и громче “люди-лягушки” начали заявлять, что совершенно неожиданно обнаружили в осьминогах весьма любезных и доверчивых хозяев.

“Я не хочу заводить здесь спор,— пишет Джеймс Олдридж в книге о подводной охоте — а повторю толь­ко то, что скажет вам любой подводный охотник: все страшные рассказы о том, что осьминоги представляют опасность для пловца и ныряльщика, во многом и весь­ма преувеличены…

…Большинство осьминогов, которых вам доведется встретить под водой (они бывают до пяти футов дли­ной, считая от одного конца щупалец до другого),— это, как правило, пугливые, угодливые создания, готовые всегда убраться с вашего пути, укрыться в какой-либо щели, прилепиться к скале с таким видом, словно всем своим поведением они желают убедить вас и себя: “Меня здесь нет! Меня просто нет здесь! Не обращайте на меня никакого внимания!””

На Кусто и Дюма осьминоги тоже произвели “впе­чатление весьма безобидных существ”. После “первых же встреч со спрутами,— пишут эти пионеры в “Мире безмолвия”,— мы решили, что слова “заживо выпитый” применимы скорее к состоянию автора, написавшего их, чем к человеку, встретившему осьминога”2 .

1 Англичане довольно удачно назвали ныряльщика в ластах “фрогмен”, то есть “человек-лягушка”.

2 Кусто и Дюма. В мире безмолвия М , 1957.

Макс Нол, американский специалист по водолазной технике, заявил, что, по его мнению, осьминог опасен для водолаза не более, чем кролик для охотника. С. Вильямс, другой аквалангист, выразился еще реши­тельнее: “Скорее фермер на поле будет атакован тык­вой, чем пловец осьминогом!”

СИЛА ПРИСОСОК

Исследуем присоски осьминога — самое опасное, по общему мнению, его оружие.

Каждая присоска представляет собой не сосущий рот, как думал Виктор Гюго, а скорее миниатюрную ме­дицинскую банку. В момент, предшествующий присасы­ванию, мускулистые стенки “банки” сокращаются, ее полость уменьшается; дно присоски, похожее на пистон, поднимается бугром, приближаясь вплотную к ее отвер­стию, которое плотно прилегает к телу жертвы. Затем все мускулы присоски быстро расслабляются, “пистон” опускается — внутренняя полость “банки” увеличивает­ся, давление внутри нее резко падает, и она прочно при­сасывается.

Присоска диаметром в два с половиной миллиметра может удержать сорок семь граммов, а диаметром в шесть миллиметров — почти сто семьдесят граммов1 . На каждом щупальце осьминога их насчитывается до сотни и больше (в зависимости от вида и возраста жи­вотного). Допустим, что на каждом щупальце у осьми­нога сто присосок диаметром в шесть миллиметров. На восьми щупальцах их будет восемьсот. Вес, который они в состоянии удержать общими усилиями, равен в этом случае ста тридцати шести килограммам. Конечно, это только теоретический подсчет суммарной присасываю­щей силы среднего осьминога. В действительности ни­когда все присоски не бывают приведены в действие одновременно, да и мускулатура животного едва ли вы­держит нагрузку в сотню килограммов.

1 Приблизительно такие размеры отверстий присосок у осьми­ногов длиной около полутора-двух метров. В зависимости от вида и пола животного величина присосок сильно варьирует.

Обычно на каждом щупальце приходит в действие де­сяток, не больше, присосок. Если осьминог схватит чело­века, скажем, пятью щупальцами, а другими тремя бу­дет держаться за камни, то его 10X5=50 присосок, при­веденные в соприкосновение с противником, разовьют “силу притяжения”, равную восьми с половиной кило­граммам.

Усилие небольшое, но его вполне достаточно, чтобы под водой подтянуть к себе взрослого человека (ведь в воде человек теряет более 95% своего веса). Но это воз­можно лишь при одном непременном условии — схвачен­ный человек не должен сопротивляться!

Если же он сильно дернется, то мощь даже восьми­сот присосок осьминога его не удержит.

Одной рукой сильный человек может совершить ры­вок, равный по силе двум сотням килограммов. Популяр­ный одно время цирковой силач Юджин Сэндоу показал на динамометре усилие в рывке двумя руками в четы­реста пятьдесят килограммов'.

Кулак человека, выброшенный вперед в сильном ударе, обрушивается на противника тяжестью двадцатипудовой гири2 . Правда, под водой сопротивление среды значительно выше, и человек здесь более слабый боец, чем на суше. Однако и среди волн морской стихии, как показали испытания Принстонского университета, хоро­ший пловец не уступает в силе акуле средних размеров (разумеется, без учета боевой мощи ее зубов), которая без труда справляется с любым осьминогом. Подтянуть к берегу пловца, привязанного к леске, оказалось труд­нее, чем акулу или меч-рыбу. Приборы подсчитали, что человек “на удочке” развивал на каждый килограмм своего веса тяговое усилие в триста граммов — почти вдвое больше, чем акула.

Вряд ли стоило бы серией этих примеров доказывать физическое превосходство человека над осьминогом, если бы очевидность такого положения всем была ясна. Напротив, многие сочинения об осьминогах переполнены драматическими эпизодами прямо противоположного свойства.

МАСТИФ 3 ПРОТИВ ОСЬМИНОГА

Дени де Монфор был первым натуралистом нового времени, написавшим обвинительные страницы, изобличающие осьминогов как опасных и кровожадных тварей. В следующей главе мы несколько ближе познакомимся с необычной судьбой этого Мюнхгаузена от науки.

1 Юджин Сэндоу прославился поединком со львом в цирке Сан-Франциско. Лев выступал в наморднике и без когтей.

2 Удар тренированного боксера-тяжеловеса “весит” до 500 кило­граммов.

3 Мастиф — ирландский дог, тяжелая, массивная собака.

“Однажды,— пишет Монфор,— огромный мастиф, со­провождавший меня в путешествиях к морю, привлек мое внимание взволнованным лаем. Когда я подошел, то увидел осьминога с длиной рук в три фута.

Он защищался от бешеных наскоков собаки, живот­ного огромной силы и неустрашимой отваги, которая уже однажды спасла мне жизнь при нападении волка”. Собака вертелась вокруг моллюска, пытаясь схва­тить его за щупальца. Они ускользали от ее зубов и на­падали с тыла, “ударяя пса по спине, подобно хлыстам”. Рядом было море, но осьминог не хотел отступить, оставив поле боя противнику. Спрут лишь на мгновение растерялся, когда увидел человека. Немедленно он из­менил тактику, руки выбрасывались теперь реже, и в перерывах между атаками собаки спрут пытался подта­щить свое грузное тело к воде. Заметив его нерешитель­ность, собака осмелела, прыгнула вперед, прямо в объ­ятия моллюска, и вонзила зубы в одно щупальце у са­мого его основания.

Внезапно четыре гибких руки взвились над ней и крепко оплели. Собака рванулась, отчаянно забилась и, теряя храбрость, жалобно завыла, призывая на помощь. А спрут, выпучив глаза, быстро полз к воде и воло­чил за собой “с небольшим усилием” огромного дога. “Чудовище уже достигло края воды, когда я, не в силах больше выносить этого зрелища, бросился на по­мощь моему преданному псу. Я схватил два щупальца и, прочно уперев ноги в скалу, потянул со всей силой. Мне удалось оторвать от собаки эти руки”.

Осьминог боролся, издавая крики ярости, “которые напоминали рычание свирепого сторожевого пса” (!).

Между тем собака не бездействовала, отгрызла два державших ее щупальца, еще разок рванулась и освобо­дилась из осьминожьих силков. Затем “с яростью, рав­ной которой я ничего не видел”, набросилась на мол­люска и загрызла его (с этого и следовало бы начать!). “Я решил,— благоразумно замечает Монфор,— ни­когда больше не ввязываться в драку с таким животным”.

Все в этом рассказе выдумка: и рычание осьминога, словно “свирепого сторожевого пса” (осьминоги не издают ни звука), и удары щупальцами, как хлыстами (на суше осьминоги едва их могут поднять), и его непомер­ная сила.

Мастиф очень сильная собака, весит он килограммов пятьдесят — семьдесят'. Одним движением челюстей этот пес шутя прикончит трехфутового осьминога. Никто из нормальных людей никогда не поверит, что животное весом в пять килограммов (средний вес метровых спру­тов) может утащить отчаянно сопротивляющегося зверя, который весит в десять раз больше. Совершенная фанта­стика.

Но слушайте дальше.

“Мой друг пронзительно закричал и, прыгая на ме­сте, пытался освободиться от чего-то, что крепко дер­жало его снизу,— пишет другой сочинитель. С группой новозеландцев он переходил риф во время отлива, когда это приключилось.— Мы поспешили на помощь и увиде­ли, что парень борется с молодым осьминогом. Оторвав щупальца от человека, мы освободили его.

Осьминог был небольшой — не более тридцати шести дюймов (приблизительно 90 сантиметров) в размахе щу­палец, однако попавший в его лапы маориец не мог ос­вободиться без чужой помощи и утонул бы с началом прилива”.

Некая миссис Додд купалась в море на юге Франции. На мелком месте, где вода едва доходила ей до колен, из расщелины неожиданно появился вдруг осьминог и схватил ее за лодыжки, да так крепко, что она не смог­ла двинуться с места. “Еще несколько щупалец опле­ли ее ноги, и миссис Додд оказалась в совершенно беспомощном положении”. На ее крик прибежали с бе­рега люди и освободили несчастную из осьминожьего плена.

Злоумышленника измерили — он оказался длиной с кролика и весил всего несколько фунтов. Но история с миссис Додд наделала много шуму, и, переходя из одной газеты в другую, осьминог-агрессор постепенно вырос в чудовище с длиной щупалец в сорок футов.

1 По стандарту английского кинель-клуба {клуба собаковод­ства) нормальный вес мастифов — около 75 килограммов, рост в холке — 70 сантиметров.

Несколько лет назад я писал одному английскому натуралисту, который интересовался моим мнением по поводу этого происшествия: “Осьминог размером с кро­лика слаб, как кролик”.

Любая женщина без особого труда может освобо­диться от его объятий, если не сразу — не одним рывком, то, так сказать, по частям — разрывая моллюска на куски (кстати, сделать это куда легче, чем разорвать кролика: у осьминога нет костей и сухожилий).

Однако далее небольшой (ростом с кролика) осьми­ног, внезапно схватив человека под водой, действительно оказывает, как кажется вначале, значительное сопротив­ление: он может удержать на месте ногу, занесенную для следующего шага. Но стоит посильнее рвануться, и осьминог неминуемо должен будет расстаться либо с ва­шей ногой, либо с камнем, за который он уцепился дру­гими щупальцами.

САМЫЕ БОЛЬШИЕ ОСЬМИНОГИ

До сих пор речь шла о сравнительно некрупных ось­миногах, размером в один-полтора метра, весят они око­ло пяти — десяти килограммов'. Мы установили, что сила и опасность этих животных весьма преувеличены.

Ну а гигантские осьминоги, описаниями которых изо­билует приключенческая литература, опасны они для человека? Очень хочется сказать, что и эти герои мор­ских рассказов не опаснее осьминогов “размером с кро­лика”, поскольку осьминоги-гиганты едва ли вообще существуют. Науке такие животные не известны. Вот цифры, характеризующие размеры самых крупных ось­миногов, которыми располагает в настоящее время зоо­логия.

Описано более ста видов осьминогов, но все это жи­вотные мелкие, длиной не более полуметра. Лишь три-четыре вида заслуживают внимания как возможные про­тивники человека: это обыкновенный осьминог, осьминог Дофлейна, осьминог-аполлион и близкий к нему гонгконгский осьминог. Первый обитает во всех тропических, субтропических и тепловодных морях и океанах. Второй обычен у берегов Японии и изредка встречается у юж­ных Курильских островов и в заливе Посьета. Осьминог-аполлион живет в скалах у побережья Аляски, западной Канады и Калифорнии (описанный мною близкий к нему вид Paroctpus asper обитает у берегов Камчатки и се­верных Курил).

1 Обычный осьминог (Octopus Vulgaris) длиной в полметра ве­сит около килограмма, при длине в один метр — 5 килограммов, полутораметровый — около 9, а двухметровый — около 18 килограм­мов.

Обыкновенный осьминог и осьминог Дофлейна — мас­сивные, “коренастые” создания с недлинными и тол­стыми щупальцами. В длину они достигают трех метров и весят при таких размерах около двадцати пяти кило­граммов.

Гигантом среди осьминогов можно было бы назвать аполлиона, но гигант этот весьма субтилен.

В конце прошлого века у берегов острова Ситха ры­баки поймали осьминога, который пропорциями своими напоминал паука-сенокосца: маленькое туловище на длинных и тонких ногах-щупальцах. Размер его был око­ло пяти метров (в размахе щупалец около 8,5 метра), но тело вместе с головой не превышало в ширину пят­надцати, а в длину — тридцати сантиметров.

Щупальца исключительно тонкие, а на концах почти нитевидные.

Позднее еще несколько осьминогов этого вида, но меньшего размера попались в сети у берегов Калифор­нии, Канады и Аляски.

Североамериканские “субтильные” осьминоги-аполлионы уступают своим собратьям двух упомянутых выше видов и в силе, и в весе. И уступают при одинаковых размерах примерно вдвое.

Опасны ли двух-трехметровые осьминоги?

Попросим ответить на этот вопрос людей, которые с ними встречались.

Один водолаз недалеко от Мельбурна расчищал устье реки. Он заложил динамит между двумя камнями и взорвал их. Затем спустился вниз, чтобы проверить, ка­кие разрушения причинил взрыв. Большой камень не был сдвинут с места. Водолаз лег на него и подсунул правую руку под камень — хотел заложить еще один заряд.

Вдруг “я почувствовал,— рассказывает водолаз,— что кто-то держит руку… Когда муть рассеялась, я уви­дел, к своему ужасу, щупальце большого осьминога, об­вившееся вокруг моей руки, подобно удаву. Боль была нестерпимой: словно тело мое разрывали на куски, и чем отчаяннее я пытался освободиться, тем сильнее становилась боль.

Мне нелегко было удержать свои ноги внизу, так как воздух скапливался под одеждой и раздувал ее. Если бы ноги поплыли вверх, я бы скоро потерял сознание, вися вниз головой.

Нельзя дать и сигнал тревоги, попросить, чтобы меня подняли наверх. Эта гнусная тварь меня б не отпустила, и скорее всего я оказался бы со сломанной рукой”.

Позади лежал железный лом, и водолаз стал осто­рожно подтягивать его ногой.

Вот схватил лом рукой. И началась борьба. “Чем больше я бил по спруту, тем сильнее он сжимал мою руку. Она совсем онемела, но скоро я почувствовал, что хватка стала ослабевать. Однако животное еще сопро­тивлялось, пока я не изрубил его на куски, тогда при­соски ослабли.

Могу вас уверить, что за двадцать минут этой борь­бы я был совершенно измучен. Мы подняли осьминога, вернее то, что от него осталось, наверх. Распластали его: в поперечнике восемь футов (около 2,5 метра). Я совер­шенно уверен, что это животное может удержать на дне пять или шесть здоровых мужчин”.

Второй рассказ принадлежит человеку, несравненно более компетентному в биологии,— известному знатоку моллюсков Жану Верани. В книге “Головоногие Среди­земного моря” он говорит, что самые крупные осьминоги, которые живут в Средиземном море, бывают дли­ной до трех метров и весят двадцать пять килограммов.

“Старый рыбак, очень ловкий и опытный, встретил такого спрута напротив портового мола Ниццы”. Рыбак решил пощекотать осьминога, поиграть с ним, как с ко­тенком. Но спрут был старый и недружелюбный — из породы закоренелых пиратов, которые могут “удержать на дне пять или шесть здоровых мужчин”.

Он, конечно, утащил рыбака на дно?

И не подумал. Может быть, и хотел бы это сделать, но, увы, сила была не на его стороне. Спрут трагически заламывал руки, отчаянно барахтался, он очень хотел вырваться из цепких лап двурукого страшилища, но не мог. Рыбак со смехом обнимал насмерть перепуганного осьминога, перевернул его вверх брюхом и кончил тем, что “поцеловал в нос” и отпустил восвояси. Спрут удрал багровый от волнения, а человек тяжело перевел дух: после возни с полуторапудовой “зверюгой” он изрядно устал.

В. К. Арсеиьев, наш славный исследователь дальне­восточного края, встретился однажды в Приморье с очень большим осьминогом.

“Китайцы далеко разбрелись по берегу,— пишет он.— Я сел на камень и стал смотреть в море. Вдруг слева от меня раздались какие-то крики. Я повернулся в ту сто­рону и увидел, что в воде происходила борьба. Китай­цы палками старались выбросить какое-то животное на берег, наступали на него и в то же время боялись его и не хотели упустить. Я побежал туда. Животное, с которым боролись китайцы, оказалось большим осьми­ногом”.

Наконец осьминога вытащили на берег. Арсеньев из­мерил его. Тело у спрута было длиной в 0,8 метра, го­лова— в 28 сантиметров, а щупальца — в 1,4 метра. Весь моллюск, следовательно, был длиной около трех метров, но “пять-шесть здоровых мужчин” без особого труда выкинули его палками на берег.

Два противоречивых свидетельства, два разных мне­ния о силе спрутов — водолаз из Мельбурна утверждает, что двух-трехметровый осьминог может справиться с пятью-шестью мужчинами, а рассказы Верани и Арсеньева убеждают нас, что осьминоги такой величины усту­пают человеку и в силе и в агрессивности.

Раз мы должны сделать выбор, то предпочтем, ко­нечно, свидетельство натуралистов — Верани и Арсеньева, чем басни мельбурнского водолаза и других подоб­ного же сорта сочинителей, без меры расписавших атле­тические свойства осьминогов.

РЫБОЧЕЛОВЕК ВИДЕЛ СТАДА ГИГАНТСКИХ ОСЬМИНОГОВ

Лет пятнадцать назад представители военно-воздуш­ных сил США поразили мир небывалой сенсацией. Речь шла не о нейтронной бомбе. Нет, о… тридцатиметровом осьминоге! Летчики патрульной авиации, пролетая над океаном, вблизи Алеутских островов, увидели будто бы в море колоссального спрута. Он сидел между камней, раскинув руки на сто футов в обе стороны…

Однако более сведущие в биологии люди полагают, что пилоты видели не осьминога, а морскую водоросль нереоцистис. Размеры этого гигантского растения при­близительно соответствуют величине сверхосьминога, а ее длинные “листья”, разрастающиеся из одного центра, при известной доли воображения, можно принять за щу­пальца сказочного спрута.

Все рассказы о гигантских осьминогах покоятся на ненадежных основаниях. Иногда прибегают даже к сви­детельству людей, сам факт существования которых нуждается в доказательствах.

В средние века очень был знаменит ныряльщик из Сицилии по имени Николай, а по прозвищу рыбо-человек. Многие старые натуралисты и историки упоминают о нем. Их рассказы, правда, не во всем согласуются между собой. Одни утверждают, что рыбо-человек жил в XII веке в правление короля Рожера Сицилийского (1101 —1154), другие переносят его на два столетия позже, в XIV век. Одни говорят, что он погиб, когда его увезли далеко от моря, чтобы показать королю обеих Сицилии Гийому I (1154—1166). Но иезуит Афанасий Кирхер в своих “естественнонаучных” сочинениях утверждает, что Николай-писцикола' погиб по другой причине. Король Фридрих II (1355—1377) заставил его нырять с отвесной скалы в бездну Харибды. Развле­каясь, монарх бросал с утеса золотой кубок, а писцикола нырял и доставал его. Он нырнул раз, нырнул два, нырнул третий раз и… не вынырнул.

Писцнкола, рассказывает Кирхер, плавал не хуже рыбы, не выходил из моря по целым дням и сутки будто бы мог плавать под водой, не поднимаясь на поверх­ность, чтобы глотнуть свежего воздуха. Говорили даже, что у него между пальцами выросли перепонки.

Однажды около Мессины он нырнул очень глубоко и вернулся на поверхность с расстроенным воображе­нием.

“Я увидел,— рассказывал перепуганный рыбо-чело­век,— стада (!) ужасающих осьминогов. Они прицепи­лись щупальцами к подводным скалам; среди чудовищ был один спрут ростом с человека и с щупальцами трех­метровой длины. Он мог бы быстро задушить меня, сжав своими руками”.

1 Piscicola — по-латыни уменьшительное от слова “рыба”. Кирхер называл Николая-ныряльщика писциколой.

Доктор Эйвельманс, автор интересной книги о мор­ских животных, призывает зоологов внимательнее отне­стись к рассказу писциколы. Конечно, легендарный человек-амфибия располагал несравненно большим опы­том по части непосредственного знакомства с морской фауной, чем любой из натуралистов. Может быть, в море и в самом деле живут осьминоги более крупные, чем все пойманные до сих пор. Это вполне возможно. Если такие осьминоги существуют, то только они могут представ­лять серьезную опасность для человека под водой. Одна­ко сомнительно, чтобы их длина могла превышать четы­ре-пять метров (или восемь метров у аполлиона), а вес пятьдесят — шестьдесят килограммов.

Обычно гигантского роста достигают животные, кото­рые живут долго и растут в течение всей жизни, а обык­новенные осьминоги живут, по-видимому, лишь два-три года и умирают после размножения.

ЯДОВИТЫЕ КАНАВАИ

Рассуждая о силе присосок осьминогов, мы совер­шенно упустили из виду другое оружие этих хищников — их укус. Родичи беззубых улиток и ракушек, они приоб­рели в процессе эволюции очень острые челюсти — ро­говые и крючковатые, по форме похожие на клюв по­пугая.

“Ядовитыми канаваи” называют индийские рыбаки некоторых маленьких осьминогов и очень боятся этих тварей. Если, говорят, осьминога, попавшего в лодку вместе с рыбой, не выбросить немедленно за борт, то он сам может напасть на человека и укусить его в ногу или руку. Боль такая, словно ужалил скорпион. Нога рас­пухает, человек несколько недель чувствует слабость и головокружение.

О ядовитости осьминогов ничего не пишут романи­сты. Мало кому вообще известно, что осьминоги обла­дают свойствами ядовитых гадов. Даже ученые лишь сравнительно недавно узнали об этом.

Яд выделяет задняя пара слюнных желез, но это не пищеварительный фермент, а особая вирулентная жид­кость, близкая по химическому составу к алколоидам. Яд осьминогов вводили в тело крабов, рыб и лягушек. Он действовал парализующе на центральную нервную систему. У крабов немедленно наступали судороги, и че­рез несколько минут они умирали.

Осьминог, живший одно время в аквариуме в Сан-Франциско, убивал крабов, которыми его кормили, весьма оригинальным способом' выбрызгивал на них струю яда и не прикасался к отравленному крабу в течение двадцати минут. Если взять этого краба и рассмотреть его внимательно, то у него не удается обнаружить ни­каких повреждений, никаких ран и уколов. А между тем он мертв.

Яд осьминога опасен и для человека. Однажды со­трудник Калифорнийского аквариума был укушен не­большим аполлионом в ладонь. В ту же ночь рука так распухла, что не видно стало суставов, прошло четыре недели, прежде чем опухоль спала. Признаки болезни напоминали симптомы змеиного укуса.

В медицинской литературе описано уже около десят­ка случаев отравления ядом осьминогов. Человек в мо­мент укуса чувствует острую боль, жжение, зуд. Ранка краснеет и опухает. Болезненное состояние пострадав­шего длится от недели до месяца. В зависимости от раз­меров осьминога и его вида последствия бывают раз­личные. Обычно человек полностью излечивается. Но не всегда исход бывает благополучным.

Один австралийский моряк, возвращаясь с рыбной ловли, заметил у берега маленького осьминога длиной сантиметров около пятнадцати. Желая позабавиться, мо­ряк посадил восьмирукого крошку к себе на плечо. Осьминог переполз к нему на спину и вдруг укусил в область позвоночника.

Боли от укуса не было никакой, на коже осталась не­большая колотая ранка, из которой слабо струилась кровь. Но человек почувствовал слабость и головокру­жение. Началась рвота, он едва держался на ногах.

Товарищ, который был с ним на рыбной ловле, до­ставил больного в госпиталь. В больницу его привезли уже в бессознательном состоянии, с посиневшим лицом, сердце билось очень слабо и начались приступы удушья.

В госпитале приняли все необходимые меры лечения. Но ничто не помогло: укушенный осьминогом человек умер через четверть часа после прибытия в госпиталь и через два часа после укуса.

Теперь вернемся к вопросу, поставленному в назва­нии этой главы,— опасны ли осьминоги? Как видно, опасны, но не столько присосками и силой своих щупа­лец, а совсем по другим причинам.

Осьминоги, даже мелкие, опасны ядом. Правда, эти животные редко и неохотно пускают в ход свое ядовитое оружие. Мак-Гинити, известный океанолог, говорит, что в его руках побывало несколько тысяч осьминогов и ни один из них его не укусил. И все же такие случаи, как мы видели, бывают.

Достоверных сообщений о встрече под водой с очень крупными осьминогами известно очень мало. Но мел­кими осьминогами морское дно местами буквально ки­шит. Ныряльщик, попавший в их общество, не должен забывать, что имеет дело с существами ядовитыми и от­нюдь не кроткими.

ОПАСНЫ ЛИ КАЛЬМАРЫ?

СЦИЛЛА, МЕДУЗА И ГИДРА

Если кровожадность и сила осьминогов, по-видимому, сильно преувеличены, то почему ходит столько слухов о их мнимой опасности? С древнейших времен люди ве­рили, что в море живут многорукие страшилища. “о не киты и не рыбы. Видом своим они похожи скорее на ги­гантских каракатиц или осьминогов: огромные у них гла­за, а на голове щупальца-змеи.

Теперь почти все исследователи, интересовавшиеся происхождением легенды о кракене1 , согласны с тем, что впервые ввел спрута в литературу бессмертный Гомер. Он описал его под названием Сциллы.

1 Кракен, или кракс, норвежское название морского чудовища — легендарного собрата гигантского спрута.

Под другим именем и в другой ситуации появляется спрут у Гесиода. Описывая горгону Медузу, поэт поза­имствовал у головоногого некоторые черты — щупальца на голове, которые, усиливая впечатление, превратил в змей.

Их было три горгоны, рассказывает Гесиод, три до­чери морского бога Форкиса — Стено, Евриале и Меду­за. Жили горгоны на дальнем Западе, в царстве смерти, там, где берега Испании омывают волны Атлантического океана. Медуза — красавица, каких мало, привлекла вни­мание Посейдона (римляне, как известно, называли его Нептуном). Владыка морей воспылал к ней страстью. Влюбленные, занятые лишь мыслями друг о друге, пре­небрегли приличием и оскорбили деликатные чувства Афины-Паллады (назначили свидание в ее храме). Во­инственную дочь Зевса не устрашила ярость “колебателя морей”, и она превратила его возлюбленную в от­вратительное чудовище с ядовитыми змеями вместо волос. Лик Медузы стал так ужасен, что от одного взгляда на него кровь замирала в жилах, и человек обращался в камень.

Нелегкое дело поручил царь Полидект герою Пер­сею — велел ему убить Медузу. Хорошо помогла мудрая Афина (она, как видно, решила совсем сжить Медузу со света). Богиня дала герою медный щит, отполированный до блеска, и сандалии-самолеты (взятые напрокат у Гер­меса). В щит можно было смотреть, как в зеркало (по­сле преломления в зеркале физиономия горгоны утрачи­вала свою камнетворную силу), а на крылатых башма­ках Персей удрал от взбешенных сестер Медузы. Убить их заодно с нею он не мог. Стено и Евраиле — бессмерт­ны. Мать успела, оказывается, выкупать их в волшебных водах адской реки Стикс.

Короче говоря, воспользовавшись советами Афины, Персей отсек голову Медузе, совершил и еще немало славных подвигов. Некоторые уничтоженные им чудо­вища, хотя и имеют известное отношение к морской фауне, однако не сродни спрутам, и нас сейчас не инте­ресуют.

С той поры, говорят, как Персей расправился с Ме­дузой, греки и стали изображать ее отсеченную голову на своей утвари и оружии: щитах, вазах, дверных ручках и монетах. На ранних изображениях, утверждает Вилли Лей, один из исследователей легенды, Медуза совсем не похожа на безупречную красавицу со змеевидными во­лосами. Нет, она напоминает скорее сильно стилизован­ного осьминога: лицо круглое, но едва ли человеческое, большие глаза, раздвоенный язык, торчащий из раскры­той пасти, и извитые линии вокруг лица (щупальца).

Миф о Медузе принадлежит к категории морских ми­фов: Медуза, дочь и возлюбленная морских богов, жи­вет далеко на Западе, на берегу океана, и ее сестры не смогли поймать на земле Персея, которого охраняла столь “земная” богиня, как Афина.

Более отчетливо, чем у Медузы, черты спрута обна­руживаются в образе другого мифологического чудовища древности — Лернейской гидры, которую истребил Ге­ракл. На некоторых античных изображениях, особенно на мраморной плите, хранящейся в Ватикане, мы видим Геракла, наносящего палицей удары по небольшому ось­миногу (пли кальмару?), у которого на концах щупалец восемь змеиных голов.

КРАКЕН И КОЛОССАЛЬНЫЙ ПУЛЬП

Мы предприняли этот небольшой экскурс в мифологию с двоякой целью: отыскать истоки легенды и по воз­можности установить степень вредоносности, которой располагают, по мнению сочинителей древних мифов, жи­вотные, послужившие реальными прообразами для ска­зочных чудовищ.

И мы видим, что Сцилла, Медуза и гидра — существа в высшей степени пренеприятные и опасные. Только та­кие богатыри, как Геракл и Персей (и то лишь в союзе с богами), могли вступить с ними в единоборство. Надо полагать, что, наделяя чудовищ драматическими харак­теристиками, люди выбирали из арсеналов природы при­меры пострашнее. Позволительно поэтому сделать вывод, что спрут представлялся сказочникам древности очень опасной тварью.

Проходили столетия. Христианская церковь утверди­ла свою власть на развалинах античной культуры. Всем известно, что фантазия у христиан чрезмерно богатая. Монстры, порожденные воображением средневекового “сюрреализма”, потеряли последние связи с реальностью и превратились в невероятных химер без образа и подо­бия в природе.

Тогда-то и спрут совершил трансформацию поистине гигантского масштаба. Теперь даже Геракл должен был бы мили три пройтись по спине чудовища, прежде чем добрался бы до его головы.

Да что Геракл — епископ Понтоппидан' рассказы­вает: полк солдат свободно мог маневрировать на спине у кракена!

1 Эрик Понтоппидан прославился двухтомной (весом в десять фунтов) “Естественной историей Норвегии”. Вышла в свет в 1751— 1753 годах, была богато иллюстрирована и содержала наряду с пра­вильными наблюдениями фантастические описания животных.

“Когда чудовище всплывает на поверхность, над мо­рем, словно перископы, поднимаются его блестящие рога. Вытягиваются в длину, набухают, наливаясь кровью. Они возвышаются над водой, как мачты корабля средних размеров. Это, по-видимому, руки животного, и говорят, если ухватится он ими даже за самое большое судно, то может утащить его на дно(!).

Наши рыбаки,— продолжает Понтоппидан,— едино­душно утверждают, что иногда, отплыв на несколько миль от берега и достигнув известного места с глубиной в 80 или 100 саженей, они находят там глубину лишь в 20—30 саженей, а то и меньше. Здесь тучами разная рыба вьется, много трески и морских щук, поэтому они и заключают, что на дне лежит кракен…

Иногда два-три десятка лодок ловят рыбу, и только одна у рыбаков забота — за глубиной следить: остается она прежней или уменьшается. Если море мелеет, зна­чит, кракен поднимается к поверхности: нельзя здесь больше оставаться. Рыбаки бросают ловлю, берутся за весла и уплывают побыстрее”.

На безопасной дистанции они останавливаются и что же видят: море вскипает бурунами, и над волнами взды­мается целый лес корявых “деревьев”, и вот всплывает бугристая спина кракена (длиной в милю), а на ней пле­щется рыба.

Нелегко угадать в этом обомшелом дредноуте черты семейного сходства со спрутом. Они поглощены без меры гипертрофированными формами чудовища. Зоологиче­ские признаки гигантского кальмара более отчетливо об­наруживаются в телосложении монстра, описанного дру­гим скандинавским прелатом Олаусом Магнусом.

“Его вид ужасен,— писал о кракене в “Истории се­верных народов” ' Олаус Магнус.— Голова квадратная, вся в колючках, острые и длинные рога торчат из нее во все стороны, оттого похож зверь на вырванное с корнем дерево2 . Длина головы —двенадцать локтей, она черная, и огромные сидят на ней глаза… Ширина глаза — один локоть. Глаза красные и огненные, а потому темной ночью кажется, будто под водой пламя горит. С головы бородой висят вниз волосы, толстые и длинные, как гу­синые перья. А туловище у кракена небольшое — пятна­дцать локтей”.

“Одно такое чудовище,—добавляет Магнус,— легко может потопить много больших кораблей со множеством сильных матросов” (!).

Позднее известный уже нам француз Дени де Монфор довел до абсурда идею о кракене — потопителе су­дов. Сначала это принесло ему славу, а потом бесчестие.

1 “Краткая история готов, шведов, вандалов и других северных} народов, написанная Олаусом Магнусом, архиепископом Упсалы и митрополитом Шведским”, издана на латинском языке в 1555 году.

2 Отсюда и название кракена: краке — по-норвежски “низко­рослое и корявое дерево”.

В 1802—1805 годах Монфор опубликовал книгу под названием “Общая и частная естественная история мол­люсков” — невообразимый винегрет из науки и басен, до­стойных прославленного барона. Была в книге глава, от которой читателя мороз пробирал по коже. В ней описы­вались подвиги “колоссального пульпа”. Пульп, сверхги­гантский спрут, схватил щупальцами трехмачтовый ко­рабль и утащил на дно.

Первые выпуски “Истории моллюсков” разошлись удивительно быстро. Публика жаждала новых сенсаций. Рассказывают, будто Монфор, узнав о небывалом успехе своего сочинения, воскликнул: “Раз переварили один ко­рабль, я заставлю моего колоссального пульпа потопить целый флот!” И не ограничился угрозой.

Во время англо-французской войны 1782 года англи­чане захватили у берегов Вест-Индии шесть французских кораблей и отправили их в ближайшую гавань под кон­воем четырех своих крейсеров. Но корабли не пришли в порт: однажды ночью все они — и конвоиры и плен­ники— затонули при весьма странных обстоятельствах. О причине их гибели ходили лишь самые разноречивые слухи.

Дени де Монфор придумал новую версию. Все десять кораблей, утверждал он, потопили… гигантские карака­тицы. Монфор не рассчитывал, что против него в каче­стве оппонента выступит само британское адмиралтей­ство. Опровергая домыслы французского натуралиста, оно раскрыло некоторые тайные причины гибели судов.

Дело завершилось большим скандалом. Монфор пы­тался реабилитироваться, но неудачно и вынужден был навсегда отказаться от научной карьеры. Говорят, что он кончил свою жизнь на каторге. Печальный финал.

КАЛЬМАР СОБСТВЕННОЙ ПЕРСОНОЙ

Никто не верил больше в кракена и пульпа. Некото­рые исследователи моллюсков, конечно, знали, что в океане живут какие-то крупные головоногие. Но после конфуза, постигшего незадачливого изобретателя колос­сального пульпа, всем почему-то казалось, что размеры этих животных не очень велики.

Но моряки продолжали рассказывать о пульпах неве­роятные вещи.

“Однажды прозрачным синим утром,— пишет Герман Мелвилл', —…когда солнечные блики длинной полосой легли на воду, словно кто-то приложил к волнам золотой палец, призывая хранить тайну… чернокожему Дэггу, стоявшему дозором на верхушке грот-мачты, вдруг пред­стало странное видение.

Далеко впереди со дна морского медленно поднялась какая-то белая масса и, поднимаясь все ближе и ближе к поверхности, освобождаясь из-под синевы волн, белела теперь прямо по курсу, словно скатившаяся с гор снеж­ная лавина”.

Моряки подплыли ближе. “Перед нами была огром­ная мясистая масса футов по семьдесят в ширину и дли­ну вся какого-то переливчатого, желтовато-белого цвета и от центра ее во все стороны отходило бесчисленное множество длинных рук, крутящихся и извивающихся, как целый клубок анаконд, и готовых, казалось, схватить без разбору все, что бы ни очутилось поблизости. ” нее не видно было ни переда, ни зада, ни начала, ни конца, никаких признаков органов чувств или инстинктов; это покачивалась на волнах нездешним, бесформенным ви­дением сама бессмысленная жизнь…

— Что это было, сэр? — спросил Фласк.

— Огромный спрут. Немногие из китобойцев, увидев­шие его, возвратились в родной порт, чтобы рассказать об этом”.

Но и тем, кто благополучно возвращался и рассказы­вал о “странном видении”, не верили. Масса “без начала и конца”, без органов чувств и инстинктов! Разве это не бессмыслица? Не шкиперская выдумка?

Период неверия в гигантского моллюска длился при­мерно с 1810 по 1861 год, когда случилось событие взволновавшее весь мир: французский корвет “Алектон” атаковал у Канарских островов… колоссального пульпа!

Корвет находился в ста милях к северо-востоку от Тенерифа, вдруг впередсмотрящий закричал с топа грот-мачты:

— Вижу огромное тело, частично погруженное!

1 Книга Г. Мелвилла “Моби Дик, или Белый кит” издана Госграфгизом в 1961 году. Кроме многих других достоинств это — обще­доступная энциклопедия распространенных среди моряков сто лет назад представлений о море и морских животных.

Подошли ближе и обнаружили “чудовищное сущест­во, которое,— писал капитан “Алектона” в рапорте ми­нистру,— я определил как гигантского пульпа. О его су­ществовании много спорили и в конце концов, кажется, решили, что пульп — это миф”.

Вид странного животного поразил моряков. Тело у него кирпично-красное, огромное, метров шесть длиной, на голове щупальца, выпученные глаза — каждый глаз с пушечное ядро крупного калибра. И клюв! Крючковатый, он выскакивал из какой-то полости в голове и зловеще щелкал. Когда чудовищные клещи раскрывались, они, ка­залось, могли обхватить грот-мачту.

Канониры с “Алектона” взяли морское чудовище на прицел. Первый залп — промах! Второй залп — тоже про­мах! Третий был не лучше первых двух. Дюжина залпов, и все мимо! Животное не обнаруживало никаких признаков повреждения. Иногда оно уходило под воду, но не надолго — минут через пять снова появлялось на поверх­ности. Тогда “Алектон” подошел вплотную к пульпу и встал с ним, что называется, борт о борт. Спрута измерили, а судовой художник зарисовал его.

Затем охота возобновилась. В чудище бросили не­сколько гарпунов, но они не удержались в мягком теле моллюска.

Между тем артиллеристы продолжали свои упражне­ния с ядрами, и один снаряд, кажется, попал в цель: жи­вотное дернулось и извергло из желудка массу слизи и полупереваренной пищи. Зловоние распространилось над морем.

Кому-то из моряков удалось наконец накинуть аркан на хвост пульпа. Люди ухватились за веревку и попыта­лись поднять полуживого гиганта на борт корвета.

Но спрут был очень тяжелый (весил не меньше двух тонн), веревки перерезали его рыхлое тело, и стопудовая туша плюхнулась в море.

Провозившись несколько часов, моряки оставили свои попытки завладеть целиком всем пульпой и удовлетвори­лись небольшим его куском пуда в полтора.

Когда корвет пришел во Францию, ученые Флурен и Мокенандо сделали доклад на заседании Французской академии наук. Они вновь поставили на обсуждение во­прос о существовании в океане колоссальных пульпов, которые, оказывается, не чистый вымысел несчастного Монфора. Неожиданный сюрприз для науки! Все культурное общество было взволновано открытием моряков с “Алектона”, а известный английский поэт Теннисон на­писал даже стихи в честь объявившегося вновь кракена, которые я перевел как мог.

КРАКЕН

Бежав от солнца

В глубины мрака,

Ужасный монстр —

Корявый кракен

Спит в бездне моря,

Но снов не видит.

На ложе из илов зыбучих,

Среди полипов жгучих,

Червей и звезд ползучих

Дремать он будет мирно

До дней последних мира.

Когда вскипят, как лава,

Глубины океана,

Тогда со страшным ревом

Всплывет он обожженный

И в пламени погибнет.

Итак, какие-то гигантские головоногие неизвестного, правда, еще вида, действительно обитают в глубинах мо­рей. Вскоре, однако, личность этих таинственных незна­комцев была с точностью установлена.

Семидесятые годы прошлого века были роковыми для спрутов. По-видимому, среди этих животных свирепство­вала какая-то эпидемия. В разных районах северной Ат­лантики, а особенно у берегов Ньюфаундленда, моряки находили плавающих у поверхности полуживых гигант­ских кальмаров. Некоторые издыхающие чудовища были выброшены на берег и здесь попали в руки натуралистов. Ученые сняли с них мерки, взвесили по частям и подверг­ли тщательному исследованию.

И что же установили? А установили, что легендарный кракен, или спрут', вдохновлявший бессмертных поэтов античной древности,-—это гигантский кальмар рода архитевтис (Architeuthis). Пока известно лишь несколько почти не отличимых друг от друга видов кальмаров-ги­гантов. Обитают они во всех океанах и нередки в Северном море, у берегов Норвегии и Шотландии, у Ньюфаунд­ленда, в Карибском море, у островов Японии, у Филип­пин и Северной Австралии. В наших водах архитевтисов можно встретить лишь в Баренцевом море и у Куриль­ских островов.

1 Слово “спрут” скандинавского происхождения, норвежцы и датчане обозначают им (sprute или обычно blekksprute) гигантских головоногих. В русском языке спрутом иногда называют также обык­новенного осьминога, но лучше сохранить это название только для очень крупных головоногих.

Архитевтисов не назовешь типично глубоководными животными. Весь их облик и анатомические признаки скорее говорят о другом. У них не найдены даже светя­щиеся органы (хотя Олаус Магнус и писал, что глаза у кракена “огненные”). Однако гигантских кальмаров сравнительно редко можно увидеть у поверхности моря. По-видимому, они обитают на глубине нескольких сот метров. Питаются эти животные крупными рыбами, воз­можно даже дельфинами: на коже некоторых дельфинов находили следы присосок крупных спрутов.

Исполнилось уже сто лет, как с достоверностью было установлено существование гигантских кальмаров, одна­ко немного узнали мы о их жизни и повадках '. Известно, что цвет их кожи обычно темно-зеленый (в покое) или кирпично-красный (когда спруты раздражены), что у них самые большие в мире глаза (почти полметра в диамет­ре), что длина архитевтисов нередко достигает десяти — пятнадцати метров. Самый большой кальмар, точно изме­ренный зоологами, был длиной в восемнадцать метров и весил, по моим подсчетам, около восьми тонн2 . Однако время от времени поступают сообщения о еще более огромных спрутах3 .

Капитаны китобойных судов рассказывают удиви­тельные вещи. Из желудка одного убитого кашалота из­влекли будто бы кусок щупальца толщиной с человека. Обрывок другого проглоченного китом щупальца был в диаметре в два фута, его украшали присоски размером с тарелку с зубцами4 острыми, “как когти тигра”.

1 Даже в наиболее объемистом описании жизни животных — в четырнадцатитомном сочинении А. Брэма отведена для гигантских кальмаров лишь одна страница (а в самом последнем издании А. Брэма на русском языке —ни одной).

2 Американский океанолог Мак-Гииити полагал, что этот каль­мар весил 29 1/2 тонны. Но это явная ошибка.

3 Доктор Н. Беррилл, американский зоолог, пишет, что, судя по размерам отпечатков, оставленных присосками кальмаров на коже китов, спруты бывают длиной до 45 метров.

4 Присоски кальмаров в отличие от присосок осьминогов, натя­нуты, словно на обручах, на опорных роговых кольцах, которые по внешнему краю усажены острыми зубцами.

Доктор Шведковер видел восьмиметровый обрывок щупальца, толстый, “как мачта корабля”. Капитан Рей­нольде измерил кусок кальмарьей руки: длиной она была почти в четырнадцать метров, а толщиной в семьдесят пять сантиметров.

Другое щупальце капитан Андерсен едва мог обхва­тить, а капитан Смит рассказал о чудовище с руками, толстыми, “как бочки из-под солонины”.

К сожалению, ни один из этих гигантских “кусочков” не был исследован специалистами, и, следовательно, со­общения вышеупомянутых капитанов документально не подтверждены. Однако если рассказчики преувеличили размеры своих редкостных находок не более чем вдвое, значит, кальмары, которым принадлежали потерянные щупальца, длиной были метров в сто.

СПРУТ АТАКУЕТ МОРЯКОВ

Есть на земле два непримиримых врага, два чудовищ­ных противника. И когда они, сцепившись в смертельной схватке, обрушивают друг на друга удары, напрягая все силы исполинского тела, то закипает бой, равного кото­рому нет в природе.

Эти два извечных врага — животные поистине титани­ческой силы, два самых крупных на земле хищника. Один — самый огромный и страшный представитель мира беспозвоночных. Второй — крупнейший из зверей. Только беспредельные просторы океана могли дать приют этим сверхбогатырям.

Речь идет о кашалоте и спруте '.

1 Их битвы описаны мной в другой книге: “Следы невиданных зверей”. М., 1961. В ней же более подробно рассказана история кракенов и их пиратских похождений.

Конечно, хищник, способный оказать сопротивление пятидесятитонному киту, шутя справится с любым чело­веком. Гигантский кальмар — несравненно более огром­ное и сильное животное, чем самый большой осьминог. Поэтому, разрешая спор о том, опасны ли для людей кальмары, смешно даже и ставить вопрос о соотношении сил человека и спрута.

Но есть другая сторона у этой проблемы: в океане живет много очень крупных созданий — киты, китовые акулы, гигантские медузы и тридцатиметровые черви — но они не опасны для моряков и ныряльщиков, потому что никогда на них не нападают. Их пищевые интересы лежат в сфере, исключающей человека.

А как спрут? Съесть человека он может — это не вы­зывает сомнения. Но насколько ему по вкусу такая за­куска?

Можно было бы рассказать здесь немало леденящих кровь историй о схватках моряков со спрутами (многие из них заимствованы у Монфора), но я ограничусь лишь двумя драматическими эпизодами, достоверность кото­рых не вызывает сомнения. Кстати, каждое из этих про­исшествий представляет доказательства в пользу двух разных версий, двух противоположных мнений о степени опасности крупных кальмаров.

В конце марта 1941 года в самом центре Атлантиче­ского океана английский транспорт “Британия” был по­топлен немецким крейсером “Санта-Круц”. Спаслось лишь двенадцать человек.

Моряки держались за плот, он был так мал (“не боль­ше каминного коврика”), что все не могли на нем поме­ститься. По очереди залезали люди на плот. Пока одни согревались на нем, другие болтались по шею в воде, цепляясь за жалкий якорь спасения, который океанские волны бросали, как щепку.

Однажды ночью большой кальмар вынырнул из глу­бины и схватил щупальцами моряка. Без труда оторвал его от плота и утащил в черную бездну. Измученные люди ждали нового визита ужасного гостя. Лейтенант Кокс почувствовал жуткое прикосновение холодных щу­палец, а затем его словно обожгло огнем: зазубренные присоски кальмара впились в тело. Боль была невыно­симой. По непонятной причине кальмар ослабил хватку и скрылся в глубине. Больше он не появлялся. Лейтенант был спасен. Позднее он писал одному исследователю, со­биравшему сведения о кальмарах-агрессорах: “Щупаль­ца быстро захлестнули мои ноги, и я почувствовал страш­ную боль. Он сразу же отпустил меня, оставив корчиться в муках ада…

На следующий день я заметил, что там, где каль­мар схватил меня, кровоточили большие язвы. До сего дня (до 1956 года) у меня на коже остались следы этих язв”.

Раны, нанесенные кальмаром (он вырвал присосками куски кожи и мяса), зажили не скоро, лишь после про­должительного лечения.

Пять дней боролись люди с морем. Один за другим гибли товарищи. На шестой день трех оставшихся в жи­вых офицеров подобрал испанский корабль. Лейтенант Кокс был в числе спасенных.

Через два года его раны исследовали английские уче­ные. На коже были заметны отчетливые рубцы величи­ной с пенсовую монету. По их величине заключили, что кальмар, напавший на моряков с “Британии”, был сравнительно небольших размеров: не крупнее человека, но с щупальцами длиной около семи метров.

РЫБАКИ АТАКУЮТ СПРУТА

Однажды три ирландских рыбака отправились в море на утлой посудине, которую они называют каррэгом. Это лодка, изготовленная из пропитанного дегтем брезента, натянутого на деревянный каркас.

Они отплыли недалеко от берега и, забросив удочки, пожелали друг другу хорошего улова.

Их пожелание вскоре исполнилось, но самым необыч­ным образом.

— Что увидел ты там, Сэмюэль? — спросил один из них.

— Чайки. Они вьются над одним местом. Это не­спроста.

— Похоже, там что-то есть. Но это не дохлый кит… Скорее обломок мачты.

После короткого совещания рыбаки поплыли к стае чаек. Птицы летали над водой и пронзительно кричали.

Каково же было удивление людей, когда вместо ожи­даемых обломков кораблекрушения, они увидели огром­ную зеленую тушу спрута. Он лежал у поверхности и, казалось, наслаждался теплом весеннего солнца.

Вот это добыча! Но как ее взять? Рыбаки оказались в положении охотника, поймавшего слона за хвост. Пер­вое время они даже не сразу разобрались в создавшейся ситуации: кто же здесь жертва, а кто охотник — спрут или они? Люди замерли, затаив дыхание и боясь потрево­жить неосторожным движением грозную добычу. Но уви­дев, что кальмар не проявляет никакого желания съесть их, осмелели настолько, что отважились на поступок, до­стойный самого отчаянного камикадзе.

Наживка из кальмаров очень ценится в Ирландии. Перед ними лежали центнеры первоклассной наживки. Никогда не простили бы они себе, если бы упустили ее.

После краткого и, пожалуй, самого бесшумного в ис­тории военного совета рыбаки перешли в наступление.

Ирландцы — народ отважный: решили добыть столь­ко кальмарьего мяса, сколько сумеют. Поскольку весь их военный потенциал заключался в одном большом ноже, смелая лобовая атака была исключена, и рыбаки откры­ли кампанию партизанскими методами. Совершив обход­ный маневр, тихо подплыли к вытянутому щупальцу. Сэмюэль быстро схватил его и втянул в лодку, а Билл от­сек одним ударом ножа.

Дарлинг налег на весла. Только брызги полетели — лодка глиссером отскочила на безопасное расстояние.

Кальмар рассвирепел. Щупальца молотили воду, словно стая взбешенных змей, упустивших Лаокоона. Реактивный двигатель пришел в действие, выбрасывая мощные струи воды, и кальмар, пеня волны… малодушно дезертировал.

— Скорее в погоню! — закричал Сэмюэль, бросаясь на банку рядом с Дарлингом.

Гребли изо всех сил, но кальмар сумел скрыться за гребнями волн. Преследователи шли по пенистому следу, который становился все менее и менее ясным и наконец последние пузырьки растворились в синеве океана.

Но чайкам с высоты небес беглец был виден лучше, и они снова выдали его, белой стайкой паря над морем.

Кальмар почему-то не погружался под воду. Может быть, отказали глубинные рули живой подлодки? Рыбаки снова догнали его, пройдя резвым темпом около мили, и снова атаковали с тыла.

Еще одно щупальце, отсеченное взмахом ножа, лежа­ло в лодке. Кальмар, нанося вслепую неистовые удары, плыл прежним курсом. Когда он уставал, рыбаки осто­рожно приближались, выбирали наименее защищенную часть тела и отсекали ее, стараясь не попасть под град ударов уцелевших щупалец.

Животное очень ослабело. Обрубки рук, исступленно хлеставшие по воде, не причиняли больше никакого вре­да. Море вокруг потемнело от чернил, выброшенных кальмаром в тщетной попытке спрятаться в мутной воде от неумолимых преследователей.

Рыбаки решили наконец нанести главный удар.

— Осторожнее, Билл, смотри — не откусил бы руку!

Лодка подошла вплотную к чудовищу, и Билл ударил ножом раз, ударил другой и отсек голову. Тяжелое тело сразу же пошло ко дну, точно глыба свинца Все трое ухватились за обрубки щупалец и с трудом втащили го­лову в лодку.

Переведя дух, огляделись и обнаружили, что нахо­дятся в открытом море далеко от берега. Победителям пульпа пришлось основательно поработать веслами, пре­жде чем они добрались до дома.

Необычный груз парусиновой лодки произвел шумный переполох в окрестных деревнях. “Дьявольской рыбой” заинтересовался сержант местной полиции. Он конфиско­вал (в интересах науки) всю наживку, добытую с таким риском, и отправил голову и щупальца кальмара в Дуб­линский музей. Там эти трофеи исследовал ирландский зоолог А. Мор. Он установил, что кальмар принадлежал к виду Architeuthis dux. Два самых больших его щупаль­ца были длиной в десять метров. Диаметр каждого гла­за— тридцать семь сантиметров. Голова без щупалец весила около сорока килограммов.

Спрут не маленький, но три человека в утлой посу­дине, вооруженные одним лишь ножом, изрубили его на куски. Можно ли сделать утешительный вывод, что чело­век с ножом справится с любым гигантским кальмаром?

Нет, мне кажется такой вывод справедлив не для каждой ситуации. По всем признакам кальмар, побеж­денный ирландцами, был больной и поднялся, очевидно, на поверхность, чтобы последний раз взглянуть на кра­соту солнечного дня и спокойно умереть. Похоже, что у него внутри отказал какой-то механизм, и он не мог ныр­нуть и скрыться под водой. Чайки это чувствовали и кружились над ним в ожидании близкого пиршества. По­этому кальмар не показал всей своей мощи и сопротив­лялся не в полную силу. Полуживые и слабые спруты, которых люди нередко находят на поверхности моря или на берегу, выброшенных прибоем, по своей боеспособ­ности не идут ни в какое сравнение с полными сил архитевтисами '. Бесспорно, гигантский кальмар — самый опасный противник человека под водой и, по-видимому, не прочь при случае полакомиться двуногой дичью. Од­нако эта драма не часто разыгрывается в царстве Неп­туна.

1 За последние годы на побережье Англии, Исландии, Дании, Норвегии, Ньюфаундленда, Японии и Новой Зеландии найдено боль­ше 80 мертвых и полуживых гигантских кальмаров.

И вот по каким причинам: архитевтисы — жители широких океанских просторов, у берегов, во всяком слу­чае в той узкой полосе, где купаются и занимаются под­водным спортом люди, они не встречаются1 . Кроме того, спруты держатся обычно на глубинах в сотни метров и ведут, по всей вероятности, ночной образ жизни.

Наибольшей опасности попасть в лапы к кальмару-людоеду подвергаются потерпевшие кораблекрушение и любители прогулок по океану на плотах. Впрочем, экипаж “Кон-Тики” не пострадал (хотя жуткие змеи-щупальца, ползущие в бамбуковую каюту, не раз мерещились им по ночам). Не напали спруты и на Виллиса, который в об­ществе попугая и кошки повторил подвиг Хейердала.

1 Еще никто из аквалангистов, насколько мне известно, не встре­тил гигантского кальмара; хотя Вильям Биб, опустившийся в бати­сфере на глубину в 923 метра, видел из иллюминатора огромные тем­ные тени спрутов, скользящие во мраке бездны.

И все-таки, я думаю, что, наверное, не один лейте­нант Кокс носит на теле кровавые знаки — красноречи­вое свидетельство того, что не только люди охотятся на кальмаров: иногда и кальмар бывает охотником.

ОСЬМИНОГ В ШОКОЛАДЕ

ТРУДОЕМКОЕ БЛЮДО

После наших лекций и разъяснений все на острове заразились интересом к осьминогам. У некоторых, прав­да, этот интерес принял чисто гастрономический харак­тер. И вот первые претензии: Олега заявил свое возму­щение. Он решил попробовать, каков осьминог на вкус. Варил его долго. Отрезал на пробу щупальце и попытал­ся откусить кусочек. Попытка не удалась: щупальце не откусывалось. Попытался его разжевать — не жуется!

Когда у него заболели челюсти, взбешенный Олега пришел за объяснениями.

Все он делал так, как мы его учили, но упустил одну важную деталь. Если бы Олега побывал на Гавайских островах, как Джон Прайс, ему не пришлось бы пона­прасну испытывать свои челюсти.

Джон Прайс прибыл в Гонолулу в канун больших праздников. Все хозяйки были на пляже и, как ему по­казалось, занимались стиркой. Он присмотрелся — отби­вают они не белье, а какие-то весьма странные предметы.

“Прачки” засмеялись, заметив его смущение. За длин­ную лапку-щупальце вынимали они из корзин голова­стых уродцев. Бросали на камень и колотили палками.

— Клянусь Нептуном, — воскликнул Прайс, — они из­бивают осьминогов!

Некоторые женщины принесли на пляж старые сти­ральные машины и протягивали между их вальками ось­миногов, пока моллюски не превращались в лепешки.

Секрет странных манипуляций раскрывался очень просто: не отбитого как следует осьминога невозможно разжевать. (Эту деталь упустил из виду Олега.)

Приготовление осьминога к столу, пишут знатоки этого дела Джен и Барни Крайл, “подобно двенадцати подвигам Геракла” — столько физических усилий тре­буется от повара'.

Но люди не жалеют сил, чтобы получить лакомый ку­сочек. Видно, осьминог — очень вкусное блюдо.

“ЧЕРНЫЙ СУП” СПАРТАНЦЕВ

Генрих Шлиман с малолетства был одержим нелепой идеей отыскать развалины древней “рои и могилу Ага­мемнона, царя из Микен. Он хранил ото всех эту мечту своего убогого детства. Был он и мальчиком на побегуш­ках, и юнгой, и приказчиком. Ему вдруг повезло — раз­богател. И тогда признался в своей тайной страсти, от­казался от буржуазного счастья и отправился на Восток искать город легендарных героев Гомера. Никто не ве­рил, что “роя существовала в действительности. Это, ко­нечно, поэтический вымысел, твердили археологи.

Но детская мечта привела Шлимана к величайшему открытию — он откопал в Малой Азии развалины Трои. Нашел позднее при раскопках в Микенах и царские гроб­ницы. (Кто знает, может быть, была среди них и могила Агамемнона?)

Шлиман поразил мир множеством драгоценных, даже в буквальном смысле слова, археологических находок. Были здесь неожиданные сюрпризы и для зоологов: от­литые из золота фигурки кальмаров и каракатиц. Кара­катицы часто встречались и на орнаментах из золотых листьев, украшавших различные предметы обихода древ­негреческих царей.

Стенная роспись с изображением каракатиц найдена и в домах несчастной Помпеи, а рисунки осьминогов — на критских и этрусских вазах.

Никогда ни у одного народа животные эти не зани­мали столь видного места в искусстве. Никогда руки художников, ваятелей и ювелиров не изображали их с такой любовью и доброжелательством.

1 Книга Крайлов “За подводными сокровищами” издана Географгизом в 1958 году.

Говорят, будто путь к сердцу человека лежит через его желудок. Если так, то древние греки и римляне по­любили, видно, головоногих моллюсков за их гастроно­мические качества. И действительно, у нас есть доказательства, что во времена Аристотеля и Плутарха продукт этот ценился очень высоко.

Античные писатели оставили много сообщений о кули­нарном искусстве своей эпохи. “Прекраснейшей рыбой” называли повара древности кальмара. В те времена люди относились к головоногим моллюскам без неприязни и предубеждения. Среди других даров моря они считали их вполне полноценным продуктом.

Гурманы античного мира разрезали щупальца осьми­нога на части, голову начиняли специями и запекали в большие пироги. Так виртуозны были их повара, что, приготавливая это блюдо, они употребляли вместо ножей бамбуковые палочки: ведь железные ножи придают тон­кому кушанью дурной привкус.

Рассказывают, что лакомка Филоксен из Сиракуз съел однажды за обедом большого полипуса (то есть осьминога) длиной в метр и заболел от излишества. Врачи сказали, что жить Филоксену осталось несколько часов. Тогда неисправимый Гаргантюа потребовал осьминожью голову, оставшуюся от обеда. Съел ее и поко­рился судьбе, заявив, что не оставил теперь на земле ничего, о чем, как ему кажется, стоило бы сожалеть.

А спартанцы, как видно, предпочитали каракатиц. В их стране знаменит был “черный суп”. Готовили его следующим образом: брали каракатицу, потрошили ее, но не трогали чернильного мешка. Вместе с ним и вари­ли. Чернила придавали похлебке бурый цвет и своеобраз­ный привкус, который высоко ценился.

В странах Средиземноморья головоногие моллюски и поныне одно из излюбленных народных угощений. В ис­панских и итальянских поваренных книгах можно найти массу всевозможных рецептов приготовления к столу ка­ракатиц и осьминогов. Некоторые из этих рецептов, за­мечает Фрэнк Лейн, граничат с фантастикой. Например, как вам понравится фаршированный осьминог в шоко­ладе? Или каракатица в молоке? Обычно же едят туше­ного осьминога с молодым картофелем, к которому до­бавляют чеснок, гвоздику и лавровый лист. Это блюдо подается с бутылкой выдержанного белого вина.

В Испании популярны “calamares fritos”, то есть коль­ца тела кальмара, запеченные в тесте.

“Calamares fritos” из фаршированных осьминогов можно купить в любом магазине Барселоны. Дома их остается только подогреть.

Консервы из каракатиц в собственных чернилах (на манер черного супа спартанцев) наряду с сардинами составляют значительную статью португальского экс­порта.

На острове Искья (вблизи Неаполя) кальмаров на­резают ломтиками и кладут в суп. Здесь в обычае также делать бутерброды с осьминогом.

Полинезийцы сушеных осьминогов вываривают в ко­косовом молоке или пекут в листьях торо в земляной печи.

Не меньшей, если не большей популярностью поль­зуются продукты из головоногих моллюсков в странах Дальнего Востока.

В Японии осьминогов обычно жарят в масле. Суше­ный осьминог (размером приблизительно в полтора мет­ра) стоит здесь недешево — тринадцать шиллингов на английские деньги — больше дневного заработка япон­ского рабочего'.

В Японии и в Китае головоногих моллюсков потреб­ляют во всех видах — в сыром, сушеном, маринованном, печеном, вареном и жареном. Никакие части тела этих животных не пропадают зря. Даже глаза и присоски су­шат на сковороде, а затем едят вместо орехов. Говорят, что по вкусу они и в самом деле похожи на орех. Из внутренностей вытапливают жир, а выжимки идут в корм цыплятам.

Жители дальневосточных стран изобрели десятки способов приготовления в пищу кальмаров и осьми­ногов.

Но в основе всех способов лежит один обязательный, без которого нельзя съесть ни вареного, ни маринован­ного осьминога. Колотить его надо до тех пор, пока упру­гие мышцы не превратятся в мягкую массу.

МОРСКАЯ ТРЕБУХА ИЛИ ДЕЛИКАТЕС?

Но вот осьминог отбит как следует, начинен пряно­стями, тщательно обжарен и подан к столу (и даже с бутылкой белого вина!).

Какова вышла из морского чудища закуска? Каков осьминог на вкус?

1 Вот рыночная цена головоногих моллюсков (за фунт) в различ­ных странах: на Филиппинских островах-—50 центов, на Кубе — 40 центов, в Пуэрто-Рико — 25 центов, в Лондоне — 1—2 шиллинга.

Мнения на этот счет разные.

Чарлз Дарвин, например, отведал осьминога и нашел его очень вкусным. Другой английский путешественник, М. Моррис, тоже считал, что хорошо приготовленный ось­миног — лучший деликатес в японском меню. Японцы, говорит он, едят даже сырых осьминогов. Американские океанологи Мак-Гинити и Чарлз Девис утверждают: “Осьминог — вкусная пища”.

“Когда вы отведаете,— пишет Джеймс Олдридж,— приготовленного по всем правилам поваренного искус­ства осьминога, своим вкусом он напомнит вам омаров, и вы будете утверждать после этого, что многие изыскан­ные блюда в лучших отелях, приготовленные якобы из омаров, в действительности изготовляются из осьми­ногов”.

В. К. Арсеньев, путешествуя по дальневосточному краю, попробовал однажды приготовленного китайцами осьминога. Он нашел, что вкусом осьминог “напоминает белые грибы”.

А вот Тур Хейердал, командор бессмертного “Кон-Тики”, пишет, что головоногий моллюск по вкусу похож на помесь омара с резиной. Другие недруги печеных ось­миногов выражаются еще энергичнее. “Это какая-то морская требуха”,— говорят они.

Кто прав, кому верить?

Я решил сам попробовать однажды кальмара и, го­воря откровенно, после первых же кусков, посочувство­вал Хейердалу. Если бы не я готовил это блюдо, то решил бы, наверное, что мне подали резину на рыбьем жире.

Но, видно, все те, кто не смог оценить по достоинству гастрономических качеств осьминогов, кальмаров и кара­катиц, просто не умели правильно сварить их.

Во всяком случае, мой способ приготовления тихо­океанского кальмара был далеко не столь совершенен и тонок, как тот, который рекомендуют Джен и Барни Крайл. Это большие знатоки морской гастрономии.

Прежде всего, говорят они, чтобы кушанье было съедобным, “нужно поднять убитого осьминога над го­ловой и потрясти им, как Персей головой Медузы, у кото­рой вместо волос росли змеи, и бить его о пол так, чтобы щупальца распластывались и ударялись о каменный настил сочным шлепком”.

Затем осьминога бросают в кипящую воду. В миг его щупальца сворачиваются спиралями, словно часовые пружины. Осьминог краснеет, как рак, и вода приобре­тает превосходный цвет красного дерева. Через двадцать минут осьминога очищают от мягкой кожи и присосок. Потом тушат в сливочном масле, выжимают в жаркое лимон и, наконец, заливают острым уорчестерширским соусом. “Приготовленный по этому рецепту осьминог обладает нежным вкусом омара и мягкой консистенцией гребешка”'.

Наступает самый ответственный момент — осьминога разрезают на куски, вставляют зубочистку в каждую дольку и подают вместе с чашкой горячего осьминожьего бульона.

Самого крупного спрута, рекомендуют супруги Крайл, нужно оставить на десерт. Когда камин прогорит и лун­ный свет посеребрит оливковые деревья, наступает время подавать самое лучшее кушанье… Осьминога кладут на серебряное блюдо, поливают крепким бренди и зажи­гают. Ярко горит голубое пламя, как на празднике в честь Посейдона — славное жертвоприношение осьминога мор­скому богу.

Вот как надо готовить из осьминогов кулинарные ше­девры! Во всяком деле нужна своя сноровка, и только невежды решатся утверждать теперь, что кушанье “неж­ное, как омар”,— морская требуха.

Желающим приобрести опыт в тевтологической кули­нарии можно порекомендовать еще и такой рецепт. На­зывается он Octopus a la Nigoise.

Спрута разрезают на мелкие кусочки, не больше дюй­ма каждый. Кладут их на сковородку и жарят на мед­ленном огне. Через полчаса из мяса испарится почти вся вода. Тогда кусочки, бывшие полчаса назад осьминогом, ссыпаются в кастрюлю, добавляют чеснок, лук, пырей, тимьян, петрушку, лавровый лист и два-три часа варят в томатном соусе.

Кушанье подают с бокалом белого вина; тогда, гово­рят, оно напоминает вкусом омара и устрицу одновре­менно.

1 Съедобная морская ракушка рода Pecten.

ПО ФУНТУ НА ЧЕЛОВЕКА

Япония самая крупная страна морского рыболовства. Это всем известно. Интересующиеся могут найти в ста­тистических справочниках, сколько рыбы здесь добывают в год, сколько ловят ракушек, трепангов, осьминогов и кальмаров.

Но ни в каком справочнике, ни в каком руководстве нельзя найти точных сведений о величине промысла го­ловоногих моллюсков во многих других странах и о том, сколько же осьминогов добывают во всем мире. Ловят их и в Средиземном море, и в Норвежском, и у берегов Аме­рики, и в Индонезии, и в Полинезии. Но ловят ли тонна­ми, килограммами или сотнями тонн — об этом даже у специалистов были лишь весьма приблизительные пред­ставления.

Кто-то должен был не пожалеть сил и провести кро­потливую работу — собрать воедино всю отрывочную информацию, которая уже имелась, получить новые све­дения от крупных рыболовных фирм, от государственных учреждений, ведающих вопросами рыболовства, и подве­сти итог своим сборам.

Работа нелегкая, но энтузиаст нашелся: английский натуралист Фрэнк Лейн впервые в истории зоологии со­ставил следующую таблицу. Я привожу ее (на 122 стра­нице) с некоторыми изменениями.

В таблицу не включены сведения (не удалось их по­лучить) о промысле головоногих моллюсков в Индоне­зии, Полинезии, Южной Америке и некоторых других странах. Данные о добыче в Китайской Народной Рес­публике тоже очень неполные. Следовательно, сумма всех приведенных выше цифр — 830780 тонн — это лишь минимальная величина мирового промысла головоногих моллюсков.

Эти цифры достаточно убедительно говорят о том, вкусны ли осьминоги.

Ведь ежегодно во всем мире люди съедают около миллиона тонн кальмаров, каракатиц и осьминогов — по фунту на каждого человека на земле!

Две трети этой пищи поставляют японские ры­баки '.

1 Валовая добыча головоногих моллюсков составляет около '/s всей морской продукции Японии, включая водоросли, устриц и дру­гих раковинных моллюсков, и около '/4 годовой добычи рыбы. Инте­ресно, что последняя мало повысилась с довоенного времени, но общая продукция морского промысла Японии за эти годы значительно возросла и главным образом за счет добычи беспозвоночных живот­ных, преимущественно кальмаров и осьминогов.

Но полезны ли головоногие моллюски? Полноценный ли это пищевой продукт, или, может быть, и в самом деле “какая-то морская требуха”?

По основным показателям питательности — калорий­ности и белковому составу кальмары, в особенности кон­сервированные, превосходят всех других употребляемых в пищу моллюсков и даже некоторых рыб. Они мало уступают в этом отношении говяжьему мясу и телятине. Интересующиеся подробностями могут найти их в конце книги, в приложении № 2.

МИРОВОЙ ПРОМЫСЕЛ ГОЛОВОНОГИХ МОЛЛЮСКОВ

Страны

Наиболее добычли­вый год

Добыча в тоннах

Примечания

Япония

1952

701 100

600 900 тонн кальмара “су-

Ру ме-ико”, 37 500 тонн

Осьминога “тако”, прочие

62500 тонн— другие голо-

Воногие моллюски

Китайская

1956

80000

Одни только каракатицы.

Народная

Данные о добыче осьмино-

Республика

гов и кальмаров не полу-

чены

Италия

1953

22000

США

1953

6500

Испания

1952 '

4700

Ньюфаундленд

1953

4500

Почти все добытые кальмары

идут на наживку для лов-

ли трески

Индия

1952

3400

Португалия

1954

3200

Цейлон

1958

2800

Греция

1955

2000

Дания

1949

950

“унис

1952

750

140 тонн было экспортиро-

вано

Шотландия

1955

400

Швеция

1949

200

Аргентина

1954

150

Куба

1956

60

Бразилия

1955

20

Кипр

1946

20

Филиппины

1953

20

Гавайские острова

1949

10

СЕПИЯ

Головоногих моллюсков люди не только едят. Эти животные, говорит Фрэнк Лейн, “буквально оставили след в человеческой культуре”: ведь в течение веков люди писали их чернилами. Знаменитая краска “сепия” получила свое имя от научного названия каракатицы — Sepia, из чернильной жидкости которой она изготов­ляется. Краска очень ценная, необыкновенно чистого ко­ричневого тона. Конечно, химики в производстве совре­менной сепии научились обходиться без каракатиц. Но по-прежнему натуральная сепия еще в большом количе­стве потребляется промышленностью для приготовления краски, которая носит ее название.

Сепию добывают на берегах Средиземного моря ловят каракатиц, вырезают у них чернильные мешки и сейчас же кладут на солнце, чтобы чернила быстро вы­сохли и затвердели. Затем их толкут, добавляют креп­кого щелока, разводят получившуюся кашицу водой и подогревают на огне до температуры, близкой к кипе­нию. Раствор фильтруют, добавляют серной кислоты добиваясь нейтральной реакции, и промывают водой. Сушат и прессуют в кубики. Сепия готова. Правда ху­дожник, перед тем как рисовать, должен развести ее в гуммиарабике (если это не сделали за него на фабри­ке), в масле сепия не растворяется. Это акварельная краска.

Чернила головоногих моллюсков и без всякой пред­варительной обработки годятся для письма и рисования. Два забавных эпизода из истории зоологии имеют отно­шение к этому их употреблению.

В 1817 году вышел в свет капитальный труд знаме­нитого французского ученого Жоржа Кювье “Анатомия моллюсков”. Разрезая каракатиц, Кювье заметил, что их чернильная жидкость вполне пригодна в качестве краски для изготовления рисунков (в те времена цветные иллюстрации в книгах раскрашивали от руки) Так и сделали: художник, рисуя анатомированных животных макал кисточку в естественную чернильницу, которую находил в теле каждого исследованного ученым мол­люска.

Как долго сохраняют свои качества естественные чернила? Десятилетиями? Веками? Нет, гораздо-гораздо дольше — миллионами лет!

Фрэнк Лейн рассказывает, что английский художник Фрэнсис Чэнтри нарисовал однажды ископаемых каль­маров их окаменевшими чернилами (которые он пред­варительно развел в воде). Рисунки получились отлич­ного качества. И это не единственный случай. Люди, оказывается, не раз по прихоти или необходимости ри­совали и писали окаменевшими соками животных, умерших сто миллионов лет назад.

Традиция, основанная писцами минувших столетий, имеет продолжение и в наши дни: несколько страниц судового журнала “Кон-Тики” написаны чернилами ле­тающего кальмара, совершившего ночью вынужденную посадку на плот. Его нашли утром бездыханным в лу­жице собственных чернил, которые он выбросил в отчая­нии из воронки, пытаясь избавиться от бамбуковой па­лубы, преградившей путь к морю.

КОСТЬ КАРАКАТИЦЫ

Костью каракатицы называют остаток недоразвитой внутренней раковины этого моллюска. Она имеет перовидную форму и состоит из извести.

Кость каракатицы (“морская пена”, “samudra phe-nа”, по-индийски) очень популярна среди парфюмеров и ювелиров, любителей птиц и животноводов, аптекарей и медиков.

Ее собирают на берегу моря: главным образом на побережье Португалии, Северной Африки и Индии. В 1954 году из одного лишь Туниса вывезли сто семьде­сят тонн “костей” каракатиц.

Животноводы ценят кость каракатицы за высокое содержание в пей кальция, необходимого для скелета растущих животных; чертежники — за превосходные ка­чества промокательной бумаги и ластика, которыми она обладает. Ювелиры приготавливают из нее формы для отливки. Годится кость каракатицы и для шлифования металла, полировки дерева, добавляют ее в политуру и даже в зубной порошок, чтобы придать блеск зубам.

Каракатицам римский народ в какой-то мере обязан красотой своих женщин. Античные матроны под назва­нием “жемчужного порошка” употребляли жженую и толченую кость каракатицы как косметическое средство, улучшавшее цвет лица. Много веков спустя к ней стали добавлять кармин, и эта смесь — “французские румяна” — пользовалась большим спросом во Франции и за ее пределами.

В некоторых странах “белым кораллом” (тоже кость каракатицы) пломбируют зубы, лечат чесотку, зажив­ляют раны, вдувают в глаза для борьбы с помутнением роговицы.

О применении кости каракатицы в гомеопатии, в на­родной и даже современной научной медицине можно написать целую книгу. Тысячелетиями больные люди прибегали за действительной и ложной помощью к этому удивительно популярному средству.

Костью каракатицы лечили (и лечат) кожные и уш­ные заболевания, воспалительные процессы в области пупка и половых органов, диспепсию, катар мочевого пузыря, малярию, лицевую невралгию, лишаи, чирьи, на­рывы, пятна на коже беременных женщин, воспаления глаз, астму, болезни сердца и кашель.

А недавно три японских исследователя открыли еще одно неоценимое качество каракатицы: ее жир, оказы­вается, обладает свойствами антибиотика. Каков мор­ской пенициллин!

ТРЕСКА ТОЖЕ ЛАКОМКА

Самое разнообразное применение находят люди про­дуктам, которые поставляют ловцы головоногих моллю­сков. На островах Полинезии раковины наутилуса имеют обращения как ходовая монета. Их берегут здесь, слов­но фамильное серебро, роль которого они тоже с успехом выполняют: крупные раковины служат в качестве питье­вых чаш, ваз для цветов и ложек. А из мелких делают браслеты, которые “блестят, словно хорошо отполиро­ванное серебро”.

В Полинезии роговые кольца присосок кальмаров — зеленые с золотистыми пятнами — нанизывают на нити. Получаются неплохие ожерелья.

Даже хрусталики глаз кальмаров в умелых руках не пропадают зря. Отполированные, они тускло опалесцируют и напоминают опалы и лунные камни. Нередко, пишет Фрэнк Лейн, их подделывают под жемчуг и про­дают доверчивым путешественникам.

В Италии модницы надевают по праздникам оже­релья из кальмарьих глаз, обработанных деревенскими ювелирами. “акие же украшения носили и древние перу­анцы: они найдены в их могилах.

“Рыбаки жарят каракатиц,— писал больше двух ты­сяч лет назад великий Аристотель,— и используют их как наживку, запах которой привлекает рыбу. Пекут также осьминога и целиком кладут его в свои верши, чтобы, как они говорят, сильнее был запах”.

И поныне еще всюду, где рыбаки ловят морскую рыбу, они наживляют снасти осьминожьим и кальмарьим мя­сом. В Канаде и Ньюфаундленде тысячи тонн кальмаров идут на наживку для приманки трески.

“Кальмары,— пишет один американский экономист,— излюбленная пища трески, и поэтому их ловят для на­живки. Половина всей трески, добытой на Ньюфаунд­лендской банке, поймана, можно сказать, кальмарами”.

А в Японии промышляют морских улиток плевротомарий — на местный вкус большое лакомство,— соблаз­няя их мясом кальмаров. В одной лишь бухте Сагами с помощью кальмаров добывают ежегодно миллионы этих улиток.

КАК ИХ ЛОВЯТ

Совершим небольшое путешествие к японским остро­вам. Встанем пораньше и выйдем в море.

Мы увидим, как рыбаки спускают на дно какие-то странные снасти: горшки да кринки. Каждая кринка бе­чевкой привязана к длинной веревке. Получается пере­мет из кринок. Концы веревок плавают на буйках.

Некоторые рыболовы проверяют поставленные рань­ше ловушки. Добыча упирается, не хочет вылезать из приглянувшегося жилища. Тогда рыбак бросает в кринку щепотку соли — упрямые пленники поспешно покидают убежище.

Конечно, это осьминоги: у них в обычае забираться в посудины. Подметив эту их слабость, рыбаки многих стран опускают в море глиняную посуду, а море наполняет ее пищей. Не всегда в кувшине сидит лишь один осьминог, иногда в нем поселяется компания из восьми — десяти квартирантов.

В Италии “кувшинный перемет” называют муммареллой. Применяют его и в Индии, но вместо кувшинов индийцы подвешивают на лине крупные раковины мор­ской улитки птероцеры — семьсот — девятьсот раковин.

И ежедневно добывают такой снастью двести — триста осьминогов.

Кубинским рыбакам муммарелла тоже известна. Здесь осьминогов соблазняют раковинами улитки стромбуса. Проверяют ловушки каждый день, приблизительно четверть раковин бывает заселена пульпо, то есть ось­миногами.

А в Тунисе рыбаки ведь вот до чего додумались — не горшки и даже не бочки бросают в море… целые дре­нажные трубы! Одну трубу за другой опускают на дно. Укладывают их рядами — длиной примерно в километр. Осьминоги не заставляют себя долго ждать.

Ловцы осьминогов у берегов Алжира и Туниса посту­пают иначе.

Из толстых пальмовых ветвей устраивают на мелко­водьях узкие и запутанные лабиринты. Сооружения ми­лями тянутся вдоль берега. Во время отлива осьминоги находят в лужах внутри лабиринта удобные для себя убежища. Тут их без труда и собирают, связывают в пач­ки по пятьдесят штук. Артель из четырех человек добы­вает ежедневно восемь — десять таких пачек, то есть че­тыреста — пятьсот осьминогов.

Некоторые исследователи утверждают, что Нептун получил свой традиционный трезубец от ловцов полипусов: издавна на берегах Средиземного моря осьминогов бьют такими острогами. Охотятся на мелководьях во вре­мя отлива.

А из глубокой воды осьминогов выманивают цветны­ми лоскутками. Красную тряпочку привязывают к грузи­лу и забрасывают далеко в море. Если эту незатейливую снасть быстро подтягивать к себе, то иногда удается вы­тащить на берег вцепившегося в тряпку осьминога. “ут приходит в действие трезубец Нептуна, и осьминог про­щается с жизнью.

На островах Тихого океана осьминогов бьют копьями ночью на рифах.

“Я хорошо помню,— пишет Паул Барч,— мою пер­вую охоту на осьминогов. Наш корабль “Альбатрос” стоял на якоре в полумиле от селения Лючо на Филип­пинских островах. Мы только что вернулись на палубу, чтобы заняться рыбной ловлей при подводном освещении, когда заметили на берегу процессию с горящими факе­лами, шествующую из деревни к песчаной отмели, окайм­лявшей риф.

Наше любопытство увеличилось до предела, мы спу­стили лодку и скоро присоединились к партии мужчин и мальчиков. Каждый держал длинный — в три-четыре метра —факел из расщепленного бамбука Факелы нес­ли на левом плече, поддерживая левой рукой, и они были зажжены спереди. Правая рука освобождена для “бо­ло” — копья.

При свете факелов можно хорошо рассмотреть дно мелководья и осьминогов на нем, которые покинули на­дежные пещеры рифа и вышли на охоту на мелкую от­мель внутри него. Это забавные существа, их согбенные позы и большие испуганные глаза вызывают жалость и любопытство Но рассматривать некогда — боло быстро вонзается в жертву, и осьминог уже извивается на трост­никовой веревке”.

На острове Гуам Барч видел другой, совершенно ни с чем не сравнимый способ добычи осьминогов.

Сначала рыбаки, пишет он, ищут на отмели самую противную на вид голотурию. Привязывают ее к веревке с грузилом и отправляются на риф за осьминогами. Здесь с помощью голотурии исследуют расщелины рифа: голотурию опускают на веревке в каждую впадину, в каждую дыру.

“Отрадная картина видеть этих ловцов. Они рабо­тают на гребнях бушующего прибоя с суденышка столь хрупкого, что просто непостижимо, как люди ухитряются удержать его и не разбиться в щепки”.

Если голотурия попадет в убежище осьминога, то “брезгливый” хищник сразу покидает его, спешит на “чистый воздух” и становится добычей человека. Оче­видно, что-то такое есть у голотурии, добавляет Барч, что так сильно действует на осьминога, заставляя его избегать непосредственного с ней соседства.

Артур Гримбл в книге “Узор из островов” описал еще более странный способ охоты на осьминогов, кото­рый в обычае у жителей островов Гилберта

Охотятся вдвоем. Один пловец действует как при­манка, другой — охотник. Во время отлива оба плавают над рифами, высматривая осьминогов в расщелинах подводных скал и в коралловых гротах.

Когда увидят крупного осьминога, человек-приманка ныряет и пытается, дразня и задирая моллюска, вывести его из равновесия, вызвать на драку. Часто осьминог не поддается на провокацию и лишь поглубже заползает в дыру.

Но иногда он в ярости выбрасывает вперед щупаль­ца и оплетает ими надоедливую “рыбу” — тотчас ныряет охотник. Он хватает руками друга, стиснутого щупаль­цами осьминога, рывком отрывает вместе с моллюском от скалы. Человек-приманка переворачивается на спину, “сдерживая дыхание для лучшей плавучести”, и подстав­ляет висящего на груди осьминога под удар. Охотник сжимает руками голову осьминога и вонзает свои зубы между выпученными глазами спрута.

0|1|2|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua