Стихи - Фотография - Проза - Уфология - О себе - Фотоальбом - Новости - Контакты -

Главная   Назад

Игорь Акимушкин Приматы моря

0|1|2|

И.Акимушкин. Приматы моря

592 А 39

ГЛАВНАЯ РЕДАКЦИЯ ГЕОГРАФИЧЕСКОЙ ЛИТЕРАТУРЫ

21001-244 L 004(01)-74

БЗ-54-25-74

Издательство “Мысль”. 1974

МОЙ ДРУГ ОСЬМИНОГ.

Дважды в сутки океан отступал от берегов, и тогда можно было заглянуть внутрь подводного царства. От­хлынувшие волны обнажали морское дно, скользкие ко­мочки водорослей, камни, обросшие мокрыми бородами гидроидов, известковые корочки мшанок.

В расщелинах, под камнями, в поникших дебрях во­дорослей — всюду, где сохранилась хоть капля влаги, скрывалась жизнь. Жизнь необычная.

Я бродил с корзиной по литорали' и складывал в нее морских ежей, моллюсков, щетинистых червей — всех пугливых созданий, которых океан оставлял среди кам­ней.

Похожие на маленьких угрей рыбки-маслюки дожи­дались возвращения морской стихии в небольшом углуб­лении среди камней. Вода в океане прозрачная: пи один маневр спасающихся от сачка рыбешек не ускользал от меня, но поймать их было нелегко.

Вначале я не обращал внимания на брызги, которые обдавали меня снизу, когда я наклонял голову над во­дой. Но вот упругая струйка попала прямо в глаз. Оста­вив на время маслюков, я решил установить причину странных фонтанчиков. Однако сколько ни вглядывался в темные изломы каменистого дна, не мог заметить ниче­го подозрительного.

Я уже отчаялся обнаружить таинственного стрелка, но тут он выдал себя нетерпеливым движением: решив переменить позицию, вытянул вперед щупальца, готовясь к прыжку.

1 Литораль — приливно-отливиая зона морского побережья.

Головастый уродец с выпуклыми печальными глаза­ми! Я протянул к нему руку — мгновенно и рука и вода вокруг стали черными. Стрелок применил испытанное в войнах средство — дымовую завесу.

Он исчез, искусно пустив “дым в глаза”.

Новый фонтанчик, нацеленный в мое лицо, выдал ог­невую позицию противника. Не раздумывая долго, я упал на него и прикрыл ладонями, словно бабочку на цветке.

Враг был зажат между моими руками и углублением в скале.

Я с изумлением разглядывал пленника. Восемь гиб­ких щупалец-рук с присосками. Руки растут прямо из го­ловы, венчиком вокруг рта. Рот беззубый, но с клювом. Ног нет — голова да туловище-мешок и глаза. Какие глаза! Огромные, выразительные. Такую смертельную тоску прочел я в глазах этого трогательного головастика, что мне стало не по себе.

— Ничего, дружище,— сказал я ему,— это только пе­ремена местожительства. Не больше. Погостишь у меня немного.

Мускулистый, зеленовато-бурый, ростом не больше котенка осьминог сидел у меня на ладони, крепко уце­пившись за нее всеми восемью конечностями. Голову поднял вверх, над глазами топорщились маленькие рож­ки. В этой позе он напоминал уродливого человечка.

Пока я его рассматривал, осьминог вел себя смирно. Но когда я стал сажать его в банку, он учинил скандал. С отчаянием цеплялся за все вокруг. Щупальца обви­вали пальцы, не хотели лезть в стеклянное нутро, выска­кивали через щель под крышкой быстрее, чем я успевал их туда прятать. Очень упрямые щупальца…

Но вот дело сделано, осьминог в банке. Крышка креп­ко перевязана бечевкой. Банка стоит в корзине среди дру­гих коллекций.

Так началось мое знакомство с осьминогом по кличке “Мефистофель”.

Осьминог принадлежит к редкой разновидности со­зданий, о которых среди непосвященных людей ходят са­мые невероятные рассказы. Удивительнее всего, однако, что факты, которые открылись зоологам, изучавшим этих замечательных существ, превзошли самые фантастиче­ские выдумки.

Говорят иногда, что тело у осьминога полужидкое, как кисель. Если его резать ножом, куски снова сливают­ся вместе, словно ртуть. Обвиняют спрутов в вероломстве, коварности, кровожадности и лютой ненависти к водолазам. Присоски осьминогов будто бы отвратитель­ные насосы, которыми эти твари могут “выпить” из че­ловека всю кровь.

Мой друг осьминог был совсем другим. Он никогда не подавал повода для столь нелепых суждений. И мень­ше всего он виноват в злодеяниях, которые человеческое невежество приписывает его собратьям.

Я решил рассказать правду о своем друге и о его за­мечательной родне.

К сожалению, рассказ придется начать с предмета, наименее интересного — с анатомии. Но это необходимо, чтобы в следующих главах, где речь пойдет о более за­нимательных вещах, мы могли лучше понимать друг друга.

НЕМНОГО АНАТОМИИ

ГОЛУБАЯ КРОВЬ И ТРИ СЕРДЦА

Осьминоги — кузены устриц. Как у всех моллюсков, тело у них мягкое, безкостное. Но раковину, вернее ее не­доразвитый остаток (две хрящевые палочки), носят они не на спине, а под кожей спины.

Осьминоги — не простые моллюски, а головоногие1 . На голове у них растут щупальца-руки, которые назы­вают также и ногами, потому что животные ходят на них по дну, словно на ходулях.

Кальмары и каракатицы — тоже головоногие моллю­ски. От осьминогов они отличаются только внешностью. У кальмаров и каракатиц не восемь, а десять щупалец и тело с плавниками (у обычных осьминогов нет плавни­ков). Туловище каракатицы плоское, как лепешка; у кальмара оно конусовидное, словно кегля. На узком кон­це “кегли” (там, где полагалось бы быть хвосту!) торчат в стороны ромбовидные плавники.

Раковина у каракатицы — известковая пластиночка, у кальмара — хитиновое перышко, похожее на римский меч гладиус. Гладиусом и называют недоразвитую рако­вину кальмара.

Щупальца головоногих моллюсков венчиком окружа­ют рот. На щупальцах в два ряда или в один, реже в че­тыре сидят присоски2 . В основании щупальца присоски помельче, в середине — самые большие, а на концах — совсем крошечные.

1 Таков дословный перевод их научного названия Cephalopoda — цефалопода, которое эти животные получили, когда было установ­лено, что расположенные на голове у осьминогов длинные щупальца развились из “ноги” их древнего предка — первобытного моллюска. “Нога” — языковидный вырост тела, при помощи которого ракушка ползает по дну.

2 У осьминога триоксиопуса три ряда присосок.

Рот у головоногого небольшой, глотка мускулистая, а в глотке — роговой клюв, черный (у кальмара — ко­ричневый) и кривой, как у попугая. От глотки к желудку тянется тонкий пищевод. По пути, точно дротик, он на­сквозь пронзает мозг. У осьминогов ведь и мозг есть — и довольно большой: в нем четырнадцать долей. Покрыт осьминожий мозг зачаточной корой из мельчайших се­рых клеток — диспетчерский пункт памяти, а сверху за­щищен еще и хрящевым черепом. Клетки мозга со всех сторон плотно облегают пищевод. Поэтому осьминоги (кальмары и каракатицы тоже), несмотря на очень хищ­ные аппетиты, не могут проглотить добычу крупнее лес­ного муравья.

Но природа наделила их теркой, которой они приго­тавливают пюре из крабов и рыб. Мясистый язык голо­воногих покрыт полусферическим роговым чехлом. Че­хол усажен мельчайшими зубчиками. Зубчики перети­рают пищу, превращая ее в кашицу. Пища смачивается во рту слюной и попадает в желудок, затем в слепую кишку — а это по сути дела второй желудок.

Есть и печень, и поджелудочная железа. Пищевари­тельные соки, которые они выделяют, очень активны — быстро, за четыре часа переваривают пищу. ” других холоднокровных животных переваривание затягивается на многие часы, у камбалы, например, на 40—60 часов.

Но вот что самое поразительное: у головоногих не одно, а три сердца: одно гонит кровь по телу, а два дру­гих проталкивают ее через жабры. Главное сердце бьет­ся 30—36 раз в минуту.

У них и кровь необычная — голубая! темно-голубая, когда насыщена кислородом, и бледная в венах.

Цвет крови животных зависит от металлов, которые входят в состав кровяных телец (эритроцитов), или ве­ществ, растворенных в плазме.

У всех позвоночных животных, а также у дождевого червя, пиявок, комнатной мухи и некоторых моллюсков в сложном соединении с гемоглобином крови находится окисное железо. Поэтому их кровь красная. В крови мно­гих морских червей, вместо гемоглобина, содержится сходное вещество — хлорокруорин. В его составе найдено закисное железо, и поэтому цвет крови этих червей зеленый.

А у скорпионов, пауков, речного рака и наших дру­зей— осьминогов и каракатиц кровь голубая. Вместо ге­моглобина она содержит гемоцианин, с медью в качестве металла. Медь и придает их крови синеватый цвет.

С металлами, вернее с теми веществами, в состав ко­торых они входят, и соединяется в легких или жабрах кислород, который затем по кровеносным сосудам до­ставляется в ткани.

Кровь головоногих моллюсков отличается еще двумя поразительными свойствами: рекордным в животном мире содержанием белка (до 10%) и концентрацией со­лей, обычной для морской воды. Последнее обстоятель­ство имеет большой эволюционный смысл. Чтобы уяснить его, сделаем небольшое отступление, познакомимся в пе­рерыве между рассказами об осьминогах с существом, близким к прародителям всего живого на Земле, и про­следим на более простом примере, как зародилась кровь и какими путями шло ее развитие.

МЫ НОСИМ В КРОВИ ЧАСТИЧКУ МОРЯ

Неуклюжее, странное на вид существо медленно (очень медленно: 13 миллиметров в час) ползет по стек­лу. У него нет определенной формы: оно то сжимается в круглый комочек, то выпускает в стороны похожие на языки выросты.

Выросты-ножки вытягиваются вперед, удлиняются, жидкое тело животного переливается в них. Новые вы­росты ползут дальше, и животное, переливаясь в их нут­ро, “перетекает” на новое место. Так оно путешествует в капле воды, которую мы зачерпнули из пруда.

Это амеба, микроскопическое одноклеточное существо, и мы рассматриваем ее под микроскопом.

Отнеситесь с уважением к странному созданию: ведь так, или приблизительно так, выглядели миллиард лет назад предки всего живого на Земле — маленькие одно­клеточные организмы, развившиеся в океане из белко­вых тел.

И сейчас еще в нашем организме живут клетки, очень похожие на амеб. Это лейкоциты — белые кровяные тель­ца, отважные охотники за микробами.

Вот амеба наткнулась на зеленый шарик — однокле­точную водоросль. Она обнимает ее своими “ножками”, обтекает со всех сторон полужидким телом — и микро­скопическая водоросль уже внутри амебы! Так амеба пи­тается.

А как дышит? Каждые одну-две минуты в теле амебы образуется маленькая капелька воды. Она растет, раз­бухает— и вдруг прорывается наружу, выливаясь из тела животного.

Это пульсирующая вакуоль — “блуждающее сердце” амебы: то здесь появится оно, то там. Вода, проникаю­щая снаружи в тело крошечного существа, собирается внутри вакуоли. Вакуоль сокращается и выталкивает воду наружу, снова в пруд. Вместе с водой внутрь тела животного поступает растворенный в воде кислород. Так амеба дышит.

Значит, у амебы нет крови. Необходимый для дыха­ния кислород приносит в ее тело морская или прудовая вода — смотря по тому, где амеба живет: в море или пруду. Вода же выносит наружу и переработанные в процессе жизнедеятельности продукты — шлак обмена веществ.

Постепенно, в течение многих сотен миллионов лет, из одноклеточных животных развились многоклеточные.

Шестьсот миллионов лет назад в море уже обитали губки, медузы, актинии. Их мало изменившиеся потомки дожили до нашего времени, и, разрезая их, мы можем заметить, что у этих животных тоже нет крови. Нужный для дыхания кислород они получают прямо из морской воды. Она омывает их снаружи и проникает внутрь тела через многочисленные поры, наполняя все ткани. Оттого медуза и выглядит такой водянистой и прозрачной: она “налита” водой.

Морская вода — колыбель, в которой зародилась жизнь,— долгое время оставалась для обитателей пер­вобытного океана тем единственным транспортным сред­ством, которое доставляло тканям их тела необходимый для жизни кислород.

Но животные, развиваясь, все более и более услож­нялись Вода уже не могла так просто, как у медуз и гу­бок, проникнуть со своим драгоценным грузом ко всем сложным органам новых существ. И тут совершается (не сразу, конечно, а на протяжении миллионов лет) замечательное превращение: внутри тела животного об­разуется свой собственный “водопровод”. Целая сеть ка­налов, наполненных жидкостью, разносящей кислород по всему телу

Впервые эта кровеносная или вначале “водопровод­ная” система появилась у древних червей. У них не было еще настоящей крови: кровеносные сосуды этих живот­ных наполняла обычная, лишь немного измененная мор­ская вода. Постепенно, в процессе эволюционного разви­тия сокращалось в ней количество ненужных организму морских солей и появлялись новые вещества, до неузна­ваемости изменился ее состав и химические свойства. Мало-помалу захваченная “в плен” морская вода пре­вратилась внутри организма в чудесную жидкость, цир­кулирующую сейчас в наших венах и артериях. Образо­валась кровь.

Можно сказать, что наши далекие предки — древние амфибии, выйдя триста миллионов лет назад на сушу, унесли в своих артериях частицу прежней родины — пре­образованную в кровь морскую воду. До сих пор в крови животных сохранились морские соли. И чем ниже по сво­ей организации животное, тем их больше.

В крови высших животных — птиц, скажем, или зве­рей— трудно обнаружить явные признаки морской воды.

Оно и понятно. Ведь кровь, этот чудодейственный “сок” нашего организма, выполняет теперь очень многообраз­ные функции. Тысячами протоков и микроскопических ручейков-капилляров растекается она по всему телу. Все клетки тела черпают из крови пищу, поступающую из кишечника, и отдают ненужные вещества и углекислый газ. Железы внутренней секреции выделяют в кровь гор­моны, регулирующие работу разнообразных органов. Словом, кровь разносит по телу вместе с кислородом и множество всевозможных солей, кислот, питательных веществ и продуктов распада. Поэтому состав ее очень сложен.

Но у головоногих моллюсков он сложен не настолько, чтобы внимательный исследователь не мог обнаружить в их жилах следы морской стихии.

ГЛАЗА, КОТОРЫЕ ВИДЯТ ТЕПЛО

“Если,— пишет один ученый,— попросить зоолога ука­зать наиболее поразительную черту в развитии живот­ного мира, он назвал бы не глаз человека (конечно, это удивительный орган) и не глаз осьминога, а обратил бы внимание на то, что оба эти глаза, глаз человека и глаз осьминога, очень похожи”. Похожи они не только своим устройством, но часто даже и выражением — странный факт, который всегда поражал натуралистов.

Осьминожий глаз по сути дела ничем не отличается от человеческого. Во всяком случае разница между ними очень небольшая. Разве что роговица у осьминога не сплошная, а с широким отверстием в центре.

Аккомодация (установка зрения на разные дистан­ции—фокусировка) у человека достигается изменением кривизны хрусталика, а у осьминога — удалением или приближением его к сетчатке, подобно тому как в фото­аппарате движется объектив. Веки осьминога смыкаются тоже иначе, не так, как у нас, они снабжены кольцевой мускулатурой и, закрывая глаз, затягивают его, словно занавеской на кольцевой вздержке.

Ни у кого из обитателей моря нет таких зорких глаз, как у осьминога и его родичей. Только глаза совы, кош­ки да человека могут составить им конкуренцию.

На одном квадратном миллиметре сетчатки осьминожьего глаза насчитывается около шестидесяти четырех тысяч воспринимающих свет зрительных элементов, у каракатицы еще больше — сто пять тысяч, у кальмара — сто шестьдесят две тысячи, у паука же их только шест­надцать тысяч, у карпа — пятьдесят тысяч, у кошки — триста девяносто семь тысяч, у человека — четыреста ты­сяч, а у совы даже — шестьсот восемьдесят тысяч.

И размер глаз у головоногих моллюсков рекордный. Глаз каракатицы лишь в десять раз меньше ее самой, а у гигантского спрута глаза величиной с небольшое ко­лесо. Сорок сантиметров в диаметре!

Даже у тридцатиметрового голубого кита глаз не пре­вышает в длину десяти — двенадцати сантиметров (в 200—300 раз меньше самого кита).

Но самые необыкновенные глаза у глубоководных кальмаров: у одних они торчат вверх телескопами, у дру­гих на тонких стебельках вынесены далеко в стороны, а есть и такие кальмары, у которых (небывалое дело!) глаза асимметричные: левый в четыре раза больше пра­вого. Как плавают эти животные: ведь голова у них не­уравновешена…

Немалые, наверное, приходится им прилагать усилия, чтобы плыть вперед и не переворачиваться.

Профессор Джильберт Восс из Океанографического института в Майами (США) думает, что большой глаз приспособлен к глубинам, он собирает своей мощной оп­тической системой рассеянные там крохи света. Малень­ким же глазом кальмар обозревает окрестности, всплы­вая на поверхность. Это вполне возможно.

У кальмаров есть и совсем особенные глаза, ни у кого в природе больше не встреченные,— термоскопические2 . Они “видят”… тепло.

На плавниках кальмара мастиготевтиса около три­дцати миниатюрных “термолокаторов”, способных, оче­видно, воспринимать тепловые лучи. Темными точками они рассеяны в коже. Под микроскопом видно, что ор­ган состоит из шаровидной капсулы, наполненной про­зрачным веществом. Сверху капсула прикрыта толстым слоем красных клеток — это светофильтр, он задержи­вает все лучи, кроме инфракрасных.

1 Асимметричные глаза типичны для представителей семейства Histioteuthidae.

2 Термоскопические глаза открыты у глубоководных кальмаров Chirotheuthis bomplandi, Mastigoteuthis grimaldil, Abralia sp., Eno-ploteuthis sp.

По-видимому, в термоскопических глазах кальмаров происходят фотохимические процессы такого же типа, как и на сетчатке обычного глаза или на фотопластинке. Поглощенная органом энергия приводит к перекомбина­ции светочувствительных (у кальмаров — теплочувствительных) молекул, которые воздействуют на нерв, вызы­вая в мозгу представление наблюдаемого объекта.

У гремучих змей Америки и щитомордников, которые водятся у нас в Сибири, тоже есть на голове своеобраз­ные термолокаторы, но устроены они иначе: по принципу термоэлемента'.

1 Более подробно рассказано об этом удивительном органе чувств в моей книге “Тропою легенд”. М, 1961.

Змеи при помощи термолокаторов разыскивают в тем­ноте теплокровных грызунов и птиц, которые, как и вся­кое нагретое тело, испускают инфракрасные лучи.

А зачем термоскопические глаза кальмарам? Ведь на глубинах, где они обитают, нет теплокровных жи­вотных…

Нет ли? А кашалот. Этот прожорливый кит ныряет очень глубоко и охотится в морской бездне на кальма­ров. Съедает их в день несколько тонн. Я просмотрел содержимое желудка нескольких сот кашалотов, добы­тых нашими китобойными флотилиями, и убедился, что 95 процентов меню Старины Моби Дика составляют глу­боководные кальмары.

Сотни тысяч кашалотов пожирают ежедневно сотни миллионов кальмаров, преимущественно глубоководных.

Вот почему, я думаю, развились у жителей холодной пучины глаза, которые “видят” тепло. Местных тепло­кровных животных там нет — это правда, зато сверху, с сияющей лазури моря, вторгаются в царство вечного мрака огромные прожорливые звери. Сигналы о их при­ближении подают кальмарам термолокаторы.

РЕАКТИВНЫЙ ДВИГАТЕЛЬ

Мы переходим теперь к описанию самого интересного органа головоногих моллюсков — реактивного двигателя. Обратите внимание, как просто, с какой минимальной затратой материала решила природа сложную задачу.

Снизу, у “шеи” кальмара (рассмотрим в качестве примера этого моллюска), заметна узкая щель — мантийное отверстие. Из нее, словно пушка из амбразуры, торчит наружу какая-то трубка. Это воронка, или си­фон,— “сопло” реактивного двигателя.

И щель, и воронка ведут в обширную полость в “жи­воте” у кальмара: то мантийная полость — “камера сго­рания” живой ракеты. Всасывая в нее воду через широ­кую мантийную щель, моллюск с силой выталкивает ее затем через воронку. Чтобы вода не вытекала обратно через щель, кальмар ее плотно замыкает при помощи особых “застежек-кнопок”, когда “камера сгорания” на­полнится забортной водой. По краю мантийного отвер­стия расположены хрящевые грибовидные бугорки. На противоположной стороне щели им соответствуют углуб­ления. Бугорки входят в углубления и прочно запирают все выходы из камеры, кроме одного — через воронку.

Когда моллюск сокращает брюшную мускулатуру, сильная струя воды бьет из сифона. Отдача толкает кальмара в противоположную сторону.

Воронка направлена к концам щупалец, поэтому го­ловоногий моллюск плывет хвостом вперед. Вот почему каракатица в “Тараканище” Корнея Чуковского “так и пятится, так и пятится” — обстоятельство, которое, по­мню, очень смущало меня в детстве.

Реактивные толчки и всасывание воды в мантийную полость с неуловимой быстротой следуют одно за дру­гим, и кальмар ракетой проносится в синеве океана.

Если бы толчки были отделены друг от друга значи­тельными промежутками времени, как у гребешка или эшны ', то животное не получило бы особых преимуществ от такого передвижения. Чтобы ускорить темп реактив­ных “взрывов” и довести его до бешеной скорости, необ­ходима, очевидно, повышенная проводимость нервов, ко­торые возбуждают сокращение мышц, обслуживающих реактивный двигатель.

1 Морская ракушка-гребешок (Pecten), резко сжимая створки раковины, рывками может двигаться вперед за счет реактивной силы струек воды, выброшенных из-под раковины. Приблизительно так же скачет и моллюск солен.

2 Личинка стрекозы эшны или коромысла набирает воду в зад­нюю кишку, а затем выбрасывает ее и прыгает вперед, подгоняемая силой отдачи.

Проводимость же нерва, при прочих равных усло­виях, тем выше, чем больше его диаметр. И действительно, у кальмаров мы находим самые крупные в жи­вотном царстве нервные волокна.

Диаметр их достигает целого миллиметра — в пять­десят раз больше, чем у большинства млекопитающих,— и проводят возбуждение они со скоростью двадцать пять метров в секунду.

У трехметрового кальмара дозидикуса (он обитает у берегов Чили) толщина нервов фантастически велика — восемнадцать миллиметров. Нервы толстые, как веревки!

Сигналы мозга — возбудители сокращений — мчатся по нервной “автостраде” кальмара со скоростью легково­го автомобиля — девяносто километров в час!

Когда в начале нашего века были открыты эти сверх­гигантские нервы, ими тотчас заинтересовались физио­логи. Наконец-то нашли они подопытное животное, у которого в живые нервы можно было вставлять игольча­тые электроды. Исследование жизнедеятельности нервов сразу продвинулось вперед. “И кто знает,— пишет бри­танский натуралист Фрэнк Лейн,— может быть, есть сей­час люди, обязанные кальмару тем, что их нервная си­стема находится в нормальном состоянии”.

ДВЕ СТРАНИЧКИ О ВКУСЕ

Даже ослепленные осьминоги видят свет. Вернее ощущают его всей поверхностью тела. Оно у них очень чувствительное: в коже рассеяны осязательные, свето­чувствительные, обонятельные и вкусовые клетки.

Вкус пищи, предлагаемой экспериментаторами, ось­миноги распознавали не только языком. И даже глав­ным образом не языком, а руками. Вся внутренняя по­верхность щупалец (но не наружная) и каждая при­соска участвуют в дегустировании пищи. Чтобы узнать, соответствует ли его вкусу предлагаемое блюдо, осьми­ног пробует его кончиком щупалец. Если это съедобный кусочек, тянет его в рот, не считаясь с мнением других чувств, например осязания. Давали осьминогам пори­стые камни, смоченные мясным экстрактом. На ощупь можно было заключить, что предмет этот несъедобен, но щупальца-дегустаторы, соблазненные соком жаркого, не обращали внимания на протесты осязательных нервов. Осьминог подносил предательский камень ко рту, пытал­ся его разгрызть и лишь потом выбрасывал. Напротив, вполне съедобные куски мяса, но лишенные соков, осьминог с презрением отвергал, слегка коснувшись их кончиком одной из восьми рук.

Чувство вкуса у осьминога настолько тонко, что он, видимо, и врагов распознает на вкус.

Мак-Гинити, американский океанолог, выпустил из пипетки около спрута капельку воды — воду экспери­ментатор засосал в другом аквариуме поблизости от му­рены, злейшего врага осьминогов.

Спрут поступил соответственно имитированной си­туации: испугался, побагровел и пустился наутек.

Впрочем, еще вопрос, каким чувством он распознал врага — вкусом или обонянием. Разница между этими чувствами невелика, а у осьминогов и вовсе, похоже, ее нет. Мы уже знаем, что органы вкуса, способные отли­чать сладкое от кислого, горькое от соленого, располо­жены у осьминога, помимо языка и губ, еще и на внут­ренней стороне щупалец. Но щупальцами осьминог от­лично распознает и запахи: запах мускуса и других пахучих веществ. Какое чувство оповещает, например, лишенного зрения спрута о том, где лежит мертвая рыба? Он безошибочно находит ее даже на расстоянии полутора метров. Вкус? Обоняние?

Сытый осьминог не проявляет обычно интереса к пище — он не обжора, но отрезанное у того же осьми­нога щупальце, лишенное контроля головного мозга, упорно ползет за лакомым кусочком.

По-видимому, у осьминогов (и, конечно, у кальмаров и каракатиц) вкус и обоняние неразделимы.

Осталось упомянуть еще об одном чувстве — о слухе. Слышат осьминоги или они ко всему глухи?

Наверное, немного слышат, если крикнуть им в самое ухо. Впрочем, сделать это не просто: снаружи осьминожье “ухо” найти нелегко. Никаких внешних призна­ков, которые указывали бы на его существование, нет. Но если разрежем хрящевой череп осьминога, внутри найдем два пузырька с заключенными в них кристалли­ками извести. Это статоцисты — органы слуха и равно­весия. Удары звуковых волн (но только, пожалуй, лишь сильные удары) колеблют известковые камешки, они ка­саются чувствительных стенок пузырька, и животное воспринимает звук, очевидно, как неясный гул.

Кристаллики извести сообщают осьминогу также о положении его тела в пространстве. Осьминоги с выре­занными статоцистами теряют ориентировку: плавают спиной вниз, чего нормальные животные никогда не де­лают, а то начнут вдруг вертеться волчком или путают верх и низ бассейна.

ДРЕВНЯЯ РОДОСЛОВНАЯ

“Между тем в Ирландии происходят поразительные вещи,—писал четыреста лет назад один английский ис­торик,— там нет… ядовитых гадов. А я видел камни, которые имели вид и форму змеи. Народ в тех местах говорит, что камни эти прежде были гадами и что они “превращены в камни волею божией и молитвами святого Патрика”. “Змеиные камни”, упомянутые здесь, имеют прямое отношение к теме нашего рассказа. Ведь это “гравированные” на камне портреты предков осьмино­гов. Ибо, как и подобает благородным созданиям, в жи­лах которых течет голубая кровь, у спрутов были предки и весьма древние и почтенные.

Отпечатки их “пальцев” (кончиков щупалец) на древ­них скалах и слепки с погрузившихся на дно моря тру­пов и раковин сохранились в древнейших летописях земли как окаменевшие воспоминания о тех давно ми­нувших временах, когда мир был юным и жизнь не поки­нула еще своей колыбели — гостеприимного лона океана.

Суша в те дни была бесплодной пустыней, а в море жили лишь губки, медузы, крабы, актинии, черви да мор­ские лилии. Рыб не было.

Среди первобытных обитателей океана видное место занимали и прадедушки осьминогов — наутилусы.

От них произошли аммониты. Это их раковинам, по­хожим на свернувшихся змей, святой Патрик обязан сла­вой чародея, превратившего ядовитых гадов в камни.

Научное имя аммонитов происходит от древнеегипет­ского бога Аммона, которого жрецы изображали с голо­вой барана. Свернутый спиралью бараний рог, похожий на раковину аммонита, служил эмблемой бога-барана.

Удлиненной волбортеллой (Volborthella tenuis) на­звали ученые одного из первых наутилусов, древнейшего из древнейших обитателей Земли. Палеонтолог Шмидт нашел его в красном песчанике Эстонии. Животное ро­дилось, жило и умерло пятьсот миллионов лет назад, в палеозойскую эру истории Земли. Видом и образом жизни напоминало оно свою кузину улитку — пряталось в раковине, прямой, как римский меч, и медленно ползало по дну первобытного моря в поисках скудной пищи, таская всюду на спине свой дом.

Доля нелегкая, и мы видим (по ископаемым остат­кам), как постепенно облегчалась задача переноски дома на своих плечах. Помогла эволюция, наделившая древних наутилусов рядом полезных приспособлений. Прежде всего в раковине развились обширные камеры, наполненные газом,— дом сразу стал легким, как воздух, из грузила превратился в поплавок. Животные, словно надувные лодки, свободно теперь дрейфовали по волнам и расселились по всем морям и океанам. Мореплавание открыло широкий путь эволюционному прогрессу.

Как выглядели предки осьминогов, мы можем судить не только по их окаменевшим трупам, но и по живым образцам: шесть видов из старейшего рода морских пат­риархов дожили до наших дней. Пережившие свою эпоху наутилусы обитают на юго-западе Тихого океана, у Филиппин, Индонезийских островов и у Северной Австра­лии. Они похожи на сторуких улиток' и живут в рако­винах, разделенных перегородками. Когда наутилус хо­чет опуститься на дно, он наполняет раковину водой, она становится тяжелой и легко погружается. Чтобы всплыть на поверхность, наутилус нагнетает в свои гид­ростатические “баллоны” газ, он вытесняет воду, и рако­вина всплывает.

Жидкость и газ находятся в раковине под давлением, поэтому перламутровый домик не лопается даже на глу­бине в семьсот метров, куда наутилусы иногда заплы­вают. Стальная трубка здесь сплющилась бы, а стекло превратилось бы в белоснежный порошок. Наутилусу удается избежать гибели только благодаря внутреннему давлению, которое поддерживается в его тканях, и со­хранить невредимым свой дом, наполнив его несжимае­мой жидкостью. Все происходит, как в современной глу­боководной лодке — батискафе, патент на которую при­рода получила еще пятьсот миллионов лет назад.

У наутилуса нет ни присосок, ни чернильного мешка. Глаза его примитивны, как камера-обскура: они лишены линзы-хрусталика2 . Реактивный двигатель тоже еще в стадии конструкторских поисков. Словом, это хотя и го­ловоногий моллюск, но далеко не современный. Он зако­стенел в своем консерватизме и за полмиллиарда лет не приобрел ни одного полезного приспособления. Потому наутилус и занесен в анналы зоологии под малоутеши­тельным именем “живого ископаемого”.

1 У самок наутилусов около сотни (94) рук-щупалец, у сам­цов — лишь 60.

2 Интересно, что развитие фотографической техники шло путя­ми, уже пройденными эволюцией глаза, который ведь тоже своего рода фотоаппарат.

А когда-то моря кишели наутилусами и аммонитами. Палеонтологам известны тысячи всевозможных их видов. Были среди них малютки не больше горошины. Другие таскали раковины-блиндажи величиной с небольшой танк. Родной брат наутилуса — эндоцерас жил в ракови­не, похожей на пятиметровую еловую шишку. В ней сво­бодно могли разместиться три взрослых человека.

Раковина аммонита пахидискуса — чудовищное ко­лесо диаметром в три метра! Если раскрутить все витки, то из нее можно было бы соорудить лестницу до четвер­того этажа. Никогда и ни у кого ни прежде, ни теперь не было таких огромных раковин.

Четыреста миллионов лет безмятежно плавали по волнам аммониты и наутилусы. Затем вдруг неожиданно вымерли. Случилось это восемьдесят миллионов лет на­зад, в конце мезозойской эры. Наукой с точностью не установлено, когда и как произошли от наутилусов бе­лемниты— ближайшие родичи кальмаров и каракатиц. Двести миллионов лет назад они уже бороздили моря.

Белемниты почти не отличались от кальмаров. Разве только удельным весом своей раковины; она была тяже­лая, пропитанная известью'. Как это случилось, неизве­стно, но раковина постепенно переместилась с поверх­ности моллюска внутрь его. Белемниты ее словно бы “проглотили” или, лучше сказать, поглотили. Раковина со всех сторон обросла складками тела и оказалась под кожей. Теперь это был уже не дом, а своего рода позво­ночник. Но раковина-позвоночник долго еще сохраняла древнюю форму — полый, разделенный на камеры конус с массивным наконечником. Внешне напоминала она копье или дротик. Вот откуда белемниты получили свое странное имя: belemnon — по-гречески дротик2 .

1 Правда, советский палеонтолог Г. К. Кабанов предполагает, что раковина белемнитов пропитывалась известью уже после их смерти, в процессе окаменения.

2 В народе ископаемые раковины белемнитов называют “черто­выми пальцами”.

Белемниты вымерли чуть позже аммонитов. От бе­лемнитов произошли кальмары. Царство динозавров еще не достигло своего величия, а они уже жили в море. Осьминоги появились позднее — сто миллионов лет на­зад, в конце мелового периода '.

Ну а каракатицы совсем молодые (в эволюционном смысле) создания. Они начали свое развитие в одно вре­мя с лошадьми и слонами — всего каких-нибудь пятьде­сят миллионов лет назад.

1 Пока найден (в меловых отложениях Сирии) всего лишь один ископаемый осьминог Palaeoctopus newboldi. У него небольшие плав­нички и одинарный (не двойной) ряд присосок на каждом щупальце.

ПРИМАТЫ МОРЯ

ОСЬМИНОГ-НАСЕДКА

Однажды, пишет Фрэнк Лейн, в морском аквариуме в Калифорнии осьминожиха по кличке “Мефиста” отло­жила яйца — маленькие студенистые комочки. Свои во­семь рук Мефиста сплела наподобие корзины. Это было гнездо.

Два месяца, пока осьминожиха вынашивала в нем яйца, она ничего не ела.

Если кто-нибудь из служителей осмеливался подбро­сить кусочек мяса к самой ее голове, Мефиста вспыхи­вала в гневе кирпично-красным цветом, освобождала руку из импровизированной корзины и отбрасывала прочь любимую прежде пищу —ведь этот “мусор” мог попасть на ее драгоценные яйца!

Когда Мефисту не тревожили, она нежно перебирала яйца, покачивала их, словно баюкая, и поливала водой из воронки.

Но вот из яиц вывелись маленькие осьминожики (каждый размером с блоху) и, сверкая новыми наря­дами, отправились на поиски приключений в водяные джунгли. Выводок покинул Мефисту — ее долг выпол­нен, однако ей по-прежнему необходимо было кого-то баюкать и оберегать. Увы! У нее остались лишь пустые скорлупки.

День за днем, по-прежнему отказываясь от пищи, Мефиста теперь уже бессмысленно оберегала то, что давно следовало выбросить. Однажды утром ее нашли на прежнем посту, но Мефиста не проявляла бдительно­сти. Кусочки пищи, обрывки водорослей окружали скор­лупки, которым она отдала жизнь.

Другая осьминожиха из Брайтонского аквариума не была так безрассудна. Она отложила яйца в углублении искусственной скалы (близко от стекла, так что за животным легко было наблюдать). Свое гнездо окружила крепостным валом, притащив несколько десятков живых устриц и нагромоздив их друг на друга. За этой барри­кадой устроилась сама, только выпуклые глаза выгляды­вали из крепости, зорко осматривая окрестности. Два самых длинных щупальца осьминожиха вытянула за укрепление, их концы постоянно извивались в разных направлениях, словно выискивая возможных врагов.

Бдительная мать не позволяла ни одному живому су­ществу приблизиться к ее гнезду1 . Свободное от сторо­жевой вахты время она отдавала “домашним делам”: нежно поглаживала яйца, легонько встряхивала их, по­лоскала водой из воронки. Ее присоски, как крохотные пылесосы, очищали яйца от мелкого мусора и паразитов.

Самка двупятиистого осьминога, соотечественница Мефисты, когда из бассейна, где она высиживала яйца, слили для очередной чистки воду, отказалась покинуть свой пост. Уровень воды неумолимо понижался, осьми­ног-самец опускался вместе с ним, отступая шаг за ша­гом вслед за родной стихией.

Но осьминожиха-наседка осталась на суше и два­дцать минут, пока чистили аквариум, прикрывала яйца своим телом. Глаза ее были закрыты. Время от времени она судорожно втягивала воздух через воронку, дрожа всем телом. И долго еще после того, как пущенная в бас­сейн вода вновь покрыла ее, осьминожиха не могла от­дышаться.

Еще Аристотель заметил, что самки осьминогов, вы­сиживая яйца, голодают в течение многих недель. Лишь редкие осьминожихи решаются принять немного пищи вблизи от охраняемых яиц. Обычно же они ничего не едят месяц, и два, и даже четыре месяца, пока длится насиживание.

1 Одна осьминожиха, рассказывает американский натуралист Джильберт Клинджел, столь ревностно оберегала свои яйца, что убила самца, неосторожно приблизившегося к ее логову.

Аскетизм этот вызван стремлением предохранить яйца от загрязнения. Даже взрослые осьминоги не пере­носят несвежую воду. Поэтому насиживающие осьмино­жихи постоянно поливают яйца струей из воронки — промывают их. Все, что может гнить, изгоняется осьми­ногом из гнезда. Вода должна быть чистой. Ради этого осьминожихи голодают: боятся уронить даже крошки со своего стола на драгоценные яйца, в которых заключено будущее их вида.

Фанатичная преданность своим материнским обязан­ностям, продиктованная суровым инстинктом, часто на­носит непоправимый вред здоровью осьминогов. Боль­шинство из них погибает, дав жизнь новому поколению.

ДОМ В БУТЫЛКЕ

Французские аквалангисты Кусто и Дюма, известные нашим читателям по книге “В мире безмолвия”, нашли как-то недалеко от Марселя затонувшее древнегреческое судно. Трюмы его были набиты амфорами, огромными кувшинами, в которых греки хранили вино. Почти в каж­дой амфоре сидел осьминог. Гибель триеры, говорит Ку­сто, дала тысячи готовых квартир осьминогам, испыты­вающим, как видно, острый недостаток в жилплощади. “Несомненно, они населяли судно в течение двух тыся­челетий”. Входы в амфоры были забаррикадированы осколками битой посуды, раковинами, галькой, обрывка­ми водорослей, которые “веками собирали верные своим привычкам осьминоги”.

Страсть осьминогов к посуде, их стремление заби­раться в различные полые предметы известны давно. Сто двадцать лет назад об этом писал французский зоолог Орбиньи. Но еще раньше и с большой выгодой для себя использовали эту осьминожью страсть рыбаки с берегов Средиземного моря. Как использовали — расскажу не­сколько позже.

Самки осьминогов охотно забираются в большие ра­ковины морских улиток — ищут там безопасный приют для своего потомства, к которому, как мы уже знаем, относятся с трогательной преданностью. Одного осьми­нога извлекли вместе с яйцами из разбитой бутылки. Другого обнаружили внутри человеческого черепа, вы­ловленного в Средиземном море вблизи Посилиппо. Осьминогу очень приглянулось это мрачное жилище, и он ни за что не хотел его покинуть. Рассказывают про водолаза, которого до смерти напугал осьминог, забрав­шийся в брюки, лежавшие в каюте потонувшего кораб­ля. Водолаз протянул к ним руку, а штаны вдруг под­скочили и пустились наутек.

Однажды осьминога нашли внутри двухгаллоновой бутылки, добытой со дна Ла-Манша. Горлышко бутылки было не больше пяти сантиметров в диаметре. Однако осьминог сумел протиснуть в него свое “резиновое” тело, ширина которого превышала тридцать сантиметров.

Канистра для бензина с потерпевшего аварию само­лета тоже дала приют находчивой осьминожихе с ее мно­гочисленными яйцами.

Небольшие осьминоги забираются внутрь раковин устриц, предварительно съев законного хозяина. Там присасываются сразу к обеим створкам и таким спосо­бом держат их плотно сомкнутыми. Зоолог М. Уэллс подобрал однажды на песчаных отмелях Флориды два­дцать устриц, наполненных яйцами осьминогов. В пятна­дцати раковинах прятались не пожелавшие покинуть свой выводок осьминожихи, а одна мамаша в раздумье сидела рядом, решая, видно, мучительную альтернати­ву—бежать или остаться?

Вопрос о том, как осьминоги открывают прочно со­мкнутые раковины устриц, давно дискутируется в тевтологической науке.

Две тысячи лет назад римский натуралист Кай Пли­ний Старший полагал, что осьминоги хитростью овладе­вают крепостями, в которых прячутся лакомые моллюски.

Запасаясь терпением и камнями, они подолгу будто бы дежурят у закрытой раковины. Как только она рас­кроется, осьминог тотчас бросает внутрь камень. Створки уже не могут сомкнуться, и осьминог преспокойно, как на блюде, съедает устрицу, а потом поселяется в ее доме.

История эта и ныне хорошо известна многим рыба­кам с берегов Средиземного моря. Очевидно, о хитро­умных проделках осьминогов они узнали не из античных манускриптов. Однако многие ученые относятся к рас­сказу Плиния с большим скептицизмом.

Сделали такой опыт: в аквариуме дали голодным осьминогам плотно закрытые раковины моллюсков, вы­дали им и камни. Стали наблюдать. Осьминоги вели себя так, словно и понятия не имели о способе, рекомендованном Плинием.

1 Тевтология — раздел зоологии, изучающий головоногих мол­люсков.

Однако наиболее горячих энтузиастов эта неудача не остановила. Ведь хорошо известно, что многие животные ведут себя в неволе не так, как в природе. И вот, пишет Фрэнк Лейн, двум исследователям удалось своими наблюдениями подтвердить старую легенду об осьминогах, бросающих камни в раковины моллюсков.

На островах Туамоту путешественник Уильмон Мо­нард, вооружившись ящиком со стеклянным дном, через который ловцы устриц и жемчуга высматривают на дне добычу, много раз видел, как осьминоги нападали на устриц, бросая в их раковины куски коралла.

ГРАДОСТРОИТЕЛЬСТВО НА ДНЕ МОРЯ

Прав Плиний или не прав, приписывая полипусам' столь хитроумные повадки,— это предстоит еще уточнить исследователям. Но хорошо известно, что осьминоги в своем быту часто прибегают к помощи камней, ловко перенося их в щупальцах. Камни служат им материалом для постройки гнезд и далее щитами при отражении вражеских атак.

Когда нет готовых квартир, осьминоги строят их сами. Стаскивают в кучу камни, раковины и панцири съеденных крабов, сверху в куче делают глубокий кра­тер, в котором и устраиваются. Часто осьминог не до­вольствуется лишь крепостным валом из камней, а прикрывает себя сверху большим камнем, словно щитом.

Предпринимая небольшие вылазки, осьминог не ос­тавляет щит дома, а держит его перед собой. При тре­воге выставляет его в сторону, откуда грозит опасность, одновременно обстреливая врага струями воды из во­ронки, словно из брандспойта. Отступая, пятится назад, за крепостной вал, прикрывая свой тыл каменным щитом.

Градостроительством2 осьминоги занимаются по но­чам. До полуночи обычно не предпринимают никаких вылазок, а потом, словно по команде, отправляются на поиски камней. Восьмирукие труженики тащат камни не­померной величины — в пять — десять и даже двадцать раз превышающие их собственный вес.

1 Латинское название осьминога, широко употребляемое в ан­тичной литературе Polypus — по-латыни “многоног”.

2 Сооружение осьминогами гнезд из камней немецкие зоологи так и называют градостроительством (Burgbauen).

Один малютка-осьминог длиной всего в двенадцать сантиметров (весил он около ста граммов) притащил в гнездо двухкилограммовый камень. И тут же побил свой рекорд — приволок, пятясь задом, еще один булыж­ник весом в три килограмма.

Другой работяга принес на стройплощадку сразу во­семь камней весом по двести двадцать граммов. Затем отправился за новым материалом и притащил еще пять камней в триста пятьдесят граммов весом.

В некоторых местах, особенно приглянувшихся ось­миногам, водолазы находили на дне моря целые осьминожьи города — один каменный дом невдалеке от дру­гого.

“На плоском дне отмели к северо-востоку от Поркерольских островов,— пишут Кусто и Дюма,— мы напали на город осьминогов. Мы едва верили своим глазам. Научные данные, подтвержденные нашими собственными наблюдениями, говорили о том, что спруты обитают в расщелинах скал и рифов. Между тем мы обнаружили причудливые постройки, явно сооруженные самими спру­тами. Типичная конструкция имела крышу в виде пло­ского камня полуметровой длины, весом около восьми килограммов. С одной стороны камень возвышался над грунтом сантиметров на двадцать, подпертый меньшим камнем и обломками строительного кирпича. Внутри была сделана выемка в двенадцать сантиметров глуби­ной. Перед навесом вытянулся небольшой вал из все­возможного строительного мусора: крабьих панцирей, устричных створок, глиняных черепков, камней, а также из морских анемонов и ежей. Из жилища высовывалась длинная рука, а над валом прямо на меня смотрели со­виные глаза осьминога. Едва я приблизился, как рука зашевелилась и пододвинула весь барьер к входному от­верстию. Дверь закрылась. Этот “дом” мы засняли на цветную пленку… Тот факт, что осьминог собирает строй­материал для своего дома, а потом, приподняв каменную плиту, ставит под нее подпорки, позволяет сделать вывод о высоком развитии его мозга”.

ЛЮБОВНЫЕ ИГРЫ КАРАКАТИЦ

Каракатицы в пору размножения выделяют, по-види­мому, светящуюся слизь. Самки плавают у поверхности, самцы устремляются к ним из глубины, точно светящие­ся стрелы.

Каракатицы принарядились, кожа их “разлинована”, как у зебры, черными и белыми полосами. Самцы настроены воинственно, а самки разборчиво выбирают сре­ди предлагающих себя. Самец гневно преследует самку, которая отвергла его ухаживания.

Зоолог Л. Тинберген наблюдал за “токованием” кара­катиц в аквариуме.

Самец и самка плавают близко друг к другу. Самец, словно привязанный, следует за всеми движениями и по­воротами подруги. Только приближение другой карака­тицы заставляет самца оставить свою позицию и занять место между возлюбленной и соперником, который не чувствует, однако, себя лишним. Если самка меняет на­правление, самец мгновенно устремляется за ней. Если же самец избирает для прогулок новый путь, самка ред­ко следует за ним, и самец сейчас же возвращается к ней. Временами влюбленные останавливаются, поворачива­ются навстречу друг другу, и, словно в объятии, пере­плетают руки. В этой позе замирают на две — пять ми­нут, после чего самка медленно освобождается.

Ухаживание продолжается часами. Совершив в при­ятном обществе достаточно длительный моцион, самки каракатиц уединяются, находят тихое место и отклады­вают яйца.

Способы, которыми каракатицы прикрепляют свои яйца к подводным предметам, повергали в недоумение многих натуралистов, находивших их яйцекладки. Каж­дое яичко висит на длинной ножке — стебельке. Сте­бельки всех яиц настолько тщательно переплетены друг с другом и прочно обернуты вокруг водоросли, что, ка­жется, и человек с его ловкими пальцами не смог бы про­делать это более аккуратно. Прикрепление яиц требует очень сложных манипуляций от щупалец моллюска.

Каракатица прикрепляет яйца двумя боковыми ру­ками. Сначала она закручивает эластичный стебелек первого яйца вокруг подходящей опоры — чаще всего это водоросль или затонувшая ветка. Конец стебелька при­вязывает к его основанию в том месте, где оно отходит от яйца. Таким образом стебелек образует кольцо вокруг твердой опоры. Стебелек второго яйца переплетается со стебельком первого. Так же каракатица поступает и с третьим, четвертым яйцом и т. д., пока вся масса яиц, точно гроздь винограда, не будет подвешена к ветке1 .

1 В Италии яйца каракатиц рыбаки называют “морским вино­градом”.

БАЛАНСИРОВАНИЕ НА КОНЧИКАХ Щ”ПАЛЕЦ

Яйца кальмаров еще в яйцеводах самки “упаковыва­ются” в длинные студенистые нити.

Яйцевые нити выталкиваются наружу через воронку. Самка берет их, минуты две-три держит на вытянутых щупальцах, постоянно встряхивая: по-видимому, чтобы дать возможность оплодотвориться всем яйцам.

Затем она переворачивается вниз головой, встает по­чти вертикально и, быстро дергая хвостовыми плавника­ми, рывками передвигается по дну на руках, не выпу­ская, однако, из них яиц. Так, балансируя на кончиках щупалец, идет вниз головой до тех пор, пока не наткнет­ся на какой-нибудь выступающий предмет — на ракови­ну, например, или камень. Когда самка в течение двух-трех секунд ощупывает этот предмет, словно исследуя его пригодность в качестве “якоря” для яиц, затем при­крепляет к нему яйцевую нить.

Джильмэн Дру, американский зоолог, в 1911 году впервые обстоятельно описавший способы размножения кальмаров, проделал следующий эксперимент. Одной самке Дру несколько раз мешал взять щупальцами яйце­вые нити, которые падали на дно. Но, однако, ее руки всякий раз принимали такое положение, будто яйцевая нить все еще находилась между ними. Дальше разыгры­валась пантомима: самка, как обычно, шла по дну вниз головой, подходила к избранному предмету, манипули­ровала щупальцами, словно прикрепляя к нему яйца, ко­торых у нее не было.

Затем отдыхала, пока новая партия яиц не появля­лась из воронки. Шесть раз Дру повторял свой опыт и шесть раз инстинктивная последовательность манипуля­ций, связанных с откладкой яиц, ни разу не была нару­шена, хотя потеря яиц делала все действия самки бес­смысленными. Инстинкт слеп!

Уже более шестидесяти миллионов лет кальмары, откладывая яйца, балансируют вниз головой: отпечатки кончиков щупалец, искавших на дне доисторического океана точку опоры для своих яиц, навеки сохранили окаменевшие илы давно исчезнувших морей.

АРГОНАВТЫ

Во время размножения самцы головоногих моллюсков одним из щупалец достают из-за “пазухи” (из мантий­ной полости) упакованную в пакеты сперму ' и переносят ее в мантийную полость самки. Лишь осьминоги-арго­навты поступают несколько иначе. У них щупальце са­мостоятельно, без помощи самца, исполняет супруже­ские обязанности. Захватив пару сперматофоров, оно отрывается и уплывает на поиски самки, словно торпеда с дистанционным управлением. Прямо чудеса!

“Когда аргонавт предлагает руку даме своего племе­ни, она принимает ее и сохраняет, унося с собой”, и рука кавалера “становится подвижным существом, живущим своей жизнью еще и некоторое время после того, как пе­решла во владение дамы”,— так напыщенно, но вполне благопристойно выражался Генри Ли, первый натура­лист, который сумел найти популярные слова для описа­ния самых интимных сторон жизни спрутов.

Еще Аристотель изучал аргонавта. Но античные на­туралисты ошибались, полагая, что этот крошка может плавать, словно под парусами.

Дело в том, что аргонавты вернулись к традициям предков — вновь стали жить в раковинах. Раковинки тончайшие, будто пергаментные. Животные скользят в них по волнам, как в миниатюрных лодках. На верхней паре рук у маленьких мореплавателей есть расширенные лопасти. Древние думали, что при благоприятной погоде аргонавты поднимают вверх эти лопасти, ветер ударяет в них, и раковинки плывут, словно под парусами.

Но оказалось, что лопасти на щупальцах не навига­ционные, а строительные органы: они выделяют жидкое вещество, которое, застывая, образует раковину. А в ней аргонавты вынашивают свое потомство. Значит, ракови­на у них не только лодка, но и колыбель.

1 “Пакеты” со спермой носят название сперматофоров. Форма их разнообразна, но обычно напоминает узкую бутыль, трубочку, “ка­зацкую шашку”. Размеры —от 3 миллиметров до 115 сантиметров (у дальневосточного осьминога Octopus dofleini). Сперматофоры хра­нятся в особом вместилище — нидхэмовом органе. Они лежат ком­пактной пачкой параллельно друг другу. Во время размножения струн воды выносят их наружу через воронку. Здесь моллюск под­хватывает их одной из своих рук и преподносит самке.

Когда говорят об аргонавтах, обычно имеют в виду их самок: это существа более импозантные, чем самцы, и только они живут в раковинах. Самцов и заметить-то трудно — такие они карлики. Ведь самка аргонавта раз в двадцать больше самца, разница между ними такая же, как между львом и мышью. Самый крупный извест­ный науке аргонавт-самец уместился бы на ногте боль­шого пальца, в то время как длина одной самки, хра­нящейся в Британском музее, целых 310 миллимет­ров.

Когда наступает пора размножения, одно щупальце самца-аргонавта начинает вдруг быстро расти. Достиг­нув допустимого предела, оно отрывается от головы жи­вотного и уплывает, предварительно захватив с собой один-два сперматофора. Щупальце, извиваясь, рыщет в морских джунглях — ищет самку своего вида. Найдя ее, заползает к ней в мантийную полость, там сперматофоры “взрываются” и оплодотворяют яйца.

Своим видом щупальце-путешественник напоминает червя с двумя рядами “ножек” — недоразвитых присосок. Не удивительно, что первые натуралисты считали это странное щупальце паразитом, живущим в мантийной полости самки аргонавта.

Известный французский анатом и палеонтолог Жорж Кювье принял мнимого паразита за самостоятельное су­щество и дал ему научное название Hectocotylus — “об­ладатель ста присосок”.

Немецкий биолог Генрих Мюллер первым заметил, что гектокотиль — не паразит, а посыльный самца арго­навта, который с его помощью обеспечивает свое бес­смертие в потомстве.

Мюллер писал, что гектокотиль настолько подвижен, что его трудно исследовать: постоянно извивается, дер­гается, переворачивается. Не мудрено, что Кювье при­нял его за червя! Часами гектокотиль активно плавает в воде, точно не обрывок щупальца, а самостоятельный организм. Он наделен очень сложной системой нервов, общая длина которых в десять раз превосходит размеры самого животного.

1 Конструкция сперматофора очень сложна и несколько напо­минает устройство мины. Основной частью ее “взрывного” аппарата служит свернутая в большое число витков упругая пружина и осо­бая пробочка — “запал” биологической мины. После того как сперматофор попадет в мантийную полость самки, пробочка сперматофо­ра набухает и лопается, словно взрывается, пружина с силой разво­рачивается и выбрасывает сперму.

После небольшой экскурсии в аквариумы разных стран мира, где мы познакомились с основными спосо­бами размножения головоногих моллюсков, вернемся вновь к другу моему Мефистофелю, которого мы оста­вили в банке на берегу острова Итурупа. Но еще до того как он попал в банку, случились события, которые имеют непосредственное отношение к нашей с ним встрече. О них я и расскажу в следующей главе.

КАК МЫ ПРИЕХАЛИ

Олегу разбудил дед Афанасий. Он тряс его за плечо и говорил:

— Слышь, Олега? Да проснись, тетеря! Слышь… На карбасе экспедиция, снять надоть. Христофорыч еще в вечере людей ссадил, амуниция разная…— Петр Христофорович был капитаном китобойца “Добычливый”. На баркас, который болтался на рейде, высадил он научную экспедицию. Нужно было доставить ее на берег.

Олега лениво сполз с верхней койки, сунул босые ноги в резиновые сапоги, накинул ватник на одно плечо и вышел из барака. Сильный ветер толкнул его назад. Олега пригнулся и шагнул навстречу сырой мгле. Мгла пахла водорослями, а соленые брызги оставляли на губах вкус моря.

Ну и погодка! Моря не видно и берега не видно. Во­круг туман, свищет ветер. Срывает гребни с волн, раз­бивает на миллиарды капелек и брызжет в глаза. А там, где океан,— гул стоит: “работает накат”, как здесь гово­рят: прибой с грохотом бросает волны на скалы.

Олега вышел из-за угла конторы — сразу ветер рва­нул с него ватник. Океан заревел в тысячу глоток.

У слипа' ждали Олегу рабочие и Аркашка — завплавсредствами.

— Где ты пропадал, аспирант! — закричал он на Олегу.

Олегу прозвали аспирантом за интерес к естествен­ным наукам, который он безусловно проявил, с любопыт­ством копаясь в китовых кишках. Каждый орган он на­зывал “по научному” на тарабарском языке и смешил раздельщиков.

1 Слип — бетонированная покатая к морю площадка, по которой

втаскивают убитых китов на берег.

Олега ничего не ответил. Он хоть и прошелся по ве­терку, но толком еще не проснулся.

На слипе стояла лодка-плоскодонка. Олега бросил в нее ватник. Сел, разобрал весла.

— Давай,— буркнул он.

Рабочие навалились, лодка заскользила по слипу, словно салазки с горы, с плеском врезалась в волны. Брызги рассыпались веером.

Олега приналег. Часто-часто начал грести. Момент был ответственный.

Накат сильный, не отгребешь до большой волны — налетит, перевернет. Потащит разок-другой по камням и выкинет с поломанными костями. Только зазевайся.

Олега греб изо всех сил, а с места будто бы и не стро­нулся — все у самого слипа копошится.

Вдруг видит: из темноты надвинулась волна, словно гора. Сердце его замерло. Она ударила — лодка задро­жала, пошла боком-боком. Не смог удержать ее Олега, и полетела лодка на берег — хорошо еще на слип,— с тре­ском бухнулась на скользкий бетон.

Олега вылез из-под нее, потирая бок.

— Один не выгребет. Помогай, Аркадий,— это сказал директор китокомбината. Он был уже тут. Не мог спать хозяин, когда приезжают гости.

— Где куфайка-то? — спросил Олега.

— А на что она тебе. Садись, да не спи! — закричал Аркадий. Он уже сидел на банке.

— Где куфайка-то моя? — меланхолически повторил Олега.

— Утопла,— сказал кто-то спокойно.

— Я на майские ее купил…

— Ну, пошли,— приказал директор.— Выдадим тебе другой ватник.

Снова раскатили лодку. Олега шарил глазами по сто­ронам — искал “куфайку”.

Лодка врезалась в волны, словно в масло. Рассекла их. Живо вынесли ее две пары весел за пенящийся гре­бень прибоя. И скоро на берегу потеряли из виду утлую посудину и двух людей на ней, которые удивились бы, если бы им сказали, что они совершают подвиг. Скры­лись в вертящейся мгле.

А два человека на баркасе устали ждать. Вымокли до нитки. Одного укачало — шла крупная зыбь. Он при­лег на ящики со склянками, накрылся плащом. Второй с тоской смотрел в сторону, где должен был быть берег. Но не видно было ни огонька, не слышно ни звука, кроме голосов утихающего шторма — плеска волн о баркас, свиста ветра и гремящего где-то поблизости прибоя. Чер­ный мрак вокруг да соленые брызги.

Вдруг совсем рядом услышали они голос,— странно так, словно исходил он из самых глубин моря, из серых волн, бегущих нескончаемой чередой.

— Карбас не видать?

— Гдей-то тут. Стоп, не греби… Тише, черт, веслом-то! Фуражку сшиб.

— Шея у тебя больно длинная, Аркашка. На аршин торчит, все под весло попадает — хоть в кабельтове будь. Как ты за провода не цепляешь?

— Ну что мелешь…

— Я критику навожу…

— Ты мне лодку наведи. Где баркас-то?

— Э-эй! — гаркнул кто-то из темноты.

Люди на баркасе вскочили и разом закричали:

— Гоп-гоп!

— Ого! — ответили им.

Услышали скрип уключин. Вот и лодка.

— Табань!

Развернулась боком. Один из гребцов ухватился за борт баркаса.

— Живые? — спросил он.

Не без приключений нагрузили лодку. Самое трудное было высадиться на берег. Опять на слип. С носа лодки бросили веревку, на слипе ее подхватили, бегом потя­нули. Гребцы приналегли. Лодка не кит, но ловко вы­скочила на мокрый жирный бетон и покатилась вверх по скользкой горке, подгоняемая ударами волн по корме.

Так мы прибыли на остров Итуруп.

МЕФИСТОФЕЛЬ ПОЛУЧАЕТ НОВУЮ КВАРТИРУ

Нигде нет такой огромной гальки, как на Курильских островах. Обкатывал ее сам Великий океан: оттого и галька здесь размером с бочонок. Есть и побольше.

На острове Итурупе песчаные пляжи редки. Чаще от­весные скалы встречают гранитной грудью удары не­истовых волн. А там, где скалистые утесы чуть отсту­пили от берега, лежат у воды груды циклопической гальки.

Из нее мы и соорудили аквариум для Мефисто­феля.

У поселка Рыбачий огромная базальтовая плита, словно гигантский подводный пирс, выдается в море. В прилив вода покрывает ее лишь метровым слоем. В отлив карниз обнажается, и по нему, прыгая с камня на камень, можно ходить.

Здесь мы сложили из камней и цемента небольшой бассейн, накрыли его решеткой.

Пошли за Мефистофелем.

На пороге бревенчатого домика, который отвели нам под лабораторию, сидел, лениво развалясь на приступ­ках, наш чичероне и покровитель — Олега. На нем был новый ватник, только что полученный со склада, и фу­ражка с обрезанным почти до основания козырьком. Моряки, если они связаны уставом, не станут но­сить фабричной формы фуражку с козырьком-аэро­дромом.

— Как узнали его имя? — спросил нас Олега, когда мы показали ему пленного осьминога и назвали его Ме­фистофелем.

Лицо у Олеги непроницаемое, трудно решить, всерьез он это спрашивает или смеется.

Олега служил в армии на Курильских островах. От­служил срок и остался здесь. Стал работать матросом на китокомбинате. Один на весь комбинат матрос. Есть здесь, конечно, и другие моряки, на буксирных катерах например, но Олега — специалист по весельной технике: лодкой заведует.

Он держал банку с Мефистофелем и рассматривал его на свет. Осьминог таращил желтые глаза, подняв их буграми на затылке.

Мы шли выпускать Мефистофеля в сооруженный для него садок.

У конторы встретили раздельщиков. Мы совсем уже было миновали их, не привлекая любопытства, но Олега не выдержал: не мог позволить, чтобы остался неразы­гранным такой козырь в его руках.

— Восьминог,— сказал он, торжественно возвышая банку над головой.

Мигом его окружили. Каждый получше хотел рассмо­треть легендарного земляка, с которым, однако, редко кому приходилось встречаться так вот запросто, лицом к лицу.

Осьминогу, видно, польстило неумеренное проявле­ние интереса к его особе. Он напыжился, поднял забав­ные рожки над глазами и вдруг расцвел, словно радуга после дождя. Показал на коже такую необыкновенную игру красок, на которую только мультфильм способен. Расцветки одна радужнее и ярче другой волнами пробе­гали по его телу.

Вокруг раздались удивленные голоса.

— Что с тобой, друг? — участливо спросил Олега.

— Играет красками,— объяснил я.— Когда волнует­ся, то краснеет, то зеленеет. Человек обнаруживает свои эмоции мимикой — “игрой”, так сказать, лицевых муску­лов, а осьминог сменой красок на коже.

А когда осьминог прячется, то выбирает такую кра­ску, какая менее заметна. В черных скалах — чернеет, в водорослях бурым становится, на песок попадет — сразу пожелтеет, под цвет грунта. Как хамелеон. Какого цвета фон будет у него перед глазами, такую окраску он и примет.

Мефистофель снова сменил декорацию: из бурого стал сизо-розовым.

— Аркашкин нос увидел,— сказал Олега. Все засме­ялись.

Розовый цвет густел. Алые тона вытеснили синеватые, разлились по телу киноварью — осьминог стал пунцовым.

— Во! Олегу узрел,— обрадовался случаю Аркадий.

Когда все вдоволь насмотрелись, мы двинулись даль­ше. Но уже не втроем, а всей компанией. Никто не захо­тел отказать себе в удовольствии присутствовать при столь необычном новоселье.

Через поселок прошли шумной гурьбой, переполошив мирных жителей.

— Чтой-то случилось? — сказала какая-то тетка, в тревоге поднимаясь со скамейки.

— Не зевай, Матвеевна,— осьминожье новоселье! — крикнул ей радист Гриша, едва поспевая за всеми на ко­ротких ногах.

— Выпускай, Олега.

Олега нагнулся над каменным сооружением, опроки­нул банку — вода из нее вылилась, но пленник не захо­тел покинуть своей стеклянной темницы. Олега потряс банку — осьминог лишь крепче присосался к стеклу. Олега сунул палец в банку, хотел подтолкнуть упрямца — и вдруг вскрикнул, на лице его изобразился испуг и отвращение. Отшвырнул банку, но она словно прилип­ла к пальцу. Он отчаянно затряс рукой и как-то странно боком запрыгал.

Аркадий попятился и упал, наскочив на сетку, кото­рую мы принесли, чтобы накрыть сверху садок.

Трагедия обернулась комедией. Олега, обрадованный неудачей своего “врага”, вдруг захохотал, тыча пальцем с нанизанной на него склянкой в поверженного завплавсредствами и повторяя сквозь взрывы смеха.

— Цела шея-то? Шею-то не поломал?

Потом опять затряс банкой.

— Я ее об камень вдарю!?

— Не смей, ты же убьешь его!

— Тогда забери себе. Он мне весь палец изгрыз.

— Подожди. Сейчас. Да не тяни его — порвешь! По­терпи. Сейчас придумаем. У кого папиросы, табак есть?

Десяток рук протянул пачки сигарет.

Я взял сигарету, размял ее, высыпал в банку табак. Присоски, державшие в плену Олегов палец, почувство­вали запах никотина, съежились, разжались и освободи­ли жертву.

— Окаянный,— сказал Олега, рассматривая свой кро­воточащий палец,— за что ж ты меня невзлюбил?

МЕФИСТА №2

Дважды в сутки набегавшие волны прилива заливали через решетку жилище Мефистофеля и приносили све­жую воду. О пище заботились мы сами.

Все шло хорошо. Но однажды утром вдруг обнару­жилось, что имя Мефистофелю дано совершенно непра­вильно: он… стал матерью. Поскольку с полной очевид­ностью выявилась женская природа нашего пленника, пришлось в его имени отбросить мужское окончание. Получилась Мефистофа. Но обычно мы называли ее Мефистой-бис в честь безрассудной осьминожихи из Калифорнийского аквариума, отдавшей жизнь своему материнскому призванию.

Для гнезда Мефиста № 2 выбрала место, по правде сказать, очень странное: на уступе камня в углу между двумя стенками бассейна и поверхностью воды. Осьминожихе, видно, казалось, что гнездо сверху надежно прикрыто, поскольку воздух был для нее такой же чуждой и инертной стихией, как и камни.

Нас местоположение гнезда тоже устраивало — легко было наблюдать, что в нем происходит.

Первую партию яиц Мефиста отложила ночью, часа, наверное, в четыре. Собрала их в пачки еще до того, как обнаружили ее стремление стать матерью. Мы подо­спели как раз вовремя, чтобы присутствовать при послед­них актах икрометания.

Осьминожиха заслонила открытую сторону угла сво­им телом. Слабая струя выносила из воронки маленькое яичко — с рисовое зернышко. На мгновение оно исчезало в материнских объятиях. Затем одно щупальце, прорвав блокаду переплетенных рук, тянулось к каменной стенке и присоединяло яичко к группе других яиц, снесенных прежде и подвешенных к камню на клейких стебельках.

Минуты через две-три все повторялось. Новое яичко появлялось на свет. На короткий миг исчезало в решет­ке рук и присоединялось к группе своих потенциальных братьев.

Прошел час, другой, мы устали стоять, склонившись над Мефистой. Наши шеи онемели, а “автоматизирован­ный” процесс откладки яиц, ничем ни разу не нарушен­ный, продолжался без перебоев, как хорошо налаженное поточное производство.

Мы не дождались его конца и разошлись по своим делам. После полудня я снова навестил Мефисту. На ее коже еще полыхали пунцовые зарницы пережитых волне­ний, но в общем вид у нее был умиротворенный. Окраска приобрела более темный оттенок. Осьминожиха распу­стила щупальца, вытянула их, слабо покачивая, в сторо­ну внушительной грозди яиц, белевшей в глубине ниши.

Лишь только тень от моей головы коснулась ее рук, она насторожилась. Глаза, мирно дремавшие по бокам головы, полезли на “лоб”. Смешные рожки выросли над ними. Осьминожиха подобралась, готовая ко всему.

Я не двигался. Постепенно напряжение ее мышц ослабло. Глаза покинули наблюдательный пункт на ма­кушке. Животное успокоилось.

Воронка, слабо пульсируя, методически выбрасывала струи воды. Я заметил, что направление их не было не­определенным — все фонтанчики били в одну цель и целью были яйца. Омывая их проточной водой, осьминожиха доставляла развивающимся эмбрионам свежий кислород и смывала сор и вредные продукты жизнедея­тельности.

Ни на следующий, ни на третий день в положении осьминожихи ничто не изменилось. Она занимала преж­нюю позицию, затыкая своей персоной, точно пробкой, единственный доступный из воды проход к гнезду. “о обстоятельство, что яйца висели у самой поверхности и сверху их можно было достать, протянув лишь палец, ее нисколько не беспокоило — воздушная среда, видимо, находилась вне поля ее восприятия, в пространстве дру­гого, так сказать, измерения.

С прежней методичностью Мефиста поливала яйца водой. Два паралитодеса, камчатских краба, которыми мы снабжали ее каждое утро, преспокойно путешество­вали по дну, усеянному панцирями и клешнями съеден­ных предшественников. Мефиста, конечно, не тронула их.

Вторая неделя не принесла новых впечатлений.

Я очень сомневался, что в нашей бухте, где вода до­вольно-таки загрязнена отбросами китового промысла, могут без ущерба развиваться яйца осьминогов. Они ведь очень требовательны к чистоте и к определенной солености воды. Хотя Мефиста и устраивала им беспе­ребойный душ, было мало, однако, шансов, что эмбрио­ны выживут.

Даже в идеально чистой воде, но с низкой температу­рой (в садке у Мефисты было около 7° С) яйца осьми­нога развивались бы два-три месяца '. Мало также было надежды, что Мефиста благополучно переживет трехме­сячное голодание, а нам хотелось подвергнуть ее неко­торым экспериментам. Так постепенно созрело решение избавить Мефисту от изнурительных и малоперспективных хлопот. Яйца у нее отобрали.

1 Для полного развития яиц обыкновенного осьминога требуется от 420 до 500 градусо-дней. Если у Мефисты (вид ее без анатомиро­вания с точностью не удалось определить; возможно, это был Octo­pus yendoi) инкубация яиц требует такого же количества тепла, то весь процесс займет около 60—80 дней. Американский океанолог Мак-Гинити сообщает, что яйца калифорнийского осьминога в условиях низкой температуры развиваются еще более замедленным темпом — 4—4,5 месяца.

Вы сами понимаете, что после того, что случилось с Мефистой № 1, мы были очень озабочены положением, в котором оказалась теперь Мефиста вторая. Ожидали от нее реакции, погубившей ее безрассудную тезку. Но поведение Мефисты № 2 нас несколько даже разочаро­вало, и мы убедились, как неразумно при оценке поведе­ния осьминогов применять человеческие мерки. Все по­ступки животных бездумны и инстинктивны, даже если на первый взгляд они и выглядят, казалось бы, очень ло­гичными.

Стоило забрать у Мефисты яйца, как она тотчас о них забыла. Исчез из поля зрения раздражитель, и ма­теринский инстинкт “автоматически” выключился.

Аппетит — единственное чувство, которое заговорило в осиротевшей осьминожихе. Словно впервые увидела она крабов, которые уже две недели ползали у нее под боком, и атаковала их.

СЕКРЕТ СООБРАЗИТЕЛЬНОСТИ

Никто из натуралистов и не предполагал, что среди моллюсков могут быть столь преданные своему долгу ма­тери, терпеливые строители и хитроумные охотники.

Однако что знаем мы об интимной жизни обитателей самого нижнего “этажа” нашей планеты! Наука лишь приоткрыла дверь в обиталище неведомых тайн, скрытых в глубинах океана.

Пока человек видел в осьминоге лишь съедобный дар моря, он знал его только с этой стороны.

Исследователю, прильнувшему к стеклу аквариума, открылся совсем другой, неведомый прежде мир. Чело­век стал свидетелем поразительных вещей, открывателем необычайных секретов осьминожьего царства.

Иван Петрович Павлов сказал как-то, что причина со­образительности обезьяны в ее четырех руках. Предме­ты, взятые в руки, расширяют сферу деятельности мозга. У осьминога не четыре, а восемь рук, правда не таких ловких, как у обезьяны, но он неплохо манипулирует ими: открывает раковины моллюсков, очищает яйца от мусора и паразитов, связывает стебельки яиц в жгуты, переносит камни, строит дома, да еще с крышей…

И что же — восьмирукий строитель заметно выде­ляется своими “умственными способностями” среди дру­гих обитателей океана. Если бы мы решили поискать в море (среди беспозвоночных) наиболее близких нам по сложности рефлексов мозга существ, то выбор наш в конце концов пал бы на осьминогов. “Головоногие,— пишет американский зоолог Джильберт Клинджел, — весьма близко подошли к уровню умственного развития высшим критерием которого является человеческий ин­теллект”.

Сотни миллионов лет назад развитие животного мира пошло двумя путями: от самых корней “древа жизни” разрослись две могучие ветви — позвоночных и беспозво­ночных животных. Среди первых наивысшего развития достигли приматы —обезьяны и человек. В ряду беспо­звоночных приматы — головоногие моллюски.

В этой книге вы найдете немало фактов, которые под­тверждают точку зрения об особой “одаренности” мол­люсков с ногами на голове.

Не раз еще эта мысль придет на ум, когда будем зна­комиться с многообразием инстинктов и приспособлений, которыми природа с расточительной щедростью наделила мягкотелых хищников.

ОРУЖИЕ ВСЕХ РОДОВ

КАК ОСЬМИНОГИ ПО СУШЕ ПУТЕШЕСТВУЮТ

С этими животными случаются самые невероятные происшествия.

Американский зоолог Пауль Барч рассказывает: од­нажды рыбаки поймали осьминога. Они хотели сварить его и съесть. Осьминог был небольшой — длиной около полуметра. Потом уже сообразили, что он притворился мертвым. Его положили в котел и развели под котлом огонь.

Повар отлучился ненадолго. Он вернулся и поднял крышку у котла, чтобы попробовать, какая из осьминога вышла похлебка. Котел был пуст, то есть в нем была вода, но осьминога в нем не было.

Нашли его на крыше дома.

Когда в котле стало жарко, осьминог поднял крышку своей темницы. По дымоходу поднялся на крышу. Вылез через трубу, как заправский трубочист, и остановился в раздумье лишь перед новым препятствием — воздуш­ной стихией, которая внезапно разверзлась перед ним.

Когда осьминоги отправляются в путешествия по суше, они уносят с собой частичку моря. Воду хранят в мантийной полости, плотно запирая все входы и выхо­ды из нее. Запаса кислорода, растворенного в этой воде, мускусному спруту, например, хватает для дыхания на суше в течение четырех часов. Фрэнк Лейн рассказывает, что обычные осьминоги, брошенные на дно лодки — их собирались потом разрезать для наживки,— жили без воды двое суток!

Мнение исследователей о том, с какой скоростью осьминоги передвигаются по суше, единодушным не на­зовешь.

По одним наблюдениям спрут ползет по земле, пре­одолевая за минуту около восьми ярдов (430 метров в час). Другие утверждают, что осьминог бегает еще быст­рее — человек скорым шагом с трудом будто бы дого­няет его.

Мой же собственный опыт говорит мне, что осьминог едва ли вообще в состоянии передвигаться по суше. Впрочем, может быть, как полагает советский исследо­ватель головоногих моллюсков Н. Кондаков, разные виды осьминогов обладают неодинаковым умением хо­дить по земле. Осьминоги, о которых сейчас будет рас­сказано, очевидно, принадлежали к другим, более подвижным на суше видам, чем те, за которыми мне прихо­дилось наблюдать.

Тэккер Эботт, американский зоолог, в книге о мол­люсках описал похождения спрута, убежавшего из аква­риума на Бермудских островах. Осьминог сам поднял крышку бассейна, в котором его держали в плену, спустился на пол, вышел на веранду и направился к морю'. Он проковылял по земле около тридцати метров и был атакован полчищами муравьев.

Рыбаки в Ла-Манше поймали вместе с рыбой неболь­шого осьминога и бросили его на палубе. Через два часа вспомнили о нем, стали искать и нашли в… чайнике, ко­торый стоял в рубке. Осьминог взобрался по трапу на капитанский мостик и, конечно, не мог побороть своего природного влечения к посуде.

“Ги Джильпатрик,— пишут Кусто и Дюма,— расска­зывает о том, как одного осьминога выпустили на свободу в библиотеке. Он принялся носиться вверх и вниз по пол­кам, швыряя книги на пол; это была, очевидно, запозда­лая месть писателям!”

1 Осьминог, завезенный на сушу, всегда безошибочно узнает, в какой стороне море. Он ползет к нему с такой “прямолинейно­стью”, что, как утверждают некоторые наблюдатели, скорее пройдет через горящий костер, встретившийся на пути, чем отклонится на два шага от избранного курса. Какое чувство указывает ему пра­вильную дорогу — обоняние или восприятие неведомых нам инфра и ультразвуковых шумов моря? Пока это не ясно. В последние годы наука значительно продвинулась вперед в познании способов ориен­тировки животных. Возможно, скоро будут разгаданы и таинственные способности осьминогов безошибочно находить свой дом.

Сам Джильпатрик несколько иначе описывает это приключение. Он принес в библиотеку ведро с осьмино­гом, чтобы показать своим приятелям. Пока дожидался их, увлекся чтением. Вдруг слышит шум: осьминог, конечно, выбрался из ведра, проковылял по полу —этакий хроменький гномик! — и начал восхождение на стеллажи с книгами. С трудом добрался до третьей полки и оста­новился в изнеможении перед толстым томом. Видно, осьминог-альпинист надорвался — он побледнел и вдруг замертво рухнул на пол.

Возможно, была и другая причина его трагической кончины. Джильпатрик утверждает, что книга, которая произвела столь удручающее впечатление на осьминога, была его, Джильпатрика, собственным сочинением…

МОЖНО ЛИ ЛОШАДЬ ПРОТАЩИТЬ В ХОМУТ?

Спруты, расплющив лепешкой свое резиновое тело, пролезают через невероятно узкие щели. Можно проци­тировать многих авторитетов, которые это утверждают.

Я же не представляю себе, как удается осьминогу, точно чародею из сказки, пролезть в игольное ушко?

Допустим, спрут распластает лепешкой свое тулови­ще и щупальца, но как быть с хрящевым черепом, с моз­гом? Его же нельзя расплющить, как блин? А роговой клюв, окруженный плотной массой жевательных мышц,— он несжимаем.

Кто анатомировал осьминогов и хорошо представля­ет себе устройство их тела, никогда не поверит, что ось­миног может протиснуться в отверстие, в несколько раз меньшее его в диаметре.

Однако… однако некоторые вполне компетентные био­логи это утверждают.

Н. Беррилл, американский зоолог, рассказывает: “Я знал одного натуралиста, который поймал отличного осьминога длиной около фута”. Он посадил его в плете­ную корзинку и решил привезти домой. В трамвае никто не догадался, какую добычу рыболов везет с пляжа. Пер­вые десять минут пассажиры соблюдали спокойствие. Вдруг на другом конце вагона раздался пронзительный крик. “Осьминог, конечно, протиснулся через полудюй­мовую дыру в корзине и сидел на коленях бившегося в истерике господина”.

Зоолог Рой Майнер, пишет Фрэнк Лейн, собирал с то­варищем морских животных на коралловых рифах Пуэр­то-Рико. Коллекционеры поймали небольшого осьмино­га— длиной около фута. Посадили его в пустой ящик из-под папирос, забили крышку гвоздями и крепко перевязали веревкой. Положили ящик на дно лодки и отпра­вились за новой добычей.

Когда вернулись, Майнер распаковал ящик, чтобы еще раз посмотреть на осьминога. Ящик был пуст!

“Мы чувствовали себя так, будто были одурачены фо­кусом гостиной магии, но, взглянув на дно лодки, увиде­ли беглеца, который спокойно взирал на нас из-под ло­пасти весла”.

Осьминогу, очевидно, удалось протиснуть тонкие кон­цы щупалец через узкую щель под крышкой ящика, за­тем, зацепившись снаружи, он протащил свое тело сквозь щель, “распластав его до толщины бумаги”.

Известный биолог-экспериментатор К. Коатес расска­зал такую историю.

Коллекционер Нью-йоркского зоологического обще­ства отправил однажды из Флориды в Нью-Йорк десять осьминогов в ящиках из-под сигар. В каждый ящик поса­дили по осьминогу. Посылки крепко перевязали верев­ками, веревки завязывали в воде, чтобы они меньше вы­тягивались. Когда упаковку проверяли при помощи от­вертки, крышки удалось поднять лишь на три миллимет­ра. Однако каждый из осьминогов сумел выбраться из темницы через столь ничтожную щель.

К. Коатес утверждает также, будто осьминоги дли­ной около метра, помещенные в металлическую сетку с ячейками, немногим более сантиметра, постоянно проска­кивают через ячейки.

С таким же успехом лошадь можно было бы прота­щить сквозь хомут!

Можно еще поверить, что осьминог в состоянии про­лезть под крышкой ящика, растягивая связывающие его веревки напором своего мускулистого тела, которое он вгоняет в щель, точно клин'. Но чтобы метровый осьми­ног, словно капля ртути, проскользнул через ячею шири­ной в мизинец — это, извините меня, сказки.

Однако описанные выше истории рассказаны людьми, весьма сведущими в зоологии, иначе не стоило бы о них и упоминать.

1 Известно, что даже очень крупные змеи проползают в узкие щели, размер которых в несколько раз меньше диаметра ее тела (но не черепа!). Чешский ученый Зденек Фогель даже сфотографи­ровал тигрового питона в дупле дерева. Дупло в самом широком месте имело диаметр около 7 сантиметров, а обхват тела змеи до­стигал 38 сантиметров.

Даже такой серьезный ученый, как Зигфрид Джекель, в недавно опубликованном превосходном исследовании головоногих моллюсков сообщает, правда лишь в пяти строках, об этом загадочном свойстве осьминогов!

Может быть, кто-нибудь из читателей (жителям Вла­дивостока и Курильских островов сделать это нетрудно) захочет проверить при случае, может ли осьминог рас­плющиться лепешкой? Я в это не верю.

ЖИВЫЕ РАКЕТЫ

Однако не вызывают сомнения другие необычайные способности спрутов.

Мы уже познакомились с устройством их реактивно­го “двигателя”. Прокачивая через себя воду, головоно­гий моллюск скользит в лазурных волнах, точно ракета. Высшего совершенства в реактивной навигации достигли кальмары. У них даже тело своими внешними формами копирует ракету (или лучше сказать — ракета копирует кальмара, поскольку ему принадлежит в этом деле бес­спорный приоритет).

Тело у кальмара длинное, цилиндрическое, предельно обтекаемое, спереди и сзади заостренное. На хвосте живая ракета несет стабилизаторы — ромбовидные плав­ники. Щупальца на наружной противоположной при­соскам стороне вооружены мощными продольными ки­лями. Когда щупальца сложены вместе, они напоми­нают хвостовое оперение стрелы или авиационной бомбы.

Мы уже знаем, что у кальмаров на одну пару щупа­лец больше, чем у осьминогов. Эта пара ловчих щупа­лец, или тентакулей, значительно длиннее остальных восьми рук, и животному нелегко удержать ее в общем пучке. Болтаясь из стороны в сторону, громоздкие “удоч­ки” мешали бы пловцу. Чтобы устранить помеху, приро­дой предусмотрено интересное приспособление: когда кальмар, удирая, набирает скорость, тентакули особыми кнопками пристегиваются одна к другой.

Застежка (по-научному — “фиксирующий аппарат”) состоит из бугорков и присосок. Бугорки одной тентаку­ли схватываются присосками другой, и оба длинных щупальца, соединяясь в один тяж, приобретают удвоен­ную жесткость. Кроме того, плотно прижатые к пучку других щупалец, они смыкаются с ними в одно целое'. Кили на щупальцах напрягаются и, рассекая волны, удерживают пловца на правильном курсе в круговороте водяных струй.

Изгибая сложенные пучком щупальца вправо, влево, вверх или вниз, кальмар поворачивает в ту или дру­гую сторону. Поскольку такой руль по сравнению с са­мим животным имеет очень большие размеры, то доста­точно его незначительного движения, чтобы кальмар, даже на полном ходу, легко мог увернуться от столкно­вения с препятствием. Резкий поворот руля — и пловец мчится уже в обратную сторону. Вот изогнул он конец воронки назад и скользит теперь головой вперед. Выгнул ее вправо — и реактивный толчок отбросил его влево. Но когда нужно плыть быстро, воронка всегда торчит прямо между щупальцами, и кальмар мчится хвостом вперед, как бежал бы рак-скороход, наделенный резво­стью скакуна.

Если спешить не нужно, кальмары и каракатицы пла­вают, ундулируя плавниками,— миниатюрные волны про­бегают по ним спереди назад, и животное грациозно скользит, изредка подталкивая себя также и струей воды, выброшенной из-под мантии. Тогда хорошо заметны от­дельные толчки, которые получает моллюск в момент из­вержения водяных струй.

Некоторые головоногие могут развивать скорость до пятидесяти пяти километров в час2 . Прямых измере­ний, кажется, никто не производил, но об этом можно судить по скорости и дальности полета летающих каль­маров. И такие, оказывается, есть таланты в родне у спрутов!

Лучший пилот среди моллюсков — кальмар стенотевтис. Английские моряки называют его — флайинг-сквид (“летающий кальмар”) 3 . Это небольшое животное размером с селедку. Он преследует рыб с такой стремитель­ностью, что нередко выскакивает из воды, стрелой про­носясь над ее поверхностью. К этой уловке он прибе­гает и спасая свою жизнь от хищников — тунцов и макрелей.

1 Каракатицы, у которых тоже есть десятая пара длинных лов­чих щупалец, втягивают их в особые карманы-депо, расположенные внутри головы, снизу под глазами.

2 Капитан Грённингзетер, на корабль которого трижды нападали гигантские кальмары, утверждает, что они настигали танкер, плы­вущий со скоростью 32—40 километров в час. Об этом необычном происшествии я подробнее рассказал в книге “Следы невиданных зверей”. М., 1961.

3 Кальмары других видов (Onychoteuthis banksu, Ommastrephes sagittatus, Symplectoteuthis oulaniensis) тоже могут совершать по­леты над морем.

Развив в воде максимальную реактивную тягу, каль­мар-пилот стартует в воздух и пролетает над волнами более пятидесяти метров. Апогей полета живой ракеты лежит так высоко над водой, что летающие кальмары нередко попадают на палубы океанских судов. Четыре-пять метров — не рекордная высота, на которую подни­маются в небо кальмары. Иногда они взлетают еще выше.

Английский исследователь моллюсков доктор Рис описал в научной статье кальмара (длиной всего в 16 сантиметров), который, пролетев по воздуху изрядное расстояние, упал на мостик яхты, возвышавшийся над водой почти на семь метров.

Случается, что на корабль сверкающим каскадом обрушивается множество летающих кальмаров. Антич­ный писатель Требиус Нигер поведал однажды печаль­ную историю о корабле, который будто бы даже затонул под тяжестью летающих кальмаров, упавших на его палубу.

Кальмары могут взлетать и без разгона.

Однажды я это видел собственными глазами. На Ку­рильских островах рыбаки поймали в сеть вместе с ры­бой небольшого кальмарчика. Мы посадили его в ведро с морской водой. Почувствовав свободу, кальмар рванул­ся вперед, но тут же наткнулся на железную стенку. Он повернул обратно, но увы! — снова стена. Кальмар по­пытался ее преодолеть, подтягиваясь на руках: поднял щупальца, исследовал ими край ведра. Видно, он счел его слишком высоким, тогда он отплыл на середину уз­кого пространства воды, пленником которого оказался, и вдруг “стрельнул” вверх. Взвился, точно ракета, прямо в небо, перелетел через край ведра, пронесся в воздухе по крутой орбите и шлепнулся на песок. Каков космо­навт!

Осьминоги тоже умеют летать. Французский натура­лист Жан Верани видел, как обычный осьминог разо­гнался в аквариуме и вдруг задом вперед неожиданно выскочил из воды. Описав в воздухе дугу длиной метров в пять, он плюхнулся обратно в аквариум. Набирая скорость для прыжка, осьминог двигался не только за счет реактивной тяги, но и греб щупальцами.

Мешковатые осьминоги плавают, конечно, хуже каль­маров, но в критические минуты и они могут показать рекордный для лучших спринтеров класс. Сотрудники Калифорнийского аквариума пытались сфотографиро­вать осьминога, атакующего краба. Спрут бросался на добычу с такой быстротой, что на пленке, даже при съемке на самых больших скоростях, всегда оказывались смазки. Значит, бросок длился сотые доли секунды!

Обычно же осьминоги плавают сравнительно медлен­но. Джозеф Сайнл, изучавший миграции спрутов, под­считал: осьминог размером в полметра плывет по морю со средней скоростью около пятнадцати километров в час. Каждая струя воды, выброшенная из воронки, тол­кает его вперед (вернее, назад, так как осьминог плывет задом наперед) на два — два с половиной метра.

“КОЛЕСО ЖИЗНИ”

“Я вспоминаю,—рассказывает Пауль Барч,— сильное разочарование, которое испытал, когда попытался поймать тонких “лолиго”' у южных Филиппин. Мне все­гда говорили, что кальмары — это устаревшие реликты прошлого, негодные конкуренты морских животных на­ших дней”.

Исследовательское судно “Альбатрос”, на борту ко­торого работал Барч, стояло на рейде в порту Джоло. Зоологи ловили на свет морских животных. Электриче­скую лампу, герметически запаянную в стеклянный шар, опустили в черные волны океана. Тучи мелких рачков, червей и рыб кружились вокруг лампы, очарованные ее светом.

Казалось, они исполняли мистический танец покло­нения электрическому “солнцу”, бессильные оторвать восхищенный взор от сияющего великолепия. Миллионы существ втягивались в крутящийся хоровод — “колесо жизни”, кто-то удачно назвал его.

1 Кальмары особого семейства, по анатомическим признакам близкие к каракатицам.

Вот на освещенной сцене появились новые исполни­тели: косяк сардин бросился в безумной алчности ловить червей и рачков. А на окраинах “колеса” в сумерках меркнущего света сновали более крупные рыбы, хватая мелких хищников, пожиравших добычу в центре круга. Время от времени смутные очертания большой акулы вклинивались в бешеный хоровод жизни, нарушая его правильное течение.

Вдруг блестящие стрелы пронзили освещенный круг — это были удивительные существа, не похожие ни на кого. С быстротой молнии проносились они сомкну­тым строем вперед и назад, подобно гигантскому челно­ку, ткущему сине-черную пряжу волн. Во всех направ­лениях скользили они с равной скоростью, меняя курс резким рывком и без всякого усилия. Бросаясь стрелой к лампе, хватают щупальцами рыбу, останавливаются на мгновение, чтобы тут же задним ходом метнуться снова в бездонный мрак пучины.

Убивать, убивать, убивать! — То были кровожадные пираты. Укус в затылок — и рыба мертва. Щупальца бросают ее (вертясь, опускалась она в черную глубину) и хватают другую, клюв прокусывает череп, а алчные руки тянутся за новой жертвой.

Часто в стремительном броске кальмары проноси­лись над морем, и их сифоны, работая вхолостую, с ши­пением засасывали воздух.

Зоологи с “Альбатроса” хотели подцепить лолиго на многоякорные крючки — снасть, которой ловят кальма­ров в Ньюфаундленде.

“Но филиппинские лолиго отказывались подцеплять­ся. Они лишь бросались к нашему изобретению, следуя за ним на безопасном расстоянии: видно, считали ниже своего достоинства повиснуть на крючке. Срывали с него небольшую рыбку-наживку и благополучно уди­рали.

Кому-то пришла блестящая мысль бросить с бимса накидную сеть, чтобы они запутались в ней. Попыта­лись и обнаружили, что наши кальмары обладают смы­шленостью, равноценной их молниеносным движе­ниям.

Запутались ли они? О, нет. Ни один из тысячи! Ве­ликолепные пловцы, казалось, забавлялись, проносясь стрелой через дыру в нашем неводе, и мы с наслажде­нием следили за этой игрой”.

Через отверстие шириной в восемнадцать дюймов один за другим, подобно снарядам, выброшенным из скорострельного орудия, пролетали животные-молнии.

Время от времени косяк подходил к поверхности и останавливался. Затем погружался в глубину, появлялся вновь и выстраивался ровными рядами за внешней сто­роной сети, опускался ниже ее и выскакивал во внутрен­ний круг, огражденный сетью, чтобы напасть на стаю сардин, которые бросались врассыпную, разбрызгивая воду.

“Нигде и никогда не видел я животных, лучше при­способленных к жизни в воде, чем эти кальмары!” — восклицает Барч.

И он прав.

О приспособлениях головоногих моллюсков можно было бы написать объемистый трактат, и ни одна глава не повторила бы другую, в каждом разделе речь шла бы о новом чудо-средстве, помогающем выжить в борьбе за место под солнцем.

Все без исключения головоногие моллюски — хищни­ки, и хищники весьма прожорливые. “Габариты” жертвы их не смущают: головоногие нападают даже на живот­ных, в несколько раз превышающих их своими размера­ми. Это, без сомнения, самые агрессивные и воинствен­ные обитатели морей. В вечном круговороте “колеса жизни” они играют роль далеко не последней спицы. Невидимыми, но прочными нитями биологических взаимоотношений связаны цефалоподы со всеми обитателями океана. Они поедают множество рыб и крабов и сами дают пищу миллионам пожирающих их хищников: тут и рыбы — акулы, мурены, тунцы, макрели, треска; тут и птицы — альбатросы, поморники, пингвины; и морские звери — киты, дельфины и тюлени.

Что и говорить — врагов много. Но головоногие не сдаются без борьбы: они отлично вооружены. Их щу­пальца усажены сотнями присосок, а у многих кальма­ров— также и когтями, острыми и кривыми, как у ко­шек. Зубов нет, но есть клюв.

Роговой, крючковатый, он без труда прокусывает рыбью кожу и панцири крабов, протыкает насквозь даже прочные раковины двустворчатых моллюсков'.

1 У осьминогов и кальмаров “бульдожий прикус”: надклювье короче подклювья, нижняя челюсть заходит за верхнюю и крючком загибается вверх.

Карака­тица может раздробить клювом панцирь большого рака или череп рыбы, вдвое более крупной, чем сама. Четырех-шестикилограммовые кальмары легко перекусывают проволочную леску спиннинга, и поэтому опытные спиннингисты, желая “поудить” спрутов, применяют прочную стальную жилку.

Дэвид Дункан, сотрудник Американского музея есте­ственной истории, во время экспедиции к берегам Перу и Чили наблюдал, как десятипудовые кальмары дозидикусы перекусывали и стальные лески.

Пронзенный острогой, кальмар грызет ее клювом с такой яростью, что только щепки летят. Дозидикусы охо­тятся на четырехпудовых тунцов и объедают гигантскую рыбину дочиста, не трогают лишь голову.

Мышцы, приводящие в действие могучие челюсти этих кальмаров,— плотный и довольно увесистый комок мускулов размером с кулак тяжеловеса.

О силе щупалец головоногих говорит следующий эпизод.

В Брайтонском аквариуме в Англии экспериментиро­вали с небольшим, размером в фут, осьминогом. Служи­тель опускал в бассейн краба, привязанного к бечевке, а натуралист наблюдал внизу, сидя у стекла.

Как только краб коснулся воды, осьминог пулей вы­скочил из своего угла и схватил его, вырвав бечевку из рук служителя.

— Давайте другого краба, — сказал натуралист. — И держите крепче.

Опустили второго краба. Осьминог с вожделением посматривал на него, но не хотел расстаться с первой добычей. Краб, покачиваясь, приближался. В осьминоге, казалось, боролись два чувства — жадность и благора­зумие.

Жадность восторжествовала. Удерживая пойманного краба семью лапами, он протянул восьмую вверх и схва­тил новое угощение. Как огромная гусеница, щупальце поползло вверх по бечевке. Бечева туго натянулась.

— Эй! Не тяните так веревку! — крикнул натуралист служителю: он думал, что бечевку потянул к себе че­ловек.

— Это не я, сэр. Это осьминог. Он такой сильный, что я боюсь не оборвется ли бечевка.

— Хорошо. Тогда держите ее крепче: посмотрим обо­рвет ли?

Рывок, еще рывок. Осьминог дернул третий раз, и бечевка лопнула!

В том же аквариуме осьминоги, случалось, выдерги­вали пробки из сливных отверстий на дне бассейна. Вода устремлялась вниз по канализационным трубам, и без­рассудные геркулесы оставались на суше.

ЧТО ОНИ ЕДЯТ

Фред Влес, французский натуралист, должен был про­кормить большую компанию осьминогов. Их содержали на биостанции для экспериментов.

Ловить каждый день свежих крабов и устриц — не­легкая задача, и Фред Влес решил найти недорогих заменителей.

Попробовал кормить осьминогов мясными отходами, кусочками хлеба и картофелем: опыт не удался. Стали давать пленникам куриные яйца — яйца понравились осьминогам. Но вот беда — слишком дорогой это про­дукт, не дешевле устриц.

Однажды Влес увидел, как осьминог с аппетитом уплетает испорченное яйцо. Ура — проблема реше­на! Осьминогов стали кормить сваренными вкрутую тухлыми яйцами, которые почти ничего не стоили. По половине яйца на осьминога в день — таков был рацион.

Основная пища головоногих моллюсков — рыбы, кра­бы и ракушки. Но многие виды (особенно глубоковод­ные) охотно едят и падаль. Едят и друг друга. Мелкие кальмары и осьминоги живут в постоянном страхе за свою жизнь, которой угрожает алчность их более круп­ных собратьев. Это одно из обстоятельств, затрудняю­щих содержание осьминогов в аквариумах: более круп­ные спруты съедают мелких. И не всегда голод служит причиной каннибализма. Поэтому еще Аристотель, раз­думывая над дурными обычаями полипусов, решил, что они едят друг друга, чтобы поддерживать в себе жизненную силу: осьминог, не отведавший осьминожьего мяса, будто бы хиреет и умирает.

Еще более странная привычка спрутов — автофагия, самопожирание.

Натуралисты наблюдали иногда, как содержавшиеся в неволе осьминоги вдруг без всякой видимой причины начинали себя есть! Обкусывали начисто щупальца и… умирали.

Порой самая невероятная “дичь” может служить пи­щей голодным спрутам.

Один натуралист из Сингапура видел во время отли­ва, как небольшой осьминог (Octopus filamentosus) по­жирал… паука. Паук дезис большой любитель моря. В отлив он бегает по мокрым камням и поникшим водо­рослям, а когда море вновь заливает литораль, прячется в какой-нибудь щели и затягивает вход паутиной. Пау­тина, словно импрегнированная ткань, не пропускает воду, и в подводном убежище паука всегда сухо.

Осьминог сцапал паука на пляже, когда тот был за­нят, по-видимому, поисками подходящей дырки, в кото­рой намеревался переждать прилив.

В Полинезии рассказывают, что по ночам осьминоги выползают на берег и охотятся на крыс, снующих по прибрежным камням (крысы во множестве расплоди­лись на океанических островах). Одна из наиболее рас­пространенных приманок для осьминогов, пишет Фрэнк Лейн, которой часто пользуются местные рыбаки,— это грубая модель крысы!

Бывает, что осьминоги вылезают на берег, чтобы по­охотиться здесь на крабов. Моллюски хорошо себя чув­ствуют только во влажной среде и долго оставаться вне воды не могут. Говорят, что, прежде чем выбраться на сушу, они обильно поливают берег из воронки и таким образом обеспечивают максимум влаги на опасном пути через каменистые дебри чуждой стихии.

Там же, в Полинезии, рассказывают, будто осьминоги залезают даже на фруктовые деревья, чтобы полакомить­ся сочными плодами пандана.

Нелегко в это поверить. Правда, при случае осьми­ноги едят и растения. Это установлено наукой. В 1916 го­ду английский зоолог Мэсси описал осьминога, желудок которого был набит водорослями. Мэсси решил, что хищник перешел на необычную диету в силу обстоятельств: жил он в небольшой лагуне, отрезанной от моря, где, кроме водорослей, не было ничего съедобного.

Хотя головоногие моллюски и очень прожорливы, при необходимости они могут подолгу голодать. В аква­риумах осьминоги иногда жили без пищи несколько не­дель, а насиживающие самки, мы знаем, ничего не едят около двух месяцев, иногда и больше, пока не выведут детенышей.

ПОЧЕМУ У ЗАЙЦА ШКУРА ТОНКАЯ

Попробуйте схватить ящерицу за хвост — хвост оста­нется у вас в руках, а ящерица юркнет в щель в старом пне. Хвост у ящерицы скоро снова вырастет.

Схватите кузнечика за ножку-ходулю — он оторвет ее и ускачет на одной ноге.

Голотурия', спасаясь бегством, оставит в ваших ру­ках ту половину, за которую вы успели схватить. А иные голотурии выбрасывают через рот, словно из катапуль­ты, свой кишечник — на, мол, ешь, только меня оставь в покое!

У зайца нет длинного хвоста, как у ящерицы, с кото­рым он мог бы при необходимости расстаться. Не может он пожертвовать и ногой, как кузнечик. Ведь быстрые ноги — его единственное спасение.

Другое дело оставить в пасти хищника шерсти клок… Вот почему у зайца шкура тонкая. Схватит лисица зай­чишку за бок, он рванется и убежит. Не была б у него кожа тонкая, как пергамент, не рвалась бы легко, и ко­сой так дешево не отделался бы.

На месте содранной шкуры у зайца не появится ни кровинки, и рана скоро зарастает новой шерстью.

Легко расстаются со своей шубкой и другие зверьки. Садовая соня, маленькая, похожая на белочку зверюш­ка, “выскакивает” из своего хвостика, если хищник схва­тит за него. Пушистая шкурка легко лопается, и соня убегает с голым хвостиком, но живая.

Суслик и бурундук, говорят, поступают так же.

А маленькая коричневая ящерица, что живет на остро­вах Палау в Тихом океане, моментально выскакивает из своей кожи, если вы накроете ее рукой. В руке останется тонкая шкурка, а голенькая ящерица юркнет под камень.

Такое безжалостное, но спасительное самокалечение ученые называют автотомией — саморазрезанием. Мно­гие животные прибегают к этой операции, чтобы избе­жать неминуемую гибель.

1 Голотурии, или морские огурцы,—иглокожие животные, роди­чи морских звезд, ежей и лилий. Некоторые идут в пищу под назва­нием трепанга.

Автотомия — древнейшее средство страхования жиз­ни — есть в арсенале защитных приспособлений и у ось­минога. Восемь длинных рук, которые исследуют каждую пядь незнакомого пространства, когда осьминог вы­ходит на добычу, чаще других частей тела подвергаются опасности.

Щупальца прочные — ухватившись за одно, можно всего осьминога вытащить из норы. Вот тут спрут “автотомирует” себя: мышцы попавшего в плен щупальца спазматически сокращаются. Сокращаются с такой си­лой, что сами себя разрывают. Щупальце отваливается, словно ножом отрезанное. Хищник получает его в виде выкупа за жизнь.

Осьминог Octopus defilippi в совершенстве постиг ис­кусство автотомирования. Схваченный за руку, он тотчас расстается с ней. Щупальце отчаянно извивается — это ложный маневр принесенного в жертву камикадзе — враг бросается на него и упускает главную цель. Отверженное щупальце долго еще дергается, и, если отпустить его на свободу, пытается даже ползти и может присасываться. Осьминог отбрасывает обычно около 4 /s всей руки, хотя может оторвать щупальце и в любом другом месте. Ящерица не обладает такой свободой действия: она пе­реламывает свой хвост только в строго определенной точке по заранее намеченной природой линии.

Рана на месте оторванного щупальца не кровоточит, кровеносные сосуды сильно сокращены и тем самым как бы сами себя зажимают. Кожа на конце обрубка начи­нает быстро нарастать на рану и затягивает ее почти всю. Приблизительно через шесть часов после автотомии кровеносные сосуды расширяются и из пораненных тка­ней начинает слабо струиться кровь, которая плотным сгустком, словно тампоном, закрывает не затянутую еще кожей оперированную поверхность щупальца.

На вторые сутки рана полностью заживает, и на ме­сте утерянного начинает расти новое щупальце. Через полтора месяца оно уже на одну треть приближается к своему номинальному размеру.

Хотя автотомия и достаточно надежный способ стра­хования жизни, однако способ этот очень расточителен. А нельзя ли придумать какой-нибудь менее болезненный и более экономный заменитель самокалечения? И такая замена была найдена природой. Головоногие моллюски в процессе эволюции приобре­ли уникальнейшее чудо-оружие — чернильную бомбу. Вместо куска живой плоти кальмар выбрасывает перед раскрытой, чтобы сожрать его, пастью грубую подделку собственной персоны. Он как бы раздваивается на гла­зах и недругу оставляет своего бесплотного двойника, сам быстро исчезает, очень довольный проделкой.

Но прежде чем рассказать об этом удивительном при­способлении, смысл которого был отчетливо расшифро­ван биологами лишь несколько лет назад, необходимо, хотя бы вкратце, описать, что такое чернила моллюска, для чего и где они образуются, так как именно из чер­нил кальмар изготавливает своего двойника.
















ЧЕРНИЛЬНАЯ БОМБА

Издавна известно умение головоногих “пускать пыль в глаза”. В минуту крайней опасности они выбрасывают из воронки струю черной жидкости. Чернила расплы­ваются в воде густым облаком, и под прикрытием “ды­мовой завесы” моллюск более или менее благополучно уходит от погони. Ныряет в какую-нибудь расщелину или удирает, оставляя врага блуждать в потемках.

В чернилах содержится органическая краска из груп­пы меланинов, близкая по составу к пигменту, которым окрашены наши волосы. Оттенок чернил не у всех голо­воногих одинаков: у каракатиц он сине-черного тона (в сильном разведении цвета “сепии”), у осьминогов — черный, у кальмаров — коричневый.

Чернила вырабатывает особый орган — грушевидный вырост прямой кишки. Его называют чернильным меш­ком. Это плотный пузырек, разделенный перегородкой на две части. Верхняя половина отведена под запасной ре­зервуар, в нем хранятся чернила, нижняя — заполнена тканями самой железы. Ее клетки набиты зернами чер­ной краски. Старые клетки постепенно разрушаются, их краска растворяется в соках железы — получаются чер­нила. Они поступают на “склад” — перекачиваются в верхний пузырек, где хранятся до первой тревоги.

Не все содержимое чернильного мешка выбрызги­вается за один раз. Обыкновенный осьминог может ста­вить “дымовую завесу” шесть раз подряд, а через пол­часа уже полностью восстанавливает весь израсходован­ный запас чернил. Красящая способность чернильной жидкости необычайно велика. Каракатица за пять се­кунд окрашивает извергнутыми чернилами всю воду в баке вместимостью в пять с половиной тысяч литров.

А гигантские кальмары извергают из воронки столько чернильной жидкости, что морские волны мутнеют на пространстве в сотню метров!

Головоногие моллюски рождаются с мешком, напол­ненным чернилами. Одна почти микроскопическая крошка-каракатица, едва выбравшись из оболочки яйца, тут же окрасила воду пятью чернильными залпами.

И вот какое неожиданное открытие было сделано био­логами в последнее десятилетие. Оказалось, что тради­ционное представление о “дымовой завесе” головоногих моллюсков следует основательно пересмотреть. Наблю­дения показали, что выброшенные головоногими чернила растворяются не сразу, не раньше чем на что-нибудь на­ткнутся. Они долго, до десяти минут и больше, висят в воде темной и компактной каплей. Но самое поразитель­ное, что форма капли напоминает очертания выбросив­шего ее животного. Хищник вместо убегающей жертвы хватает эту каплю. Вот тогда она “взрывается” и окуты­вает врага темным облаком. Акула приходит в полное замешательство, когда стайка кальмаров одновременно, как из многоствольного миномета, выбрасывает целую серию “чернильных бомб”. Она мечется туда-сюда, хва­тает одного мнимого кальмара за другим, и вскоре вся скрывается в густом облаке рассеянных ею чернил.

В 1956 году доктор Д. Хэл опубликовал в английском журнале “Нейчур” интересные наблюдения над манев­рами, к которым прибегает кальмар, подменяя себя чер­нильным макетом 1 .

1 Правда, еще в 1878 году Фредерик писал, что каракатица сепиола выбрасывает чернильные капли, похожие на нее по форме, и благодаря такой имитации спасается от хищников. Но этому наблю­дению не придали значения. Так нередко случалось и с другими от­крытиями, идущими вразрез с общепринятым мнением. Прошло почти сто лет, прежде чем наблюдение Фредерика было вновь “открыто”. Исследованием этого вопроса наука обязана многим натуралистам, и в первую очередь должны быть упомянуты немецкий зоолог Виль­гельм шефер и английский океанолог Д. Хэл.

Зоолог посадил кальмара в кадку и попытался пой­мать его рукой. Когда его пальцы были уже в несколь­ких дюймах от цели, кальмар внезапно потемнел и, как показалось Хэлу, замер на месте. В следующее мгновение Хэл схватил… чернильный макет, который развалился у него в руках. Обманщик плавал в другом конце кадки. Хэл повторил свою попытку, но теперь внимательно следил за кальмаром. Когда его рука вновь приблизи­лась, кальмар снова потемнел, выбросил “бомбу” и тут же стал мертвенно бледным, затем невидимкой метнулся в дальний конец кадки.

До чего тонкий маневр! Кальмар ведь не просто оста­вил вместо себя свое изображение. Нет, это сцена с пе­реодеванием. Сначала он резкой сменой окраски привле­кает внимание противника. Затем тут же подменяет себя другим темным пятном — хищник автоматически фикси­рует на нем свой взгляд — и исчезает со сцены, переме­нив наряд. Обратите внимание: теперь у него окраска не черная, а белая.

Хитра на выдумки природа.

Вильгельм Шефер считает, что, по-видимому, есть две группы головоногих моллюсков: одни производят быстро рассеивающиеся в воде чернила (типа дымовой завесы), чернила других изображают в воде грубую модель их обладателя (тип — “чернильная бомба”) '.

Мне кажется, что каждый моллюск в зависимости от обстоятельств может извергать чернила того или другого типа. Ведь, чтобы чернильную бомбу превратить в ды­мовую завесу, достаточно небольшого препятствия, о ко­торое ее можно предварительно разбить. У всех кальма­ров и каракатиц и некоторых осьминогов внутри ворон­ки есть такое препятствие: клапан, который перекрывает ее просвет. Когда нужно выбросить “бомбу”, клапан мо­жет быть плотно прижат к стенке воронки. Если мол­люск чуть приподнимет его, он рассечет бомбу на мелкие осколки еще внутри сифона и наружу извергнется рас­сеянное облако чернил.

Могут быть и другие способы предварительного “взрыва” бомбы: например, более сильное и резкое, под большим давлением, выбрасывание чернил или пульси­рующие (“жующие”) движения самой воронки. Возмож­но, что в преобразовании одной формы чернил в другую принимает участие и загадочный “орган воронки” — фи­гурное утолщение на ее внутренней стене, о назначении которого существуют пока лишь одни сомнительные до­гадки.

1 Чернила типа “бомбы”, насколько мне известно, обнаружены пока лишь у следующих видов: Alloteuthis subulata, Sepiola atlantica, Loligo sp. Sepioteuthis australis, Octopus vulgaris, Ommastrephes pte-ropus.

НАРКОТИК ДЛЯ ХИЩНЫХ РЫБ

— Презренный раб, ты разбил величайшее произве­дение искусства! Самая жестокая казнь — слишком лег­кая кара за твое злодеяние,— так (или приблизительно так) вскричали тонкие ценители красоты, когда на пиру в честь римского императора Августа раб, сервировав­ший стол, споткнулся и разбил хрустальный бокал.

— Смилуйтесь, о великие! — застонал перепуганный раб.

Но благородные патриции были непоколебимы.

Раба схватили, связали и бросили в садок к муренам. Отвратительные рыбы заживо съели его.

Эту гнусную историю записал для потомков римский философ Сенека.

Не берусь судить, могут ли мурены съесть человека', но одно бесспорно: рыбы эти — одни из самых опасных тварей, с которыми людям приходится встречаться в море. Водолазы боятся их пуще акул и осьминогов, а осьминогам мурены доставляют больше неприятностей, чем водолазы. Тело у мурены длинное, змеевидное. Пасть усажена острыми и длинными зубами, их так много у нее во рту, что мурена не может закрыть рот, так и пла­вает с вечно оскаленной пастью. Среди зубов на нёбе есть и ядовитые!

1 Рассказывают, что патриций Ведиус Поллио систематически будто бы откармливал своих мурен рабами. Римляне очень ценили мясо мурен, разводили этих рыб в особых бассейнах и во время пиров тысячами подавали на стол.

…Рыба-змея, лениво извиваясь, плывет у самого дна. Сует морду под каждый камень, словно обнюхивает его. Кого-то ищет…

Вот, оказывается, в чем дело — унюхала осьминога. Он сидит ни жив ни мертв под искусственной скалой в углу аквариума.

Медленно и неумолимо приближается мурена к своей жертве. Осьминог не выдерживает войны нервов и пу­скается наутек: ракетой вылетает из убежища, прикры­вая свой тыл “дымовым” облаком. Мурена бросается в погоню. Прорывается сквозь черную завесу и за мутной пеленой почти настигает беглеца. Он камнем падает на дно. Свернулся клубком и замер. Мурена совсем рядом, но странное дело: ищет его, а он у нее под носом. Правда, заметить осьминога не просто — он неотличим от камня. Но ведь спрута выдает, наверное, запах: мурена шла по его “следу”.

Да, с обонянием у хищницы что-то явно не в поряд­ке. Она тычется носом в окаменевшего осьминога (он и тогда не шевелится — какова выдержка), еще раз толк­нула его и поплыла дальше.

Что же случилось с кровожадным угрем? '

Мак-Гинити, американский биолог, не раз задавал себе этот вопрос. Он провел серию экспериментов над калифорнийским осьминогом и муреной. И вот что уста­новил: чернила осьминога, оказывается, обладают свой­ствами наркотика! Они парализуют обонятельные нервы мурены. После того как мурена побывает в чернильном облаке, она утрачивает способность распознавать запах притаившегося моллюска. Даже когда натыкается на него. Больше часа длится парализующее действие осьминожьего наркотика!

Чернила головоногих моллюсков в большой концен­трации опасны и для них самих. Джильпатрик, расска­завший о похождениях осьминога в библиотеке, сделал такой опыт: посадил небольшого спрута в ведро с мор­ской водой и добавил в нее чернила, извлеченные из пяти таких же моллюсков. Минуты через три осьминог был мертв.

Подобный же эксперимент проделал и Ле-Сюер: пу­стил в пятилитровый сосуд двух маленьких осьминогов. Они быстро окрасили воду в черный цвет, опорожнив свои чернильные мешки, и… умерли через десять минут.

В море, на воле, осьминог избегает вредоносного дей­ствия своего оружия, быстро покидая отравленное место. В ограниченном пространстве ему нелегко это сделать.

В бассейнах с плохой сменой воды концентрация чер­нил быстро превышает допустимую норму, отравляет пленников, и они гибнут.

Опасны ли чернила головоногих для человека?

Ответить на этот вопрос попросим такого знатока под­водной охоты, как Джеймс Олдридж2 . Он говорит: “…Я настолько свободно вел себя с осьминогом, что получил струю чернил прямо в лицо. А так как я был без маски, то жидкость попала мне в глаза и ослепила. Окружаю­щий мир от этого, правда, не потемнел, а окрасился в чудный янтарный цвет. Все вокруг казалось мне янтар­ного цвета до тех пор, пока пленка этих чернил держа­лась у меня на глазах. Это длилось минут десять или около того. Этот случай не повлиял на мое зрение”.

1 Мурены — близкие родичи морских угрей.

2 Английский писатель и спортсмен написал превосходную книжку “Подводная охота”; в 1960 году она вышла в издательстве “Физ­культура и спорт” на русском языке.

ХАМЕЛЕОНЫ МОРЕЙ

В той же книге Олдридж пишет: “…Осьминоги удиви­тельно быстро и гармонично окрашиваются под цвет окружающей их местности, и, когда вы, подстрелив од­ного из них, убьете или оглушите его, он не сразу поте­ряет способность менять окраску. Это я наблюдал од­нажды сам, положив добытого осьминога на газетный лист для разделки. Осьминог моментально изменил окрас­ку, сделавшись полосатым, в белую и черную полоску!”

Ведь он лежал на печатной странице и скопировал ее текст, запечатлев на своей коже чередование черных строк и светлых промежутков. По-видимому, осьминог этот не был совсем мертв, глаза его еще воспринимали оттенки меркнущих красок солнечного мира, который он навсегда покидал.

Даже среди высших позвоночных животных немногие обладают бесценным даром изменять по прихоти или не­обходимости окраску кожи, перекрашиваться, копируя оттенки внешней декорации.

Моллюски, членистоногие и позвоночные — три выс­шие ветви эволюционного развития животного мира, и только среди них находим мы искусных “хамелеонов”, способных изменять окраску сообразно с обстоятельства­ми. У всех головоногих моллюсков, у некоторых раков, рыб, земноводных, пресмыкающихся и насекомых спря­таны под кожей эластичные, как резина, клетки. Они на­биты краской, словно акварельные тюбики. Научное на­звание этих чудесных клеток — хроматофоры'.

1 У млекопитающих и птиц, тоже высших животных, нет в коже хроматофоров, так как, скрытые под шерстью и перьями, они были бы бесполезны.

Каждый хроматофор — микроскопический шарик (когда пребывает в покое) или точечный диск (когда растянут), окруженный по краям, будто солнце лучами, множеством тончайших мускулов — дилататоров, то есть расширителей. Лишь у немногих хроматофоров только четыре дилататора, обычно их больше — около двадцати четырех. Дилататоры, сокращаясь, растягивают хроматофор, и тогда содержащаяся в “ем краска занимает в де­сятки раз большую, чем прежде, площадь. Диаметр хроматофора увеличивается в шестьдесят раз: от размеров иголочного острия до величины булавочной головки. Иными словами, разница между сократившейся и растя­нутой цветной клеткой столь же велика, как между двух­копеечной монетой и автомобильным колесом.

Когда мускулы-расширители расслабляются, эластич­ная оболочка хроматофора принимает прежнюю форму.

Дилататоры, пожалуй, самые неутомимые труженики из всех мышц, производящих работу в животном цар­стве. Они не знают усталости. Экспериментаторы Хилл и Соландг установили, что сила их сокращения нисколько не уменьшается даже после получасового напряжения, вызванного воздействием электрического тока.

Все другие неутомимые мышцы животных (и сер­дечная и мускулы крыльев) работают в пульсирующем ритме, когда за периодом сокращения следует пауза от­дыха. Дилататоры часами и без перерыва остаются в на­пряжении, поддерживая на коже нужную окраску.

Хроматофор растягивается и сокращается с исключи­тельной быстротой. Он изменяет свой размер за 2 /з се­кунды, а по другим данным, еще быстрей — за '/2 се­кунды.

Каждый дилататор соединен нервами с клетками го­ловного мозга. ” осьминогов “диспетчерский пункт”, за­ведующий сменой декораций, занимает в мозгу две пары лопастевидных долей. Передняя пара контролирует окраску головы и щупалец, задняя — туловища. Каждая лопасть распоряжается своей, то есть правой или левой стороной. Если перерезать нервы, ведущие к хроматофорам правой стороны, то на правом боку моллюска засты­нет одна неизменная окраска, в то время как его левая половина будет играть колерами разных цветов.

Какие органы корректируют работу мозга, заставляя его изменять окраску тела точно в соответствии с фоном окрестностей?

Глаза. Зрительные впечатления, полученные живот­ным, по сложным физиологическим каналам поступают к нервным центрам, а те подают соответствующие сиг­налы хроматофорам. Растягивают одни, сокращают другие, добиваясь сочетания красок, наиболее пригодного для маскировки. Слепой на один глаз осьминог теряет способность легко менять оттенки на безглазой стороне тела. Удаление второго глаза приводит к почти полной потере способностей хамелеона.

Исчезновение цветовых реакций у ослепленного ось­минога не полное, потому что изменение окраски зависит также и от впечатлений, полученных не только глазами, но и… присосками. Если лишить осьминога щупалец или срезать с них все присоски, он бледнеет и, как ни пы­жится, не может ни покраснеть, ни позеленеть, ни стать черным. Уцелеет на щупальцах хотя бы одна присоска — кожа спрута сохранит все прежние оттенки.

РАДУЖНАЯ МИМИКА СПРУТА

Хроматофоры головоногих содержат черные, корич­невые, красно-бурые, оранжевые и желтые пигменты. Са­мые крупные — темные хроматофоры, в коже лежат они ближе к поверхности. Самые мелкие — желтые. Каждый моллюск наделен хроматофорами только трех каких-ни­будь цветов: коричневыми, красными и желтыми, либо черными, оранжевыми и желтыми. Их сочетание, ко­нечно, не может дать всего разнообразия оттенков, кото­рыми знамениты головоногие моллюски. Металлический блеск, фиолетовые, серебристо-голубые, зеленые и голу­бовато-опаловые тона сообщают их коже клетки особого рода — иридиоцисты. Они лежат под слоем хроматофоров и за прозрачной оболочкой прячут множество блестя­щих пластиночек. Иридиоцисты заполнены, словно ком­наты смеха в парках, рядами зеркал, целой системой призм и рефлекторов, которые отражают и преломляют свет, разлагая его на великолепные краски спектра.

Богатством расцветок и совершенством маскировки головоногие моллюски далеко превосходят прославлен­ного хамелеона. Он просто был бы посрамлен, как не­счастный Марсий лучезарным Аполлоном, если бы заду­мал состязаться в игре красок с осьминогом или кара­катицей.

Раздраженный осьминог из пепельно-серого через се­кунду может стать черным и снова превратиться в се­рого, продемонстрировав на своей коже все тончайшие переходы и нюансы в этом интервале красок. Бесчислен­ное разнообразие оттенков, в которые окрашивается тело осьминога, можно сравнить лишь с изменчивым цветом вечернего неба и моря.

К этой изумительной игре красок осьминоги прибе­гают в критические минуты жизни, чтобы ошеломить, напугать врага.

“Если вы,—пишет Олдридж,—заметив осьминога, начнете толкать его ружьем, он постарается отпугнуть вас, все время меняясь в окраске, а это чудесное зрели­ще. Он будет сгибаться и извиваться, раздувать свое тело так, чтобы показаться огромным, будет вытягивать, ше­велить и вновь сокращать свои щупальца, делать вид, что готов напасть на вас; он начнет выпучивать и зака­тывать глаза, видимо, пытаясь убедить вас в достоверно­сти всех страшных историй, рассказываемых про него.

И если это не устрашило вас, тогда он обдаст вас чер­нильной струей и в смятении исчезнет с такой невероят­ной быстротой, что оставит вас в недоумении: почему ему сразу не начать было с бегства?”

0|1|2|

Rambler's Top100 Яндекс цитирования Рейтинг@Mail.ru HotLog informer pr cy http://ufoseti.org.ua